Раш Кристофер

Завещание Шекспира

Кристофер Раш

Завещание Шекспира

Посвящается Олегу

А. Куркина-Раш

Пролог

А это, должно быть, пришел Фрэнсис Коллинз. Мартовская свежесть бодрит адвокатов, пробуждает их от долгой зимней спячки: они протирают глаза, навостряют уши и наконец-то берутся за дело. Вот и Фрэнсис не исключение. Представляю, как, потирая пухлые ладони, он семенит по садовой дорожке. Вот он стучится в дверь черного хода. Я в спальне наверху и представляю себе, как он поспешно стирает с лица алчную ухмылочку, пока госпожа Энн отпирает ему двери. Я уже нарисовал картину его последнего визита. Удивительно, как обостряет чувства и распаляет фантазию приближение смерти.

– Он сегодня вставал?

Кхе-кхе! Кхы-кхы!

– Нда, Уилл, кашель у тебя, скажем так, неважнецкий. Прямо-таки кладбищенский. Надо бы побыстрее покончить с завещанием.

(В сторону.) Вот именно, пока я сам не скончался. (Громко.) Отлично. Сложивши с себя заботы трудной царской власти…[1]

Он поднял на меня совиные глаза, округляющиеся и стекленеющие при малейшем намеке на белый стих. Фрэнсис Коллинз не силен в поэзии, что делает его превосходным адвокатом и ужасно скучным человеком. Он оживляется, только когда ест и пьет.

– А вот уж заботы, старина, предоставь, пожалуйста, мне.

С радостью. Что мне еще остается? Без ноши на плечах плестись ко гробу – только бы не слышать твоего бормотанья!

Фрэнсис улыбнулся и покачал головой. А я закрыл глаза и представил, как мы сначала набросаем черновик завещания, потом напишем беловую копию, а за сим придет смерть. И Уилл Шекспир покинет земную сцену, без вдохновения продиктовав писарю свой финальный монолог на безликом канцелярском языке. Эта мысль на мгновение захлестнула меня волной яростного возмущения, что совсем не пристало моим годам.

Ну что ж, Фрэнсис, начнем? Я, Уильям Шекспир, поручаю… Вот, значит, как все кончается!

На лице его появилась постно-деловитая мина.

– Да конец-то, в принципе, у всех один, Уилл. Такова жизнь. Ты сам все знаешь.

Красотка, парень золотой, монах —

Все после смерти – только прах!

Вот именно. Лучше и не скажешь. А знаешь, Фрэнсис, кто такой этот «золотой парень»?

– Не-а.

Когда я был маленьким, так в здешних краях называли одуванчики, а их семена мы называли прахом.

– Ясно. А мы – желтомордиками. Но давай не отвлекаться. Двадцать лет ты был кумиром лондонских театров, а теперь, на пороге смерти, твой долг супруга и отца – составить завещание, а мой – посодействовать тебе в этом. Так что, господин драматург, бросайте свои театральные штучки и за работу.

Ну что тут скажешь? Что делать, если ты немощен и стар, а твой адвокат, как нетерпеливый конь, высекает искры копытом? Покориться и приступить к делу. Точнее, лечь в постель, и пусть он сам все пишет – мое перо за свою жизнь довольно потрудилось. Только поддакивать или возражать. Он знает, что у меня на уме. С какой поразительной легкостью читает он мои мысли и подсказывает мне, что я хочу сказать. Прежде, чем нетопырь успеет облететь вокруг старинной башни и раздастся в ночной тиши жужжанье жестких крыл ночных жуков, посланников Гекаты, мы уладим дела и приведем наследство в порядок. Срок аренды в ветхом доме моей плоти истекает и скоро завершится навсегда.

Но для вас, мои благородные господа, для моей публики, моих теней, моего круга избранных, – все будет иначе. Вам я поведаю не о деловых формальностях, а о желаниях и страстях. Подойдите же поближе и слушайте мой рассказ. Не обращайте внимания на Фрэнсиса. Скажите мне, что вам угодно услышать на самом деле: несомненно, речь высокого стиля, а не сухие юридические формулировки? Для вас, мои благородные друзья, я могу сочинить финальный монолог, способный удовлетворить любой вкус: Завтра, завтра, завтра… День ото дня влачится мелким шагом вплоть до последней буквы в книге жизни… Ты ушла от нас. Навек, навек, навек, навек, навек!. Должен каждый терпеть, являясь в мир и удаляясь; на все – свой срок…. Дальнейшее – молчанье… Максимальное впечатление производят самые незамысловатые слова, вложенные в уста людей, обреченных на смерть, слова, которые заставляли замереть и перестать почесываться даже немытых зрителей, толпящихся у сцены, пока по их щекам, как капли дождя по листьям деревьев, катились слезы.

Что вы на это скажете? Хотите ли вы услышать завещание, как того требует закон, – голые факты, запротоколированные по существу, скупую правду, последнее беспокойное предписание костлявой руки, изложенное языком, тщательно очищенным до непреложно однозначного документа с печатью? Или монолог человека, одетого в погребальный саван? Мне идет эта роль: как-никак я старый лицедей, актер со стажем. Ну не такой уж и старый, чуть за пятьдесят, но мне, недужному, нестерпимо холодно даже в теплый мартовский день. После тридцати лет на театральных подмостках и написанных мною сорока пьес между мной и вечностью не осталось ничего, кроме выструганного из вяза гроба, в который бросят мои бедные кости.

– Довольно саванов и костей, господин Шекспир! Мы здесь составляем завещание, а не выписываем свидетельство о смерти!

Чтобы я не напрягал голос, а он свои уши, Фрэнсис придвинул к кровати маленький столик и занялся составлением преамбулы, отчетливо произнося слова, дабы я мог подтвердить их правильность. Он произносит их медленно, по слогам, как будто говорит со старым маразматиком.

– Во имя Господа Бога, аминь. Я, Уильям Шекспир, из Стрэтфорда-на-Эйвоне, в графстве Уорик, дворянин, будучи в полном здравии и памяти…

«Боже, – подумал я, – продлится ль та строка до Страшного суда? Я ведь помру, пока он закончит. Ну и ладно! Пусть себе пишет и перечитывает написанное вслух, для того он и пришел, такая уж у него работа. А нам предстоит другой разговор, и ради него я встану и приоденусь, сниму халат, который и вправду начинает походить на саван. Не легче ли закрыть глаза и, подобно духу, покинуть тело, надеть лучшие сапоги, облачиться в старомодный камзол – подходящий траур по Уиллу, – перегнуться через письменный стол, окунуть перо в чернильницу из червленого золота и в последний раз начать писать дрожащей рукой…

…О смерти: безвестный край, полуденный сон, вечный холод, ужас королей, подруга бедняка. Я писал о ней с обманчивой авторитетностью, я создавал героев, рассуждающих о конце, я был знатоком театра смерти, ее имитатором и иллюзионистом. Молниеносными ударами пера я убивал десятки людей наповал, так что пергамент сочился кровью: я заставлял розы сыпаться из каменных ртов, а язык Йорика пускать корни. Вокруг провалившихся губ, как цветы, вырастали слова, и принц датский слышал в тишине эхо вечности, которой не было конца. Но дальнейшее не молчанье, господа, оно наполнено громкими сомнениями и красноречиво тем, что не сказано. И сейчас, когда я гляжу на медлительное зарево стрэтфордских рассветов и закатов, я в последний раз спрашиваю себя: „Что есть смерть?” Одни говорят, что в доме Отца Нашего много обителей, другие – что она ничто: гниение, безмолвие, сон. Не скажу об обителях, но точно знаю: смерть не ничто. Скорей она – все, что она забирает. Отнимая то, что у нас есть, и сводя нас к чему-то меньшему чем ноль, к минус тому, кем мы были, смерть – противоположность „ничто”. Попросту говоря, она „все”. Чтобы точно понять, что же такое смерть, нужно понять, чего именно она нас лишает. Именно этого я и хочу добиться в своем финальном выходе на сцену. Свернуться зародышем, уснуть в материнской утробе, чтобы родиться заново и попробовать вернуться в самое начало».

1

– Ну что ж, Уилл, начнем?

Нет спасенья от этих бормочущих нотариусов. Щедрой рукой Фрэнсис Коллинз налил себе моего лучшего бургундского, залпом осушил бокал, налил еще и поставил его на столик рядом с пером, чернильницей и едва начатым листом пергамента. Луч бледного мартовского солнца скользнул по перевернутому красному конусу вина и подмигнул мне со стены комнаты – моей камеры смертника. Во мне шевельнулось что-то из прошлой жизни, то, что теперь ускользает. Пальцы не держат перо, так что писать, Фрэнсис, придется тебе. Налей-ка мне лучше пивка.

– Не узнаю тебя, старина. Сильно-то не балуй. Вот тебе рюмка того, что у меня, и постарайся не захмелеть. С чего желаешь начать?

Странный вопрос: с чего я желаю начать. Невозможно желать начать. Начало, как и конец, нам неподвластно. Это решают другие люди и обстоятельства. Все началось там, где началось.

В графстве Уорик.

– Ага. Это я уже записал: В графстве Уорик.

Идите же за мной вслед за дождем, на крыльях ангела, спустившегося с облаков крылатым Меркурием на этот остров царственно-могучий, второй Эдем, вновь обретенный рай. Скажите мне, что вы видите. Изумрудное сердце Англии и серебристый след, как будто оставленный ночной улиткой, извивающийся вдоль зеленого плодородного края, блестящий и молчаливый, подмигивающий луне.

Слишком поэтично, Фрэнсис? А я тебя перехитрил! Это только начало. А вы, мои тени, спуститесь, сгуститесь вокруг меня, ближе, ближе. Этот клиновидный зеленый леденец – графство Уорикшир. След полуночной улитки издает отчетливый плеск в утреннем воздухе.

– Это ты о реке Эйвон?

Она течет вдоль полей, через леса. Поля к югу, Арденн к северу. Арденнский лес, прекрасная дикая страна норманнов, Бодесерт. Все, что лежит меж этими чертами, с лесами темными, с полей богатством, с реками полными, лугов пространством, – тебе даем мы.

– Щедрый дар, Уилл, только к нашему делу это не относится. Слова из одной моей пьесы. Я произносил их во время свиданий с Энн Хэтэвэй, когда мы с ней играли волнующую пьесу, в которой я исполнял роль короля и клялся в любви и верности до гроба.

– Обычное дело.

Вот именно – но об этом позже.

Хотя легко сказать – позже!

Не легче, чем правильно написать мою фамилию.

– Я, Уильям Шекспир…

Благодарю, Фрэнсис. Я, Уильям Шекспир. Согласись, звучит весьма внушительно, и неважно, как это пишется или произносится: в старые добрые шестидесятые, когда я только учился писать имя, данное мне Богом, в Уорикшире не обращали особого внимания на правописание. Казалось, что и Богу было все равно. Если ангел у врат рая читает так же небрежно, как писал уорикширский писарь, у Бога мало шансов найти тебя в Книге Судного дня. А если бы из-за орфографической путаницы я попал в преисподнюю? Дай-ка взгляну, что ты там нацарапал.

– В этом нет никакой необходимости.

Шэкспир, Шокспере, Сакспере, Сэкспере, Шакоспер, Чокспер, Шекспер, Чакспер, Садспер, Секспир…

– Даже так?

Шексби, Шексбай, Секспри, Сэшпьере, Шейксперт, Шейкшафт, Шейкстаф – я не могу разобрать.

– Господь знает, кто ты такой, Уилл, и твой нотариус тоже. Какая разница, как написано? Что в имени?

В имени были целые сюжеты, тома и фолианты. Секспере был заморским летописцем, Содспар боцманом, Сакспери китобоем, Шарпсур охотником, старикашка сеньор Саспедро воякой, грезящим во сне о войне, резне, испанских клинках, засадах и кубках глубиной в пять футов… Я объявлю везде, что родом я из царственного дома…

– Вы отвлекаетесь, господин Шекспир. Похоже, я здесь застрял надолго.

Старый род, хотя, конечно, не такой впечатляющий, как все эти выдуманные господа. Отец рассказывал про какого-то Адама из Олдитча. Король щедро наградил его сына за военные заслуги, и он стал зваться Шекспиром[2], чтобы подчеркнуть свою отвагу и неустрашимый дух. Среди моих предков были и герои, и самозванцы.

– Меня сейчас больше интересуют не предки, а потомки, которые тебя переживут…

Шекспиры были разношерстным племенем. Я имею в виду настоящих Шекспиров. Крепко привязанные к земле, от которой я так жаждал убежать.

– В конце концов мы все в нее возвращаемся.

Спасибо, что напомнил о том, о чем так хочется забыть!

– Таков мой долг – для этого я здесь. А доктор и священник прибудут позже.

Прочь, совы, с вашей песнею зловещей!. Только не священник!.. Так о чем я говорил?

– О предках.

Они зародились во времена Плантагенета и, почитай, два века плодились в самом сердце страны. После битвы при Босворте – так сказывал отец – граф Уэльский Ричмонд пришел к власти под именем Генриха VII, первого Тюдора, постановлением утвердив престол за собой и своими потомками (на весьма шатких основаниях), и даровал моему прадеду земли в Уорикшире.

– Щедрый дар, вот только б знать, где эти земли!

Я так и не узнал. Может, их вообще не было, потому что, если бы это предание было правдой, моего деда уж наверняка назвали бы Генри – в честь самозванца на троне и в знак благодарности за королевскую подачку. А его назвали Ричардом, в честь побежденного врага тюдоровского выскочки, сильно оклеветанного чудовища йоркистов, Горбуна Дика. Мои предки-соколы сделали свое дело, и позже Геральдическая коллегия вручила им копье, которым они умело потрясали и пронзали врага. Оно иллюстрировало их фамилию и подчеркивало отвагу воинственных птиц моей крови. А также намекало на недюжинную мужскую силу. Согласись, что «потрясающий копьем» Шекспир звучит гораздо лучше, чем «падающий» Фальстаф[3], не правда ли?

– Вот уж персонаж, достойный своего имени!

Слушай дальше.

– Вижу, тебе очень хочется рассказать о них.

Странные все-таки они были люди, мои предки! Летними ночами мне, мальчишке, казалось, что они парили в молочном тумане над полями, разозленные или растревоженные отблеском поздних закатов. Иногда они гудели комариным облаком, танцевали в воздухе, как эльфы в человеческом обличье, клубились паром, исходящим ранним утром от земли, клокотали в крови, что бурлила в моих жилах, покалывали в моем костном мозге. Я слышал их взывающие ко мне голоса с черных колоколен разрушенных хоров соборов…

– Там, где весной звучал веселый свист?

Фрэнсис, неужто ты заговорил моими стихами? Занимайся лучше цифрами, это твоя стихия. В моем детском воображении они ворочались в могилах, как туши животных на вертелах, и покрывало земли морщилось и шипело. В холодные ноябрьские дни они проливались монотонным дождем с серого неба, и я тонул в реквиеме по ним. Мир полнился ими, они скрипели ставнями и пытались просочиться сквозь черепицу на крыше.

– Как странно.

Действительно странно, но факт. Я никуда не мог от них спрятаться. Их тени преследовали меня повсюду. Но то было давно, в детстве. А сейчас март, холодно, и меня бьет озноб…

– Уже потеплело.

И что с того, что я владею большущим домом в Стрэтфорде? У очага высокая поленница, но огонь в моих жилах потух. Чья-то седая, тяжелая, как камень, голова тяготит мои плечи, полыхающие огнем. Теперь я их почти не чувствую, теперь я знаю, что тех Шекспиров больше нет.

– Каких тех?

Тех бедняков, а беден тот, кому нечего есть, – так, бывало, говаривала моя мать. Я не застал своего деда в живых. Он переехал сюда с юга Англии во времена Генриха VIII. Когда я родился, его укрыли сниттерфилдские снега, и на его могиле уже четыре раза расцветали маргаритки. Ричард не ведал голода. Он был истинный уорикширец – йомен-здоровяк, владелец крестьянской кровли, упряжки волов и сотни акров земли.

– Вот уж кто наверняка работал в поте лица своего!

Да, потел трудясь, а не в бане. Сам знаешь, какая была тогда жизнь. Он пахал землю, сеял белый и красный хмель, зерно на муку и на питье, пшеницу и рожь, овес и ячмень, варил пиво и делал сидр, разводил скот, стриг его, забивал – и держал свои католические мысли при себе.

– Эту черту ты, наверное, унаследовал у него.

В том мире молчание могло вызвать вопросы, заставить палача запустить руку глубоко в твои развороченные кишки и бросить их в огонь Тайберна[4]. Ричард Шекспир из моих детских воспоминаний всегда был стариком. К тому времени, как я родился, он превратился в часть пейзажа, где-то между небосклоном и воображением. Он уже отжил свое и стал погодой.

– Трудно себе это представить.

Следуйте ж за мной. С хребтов холмов, выгибающих спины, как киты, слепо плывущие на восток, в Уорик, вы увидите тот самый пейзаж, что видел Ричард Шекспир, пока не уехал из Бадброка в 1529 году. У него родился сын по имени Джон, мой отец. Поглядите на эти материки нескончаемых туч в форме верблюдов, горностаев и китов, плывущих над зеленым покрывалом земли. Отдернув его на мгновение, вы увидите сотни предыдущих Шекспиров, всех тех безвестных мелких землевладельцев, которые, год за годом и поколение за поколением, стлали себе здесь постель, ложились в нее и тихо засыпали. Они были земледельцами. Скотина паслась на травах поверх их поникших голов, которые, казалось, лишь вчера окропляли святой водой в купелях церквей Сниттерфилда и Роуингтона. От каменной купели до каменного надгробия был всего один шаг – все превращается в камень. Они золотились головками одуванчиков, я дул на белые шарики, и ветер уносил эти шарики – головы Шекспиров, похожие на бледнеющую поутру луну, на погасшие звезды, космические семена, пылевые миры, уносимые ветром в забвение.

– Поэтично.

Нет, прозаично.

– Таков уж наш удел: умереть должно все, что живет, и все от мира в вечность перейдет.

…И он тоже поблек, перейдя из жизни в вечность.

– Проще простого.

Как многие, он прожил тяжелую жизнь. В момент истины Бог сказал Адаму, что жизнь дается не безвозмездно и работа будет его проклятием. Ричард трудился на земле и снимал в аренду жилье у Роберта Ардена, солидного господина из Уилмкота.

Тут Фрэнсис зевнул. Без устали со мной он все бежал и вздумал дух перевести некстати. Мой нотариус выехал из Уорика рано утром, не успев позавтракать.

Последуем же за Ричардом и его сияющей звездой в 1561 год. Терпенье, добрый Коллинз, слушай дальше, на помощь воображенье призови. Вы слышите? Тысяча голубей воркует в каменной голубятне Арденов: их мясо шло на начинку для пирогов, перья на перины, их крылья доставляли почту, а еще они развлекали восьмерых дочерей Роберта Ардена. Младшую звали Мэри. Десятилетиями Ричард и Роберт жили и трудились бок о бок, арендатор и хозяин, разъединенные и объединенные землей, не ведая, что старший сын одного влюбится в младшую дочь другого и что те поженятся и породнят их. Но, как часто бывает, переплетение судеб детей объединяет в семью самых разных людей – на радость и на беду, в бедности и в богатстве, в многочисленных болезнях и редком здравии, неожиданно, но раз и навсегда связав их вместе.

– Как нотариус, могу тебя заверить, что это отнюдь не редкость… Ричард Шекспир переехал в расцвеченный ноготками и белоцветкой Сниттерфилд. Его сыновей приветствовали в католическом мире святой водой и провожали из него в детскую вечность неведомого загробного мира колокольным звоном и погребальной службой. Травы накрывали их могилы, как изумрудные волны моря. Никаких могильных камней, господа, над истлевшими костями, мягкими, как лютики. Только саваны, сметанные заботливыми стежками. В те времена простолюдинам гробов не полагалось. И почти круглый год ветер в травах пел им свою незамысловатую песню. Обильные дожди служили по ним панихиды, а в теплое время года их ангелами-хранителями были колокольчики и пчелы.

– Красиво, ваше поэтическое величество. Очень проникновенно. Смерть мне удавалась всегда. В особенности смерть детей. Как на одном стебле четыре розы пурпурные блистают в летний день, так целовались губы спящих братьев – и тому подобное. В нескольких шагах от того места, где они похоронены, проходили прихожане церкви Святого Иакова Великого, следуя литургическому календарю, согласно фазам луны и воле великих мира сего, сменяющихся, как прилив и отлив. Нескончаемая вереница людей, направляющихся к алтарю. Мой отец Джон и его братья Генри и Томас выжили и присоединились к этой процессии. Они избежали строгого школьного обучения и не ползли нехотя, улиткой, в школу по главной улице Сниттерфилда, где стоял дом Ричарда. Да и не было школы, которая омрачила бы их намытые до глянца лица.

– Бога ради, Уилл, давай не будем о школе! Кажется, Господь сотворил человеческие ягодицы с единственной целью – чтобы вбивать латынь в упирающихся мальчишек!

Школьные годы не длятся вечно, есть и другие грозовые облака, способные остудить пыл молодости. Земледельческий труд не для всех. Он вполне устраивал дядю Генри, наделенного бычьим сердцем и лошадиной силой и до конца своих дней пахавшего сниттерфилдскую землю. Он подходил Ричарду, который сколотил состояние в сорок фунтов – совсем неплохо для деревенщины. Но отца не радовали омывающие его из года в год монотонные волны: Сниттерфилд во время пахоты, Сниттерфилд, обремененный семенами, Сниттерфилд в зелени и золоте, Сниттерфилд, опустевший после урожая, выжженный и темный, Сниттерфилд под покровом снега. Одна волна мучительно набегала за другой – тусклые, неспешные, однообразные. Волны разбивались над землей и людьми, сокрушая их спины и души, разбивали вдребезги их мечты, пригибали их головы. Лица привыкали смотреть в грязь под ногами, глаза отвыкали смотреть ввысь, даже когда начинался дождь. Человек покорялся всему, что было ему уготовано, всему, что падало с небес на его голову. Вырастала трава, и земля без устали поглощала все живое. Мало-помалу она пожирала все их мечты. Становилось ясно, что жизнь никуда не идет, она просто есть. Пугающе размеренная, одноликая. А потом она перестает быть. Неожиданно, непредсказуемо, с ужасающей определенностью. Мой отец устал от смен времен года, умаялся править упряжкой волов под сниттерфилдским небом. И он бросил взгляд на дочерей своего хозяина, спесивого Роберта Ардена – хозяина своего отца, и увидел, что они красивы. Они одна за другой проворно выходили замуж. За исключением одной. Больше всего ему приглянулась младшая в семье, с которой он был знаком с самого детства, любимица ее отца. Ей было семнадцать лет, и она была на десять лет младше него, двадцатисемилетнего.

– Заманчиво…

Все как в Библии: восемь плодов отменных католических чресл и еще четверо детей господина Роберта Ардена от второй супруги, Агнес. Мэри была младшей из двенадцати дочерей Израилевых, и все они носили имя окутанного тайной древнего Арденнского леса. И хотя мой отец не был склонен строить воздушные замки, по крайней мере один раз в жизни он позволил себе размечтаться.

– Похотливо-меркантильно, да? Упокой, Господи, его душу грешную.

Им двигало не воображение, а честолюбие, и нужно отдать должное его дальновидности. Само собой, он никогда не заикнулся об этом, не намекнул мне и словечком. Это всего лишь мое предположение. Отец не отличался особой чувствительностью, и, когда он увидел Мэри и уяснил себе, какие виды на будущее она перед ним открывала, он осознал, что земельные угодья не помеха любви. Обетованная земля звалась Асбис, и там в буквальном смысле были молоко и мед. И еще много чего: пиво в бочках, вода в колодце и румяные караваи хлеба в печи, выложенные каменными плитами полы, потолки с дубовыми балками, удобные постели, мозаичные окна, глядящие на асбисские угодья, на поля, наполненные пением птиц, где ревущие быки пускали в землю мощные струи мочи, а коровы роняли лепешки помета и призывно мычали. Звон колоколов церкви Святого Иоанна Крестителя в Астоне Кантлоу настоятельно взывал к Джону Шекспиру: «Проси ее руки и веди ее к алтарю!»

– Умеешь же ты рассказывать!

Должно быть, он все рассчитал. Посидел (или постоял?) в задумчивости (в моем воображении он стоит в одиночестве), обернулся и бросил взгляд на юго-запад, на четыре мили поросших золотистым дроком полей, увидел Стрэтфорд, утопающий в закатном солнце, взглянул еще раз на Мэри, которая доила отцовских овец, хотя могла бы и не работать. Жилось ей очень даже неплохо, но чего-то не хватало для полного счастья. По деревенским меркам она была утонченной, хотя и привычной к работе. У него достало ума понять, что девушка из такой семьи не пара деревенскому парню от сохи. Он бросил взгляд на ее сильные подвижные пальцы без обручального кольца, на ее румяные щеки, где время еще не оставило своих следов. Зачем я не перчатка и не могу коснуться, как она, твоей щеки!..

– Его осенило, что нужно делать.

Да-да, перчатка. Рука, обтянутая перчаткой, вполне могла б коснуться ее сердца.

Перчатка, которая указывала на три недвижимости в Стрэтфорде, могла коснуться тщеславного сердца Роберта Ардена и заставить его раскошелиться на приданое дочке. Мой отец был далеко не дурак: «Не пресмыкайся у ног высокородных господ, – говорил он мне, – вместо этого ублажай их руки отменно выделанной кожей белых лайковых перчаток. И выбирай младшенькую дочь – она особливо мила отцовскому сердцу».

Как когда-то его отец Ричард, он сменил небо над головой. Он переехал в Стрэтфорд и стал шить перчатки.

– И правильно сделал.

Конечно, составитель завещаний! Когда золотой осенью 1556 года старик Арден умер, он завещал свою душу Господу и Деве Марии, какие-то жалкие десять марок жене Агнес (и то с оговорками), а все свое богатство в Уильмкоте другой девственной Мэри, нежно обожаемому плоду своей зрелости. Там было около шестидесяти акров, остальные в Сниттерфилде – сто пятьдесят в общей сложности, а то и больше: вспаханные и засеянные поля, дома с просторными комнатами, усаженные дубами аллеи, амбары, полные ячменя, пчелы и быки, кладовые с висящими в них окороками, оловянная посуда в кухонных шкафах, гобелены на стенах – не считая кроватей, постельного белья, медной утвари, плугов, маслобоек, подсвечников, птицы, лошадей и скота, фруктовых деревьев и дров в поленницах. Неплохо ведь, да?

– Недурно. Ему наверняка не терпелось все это заполучить.

Моя мать была наследницей обширного йоменского поместья, курицей, несущей золотые яйца, весьма заманчивой партией.

– Что правда, то правда!

На смертном одре не лгут. Старик Арден долго не протянул – поболел да и опочил вечным сном. Пока ему шили саван, Мэри готовили брачное ложе. Похоронная процессия поползла вниз с Уильмкотского холма, протаптывая тропинку для свадебных гуляний. Она вела в одном направлении – к зеленым лугам у ручья. Тихое место упокоения для благочестивой католической души и отличное место для свадьбы. Еще не остывшее мясо, зажаренное для поминок, украсило свадебные столы. Горе и радость крепко и причудливо переплелись. На погосте Астон Кантлоу непорочная Мэри легко переступила через могилу отца и вошла в церковь с чужаком из Стрэтфорда.

Она стояла слева от него, как Ева, которая божественным образом произошла из левого ребра Адама. In nomine Patris, in nomine Filii, in nomine Spiritus Sancti. Amen. И пока звучали эти слова, мой отец надевал золотое кольцо поочередно на каждый палец Мэри: от большого до безымянного, где оно и осталось, потому как кровь из этого пальца течет вверх, прямо к сердцу.

– Вот этого я не знал.

А я знал, но не очень-то этому верил. Просто безымянный палец хорошо защищен, и кольцо на нем носили из этих соображений. И он надел ей кольцо не на голые руки. Белые перчатки обтягивали ее обветренные, привычные к работе руки. Когда она выходила из высоких кованых врат церкви, в ушах ее еще звучала похоронная месса, а на руке уже красовалось обручальное кольцо.

– Кстати, Уилл, по тебе отслужить погребальную мессу?

Ты что, хочешь, чтобы я умер папистом? Шел 1558 год, и в ушах другой Мэри тоже звучала месса. Вот-вот должны были казнить тезку моей матери, королеву Марию Стюарт. Эта настырная, но злополучная старая дева в конце концов разделила ложе с никчемным пройдохой и (как утверждали злые языки) лежала теперь со зловонием сифилиса в узких ноздрях. Этот подарок она получила по наследству от своего знаменитого папули. Прошу любить и жаловать, Генрих VIII – дьявол, несущий смерть даже с того света. А в утробе ее зрел волчонок, в ней мог плодиться только рак, и он готовил почву могильным червям, несмотря на отчаянные мольбы к Богородице, чье плодоносное лоно было так благословенно. Славься, Дева Мария! Кровавая Мэри, прощай!

– Давай вернемся к нашей Мэри – Арден.

А Мэри Арден стала зваться Мэри Шекспир и приготовилась плодиться и размножаться.

У матери были обычные для ее пола и класса побуждения и желания: свить гнездо и нарожать детей. Таков удел и предназначение женщин. Они были вьючными животными, приносящими приплод, движимым имуществом, лаконичными записями французских письмоводителей в метрических книгах Уорикшира, да и любого другого графства Англии со времен прославленного скряги Вильгельма Нормандского[5]. И ты думаешь, много что изменилось с тех пор в жизни женщин? Они были ручной кладью королевства, а также вместилищем грязи – по определению отвратительных старцев-богословов, чьи познания в этой области ограничивались злобными измышлениями и похотливыми фантазиями. Мать приготовилась принять в себя отцовское семя, и одним из тех семечек оказался я. Все мы происходим от нее, единственной вонючей капли. Мать была восьмой дочерью в своей семье, и теперь пришел ее черед выйти на старт марафона деторождения. Она родила восьмерых, включая меня, а отец провел восемь тысяч ночей на ее вздымающемся лоне.

– Неужто?

Они жили в Стрэтфорде, на обсаженной вязами Хенли-стрит. Вязы покачивались и постанывали на ветру, предоставляя тенистый приют юным влюбленным, тайно милующимся на природе. Останься отец в Сниттерфилде, он женился б на другой и меня бы не было. А даже если б я и родился, то умер бы неграмотным где-нибудь в Ингоне или в любом другом приходе. Трудно представить, что ты мог бы быть кем угодно и где угодно или никем и нигде. Меня вообще могло не быть. Но встречаются двое – мужчина и женщина, и любое место сойдет – любой город, улица или переулок. Стог сена сгодится вполне, речной берег, поросший диким тимьяном, малюсенький клочок земли в два шага длиной – благодать, особенно если земля не очень твердая. Ведь нам нужно не так уж много места: нас хоронят одного над другим, да и совокупляемся мы так же – с единственной разницей, что можно выбирать, кто будет сверху. Обычный надел земли на погосте – такое же ложе, как и великолепные гробницы великих. И не ищи особого смысла: мерцающая лунная дорожка на море – золотой мост в никуда. Плоть становится травой Сниттерфилда, а кость от твоей кости – стрэтфордским вязом, поверь мне. Трава засыхает, цвет увядает.

– И умирает.

Как я теперь.

И как умерли мои старшие сестры, Джоан и Маргарет, упокой небо их души. Джоан родилась в последние месяцы правления жестокой Марии и прожила лишь несколько дней при Елизавете. Зачатая, когда серая декабрьская пустота спускалась на стрэтфордские вязы, рожденная, когда листья вязов полыхали как факелы в сентябрьской дымке, она зимним младенцем чахла в возвратившейся пустоте, когда факелы вязов потухли, и умерла в свирепом апреле, когда мать с нетерпением ожидала прихода весны. По поверью, весна наступает тогда, когда, ступив на траву, нога накрывает сразу девять маргариток. Она спела бы песенку о весне, которая спасла ее первенца. Но в тот год почти совсем не было маргариток, рассказывала она мне потом, называя их как-то по-своему. Не хватило даже на веночек для детского гробика. И тот венок был первым и последним – неожиданно грянули заморозки. Девочка еще даже не начала ходить, когда ее накрыло травой той горькой весны, а ее мать, как Рахиль, заплакала и зарыдала о своем ребенке, как многие Рахили плачут и вопиют в пустыне о своих детях.

– И рыдали до нее.

И на Хенли-стрит зазвучал тот древний мотив: катаясь по земле, захлебываясь и задыхаясь, Мэри Арден прорыдала свою бессловесную песню, ту, что женщины поют по своим умершим детям. Этот безутешный плач знаком во всех концах земли, и ни один напев во всей вселенной не леденит душу так, как этот, и он никогда и никого не возвращает из мертвых.

Никогда! Никогда! Никогда! Никогда!

Она родила второго ребенка лишь четыре года спустя. Новый викарий окрестил малютку по недавно введенному протестантскому ритуалу. Яростно насаждалась новая религия; правительство называло ее «истинной верой». Второго декабря 1562 года преподобный Джон Бретчгердл окропил покрытую пушком головку полузамерзшей водой из купели церкви Святой Троицы. А в последний день апреля следующего года он бросил весеннюю горсть начинающей подсыхать земли на крышку крошечного гроба. Мать, снова бездетная, сплела венок из маргариток, чтобы украсить тоненькую шейку девочки, которая не прожила и пяти месяцев. Апрель оказался жестоким месяцем для Шекспиров, и не в последний раз. Что за бессмыслица это «Бог дал, Бог взял»!

– Я юрист, а не священник.

А человек должен пресмыкаться в благоговейном ужасе, и восторгаться этой непостижимостью, и повторять: «Да святится имя Господне», доказывая свою готовность к любому безумному произволу.

– Чему уж тут восторгаться!

Наслаждение ночного совокупления произвело это неожиданное чудо – плод, крошечное существо, девочку. С миниатюрными пальчиками на руках и ногах, с органами, ощущениями, задатками, с зачатками мозга, все, как и должно быть, только крохотное. Ее лепет освещает самые темные закоулки дома. Она – жемчужина, вынесенная на берег особенным прибоем, не обозначенным на карте шкипера. Но все бренно и скоротечно. И горько, когда те краткие дни ускользают от тебя, как песок сквозь пальцы, и жемчужина превращается в маргаритки среди травы, высокой травы погоста, где покоятся мои сестры, затерянные среди лютиков и крапивы. И, как белый дым, облетает с ветвей яблочный цвет – неумолимый глашатай ранних смертей в шекспировском роду.

А апрели трезвонят колокольным звоном.

– Ах да, колокольный звон!

Колокола у меня в крови. Наверное, первое, что я услышал, когда родился, – колокола часовни Гильдии трезвонили по умершим от чумы, звали меня вслед за сестрами из младенчества в загробный мир. Я не отозвался на их призыв, хотя позже мать вспоминала, как в вязах у дома ухала сова: погребальный звонарь, сзывающий к мессе. Мать обомлела: она уже потеряла двух малышек, и ничто не предвещало добра ее третьему чаду. Я родился в воскресенье, и крестить меня должны были в следующий вторник. Но 25-е число было зловещим (опять проклятый апрель!) – день святого Марка Евангелиста, и в этот день все алтари и кресты занавешивают черным.

– Жуть!

Его называли «днем черных крестов», и на погосте собирались светящиеся призраки тех, кому в этот год было уготовано умереть. Бабушке Агнес Арден когда-то привелось повидать это ужасное зрелище в Астон Кантлоу. Может, то были всего лишь бабьи россказни у зимнего очага, но иногда, когда огонь распаляет старушечьи языки, с их губ срываются удивительные сказки. Освещенный светом луны погост кишел толпами бедных младенцев и скорбящих по ним стариков. Пока тела людей, не подозревая о зловещих двойниках, что толпились в бледных лучах луны, крепко спали в своих постелях, их призраки проплывали сквозь надгробия в лунном свете.

– Хватит, ты перепугал меня до смерти!

– Если не хотите потерять вашего мальчика, не крестите его в день святого Марка, – умоляла Агнес моих родителей. – А то его постигнет участь бедных девочек. Вы же не хотите вырыть могилу и этому младенцу? Подождите до среды и увидите: все будет хорошо.

– Они ее послушались?

Крестины перенесли на один день. Бретгердл зачерпнул пригоршню холодного блеска Господня и вылил ее на мою голову, а приходской служка нацарапал в регистрационной книге: «Gulielmus filius Johannes Shakspere».

– Безграмотная латынь. Должно же быть «Johannis».

Из почтения к Агнес меня крестили в среду 26 апреля 1564 года, как раз накануне больших перемен – начала религиозной травли. Здоровый плод чрева Мэри Арден попал в больной опасный мир, и святая вода смыла с моей кожи налет первородного греха. Мать берегла меня как зеницу ока, для отца я был продолжателем рода Шекспиров, и, что бы ни случилось, я уже не застрял бы в преддверии ада. Божий дар иль случайность судьбы, но я выжил.

– И слава Богу!

Да, я – чудо. Но мать не полагалась ни на Бога, ни на судьбу. Когда умер отцовский подмастерье Оливер Ган, она встревожилась не на шутку. Его похоронили 11 июля, через несколько часов после смерти, по причине, очевидной любому, кто заглянул бы через плечо приходскому служке, который в графе «Причина смерти» на этот раз записал леденящие душу слова: «Hic incepit pestis»[6]. С того момента и до конца года для людей всех сословий настали жуткие времена. Для бедняков в меньшей степени, им нечего было лишаться, кроме своей жизни. Они были бы в выигрыше на том свете, где были бы вознаграждены за страдания. Но даже бедняки не хотели уходить из жизни через дверь, помеченную кровавым крестом. Она открывала дорогу немыслимым мучениям, и смерть входила в нее, как долгожданный друг. В Стрэтфорд пришла чума, и на этот раз ее принесли солдаты графа Уорика, возвращавшиеся через зараженные улицы Лондона после осады Гавра.

– Как вообще тебе удалось выжить в Лондоне!

Сам не знаю – это еще одно чудо. В 64-м году в изнывавшем от жары Стрэтфорде немедленно объявили чрезвычайное положение. Предсказание знойного лета подтвердилось, и жара способствовала распространению чумы. У городского писаря Ричарда Симмонса умерла дочь и двое сыновей. Всего лишь через несколько домов по нашей стороне улицы в семье мельника Роджера Грина умерло четверо. В те времена мой отец был членом городской управы и заседал в саду у часовни Гильдии среди яблочного и грушевого благоухания, вдали от заразных пределов ратуши. Там, под ясным августовским небом, он обсуждал с другими горожанами вопрос об оказании помощи пострадавшим. Они утвердили лишь одну существенную меру – штрафовать тех, кто вываливал навоз и помои у дверей городского люда. В них с чудовищной скоростью плодилась чума. «Оштрафовать поганцев, оштрафовать! – раздавались призывы обезумевших от страха горожан. – Они нас всех погубят!»

Двенадцатью годами ранее при одном лишь намеке на вероятность чумы в Стрэтфорде по той же причине оштрафовали его самого, и он полагал, что штрафы изменят положение к лучшему. Но не тут-то было. Чума ужасала своей совершенной непредсказуемостью, отсутствием всякой логики.

Пока отец дискутировал, мать действовала. Меня запеленали в благоухающее лавандой и усыпанное лепестками роз белье, уложили в корзинку и в этом ароматном ковчеге спрятали, как Моисея, у пожилых родственников в Ингоне и Асбисе: надежных, здравомыслящих людей, которым и чума была нипочем. Я пробыл у них в деревне до тех пор, пока декабрьский холод не убил бациллы чумы. К тому времени она унесла двести стрэтфордских душ, отправившихся на тот свет – единственное освобождение от заразной, неумолимой и неизлечимой болезни.

Разумеется, я не помню своего временного отъезда в деревню. Пока Стрэтфорд был на осадном положении и воевал с навозными кучами, а мой отец неутомимо штрафовал горожан, я агукал и марал пеленки на лоне природы. Бабушка Арден, которая умерла, когда мне было шестнадцать лет, часто рассказывала мне о тех временах. И неутомимый старый бык дядя Генри тоже – я уже стал автором десятка пьес, когда его наконец одолела смерть. Генри был сварливым стариком, в чем и состояло его очарование.

– Дерьмовое ты выбрал времечко, чтобы проклюнуться на белый свет, – ворчал он на меня. – Говенное время, апрель. Лютики-цветочки, мать твою так. Неделями ни гребаного лучика солнца, а твоя мамаша тут как тут – вот с таким пузом. Тоже мне, нашла время! Летом накувыркаются, а по весне давай рожать. Паскудное время. Как будто не знала, что апрель – враг Шекспиров. А тут еще до кучи эта, прости Господи, клятая чума. Бретчгердл от нее скопытился в один момент.

Когда он умер, дядя?

– Господь прибрал его в том самом году, как ты народился на свет божий, как раз после твоих крестин. Ведь чертовка чума не медлит. Надо было ему самому испить той самой святой водички, которой он кропил твою голову. Говорят, глоток воды прямо из купели отпугивает заразу.

Бабушка Арден говорит, что лучше всего помогают голуби.

– Ага. Они там в Асбисе все так и живут – по колено в голубином говне. Ну какие, к черту, голуби? Да их на приличный пирог нужно штук пятьдесят. То ли дело кабанчик: один хряк прокормит целую армию. Однако ж, говорят, если голубю подрезать крылья и приложить его к болячке, то чумным бубонам придет конец, болезнь выйдет через голубиную жопу, и ты не угодишь в чумную яму.

А можно потом этого голубя съесть?

– А я почем знаю? Все это такие же бабьи сказки, как и их Писание. Ну их черту, всех этих Бретчгердлов, Бутчеров и Хейкрофтов!

Мы здесь, в Ингоне, поближе к небесам, и у нас тут свой Бог. Посмотри на облака над Сниттерфилдом, они так близко, что кажется – до них рукой подать. Можно даже утереть себе об них нос, если очень нужно, – да ты, малец, опять обслюнявился. Ну-ка, Уилл.

– Уилл, Уилл… – позвал меня Фрэнсис, как всегда, мягко, но настойчиво.

Уиллом меня звал мой старый дядюшка Генри. От него я научился бранным словам. В сквернословии он переплюнет даже Марло, если они встретятся в загробном мире. Их вряд ли пустили в рай, а ад – это выдумка. Ты тоже зови меня Уиллом. Перед лицом Господа Бретчгердл назвал меня Уильямом. Мама хотела, чтобы я выжил, чтобы я пережил тот свирепый апрель, а потом и летнюю вонь и растерзанный чумой конец года. И я выдюжил. Что будет – будь; пусть свет сменяет тень: часы бегут чрез самый бурный день.

– Так ты был первым из выживших в вашей семье детей? После меня было еще пятеро. Позволь мне стать метрическим реестром, книгой смертей и перечислить дни, годы, имена.

– Нет уж, пожалуй, лучше вернемся к завещанию…

…Малютки Джоан и Маргарет лежали в земле, ведомые лишь Господу и могильным червям. Первые дни Маргарет пришлись на год появления на сцене бездарного «Горбодука»[7].

– «Горбодук», «Горбодук», что-то смутно припоминаю.

Мало кто его помнит. Я родился, крестился, рос. Роберту Дадли пожаловали титул графа Лестерского. Дивное новое слово – «пуританство» сорвалось с человеческих губ.

Потом родился Гилберт, названный в честь Гилберта Брэдли с нашей улицы.

– Перчаточника Гилберта?

Отцовского друга. Гилберт родился в октябре 66-го года, в один год с Эссексом, Эдом Алленом и будущим королем Яковом.

– Как говорится, будучи в полном здравии и памяти?.. Память у тебя действительно отменная. Ты мог бы стать неплохим адвокатом.

Я чуть было не стал им. Гилберт умер четыре года назад, не дожив до сорока пяти лет. После него, насколько я припоминаю, в середине апреля 69-го, родилась вторая Джоан.

– Жирная Дженни.

У жирной Дженни суп кипит – да, она отменная стряпуха. Наша благоразумная Джоан вышла замуж за шляпника Харта.

– Он еще жив, но чуть дышит.

А вот Джоан, похоже, переживет нас всех.

– Да, бодрости ей не занимать.

На жирную Дженни ушли все жизненные силы нашей семьи. А на малышку Энн их уже не хватило. Она родилась в 72-м году, когда мне было почти восемь лет, но бледненькая девочка умерла, не дожив до восьми лет. Я помню, отец заплатил восемь пенсов за тризну и покров на гроб. Восемь пенсов – по одному пенсу за каждый год ее жизни. Потом появился на свет Ричард. Он умер вслед за Гилбертом три года назад, в 74-м. Энн тоже умерла в апреле.

Опять апрель! Убийственный, безжалостный, проклятый апрель! Ричард умер в февральскую стужу, как сейчас помню. И в последний день 1607 года, когда умер Эдмунд, тоже стоял лютый мороз. Ему было всего лишь двадцать семь. Ни он, ни Ричард не успели жениться. Я помню его похороны в церкви Богородицы, как будто это было вчера.

– Вот время: взяв единым махом все – юность, радость, жизнь и силы…[8] Да, Уилл?

И, казалось, только лишь вчера, майским теплым днем, отец как дурак стоял у купели с маленьким Эдмундом на руках.

– Нам все кажется, как вчера!

И все «вчера» лишь освещали путь туда, где прах…

– Реплика одного из твоих актеров?

Да, Бербиджа.

– Из «Гамлета»?

Из «Макбета». Однако ж ты узнал ее, старина Фрэнсис. Не такой уж ты и невежда, хоть и твердишь, что искусство тебя не интересует.

– А оно меня и не интересует – меня интересуют дела моих клиентов.

И что ты думаешь?

– О «Макбете»?

Да нет же, о Шекспирах.

– Грустно, но бывает и хуже, гораздо хуже. Шекспиры оказались не самыми блестящими актерами на сцене жизни. Из восьмерых детей только трое создали собственные семьи. Внуков, чтобы продолжить семейную линию, тоже нет. Один, внебрачный, похоронен в Крипплгейте, а законнорожденный лежит рядом с твоими двумя сестрами на стрэтфордском погосте Святой Троицы. Ты прав, конечно, жизнь коротка. Но не стоит унывать, ты-то еще жив!

Дни мои сочтены, и после меня останется одна дочь. Прошлое – череда детских колыбелек и крошечных гробиков, и спрашивается, чего ради все эти заботы, волнения и тревоги? Мы совокупляемся в саванах, рождаемся на катафалках, и наша окровавленная пуповина раскачивается, как петля палача. Мы откармливаем всякую тварь, чтобы откормить себя, а себя откармливаем для червей…

– Боже, его опять понесло!

Мы откармливаем себя для могильных червей, таков, увы, наш удел. Так легче смотреть на жизнь.

– И проще составлять завещание.

Прости за тягостные воспоминания. Я тут пережевываю пережитое.

– Ты выпил слишком много сидра.

Нет, это черная желчь, меланхолия. Мой старческий рассудок помрачился, он заволакивается мглой. Но слушай дальше, и, может, картина прояснится, и, когда меня больше не будет, останется нежная теплая дымка, след витавших в воздухе прекрасных воспоминаний, которые хоть ненадолго переживут меня.

– Замечательно, Уилл, но ты, кажется, забыл, зачем я пришел. Завещание ведь касается не только смерти, оно о будущем твоих детей и внуков. Брось думать о старухе с косой и хоть на мгновенье подумай о завтрашнем дне – не о смерти, а о жизни.

2

Поговорим об эпитафиях…

– Уволь! Лучше поговорим о твоих потомках. Ты обещал, неужто забыл?

Да?

– Ну да.

Я солгал. Не хочу я говорить о них. И что значит «обещал»? Когда я обещаю, я выполняю обещания и слов на ветер не бросаю.

– Тогда неважно о чем, только не об эпитафиях.

Вон плуг вспахивает землю. Погляди-ка на ворон – хорошая у них кормежка в марте. А потом наступит апрель – немилосердный месяц для Шекспиров.

– Ты уже говорил.

Мать всегда боялась апреля: пора эпитафий, говорила она, когда имя Шекспиров вырезают на камне.

Крупные капли весенних ливней стекали по красивым, только что высеченным буквам на наших надгробиях. Она говорила: «Бойся апреля, сынок, март – мраморный месяц». У нее был дар образной речи.

– Это ты унаследовал от нее.

Было в ней что-то от ворожеи, она почти что могла читать мысли.

– Так когда ты родился?

Я родился в воскресный апрельский день – вопреки всему. Звон колоколов оповещал о чуме, а крики ворон пронзительно призывали людей и землю к возрождению.

– Поэтично.

Девы и цветы, что, бледные, в безбрачье умирают…

– Еще лучше!

От немочи, ветров, неведомых печалей…

– Да тебя не остановить!

Я, Уильям Шекспир…

– Наконец-то мы вернулись к началу завещания!

Нет, Фрэнсис, не сейчас. Я, Уильям Шекспир, выжил, и моя утлая лодчонка едва-едва уцелела на волнах холодного апрельского прибоя – мать уверяла, что только потому, что я родился в самом конце апреля.

– Наверное.

Она говорила, что, родись я раньше, я б не выжил, а так я лишь неделю сражался с убийцей Шекспиров.

– Тебе повезло.

Да, я вышел победителем. А она продолжала ненавидеть апрель.

– Так ты апрельское дитя.

А теперь апрельский труп. Подайте саван, кирку и лопату, я хочу вернуться назад – в материнское лоно.

– Ну вот, опять!

Посмотри, меня баюкает мама. Я родился мгновенье назад, мгновенье длиной в 52 года. Из своего лона она вытолкнула меня в безостановочный ход Времени, ведь Время не терпит, и женщинам нельзя терять ни секунды.

– Что должно служить хорошим примером всем нам. Займемся же делом!

…Рождение – несомненный факт бытия. Смойте с меня кровь, слизь и переплетения плаценты, спеленайте меня, согрейте, покажите отцу, что он наделал, и верните поскорее к набухшей от молока груди. Приложите меня к ней, как пиявку, дайте обхватить сосок губами. Сначала мне смазывали язык сливочным маслом с медом, потом – желе из заячьих мозгов.

– Фу! Терпеть не могу зайчатину.

Это ты зря. То ли заяц помог, то ли что-то другое, но я выжил. Возможно, те самые мозги.

– Холодец из мозгов – какая гадость!

Из дома на Хенли-стрит отец понес плод своих чресл в церковь, где меня окунули в купельную воду, дали имя и покрыли голову крестильным покровом. Если бы я умер в течение месяца со дня крещения, покров стал бы моим саваном.

– Расчетливо!

Кто так у меня говорил – Горацио? Да, расчетливость, быстрый и удобный шаг от крещения до похорон. Но я не умер. На третий раз Джону и Мэри повезло. И мне тоже. Они прозвали меня Вильгельмом Завоевателем. Вопреки всем ожиданиям, я прожил гораздо дольше.

Ибо младенец родился нам; Сын дан нам.

Да, везунчик. Мне повезло не прибиться к старшим сестрам, которых Бог призвал в ряды мертвых, не лежать под сырой от дождя травой у Святой Троицы. Или к моим бедным опочившим братьям. Наверное, мне повезло. Повезло не стать просто цифрой в реестре чумы, пушечным мясом, случайной жертвой в какой-нибудь битве, в которой мозги и кости взревели б к небесам, обломками взлетая до луны и нанося ей раны.

– Красиво сказано!

Мои глаза, которые теперь слезятся, могли стать жемчужинами на дне морском, а кости – превратиться в кораллы. Я мог бы увидеть, как палач швыряет мои окровавленные потроха в тайбернское небо, и красный ад мог бы превратить меня в тлеющий угольный мусор Смитфилда[9].

– Ничего себе смерть!

Существует лишь один вход на великую сцену дураков (если только тебя не вырвали до срока из чрева матери) и тысячи ранних уходов. Я избежал их, я спасся, я открыл дверцу люка преисподней[10] и поднялся из него на лондонскую сцену.

– …Чтобы стать величайшим сочинителем пьес своего времени…Который водил знакомство с королями и пользовался популярностью у зрителей. В общем и целом я прожил хорошую жизнь.

– Позаботимся теперь о таком же хорошем конце!

И проводим меня на тот свет? Постой-ка, толстяк, дай мне передохнуть, мне же положено какое-то время на исповедь?

– Ты, старый пень, между прочим, тоже растолстел.

А потом снова похудел. Не торопись захлопнуть дверь в детство. Дай вспомнить.

– Каким оно было, твое детство?

Оно было пирующей пчелой, одурманенной темным траурным соком сентябрьской сливы, в которой она слепо копошилась. Оно было мертвым голубем, разодранным кошачьими коготками, – безмолвным царством, кишащим червями. Оно было сухим остовом мертвого паука, распятого на паутине, как еретик, и встречавшего рассвет в углу моей комнаты; дневной свет просвечивал сквозь него и делал похожим на средневекового мученика. Оно было узловатым рисунком на половицах – рельефом страхов на карте царства моего детства. Очертания тигров, расхаживающих вдоль сучковатых балок крыш, вмиг превращались в толпу людоедов, несущихся вниз по стенам и вверх по ножкам кровати – антропофаги, люди, у которых плечи выше, чем голова.

– Интересное у тебя было детство.

Я помню холмы, подобные волнам моря. Они походили на мерно дышащих во сне дядю Генри и тетю Маргарет в спячке неспешной сниттерфилдской жизни. Каждый день превращал их в землю, на которой они трудились, превращал в прах их самих и их родственников, Джона Шекспира и Мэри Арден. Как стремительно и безмолвно они в него превращались, а тогда казалось – время тянулось. Люди умирали неспешно, как скотина в полях. Иногда они поворачивались, как мясо на вертеле, с них капал сок, они шкварчали, разгоряченные, краснолицые земледельцы Сниттерфилда, а ночами потели в постелях, утопали в них, храпели, постанывали, вздыхали, вращались над ревущим огнем и шипящими углями, готовясь к аду. Я принюхивался к ним: они жарились в кроватях и калились в печах грядущей вечности, заполняя дом шепотом последней вечери.

– Фантазии тебе не занимать. Это у тебя с рождения.

Тогда мне казалось, что все шло кругом – арденские голуби, даже обезглавленные, носились, ошеломленные, пока не наступала смерть. Они вертелись, как дервиши в танце смерти. Раскланявшись, они падали, обессиленные, лапками кверху. Скотина рядом с нашей лавкой на Розермаркет вела себя иначе. Она упиралась и спотыкалась на засаленном полу скотобойни, а трупные мухи исступленно жужжали среди кровавых мокрых воплей и со свистом проносились сквозь вой и смрад. Тяжкой была смерть на бойне.

– Не нужно было тебе этого видеть. Я не стал бы смотреть. Там я впервые узнал, что такое вероломство. Даешь поросенку имя, как брату иль сестре, как христианской душе, чешешь ему спинку или щекочешь за шеей, как ребенку лепечешь в его глупый пятачок, засовываешь ему за ухо цветы шиповника и ромашки и кормишь его из рук, когда он выбегает, откликаясь на звук твоего голоса. Он становится частью семьи. А потом наступает день великого предательства.

И как мясник несчастного теленка ведет, связав, и бьет его, когда упрется тот в пути своем на бойню, – так уведен безжалостно и он. Мать мечется тоскливо, вслед детищу безвинному смотря, и тосковать лишь может об утрате…

– Хватит об этом!

Скорбь и горе.

И ты видишь отца таким, каким не знал – запятнанным багровой кровью убойного дела, и твой любящий отец взмахивает стальным клинком, дымящимся кровавым злодеяньем.

– Я все понял, я все понял, можешь не продолжать.

Прощание с детством, которое трудно забыть. Концом его стала фигура, жестоко возвышающаяся над другой, подлое убийство, убийство из убийств. Я вижу лишь силуэт, детали туманятся в памяти, но я знаю – то двуногое существо с рукой, высоко занесенной над четвероногой жертвой, – мой отец. Стремительно опускается лезвие – и ни тогда, ни сейчас никакое усилие воли не может заставить палача прекратить рубить и резать, пока не распорет животное от глотки до крестца, высвобождая ужасающий стремительный поток, обрушивающийся на пол. От него исходит пар, слабые крики замирают, и наступившая тишина наполняет уши, как кровь.

– Ужасно.

О, невыразимый ужас!

– Нет, это мои слова.

Отец мой… кажется, его я вижу.

Давай сменим тему.

Я по сей день стараюсь избегать Розер-стрит. Нечаянно оказавшись у скотобойни, крадусь мимо, вздрагивая, точно провинился и отвечать боюсь за то, что натворил, как бывало, когда я был мальчишкой.

– И все это ты затаил в своей душе?

Воистину мое актерство началось здесь, на Розермаркет. Я посетил кровавый театр, и защититься от него можно было, только надев личину, чтобы отрезать путь раскаянию, заградить ему дорогу. И пусть сокроет лживый вид все то, что сердце лживое таит.

– Это как одиночная камера в аду.

Только моя. Казалось, никто больше не обращал внимания на убийство.

– Лишь мальчик Уилл.

Домашние страхи были другими: они завлекали в западню не чувства, а разум. Я имею в виду сказки, которые сказывались под завывание ветра и треск поленьев в очаге, пока над Сниттерфилдом ревела буря и пламя в очаге горело синими отблесками. Генри говорил, что пламя становилось синим из-за непогоды, но Агнес из Асбиса говорила – то были духи, которые приходят, чтобы поселиться в доме и в сновидениях.

– Это она тебе говорила, чтоб тебе крепче спалось!

Те, кто вернулись из тьмы почти невообразимой. Вот именно что «почти». Наслушавшись ее рассказов, я пытался их себе представить. Вот они, как тени, выскальзывают из своих могил, где неутомимо рыхлит землю могильный червь, и сонм их плывет по спящему городу, как миллион угрей. Генри уверял меня, что как-то раз он их видел в лунном свете – жуткая процессия пересекала поле, спускаясь вниз с холма по направлению к Стрэтфорду.

– То были духи, – увещевала Агнес дребезжащим голосом, – привидения, Фома ты неверующий, женщины в белом.

– Да я бабу ни с чем не перепутаю! – вопил старый Генри. – То были чертовы рыбы-угри. Говорю тебе, миллион угрей! Я стоял и считал, понимаешь? Каждого дьявольского ублюдка.

Призраки или угри – не важно, то были духи, которых выпустила на свободу тьма, и они устремлялись прямиком в сумрак моей спальни. Мне казалось, я вижу привидения, белеющие в лунном свете, клубящиеся туманом у закрытых ставен и скрежещущие остатками зубов в бессильной ярости и зависти к тем, кто грелся у камина или спал в мягкой постели. А душам мертвецов было негде спать, и они возвращались в холодную глину, в сырое эхо загробного мира, где они обитали и где не было румяных лиц родных, а только склизкие точащие их черви. Они проскальзывали вверх по перешептывающимся карнизам на продуваемые ветрами колючие соломенные крыши. Генри говорил, что в крышах живут только птицы да крысы, но Агнес твердила свое. Дрожа, они спускались по дымоходу, огонь в очаге менял цвет, камни в камине раскалялись до неистово-голубого цвета, а пламя кухонных ламп трепетало, как дрожащий хвост перепуганного зайца. Я тоже сидел, трепеща, и слушал рассказы о всяких ужасах.

– Да просто погода ни к черту, вот и все, – ворчал Генри. – Это ветер шумит в дымоходе. Надвигаются тучи с Уэльса, а облака с юго-запада всегда приносят дождь.

Но я вращался на вертеле языка Агнес и ему не верил.

– Сказки про привидений? Это не для меня. Ни к чему это, – проворчал Фрэнсис и посмотрел на меня с неодобрением.

Толпы привидений возвращались домой с погостов, духи вырывались из своих могил, стеная на ледяном ветру, и когтили двери, чтобы их впустили из-под проливного дождя.

– История тоже полна призраков.

У нас в Стрэтфорде не было ничего похожего на призраков Античности, как в учебниках об эпохе Юлия Цезаря, о временах, когда могилы стояли без жильцов, а мертвецы на улицах мололи всякую невнятицу. Те призраки навещали меня позже, когда я пошел в школу. Призраки моего детства, деревенские тени, возникали из рук и пальцев деревьев, их приносило из топей, они были испариной холодных, влажных и липких могильных плит и каменных полов передней. Они сворачивались у моих ног, подходили, как кошки, украдкой, бочком, шипели, и я незаметно вдыхал их: так через ноздри они входили в мою кровь и завладевали моей душой. Старуха Агнес ковшами вливала в меня это варево вместе с похлебкой.

– Всем бы такую милую тетю!

Старушка была что надо, сама безмятежность. Она видела фей в цветах наперстянок, она встречала королеву Маб[11], которая заморочила ей голову и довела до безумия, она видела человечка с фонарем, собакой и вязанкой колючек, который спускается с луны. Она утверждала, что ей встречались и черти, и нечисть, что живет в полях, и лешие – они превращались то в жаб, то в змей. Ворон, летающий в бору, сонно жужжащий жесткокрылый жук, летучая мышь в сгущающихся сумерках под церковными сводами – призраки принимали тысячи личин. Они даже вырастали из-под земли в виде обычных грибов, вполне съедобных на вид. Но, отведав их, люди сходили с ума, им хотелось ломать деревья с корнем и опрокидывать замки. Сумасшедший корень, что сковывает разум.

– Она много чего повидала на своем веку!

А если девушка случайно вступит в круг этих демонических поганок, они вырвутся с корнем из земли и, крича, как мандрагора[12], закружатся вокруг нее, вводя ее в оцепенение. А когда она рухнет в папоротники, она уже будет полностью в их власти, и они с громкими неистовыми воплями полезут к ней под юбку. Толпа грибных фаллосов надругается над ней, но забрюхатеет она, только если проболтается о том, что с ней случилось, и тогда за один день распухнет так, что лопнет и умрет.

– Черт знает что такое!

А если по ошибке такой гриб съест парень, то, проснувшись на следующую ночь, он обнаружит, что его срам превратился в поганку.

– Святый Боже!

А если рядом с ним окажутся козы, они обглодают его по самый корешок, и, когда выйдет луна, они обезумеют от похоти и поскачут по горам и по долам в поисках девственниц, чтобы лишить их невинности, или степенных матрон, чтобы заставить их вновь цвести, как в дни молодости, а их изумленные, давно уж бессильные в постели старые мужья пойдут ко дну, как потерпевшие крушение корабли со сломанными мачтами, покинутые командой.

– Как не стыдно забивать ребенку голову такой чертовщиной! Сказки старухи Агнес. Дядя Генри рассказывал мне кое-что другое.

– Слухай сюда, Уилл, – говаривал он. – Агнес Арден раньше срока свела в могилу старину Ардена не печалями, как говорится в Писании, о нет! – черт бы ее побрал! – а слишком частыми кувырканиями вот на этой самой раскладной постели. Их кровать никогда не простаивала на якоре и частенько раскачивалась, как бриг в треклятом Бискайском заливе. Уж поверь мне, это она его доконала. Ни одному мужику не удалось бы выдержать такое и дожить до положенных ему Богом семидесяти лет, так как свеча светит, пока горит фитилек, и, как говорится в Писании, всему свое время: время совокупляться и время воздерживаться от совокуплений, и Агнес Арден явно нужно было купить себе часы.

– Это в девяносто-то лет!

– И не обращай внимания на ее дьявольские россказни, малец. Я вот что тебе скажу: теперь, когда ее колодец пересох, она развлекается тем, что щекочет воображение мальчишки сказками о лесных феях, любовном соке цветов и всяком разном другом дерьме, когда всем известно, какой сок питал ее саму в былые годы. Ты лучше зажимай уши, парниша, а то она нальет в них свое зелье и очарует тебя языком. И только дьяволу известно, где он побывал!

– Ну и баба! Вот так Генри! – Фрэнсис развеселился.

Генри был старый грубый мужлан, сильный, сварливый и не лишенный здравого смысла. Но от демонов старухи Агнес не было спасения. Я слышал, как в далеком тумане топей они ревели, как выпь в темноте. Мне чудилось, что они проливались ливнем с небес. Они скрипели у моих ставен днем в грозу и в неистовую бурю ночью. Я крепко зажмуривался от ужаса, но они неотступно стояли перед моими глазами. Она рассказала мне о ведовстве задолго до того, как я прочел Реджинальда Скотта и короля Якова[13], задолго до того, как я вообще научился читать. Но я уже был знатоком и боялся того, что знал. Агнес открыла передо мной тайный улей, землю, наполненную могилами с гробами, взрыхлила корку на почве, и я заглянул в раскрывшиеся передо мной пчелиные соты дикого ужаса, в черный мед ада, готового вершить злодеяния.

– С чего ты решил, что меня интересуют ведьмы? Мои уста ничего подобного не говорили.

Твои уста красны от моего вина. Налей-ка мне тоже стаканчик, утроба ты ненасытная!

– И умоляю, давай утопим в нем Агнес!

Она рассказала мне о бале, которым правит Сатана, от первоначального пакта с Властелином Тьмы до последней пригоршни праха, развеянной на все стороны света: о страшных шабашах на обдуваемых ветрами и забытых богом бесплодных вересковых пустошах, когда запад кровоточит, как черная свинья, и ветер рыщет, как зверь, над Велькоумским холмом и несет с собой дождь, гром и молнии. Затопленный урожай гнил, скот мер, женские груди сочились желчью, молоко сердечных чувств сворачивалось, младенцы в колыбельках болели и умирали. Мужской орган бессильно поникал, и, пока мужчина спал рядом со своей женой, из грязноватой дымки возникала суккуба и парила под потолком. Он просыпался уже возбужденным, и тогда она с раздвинутыми ногами опускалась своей пурпурной раной на его незаконную похоть, и выманенное этой тварью тьмы семя выстреливало в ночь. Она улетала, перевоплощалась в мужчину и становилась мужским демоном, суккубом, который взлетал над крышами, а потом спускался вниз по дымоходам в поисках спящей женщины, монахини или девственницы и с силой вонзался в нее, чтобы завершить дьявольское перекрестное оплодотворение. А пчелы и птицы спали целомудренным сном, и ночь, словно старая ведьма, тихо ковыляла к рассвету.

– О вестники небес и ангелы, спасите! – воскликнул Фрэнсис с театральными жестами и интонацией. От вина даже юриста потянуло на преувеличенные эмоции.

Фрэнсис, ты мог бы стать большим актером…

– …второстепенных ролей. Давай распрощаемся с демонами и вернемся в Стрэтфорд.

Но до наступления рассвета мир ужасов должен был свершить свои злодеяния: умерщвлять скот, сокрушать бурей корабли, вызывать зловещие раскаты грома, пьянить и дурманить, совершать соития с дьяволом и мертвецами, жадно набрасываться на выкопанную из земли плоть некрещеных младенцев, собирать при свете полночной луны составы из трав, чтобы варить снадобья, которые заставили бы сам ад гореть и трепетать.

– Мои кости ломит от одной мысли об этом.

Грязная шлюха, широко расставив ляжки, тяжко тужилась в канаве и душила детку, как только она выскальзывала из ее чрева. Свинья жадно пожирала свой приплод из девяти поросят, сминая их, похрустывая их косточками, пока они не возвращались внутрь нее в виде кровавого месива. Убийца повисал в петле, и жирной виселицы слизь перетапливали те же самые засаленные пальцы, что сцеживали желчь козленка и вырезали селезенку богомерзкого жиденка. Кольчатый дракона труп, пасть акулы, волчий зуб, корень, вырытый в ночи, турка нос, татарский рот – пламя, взвейся и гори! Павиана брызнем кровь, станет взвар холодным вновь.

– Да, после такого не уснешь.

Полмира спит теперь, мертва природа, только злые грезы тревожат спящего, и волшебство свершает таинства Гекаты бледной; и чахлое убийство, пробудясь на волчий вой, неслышными шагами крадется, как прелюбодей Тарквиний, за жертвою скользя, как дух.

– Хорошие у тебя были вечера в кругу семьи!

Дальше – хуже.

– Что ж может быть хуже?

Я спросил ее о том же.

– И что она ответила?

Я боялся ее ответа и сгорал от нетерпения его услышать. При свете очага из горла старухи вырвались дрожащие звуки.

– Я скажу тебе, что хуже: то дело.

– Дело без названья?

Такое ужасное, что невозможно было слушать. Такое ужасное, что после тех полуночных разговоров люди нашего объятого страхом прихода оглушительно стучались в чужие двери и среди ночи обшаривали, раздевали, искали метку дьявола – лишние соски, ловко замаскированные под родинки мозоли, шрамы, бородавки, спрятанные с дьявольской хитростью в ушах, ноздрях, волосах и под мышками, под веками, под языком, на ногтях и на ступнях. Даже глубоко в ягодицах и в тайных расщелинах, настолько глубоко, насколько могли проникнуть щупальца затаившего дыхание допрашивающего. Допрос с помощью иглы – удобный предлог вглядеться в укромные женские места – нужно ведь было удостовериться, что осмотр был проведен как положено.

– Как можно доскональнее.

Вот почему до начала допроса с пристрастием нужно было сбрить с ее тела все до последнего волоски и чтобы голова была голой, как репа. Так надо, таковы способы и средства, предписанные законом: вырвать ногти, зажать части тела в тиски, а конечности в испанский сапог, а потом вывихнуть и раздробить кости; подвесить на дыбе, вывернуть суставы, растянуть кожу и сухожилия и таким образом изуродовать.

– Боже всемогущий!

Не обращайте внимания на соски, прижженные и вырванные раскаленными добела клещами; на нежный язык, чувствительный, как тельце улитки, дрожащий в тисках, пока длинные иглы принимаются за дело, похотливо сопутствующее поиску правды, исход которого предрешен; на удары молотка, с мучительным и настойчивым рвением опускающегося на ноги; на лопнувшую кожу и разорвавшиеся кишки, если пытающий переусердствовал. Не обращайте внимания на пальцы, болтающиеся, как переломанные морковки, на эти перепутанные красные корнеплоды, бывшие когда-то пальцами ног, и исковерканное мясо, которое было самими ногами. Не обращайте внимания на крики – на них в особенности не надо обращать внимания.

– Довольно. Я ведь служу закону. Не хочу слушать – я и так все знаю.

Не пропустите ни звука из признаний, вырывающихся из всхлипывающего рта. Потому что каждый звук оправдывает пытку. Признание необходимо для спасения души. А когда не останется ни единого волоска на ее лице и на голове, похожей на белое куриное яйцо, что, ты думаешь, они в конце концов выволакивали на телеге к приготовленному позорному столбу? Женщину?

– Сказал же – уволь меня от подробностей.

Ведьму, конечно же, ведьму! А как иначе смотреть на себя в зеркало, зная, что ты только что сотворил с другим человеческим существом? Нет, гораздо проще было ткнуть пальцем в тварь на ватных ногах с обритой головой, которая даже не могла выпрямиться, когда ее приковывали к столбу, и сказать, что она ведьма, а не обычная женщина, вымазанная дегтем из бочки, стоящей у ее переломанных ног. Ведь в Библии же ясно сказано: «Ворожеи не оставляй в живых». А сие означает, что сам Бог поддерживает тебя, и библейское предписание должно выполняться с предельным варварством. Главное – ссылайся на Писание, и тебе все сойдет с рук.

– Даже убийство.

К столбу подкладывали охапки хвороста, и толпа, как море, бурлила вокруг него – глумилась, улюлюкала и с ненавистью плевала в обезумевшее бледное лицо. Чернь жадно кормилась ужасом в глазах жертвы. Она не хотела пропустить ни единого крика, когда факелы вонзятся в вязанки дров и седой яростный священник прокричит нераскаявшейся гадине: «Мучения, в которых ты сейчас умираешь, – лишь малая толика вечного пламени, которое тебя ожидает, – так что сознайся и спаси свою душу. Сознайся, шлюха! Чертова ведьма! Сознайся! Сознайся!!!»

– Боже.

Ведь гораздо проще повесить ярлык ведьмы на это переломанное существо на бочке, которое за завесой разлетающихся искр медленно превращалось в визжащий голубой волдырь. Нет, не простая, неграмотная деревенская девка, которая делала отвары из травок и цветочков, чтобы промывать глаза, румянить губы и освежать дыхание. И, конечно же, не просто бабушка-старушка, сплетница с косящим глазом, у которой вся отрада была – поговорить со своим котейкой или рассказывать сказки паучкам на стенах. Хитрость этих особей в том и заключалась, что они разыгрывали из себя невинность. Деревенские бабы? Ничего подобного! Нет, прислужницы дьявола! Сжечь этих мразей, превратить их в золу и проклясть их души, чтобы они горели в преисподней.

– Бабушкины рассказы об этом аде на земле явно врезались тебе в память.

Они питали мое воображение. В сравнении с этим меркли ежедневные ужасы: бешено и деловито кишащие трупными червями дохлые кошки в канавах, примерзшие к охапкам листьев, с покрытой инеем шерстью, с широко раскрытыми глазами, окостеневшие, оскалившиеся на луну; да и сама луна – сердитый, сгоревший дотла старый череп в небе, пожелтевший от смерти. Ужасы подкарауливали меня даже в нужнике: старикашки, прячущиеся в отхожих местах, забытые, затерянные ассенизаторы с такими длинными руками, что они могли высунуться из дыры и утащить меня в черные зловонные недра экскрементов и мух. Но все это было ничто по сравнению с ужасами, которые помнящие престарелые рты нашептывали у зимнего очага в мои смертельно напуганные ребяческие уши, а я не в силах был захлопнуть двери.

– Те двери всегда открыты.

В памяти стариков все еще полыхали костры времен Кровавой Мэри, и их трудно было потушить. Медлительные звуки старческой речи лениво падали с их губ, как случайно отлетевшие искры. Упав, они в мгновение ока воспламеняли меня, и я вжимался в края стула так, что белели костяшки пальцев. Я не мог пошевелиться. Это под моими ногами были уложены вязанки хвороста, ожидавшие языков пламени. Одышечные зимние сказители безжалостно раздували их, пока в моих ушах не начинал реветь огонь, и я не мог шелохнуться, как будто это я был прикован цепью за пояс и она обвивала мой обугленный скелет у дымящегося столба. Память обо мне рассыплется в прах, который развеют по ветру. И я сидел, скованный их рассказами о сожжениях на кострах, и ждал продолжения.

– Недетские забавы. И какой из рассказов был страшнее всего? О Латимере и Ридли[14]. Какой-то старик, то ли из Асбиса, то ли из Сниттерфилда, рассказал, как он пешком пошел в Оксфорд поглядеть на их сожжение. Он был верным подданным-католиком двум Мариям – Марии на троне и Деве Марии на небесах. «А как же, – говорил он, – страсть как хотелось удостовериться, что они сгорят дотла, ведь бесчестное отродье Лютера нужно было сжечь в языках пламени». Ему хотелось послушать их крики в огне, чтобы представить себе, как они будут мучиться в аду.

Услышав его рассказ, я стал его частью, а он – частью меня. Тысячи раз я прокручивал его в памяти, как будто сам побывал в Оксфорде. Я его запомнил.

«Когда я добрался до места казни, палач стягивал с них чулки. Меня как громом поразило. Я подумал: „Постойте-ка! Гляди-ка, эти гадкие еретики тоже носят чулки! Как я, как вы. Чулки-то все равно сгорят. Для всесильного огня они все равно что паутина. Зачем же их снимать? Неужели эта глупость изгладит их духовную ошибку? Так удобнее казнить? А помочи, рубашки и башмаки ведь нужны даже гнусным изменникам и вероотступникам – наверняка эти повседневные вещи можно оставить. Они не защитят их от предстоящей им неимоверной боли и не отсрочат ее наступление и на секунду. И если ересь так заразна, то не лучше ли сжечь все до последнего клочка одежды, чтобы и ее тоже не стало?”

Два босых старика в колпаках ожидали сожжения. Дело было в середине октября, только начало подмораживать, и я не мог не заметить, что, как только он почувствовал под ногами холод земли, пальцы на ногах господина Ридли немного поджались. На них не было ни башмаков, ни чулок, которые сгорели бы первыми. Пальцы его нервно подрагивали. Не знаю почему, но мне они напомнили о доме, о работе в полях, о приближающихся морозах и о том, что надо загнать скотину в хлев. Черт побери, но и со скотиной не делают того, что сейчас учинят с этими двумя несчастными стариками! Вот тогда-то я понял, что это всерьез, а не просто богословская игра. Этих двух престарелых господ, один из которых немного дрожал, сейчас и вправду сожгут заживо. До этого момента я орал вместе с безумной чернью, внося свою грошовую лепту в католическое дело, но вдруг осекся и больше не мог вымолвить и звука. Палач с факелом в руке шагнул к вязанкам дров, чтобы поджечь костер. Толпа затаила дыхание и замерла.

Я глядел в изумлении, как Латимер вытянул руку и, как будто умываясь, окунул лицо в первые же языки пламени. Таким облегчением было видеть, как легко он умер: раскрытый рот наполнился огнем, который быстро унял короткие вопли, и я подумал, как же все-таки споро языки пламени пожирают врагов истинной веры. Но я недолго так думал. Потому что с господином Ридли все вышло иначе.

Дело в том, что и дураку было видно, что дрова были подмочены – надеюсь, что не намеренно. Костер явно был сооружен неумелыми руками. Недотепы положили дрова слишком близко к лицу и груди старого бедолаги. Чертовы доброжелатели, наверное, хотели ускорить его смерть, но груда дров не давала пламени разгореться. Его ноги, казалось, горели несколько часов, пока не сгорели дотла, а он все взывал к стоявшим поблизости помешать дрова и, ради Христа, дать пламени дойти до верхней части его тела, чтоб он мог умереть побыстрее. Но за завесой разлетающихся искр, из-за шипения дыма, потрескивания зеленых веток и адского гама, производимого скрипачами, жонглерами, пьяницами, акробатами, уличными певцами, вопли бедняги были поняты превратно, и ему продолжали подкладывать дрова, продлевая дьявольскую казнь.

Неописуемая картина. Огонь продолжал сжигать его ноги и поджаривать низ его туловища, не достигая жизненно важных частей. С ужасающей для старца живостью он начал подпрыгивать в огне, пока не настал момент, когда он уже больше не мог этого делать, потому что ноги его сгорели. С какой жестокой небрежностью сложили костер оксфордские растяпы, собравшиеся у Балиольского колледжа, чтобы читать наставления человеку, чьи мучения они сделали нестерпимо долгими! Чертовы нелюди, безжалостные головотяпы! Я бы подсказал, что нужно сделать, но я стоял далеко от первых рядов, и мой голос из толпы вряд ли был бы услышан. Я оцепенел от ужаса».

– Нда. Что за люди, Уилл!

О! Вы, каменные люди! Имей я столько глаз и столько ртов, свод неба лопнул бы.

«Тем временем Ридли почувствовал, что основание столба вот-вот рассыплется, и испугался, что он вывалится из костра полусожженным. Он прокричал охране, чтобы они пригвоздили его пиками к остаткам столба, но, конечно же, мерзавцы не вняли его просьбам.

– Дайте мне сгореть! – кричал он. – Умоляю! Помогите!

Наконец кто-то с крупицей ума в голове оттолкнул шестом вязанки дров от его груди, и язык пламени взметнулся вверх и немного в сторону. Как голодный, тянущийся за едой, Ридли подался насколько мог вбок, в огонь. Тут язык пламени коснулся бочонка пороха, который кто-то из родственников повесил ему на шею. И только когда порох разорвался ему в лицо, он перестал кричать и уже больше не двигался.

И слава богу, потому что в следующую минуту столб прогорел, и туловище Ридли выпало из огня к ногам мертвого Латимера. Все увидели, что от него осталась лишь обугленная черная кость, которая при падении раскололась надвое. Человека сожгли за веру, человека, который в Англии „зажег свечу, что не потухнет никогда” – так сказал Латимер, умывшийся пламенем, как любовник, принимающий ванну перед свиданием с любимой. И хотя я ничего не знаю о вере Ридли, та свеча все еще горит в моей старой голове. Скажу лишь, что, хотя рукой его убийц водил сам Бог, костер у них не удался. Я возвращался домой два дня, не промолвив ни слова».

– Отец небесный! Как же ты хранишь все это в памяти и не сошел с ума?

Его рассказ произвел на меня такое впечатление, что казалось, все это произошло со мною. Сидя у камина, я на секунду заслонил лицо от пламени и вытянул правую руку, чтобы ощутить хоть сотую долю того жара, который неистовствовал в ногах Ридли, пока его костный мозг не спекся в огне, как каштан.

На следующий год пришел черед Кранмера, который помог Генриху VIII порвать с Римом, но при Марии Стюарт вынужден был сменить свои взгляды и отречься от них. Кранмер тоже вытянул правую руку и опустил ее прямо в пламя. Обложенный дровами, он сунул в огонь руку, подписавшую отречение (до того, как к нему вернулось мужество и он отрекся от отречения), и продержал руку в огне, пока она не покрылась волдырями и не почернела – рука, которая подписала и согрешила! Ее он наказал еще до того, как казнят его тело, он заставил ее первой пострадать за его слабость и страх. А потом королевский огонь поглотил его всего за упрямство и отказ принять католическую веру. И снова раздались знакомые мученические крики, ведь независимо от того, насколько ты прав или как сильна твоя вера в свою правоту, твоя правота – в твоем рассудке, а жгут не его, а твои пятки, ноги, живот с кишками, твое сердце, легкие и губы. Всё до последнего волоска на голове, пока не превратишься в безобразно обуглившиеся дымящиеся останки. Не душа, а тело мучится в огне. Именно поэтому нужно затворять окна в свою душу. А мученики широко распахивали свои окна и позволяли всему свету глазеть внутрь. Честно, благородно, но опрометчиво. И в своих пьесах я не дал мученикам права голоса. Они достаточно покричали на своем веку. Молчание – золото, оно сохраняет человеку жизнь. Будь осмотрительным, и, когда придет твой час, будешь спокойно лежать в земле и не познаешь огня.

3

– И вот это тоже уберите, – проворчала госпожа моя, деловито входя и указывая на сундук в углу. – Господин Фрэнсис, не желаете ли подкрепиться чем-нибудь еще, кроме вина?

Ее морщинистое лицо выражало неодобрение – обычное ее выражение.

– Признаюсь, рановато, – сказал Фрэнсис своим сладчайшим, «десертным» голосом, – но как же не воспользоваться вашим любезным предложением. А от вина и работы так разыгрался аппетит!

– Со вчерашнего дня осталось немного говяжьей лопатки, – может, она придаст вам сил? Как продвигается завещание? Много уже сделали?

Он растопырил толстые пальцы.

– Уилл ударился в воспоминания.

Лицо ее вновь нахмурилось – двойная порция досады. Молоденькая, с парой прелестных грудок служанка Элисон внесла говядину.

– Горчицы не изволите? – У Энн даже вопрос звучал как упрек.

– Говядина без горчицы все равно что…

…битва без пушек. План Генриха V, чтобы добрая славная Англия одержала победу. Не такой уж обильный завтрак, но лучше, чем лошадиный корм или еда больного.

Энн выпроводила очаровательные груди прочь из комнаты и из моего воображения и снова указала на сундук.

– Завещай его кому захочешь, только чтоб духу его здесь не было. Не хочу, чтобы он захламлял нашу жизнь.

Нашу жизнь. Интересно, о какой жизни идет речь? У нас никогда не было совместной жизни. Наверное, она имеет в виду свою жизнь после моей смерти. Как легко она сбросила меня со счетов.

Энн вышла из комнаты.

Фрэнсис как одержимый набросился на мясо и любезно наполнил мой бокал. Я уже больше никогда не буду есть мяса. Проглотив одним махом кусок, которого мне хватило бы на целый воскресный обед, он икнул, слегка откинулся назад и спросил:

– А что в сундуке?

Кое-что поважнее, чем ей кажется. Неприкосновенный запас. Я было заволновался, когда она меня о нем спросила.

Я допил бокал, жестом показал, как подношу к губам стакан, и, подмигивая, указал глазами на сундук.

На дне.

– А что сверху?

Разрисованные холсты Арденов.

– Холсты – в таком небольшом ларе?

Ага.

– Они там уже, наверное, все измялись к чертям собачьим.

Фрэнсис проглотил еще один гигантский кусок говядины с приправой Генриха V, запил его самим лучшим из моих вин и, тяжело ступая, подошел к старинному дубовому сундуку еще за одной бутылкой вина.

Он вытащил из сундука холст со сценой встречи богача с прокаженным Лазарем.

– Я же сказал, что помялся. А почему она хочет от них избавиться?

Сейчас увидишь. Расправь-ка его на минутку.

– Простовато, да?

Этот богач похож на тебя, Фрэнсис.

– Я тебя умоляю, Уилл. У меня, может, и есть брюшко, но он-то пиршествовал каждый божий день.

Одетый в порфиру и виссон богач роскошно пирует, поднося багряный кубок к пурпурным губам. Его стол ломится от яств, как перегруженный корабль, который вот-вот пойдет ко дну: для него зажарены целые быки на вертелах, а псы у его ног хватают на лету объедки со стола.

– Объедки? Да это же куски величиной с теннисный мяч! Того, что выкидывает этот богач, хватило бы на целую колонию прокаженных.

Да плевать он хотел на прокаженного нищего, сидящего у его ворот.

– Так это Лазарь был твоей первой встречей с искусством?

Да.

– Это, конечно, далеко не Гольбейн!

Может, это и к лучшему. Холсты, гравюры по дереву, уличные представления актеров из Ковентри – мне, мальчишке, хватило и этого. Холсты были все равно что книжки с картинками, да? Граница между трагедией и пародией, смешным и ужасным, была в них почти неразличимой.

– Они явно произвели на тебя большое впечатление.

Они и сейчас меня впечатляют. Лазарь настолько обезображен и ужасен, что на него никто не обращает внимания. Даже слуги холодно отворачиваются от него, лежащего в канаве, усеянного с головы до ног волдырями величиной с виноградину. Только собаки подходят и лижут ему раны.

– Так и хочется крикнуть что-нибудь этому богатому и праздному бездельнику, да?

Исцелися, роскошь, изведай то, что чувствуют они, и беднякам излишек свой отдай, чтоб оправдать тем небо.

– А богач продолжает набивать себе брюхо.

И каждым куском он обрекает себя на проклятие… Фрэнсис, ну зачем же так жадно набрасываться на еду?

Даже держа в руках холст, Фрэнсис не мог оторваться от кормушки.

– Кто бы упрекал! Ты сам всегда ел на бегу.

У меня на то были причины.

Фрэнсис попытался презрительно фыркнуть, но вместо этого подавился.

Я был слишком занят сочинительством и не ел как следует.

– Я вижу, ему досталось по заслугам.

На картинке справедливость Господа очевидна, так же очевидна, как и заостренный, будто перышко, нос выпивохи Бардольфа[15] на твоем лице. Как ловко Бог придумал смерть – великие врата, у которых все меняется! Для бедняка, которому никогда не дозволялось войти в ворота богача, смерть стала стезей в рай, а для богача – в ад.

– Здорово.

Да, Лазарь очистился от болячек и вознесся на лоно Авраамово. А внизу картинки, сразу за воротами, лежит богач, как когда-то Лазарь лежал у его ворот.

– Только теперь это врата ада.

Такая вот перестановка. Мастерское противопоставление показывает, что дом богача всегда был адом, как дом Макбета, и всей своей жизнью он обрекал себя на проклятие.

– И теперь пламя лижет ноги жирного ублюдка.

Как псы, которые пожирают его заживо.

– И так будет вечно.

Страшнее всего для меня была абсолютная статичность картины, она сильно меня напугала. Любая пьеса когда-то заканчивается, а картинка остается неизменной и никуда не девается.

– Итак, богача пожирает пламень.

Он горит целую вечность, почти как Ридли.

Даже эта мысль не остановила Фрэнсиса – он продолжал жадно есть.

– Ты веришь в ад? Или это выдумка?

Ад на этом свете – совсем не выдумка. Но паписты-католики считали, что, когда бочонок с порохом разорвался в лицо протестанта Ридли, это был не конец, а всего лишь сигнал зажечься вечному пламени ада. Страдания несчастного не кончились, а только начались. Они никогда не кончатся, никогда, никогда. Ад – это навсегда.

– Давай вызовем дух Кристофера Марло, и он нам расскажет, правда ли это! Но тогда мы сами станем не верующими в Бога чернокнижниками.

А вот за это тебя могут сжечь. Нет, самый надежный путь попасть в рай – помогать бедным. Так и запиши – десять фунтов стрэтфордской бедноте.

– Десять фунтов! Зачем же пороть горячку?

Это скромная сумма. Записывай.

– Не принимай все так близко к сердцу, Уилл. Это всего лишь история, просто картинка.

Нет, для меня она значит гораздо больше.

– Она не стоит десяти фунтов. И десять фунтов – совсем не «скромно».

Также я даю и завещаю бедным поименованного Стрэтфорда 10 фунтов стерлингов.

– Это мы позднее запишем. Мы топчемся на месте.

Нет, мы наконец-то сделали что-то дельное. Ну, записывай! Таково мое распоряжение. Прямо сейчас. Ведь мы составляем черновик. Старик Генри, бывало, указывал на холст и каждый раз говорил одно и то же: «Глянь-ка на богатея – как пал одетый в пурпур. Лишился славы, и его пожирает огонь, обжору съедает пламя».

– Да, наверняка старику это было по душе.

И все же, знаешь, Фрэнсис, как ни странно, я сочувствовал не нищему Лазарю, которого облизывали собаки, а богатею.

– Ты во всем видишь другую сторону и, может, даже слишком много сторон сразу.

Но посмотри, что стало с Лазарем, теперь одетым в пурпур и окруженным сияньем загробного мира. Как только он превратился в пустую абстракцию, в апофеоз конца, он перестал меня волновать.

– Я чего-то здесь недопонимаю. И вообще, почему ты ничего не ешь?

Проще простого, Фрэнсис. Всю жизнь он был нищим в лохмотьях. Ему не высоко было падать, его единственный путь был наверх – и в этом нет никакой зрелищности. Ведь впечатляет падение, путь по нисходящей. И чем выше человек возносится, тем сильнее его падение. А когда он пал, он уже, как Люцифер, никогда не поднимется. В этом и состоит суть трагедии.

– Трагедия показывает путь в ад… Так ты не будешь доедать то, что у тебя на тарелке?

Фрэнсис покопался в сундуке и, кряхтя, достал со дна бутылку бургундского, завернутую в еще один холст. Я знал, что в этом сундуке мои запасы будут в неприкосновенности. Жена терпеть не может холсты и не прикасается к ним. Тем более, что они были арденовские, а она не любила мою мать, ревновала меня к ней. В холстах ее раздражает не их примитивность – она ничего не смыслит в искусстве, – а их умозрительность. Энн принадлежит этому миру и не терпит напоминаний о том, что всех нас ожидает. Так что, пока не написано завещание, она держится от них подальше. Неизвестно еще, когда оно будет готово. С вилкой наперевес Фрэнсис снова направился к кормушке. За пристрастие к этому совершенно ненужному орудию его так и прозвали – Фрэнсис-вилочник…

– Точно ничего больше не будешь?

Мне есть – только переводить еду.

– А у тебя когда-нибудь была собака?

Нет. Они же лижут болячки прокаженного и еще чего похуже.

– Ну коли так…

Ну тогда давай набивай себе брюхо, зажаренный меннингтрийский бык[16].

– Ты, рыбья чешуя.

Пустые ножны.

– Портняжий аршин.

Сушеный коровий язык.

– Вяленая треска.

Лежебока.

– Колчан.

Ломатель лошадиных хребтов.

– Ты всегда выигрываешь!

Налей-ка мне еще. Все по справедливости.

– Да ты, как я погляжу, поклонник Вакха. И, когда-то, Венеры.

– Об этом – молчок, господин Шекспир. Мы респектабельные господа, занятые важным делом – дележкой твоего имущества. А это что?

Еще один Лазарь. Расправь-ка холст. Сейчас объясню.

– Я так и знал!

Это тот самый Лазарь, о смерти которого заплакал Иисус и зарыдали ангелы.

– Слезы рая.

Возвышенно. Иисус был настолько сражен горем, что совершил то, что без промедления сделал бы любой из нас, будь у нас такая возможность, – он вернул из мертвых умершего друга.

– Да тут целая толпа пришла поглазеть на это зрелище.

А ты бы не пошел, Фрэнсис? Мне бы очень хотелось! Все на свете отдал бы за это!

– Брр! Спасибо, зрелища, которые тешат болезненное любопытство охотников до ужасов, не для меня.

Да нет же, Фрэнсис, неужели ты не понимаешь? Человек был среди мертвых, среди червей и звезд, он познал тайны гроба, неведомой страны…

– …из коей нет сюда возврата.

А теперь скиталец вернулся из-за завесы непознаваемой тайны.

– Мне кажется, в первую очередь тебя привлекла зрелищность. Почти угадал. Целая толпа собралась на величайшее представление всех времен и народов.

– Дай-ка рассмотрю получше. Где мои окуляры?

Смотри, вот здесь друзья увещевают Иисуса: умоляем тебя, Господи, подумай, что ты собираешься совершить. Мы знаем, что ты можешь ходить по воде и превращать воду в вино, можешь остановить сильную волну и накормить пять тысяч голодных. Но это ведь не глухота или хромота, не проказа, слепота или одержимость дьяволом – тут дело посерьезней. Человека нет, он умер, умер он теперь и гниет, уж три дня как похоронен. И при такой жаре даже в прохладе гробницы его плоть уже начала разлагаться. Он уже смердит.

– Фу! И они, конечно же, были правы.

Но Иисус все же идет на кладбище и подходит к гробнице Лазаря. Только посмотри на реакцию зрителей на этом грубо размалеванном лоскуте.

– А! Зрители, публика! Что бы ты без них делал!

Кто-то обмахивается на жаре, кто-то зажал нос платком, кто-то отводит глаза в сторону.

– Все как в жизни.

Но большинство вытягивает шеи, чтобы лучше видеть.

– Если зрители заплатили за хорошие места, они хотят видеть всё! Тут только стоячие места, это представление для тех, кто толпится у сцены.

– И только для них.

Но это представление посерьезней. А наверху, как и полагается, ангелы льют золотые слезы, потому что Иисус прослезился.

– Ты всегда следил за реакцией публики, и в слезах Христа я тоже слышу звон монет.

Дело не в публике. Взгляни-ка на роскошные кладбищенские ворота, такие нелепые среди пустыни.

– Согласен, они тут совсем не к месту.

Здесь должен быть камень, огромный булыжник, а не этот блистательный собор. Но и это неважно.

– Какая разница, какая там дверь!

Иисус поднимается по ступеням, стучит в дверь, она открывается, и громким голосом он молвит: «Лазарь! Выйди!»

Посмотри на красный, как кровь, завиток у его рта. Чувствуется сила его призыва, мощного, как разорвавшаяся артерия.

Она эхом отдается в самом сердце.

Я всегда испытывал трепет, когда смотрел на эту картину.

Лазарь! Выйди!

Безмолвие. Глаза толпы прикованы к черной бреши в камне, за воротами, которые зияют черным ртом, ведущим вниз – в глотку гробницы.

– Спокойней, старина!

Это та самая глубокая безжалостная рана в поверхности земли, в которую все мы когда-то упадем, вынужденные переселенцы в неизвестный край, туда, где стирается всякая индивидуальность и все люди встречаются и перемешиваются. Ожидающая толпа с пристальным недоверием наблюдает, прекрасно зная, что из этой тьмы никто и никогда не возвращается.

Лазарь! Выйди!

Ничего не происходит.

Ничто родит ничто. Скажи еще раз.

Иисус безмолвствует. Напряжение в толпе чуть-чуть спадает. Люди осознают невозможность и смиряются с истиной, которую всем нам приходится принять после начального потрясения и оцепенения от потери. Примиряются с тем, что наши любимые умершие в каком-то смысле рядом с нами, где-то очень близко, по соседству, смотрят на нас с небес или из глубины наших душ.

– Их трудно забыть.

Невозможно. Но что же делать, если сам Христос не смог восстать из мертвых? Остается смириться с неизбежностью. Чуда не свершится. Смерть и вправду необратима. Он не вернется. Умозаключение, к которому мы приходим по размышлении, буднично и утешительно. Мертвые не воскресают. Все призрачно в этом мире, за исключением лишь одной несомненной и даже утешительной определенности: смерть – это действительно конец.

– Только не для меня! Я за жизнь и надежду… Подбрось-ка мне еще мясца. Вот мое истинное утешение!

И вдруг в конце длинного черного туннеля появляется белая крапинка. Обман зрения? Танцующая точка, сбивающая с толку мозг. Что-то слабо и неясно колеблется, увеличивается в размерах, приближается.

Посмотри! О боже, оно все ближе!

– О вестники небес и ангелы, спасите!

Опять эта строка – второй раз за сегодня.

– А, теперь я вижу.

Я помню день, когда я впервые его увидел.

Слепая белая фигура, перевязанная с головы до ног. Невидящее спеленатое тело, закутанное, как мумия, как кокон гусеницы. Лазарь родился заново. Замотанный в погребальные пелены, он осторожно вышел на яркий свет солнца нового дня и недоуменно моргает, пока разматывают его саван. Неловкий растерянный гость, вызванный на бис на великую сцену дураков. Но он не говорит ни слова.

– Уилл, а представляешь, какой монолог написал бы для него ты! Разумеется. Но к моему непреходящему разочарованию, спасенный с того света стоял как немой, не в силах вымолвить ни слова.

– Я бы сейчас предпочел не слово, а сливу…

Все были настолько огорошены этим происшествием, что никто и не подумал спросить о самом важном. Ни единой душе не пришло в голову спросить только что вернувшегося путешественника в мир иной о самом главном – о загадке существования и тайне вселенной.

– Кажется, я знаю, о чем бы ты спросил.

Как там, Лазарь, в царстве мертвых?

– Почему мне это не пришло в голову?

Возвращаясь домой из путешествия, люди обычно охотно делятся впечатлениями, а те, кто оставался дома, всегда их жадно слушают. Но на этот раз его никто ни о чем не спросил, и он ничего не сказал.

– Может, его не интересовал неизвестный край?

Наверное, нет, ведь главное то, что он вернулся домой к родным пейзажам, звукам и запахам любимой и привычной нам земли. Я ж говорю, он постиг секреты червей и звезд, он слышал гармонию бессмертных душ и рад был вновь надеть грязную оболочку земного праха и грубо прикрыться ею, чтобы не слышать до невозможности совершенной музыки.

– А может, потусторонний мир просто-напросто скучен?

Да, благодать может надоесть.

– Но предположим – всего лишь предположим! – что кто-то все-таки задал ему этот главнейший вопрос.

Я озадачен так твоим явленьем, что требую ответа. Отвечай! Не дай пропасть в неведенье. Скажи мне, зачем на преданных земле костях разорван саван? Отчего гробница, где мы в покое видели твой прах, разжала с силой челюсти из камня, чтоб выбросить тебя? Чем это объяснить, бездыханный труп?

– А может, Лазарю не дозволялось ответить?

Мне не дано касаться тайн моей тюрьмы. А то бы от слов легчайших повести моей зашлась душа твоя… Но вечность – звук не для земных ушей.

– Как и государственные тайны.

– Как музыка небесных сфер, к которой мы нечувствительны. Как сон Основы[17], который не может перевести дурак. Или осел.

– А может, в Писании ошиблись, что-то пропустили? Ведь Библию написал не Бог, а писцы – перьями и чернилами. И если они были такими же, как в моей конторе…

Ни слова, Фрэнсис. Момент был упущен, редкостной возможностью пренебрегли. Невидимое измерение жизни, укромное место за сценой, куда после последнего поклона уходят умершие актеры, осталось невыясненным.

– Кстати, об актерах, Уилл…

Драма Лазаря застыла на холсте. И вот что я тебе скажу, Фрэнсис. Теперь, много лет спустя, когда я сам приблизился к ответу на вопрос, я знаю, что, если бы в тот день ответ был дан, это было бы концом всей драматургии и всего искусства, и я не написал бы ни строчки.

– Почему?

А потому, Фрэнсис, что ничего неизвестного не осталось бы.

– Ну не уверен. И чего б ты достиг, узнав о том, что происходит после смерти?

Это главнейшая и важнейшая тема.

– Вот только не надо! А как же философия, медицина, астрономия, юриспруденция, наконец?

Как низменно и тесно для меня!

– Я знаю, что ты сейчас скажешь.

Достойно это слуг и торгашей…

– …Кого влечет один наружный блеск[18]. – Фрэнсис был доволен, что узнал цитату. – Кстати, о блеске: и сколько еще таких безобразий в твоем сундуке?

Девять, а было одиннадцать.

– Ничего себе! Так. Их мы положим назад, а вот есть ли там еще бургундское? Пока мы тут копаемся в сундуке, моль и ржа пожрут все твое имущество!

А еще раньше ты съешь и выпьешь все запасы в доме, бездонная ты бочка хереса.

– Жалкий порей!

Сундук жестокостей!

– Редиска!

Вместилище скотства!

– Вздутая водянка!

Утроба, набитая кишками и потрохами!

– Ладно, ладно. Где мне соревноваться с тобой! Меж тем хочу тебя поздравить, Уилл: говяжья лопатка наперчена в меру.

Несвежего наперченного мяса мне хватило в Лондоне. Ты вот только что упомянул актеров…

– Поговорим о них попозже, когда до них дойдет черед. А пока – кому ты завещаешь эти холсты? Решай быстрее.

Ты же слышал, что она сказала. Не упоминай их отдельно в завещании. Пусть числятся домашней утварью.

– Которая отходит кому? Поконкретней, пожалуйста.

Всю прочую недвижимость, мою собственность, арендуемые мною имущества, серебряную посуду, драгоценные каменья и какое бы то ни было движимое имущество, по уплате моих долгов и уплате завещанного мною имущества и по израсходовании денег на мои похороны, я даю, предназначаю и завещаю моему зятю, Джону Холлу, дворянину, и дочери моей Сюзанне, супруге его.

– Постой-ка. Это завещание все задом-наперед и шиворот-навыворот. Не свести концов с концами!

Неважно. И добавь здесь, после «Джону и Сюзанне»: которым я повелеваю быть и которых я назначаю душеприказчиками сего моего последнего завещания.

– Хоть что-то решено! А теперь давай-ка вернемся к началу.

Начало. Ах да, конечно. Я как-раз о нем и говорил.

4

– Итак, холсты разбудили твое воображение.

Они были немым театром и первым шагом к театру настоящему.

– Но впереди был долгий путь, мой друг.

Теперь он почему-то кажется коротким.

– Это всегда так. Значит, сюжетов тебе хватало.

Странно, что немногие становятся сочинителями. С детства я кормился картинками с холстов: плод познания, которого вкусили Адам и Ева; голова Авеля, размозженная посохом его брата…

– Собаки лижут язвы прокаженного. – Фрэнсис уложил Лазаря на место и принес еще бургундского.

Но ран Иезавели они не зализали.

Ангелы играют на лирах и расчесывают золотые волосы.

А прямо под ними, под восхитительным дождем их слез, сидит голый человек в пепле и прахе выгребной ямы и соскабливает со своей кожи волдыри осколками глиняных черепков.

– Холсты явно научили тебя долготерпению Иова.

Пускай я чем-то бога прогневил…

– Над непокрытой головой моею он мог излить несчастье и позор.

Я испил причитающуюся мне чашу страданий.

– Будем надеяться, они были не такие ужасные, как у Иова?

Мое воображение зародилось не в уме и не в сердце. Оно, как огонь Венеры, коренилось в каком-то другом месте. У меня не было недостатка в наставниках. К трем годам меня попотчевали полным собранием сочинений Господа Бога в интерпретации моего сварливого дяди со сниттерфилдских холмов. Я воспринимал их как историю мира, которая шла от Адама, – слова Господа передавались как нечто, высеченное в камне, и дополнялись катехизисом от дяди Генри.

– Какой такой катехизис?

«Чей труп был самым первым на земле?»

Того, чья кровь была голосом, вопиющим из земли. Убийца! Если бы проклятая рука покрылась кровью брата сплошь…

«Кто был быстрее орлов, сильнее львов?»

Женихи Беллоны[19], пораженные на высотах Израиля. Как пали сильные! Остались лежать на Гелвуйских горах, непогребенные, такие прекрасные, что для них не нашлось могилы.

«Чей поцелуй пророчил смерть?»

Того, чей труп висит на осине и чьи кровавые деньги рассыпаны вокруг, тридцать сребреников, разбросанные, как слезы Христа, чтобы купить скудельницу. Да, если б кончить все одним ударом…

– Это не история, а сплошные слезы!

Ну а как же без слез, Фрэнсис? Sunt lacrimae rerum[20]. He будь слез, актеры сидели бы без работы.

– Кстати, об актерах…

Где-то над сниттерфилдскими тучами сидел Бог, хозяин мира, отстраненный от земных забот, от детства и любой другой поры жизни, и грелся у белого пламени вечности. Он ждал окончания истории, чтобы остановить эту пьесу.

– И что наступит тогда?

Кое-что посерьезнее. Будет покончено со стертым тряпьем времени: днями, неделями и месяцами, – и установится великая Божья альтернатива.

– Это какая же?

Новое время и новый уклад, который начнется с воскрешения.

– Так ты веришь в воскрешение? Я имею в виду, по-настоящему, серьезно.

Затрудняюсь ответить. Но его практическое осуществление наполнило мое детство грандиозными, потрясающими вопросами. Ведь воскреснуть даже тому, кто умер обычной смертью, сложно. А как же быть с ногой, утраченной при Кадисе? С головой, нанизанной на пику на Лондонском мосту, ведь ее кожа облупилась в обжигающем воздухе, а птицы выклевали глаза, похожие на улиток? Где найти кишки, сожженные в тайбернском костре? Или четвертованных преступников – ногу, оставленную в Лондоне, руку, отправленную в Уэльс, выпотрошенное туловище – в Шотландию и выброшенные гениталии, сгрызенные бродячей собакой? А если ты утонул у Азорских островов и очутился в брюхе злобной океанской акулы? Каким же невероятным мастерством должен обладать Бог, чтобы собрать воедино отважного моряка, который закончил свою флотскую службу в виде испражнений рыб или акул, плавающих в темном беспокойном море? Вот головоломка, от которой трещал по швам мой мозг.

– Однако ж ты мне не ответил.

Что за вопрос, напомни, Фрэнсис?

– О воскрешении.

Мне кажется, я ответил.

– Что-то я не заметил.

Я ответил на него в своих пьесах.

– А, ловко. Что ж мне теперь – тащиться в Лондон?

Некоторые из них напечатаны.

– Тогда вернемся к твоему завещанию, дружище. Если не возражаешь, к первому пункту – о том самом воскрешении, которое так тебя занимает и которого ты стремишься избежать.

Стремлюсь избежать? Au contraire[21], Фрэнсис. Я всей душою за воскрешение. Я хочу избежать смерти.

– Похоже, тебе трудно примириться с самой мыслью о смерти, старый ты лис, и ты сам это знаешь. Давай сначала разберемся с самой формулировкой. Например, можно сказать: Во-первых, я поручаю душу свою Богу, Творцу моему, уповая и истинно веруя, что единственными заслугами Иисуса Христа, Спасителя моего, я могу стать причастником жизни вечной. Как тебе?

Неплохо, Фрэнсис, оставим так, если тебе угодно.

– Важно, чтобы было угодно тебе.

Да? Меня вполне устраивает. Добавь только: тело же свое я поручаю земле, из которой оно сотворено.

– После «жизни вечной»?

Да. В «земле» я уверен больше, чем в «жизни вечной».

– Отлично. Для начала неплохо. Надо же соблюсти определенные условности.

Да здравствуют условности!

– Аминь. Кстати, об условностях. Теперь, когда ты рассказал мне, как много для тебя значил в детстве Бог, скажи, что и в каком количестве ты завещаешь церкви.

Толстяк подчищал остатки лукового соуса и задал свой вопрос с куском хлеба, замершим в воздухе у рта, распахнутого, как ворота.

Церкви, Фрэнсис? Хм.

Врата были раскрыты в выжидательной улыбке.

Церкви пусть достанется вот эта корка хлеба, если тебе ее не жалко.

Корка, которой хватило бы, чтобы нафаршировать целого гуся, в мгновение ока исчезла из виду.

– Так и запишем: «Церкви – ничего».

Ни гроша. Не болтай с набитым ртом. И не дыши в мою сторону.

– Но видишь ли, солидные люди обычно хоть что-то завещают церкви.

А я солидный человек?

– Твой кредит велик, как сказал бы Шейлок. Хотя, по большому счету, мне, вообще-то, все равно.

Он раскраснелся больше обычного.

– Но мне сдается, будет лучше, если…

Если вы сделали что-то одному из братьев моих меньших…

– То сделали мне. Да. Но, le bon Dieu[22] при этом не задумывался о завещании. Такой обычай.

Неужто?

– Да.

Этот обычай соблюдается всегда или только от случая к случаю?

– Ну…

Пускай десять фунтов стерлингов стрэтфордской бедноте расцениваются как приношение церкви. Пусть бедняки станут моей церковью, ведь они не переведутся никогда. А церкви приходят и уходят, меняют свои принципы, политику и даже, как известно, не гнушаются убийством.

– Не думаешь ли ты, что бедняки совершенны?

В целом от них не больше вреда, чем от овец или кур. Я знал бедный люд, который был куда порядочнее попов.

– Это твое окончательное решение?

Церкви – ни пенса, ни гроша.

– Так и запишу, чтобы избежать недоразумений.

Запиши, Фрэнсис, если тебе охота переводить бумагу и чернила. Но никаких упоминаний о церкви в беловой копии, понял?

– Понял. Записываю.

Дай Фрэнсису Коллинзу кусок хлеба и стакан вина, и он будет строчить до Судного дня и весь Судный день тоже. Если бы его тучность позволила ему взлететь, он стал бы превосходным ангелом-архивариусом.

5

«Что стар я, зеркало меня в том не уверит», – писал я когда-то, сам себе не веря. Теперь я едва могу поверить, что там, в зеркале, – действительно я, что это отражение того, что от меня осталось.

– Мне нужно до ветру, – сказал Фрэнсис, вставляя перо в чернильницу.

У дома облегченья нет ручья, но я люблю, когда там хорошо пахнет. Я так устал от зловонного Лондона и от жилья без удобств.

Фрэнсис удалился в уборную, как он вежливо выразился в присутствии малышки Элисон, а ее госпожа зашла следом за ней, чтобы проследить, как девушка убирает со стола посуду (две тарелки, которые Фальстаф уплел подчистую), и понаблюдать, как я глазею на Элисон. Шестьдесят зим оставили след на морщинистом челе Энн, а вид молодых дерзких грудок и нежно округлой талии вызвал во мне не похоть, а сожаление, и пронзил ужасающим осознанием физического угасания.

Я кое-как выбрался из постели, проковылял к зеркалу и поднял ночную рубашку, чтобы еще раз взглянуть на неприкрытого человека – бедное, голое двуногое животное. Прочь, прочь! Все это взято взаймы. Господи Иисусе, неужели вот этот человек, заключенный в капкан изношенного тела, – это я? Когда смотришь на то, чем стал, – сеть морщин у глаз, индюшачий подбородок, отвисший живот, из которого сыплется песок, иссохшие ноги, – ты понимаешь, что так оно и есть – шестой возраст[23] действительно наступил, преждевременно, уже близится к концу, и остается только отчаянье и безысходность. А эта поникшая сморщенная редиска, теперь уже бесполезная для употребления с такими, как Элисон! А кисти висящих как плети рук с переплетеньем голубых корней! Невозможно представить их на ее упругой невинной груди, гладкой, как надгробный алебастр.

– Жуть!

Тяжело ступая, вернулся Фрэнсис и заглянул через мое плечо в зеркало.

– Да ты весь разноцветный, как фараон, старина, как подгнившая мумия.

Зрелище не из приятных.

– Ты лучше опусти рубаху, а то зеркало треснет, и тебе семь лет не будет удачи.

Я не протяну и семи недель.

– Ложись-ка в кровать – от созерцания своего добра тебе лучше не станет.

Лучше? А кто тебе сказал, что я поправлюсь? Я, как Перси, лишь прах и пища для червей…

Фрэнсис театрально подхватил строку:

– …для червей, отважный Перси!

Трудно знаться с сочинителем и не запомнить хоть несколько строк из его пьес. Хоть ты нотариус и предпочитаешь не стихи, а пироги. Да, я труп, готовый к омовению.

– Зовите снегиря и воробья…[24]

Не перевирай цитату.

– И могильщика?

Не надо о нем, старина.

– А что?

Я имею в виду могильщиков вообще.

– Ну кто-то же должен нас закопать, чтобы мы попали на тот свет. Вот именно. И некоторые делают это с превеликим удовольствием. Я знал одного такого: боже мой, как же он обожал свое дело!

– Хорошо, когда человек получает удовольствие от работы.

Он стал моим кошмаром.

– Он, наверное, любил попугать мальчишек?

Пугал намеренно, до ужаса. Я вижу его как вчера – среди черепов и крестов: во время передышки от работы он стоял по грудь в свежевырытой могиле какого-нибудь бедняги и жевал хлеб с беконом.

– А вот это мне по сердцу! От бекончика я тоже бы не отказался!

Склизкий могильщик – всегда грязный, промокший и зловонный, как будто созданный из кладбищенской плесени, засовывал хлеб в рот пальцами, вокруг которых кольцами извивались черви. Мне казалось, что он был существом не из плоти, а из грязи.

– Бьюсь об заклад, ты был им заворожен.

Как хорошо ты меня знаешь. Меня влекло то, что ужасало, и я тащился на кладбище еще медленнее, чем в школу, пробирался по длинной, усаженной липами аллее, по обеим сторонам которой лежали давно и недавно усопшие стрэтфордцы, и, перепуганный до чертиков, застывал от ужаса. Ведь там было оно.

– Что «оно»?

Священное хранилище моих предков, безымянных мертвецов Стрэтфорда, склад их костей.

– Что-что?

Склеп.

– А… А мне все еще представляется бекон.

Трава там была целой, без швов, как человеческая плоть. Но два-три раза в неделю, а зимой и чаще приходил могильщик и с кряхтением, ругательствами и пердежом бесцеремонно разрывал ее своей грубой киркой, наносил ей раны лопатой, проникая в угрюмые темные соты под нею и вторгаясь в казавшуюся неприкосновенной зелень.

– Скоро пожалуют новые гости, – говаривал он, обезображивая землю сильными ударами лопаты, с пением и сопутствующими пуками, – вселяются новые жильцы, так что старым надо съезжать, понятно? Нынешние что-то загостились.

– Да он был весельчак!

Выселенные кости он свозил в склеп и сваливал на верх лежащей там кучи, которая выглядела как поленница, разметанная бурей. Должно быть, до того старика были другие могильщики, и там собралась целая гора костей, армия трупов, готовых прогреметь костями, как только Бог провозгласит Судный день. В тысячный раз ноги вели меня к этому ужасному строению, но я делал каждый шаг вопреки своему желанию. Мои глаза приближались к ржавой железной решетке.

– Странное у тебя было пристрастие!

Тебе пять лет, и на тебя, как огромные черные изюмины в пироге, уставились черные глазницы, но только от них разит землей.

– Разумеется.

Смерть казалась такой будничной, совершенно лишенной метафор.

– Ты же только что сказал «изюмины в пироге»?

Понимаешь, никаких щадящих аллегорий искусства или приукрашивания Писания. Представление о смерти как о сне, где спящие и мертвые – просто иллюстрации, – это как целительный бальзам для измученного рассудка, как ванна для утомленного путника. Неизвестный край привлекателен тем, что его можно изучать, по нему можно путешествовать.

– Уж очень утомительно. Ванна и бальзам гораздо лучше.

Даже вечный холод кажется более сносным.

– Его ведь всегда можно исцелить неограниченным запасом монашеского бальзама и вина.

Но в склепе ничего этого не было, Фрэнсис. В нем Король Ужасов был сведен к куче смертного утиля, где разные поколения были перемешаны в невероятной неразберихе. Трудно себе представить, что эти пожелтевшие ноги когда-то скакали верхом на горячих жеребцах, пришпоривали их во время битвы или раздвигались, чтобы обвиться вокруг движущихся бедер любовника…

– Так-так, поосторожнее!

Невозможно было даже сказать, какого пола они были и какой пол предпочитали. Эта куча наглядно показывала, чем на самом деле был человек.

– И пугала тебя до смерти.

Я умирал тысячью смертей у двери склепа, представляя по другую сторону решетки себя в груде костей, которые там с презрением запрет зловонный могильщик.

«Теперь они и яйца выеденного не стоят», – говорил он.

– Еще одна яркая метафора.

И мой череп он отшвырнет в сторону, как те, которые на моих глазах выбрасывал из земли. Они катились по дерну. «Не стоят и выеденного яйца, милорд!»

– Эти слова, без сомнения, сопровождалась непристойными звуками. Вряд ли он тебя стеснялся.

Тот могильщик будет жить вечно и переживет меня. Он был олицетворением Смерти, с киркой, лопатой и хлебом с беконом на завтрак.

– Прошу, не напоминай мне о беконе!

Он не мог умереть. У него было слишком много работы.

Помню, как однажды я стоял, сжимая решетку и просунув нос между прутьев. Мои изумленно расширенные глаза глядели в черные глазницы черепов, а этот урод подкрался сзади и притиснул меня к решетке, да так, что ключ почти воткнулся мне в ноздри. Он пригрозил на всю ночь запереть меня в мертвецкой.

Как вам понравится, сэр, провести ночку в такой компании? Они уже познали тайны гроба и недовольны тем, что их вырвали из загробного мира, которому они принадлежат. Глядите ж, как их много, и каждая полна ярости! Каково ж вам будет пробыть здесь от заката до рассвета, пока их призраки будут визгливо кричать, как мандрагора? Не дай бог никому. Еще не наступит утро, как в исступленье прадедовой костью, как палицей, ты размозжишь себе голову. Или поседеешь до восхода солнца, да еще и потеряешь рассудок!

– Славный малый!

И могильщик так задорно рассмеялся, что выпустил целую очередь пердухов и, отпустив меня, схватился от хохота за живот, а я в ужасе бросился к воротам. Я мчался, не останавливаясь, до самого Асбиса, чтобы спросить у Агнес, правду ли говорил могильщик. Но тут вмешался дядя Генри:

– Да не слушай ты этого старого бздуна! Мы все со временем превращаемся в дерьмо, пацан, а этот полоумный мудак так долго в нем копался, что растерял последние мозги! Забудь, что он тебе наговорил. Ешь свою баранину. Мертвые кости не причинят тебе вреда.

– Мм… Косточки – почему все твои истории напоминают мне о еде?

Но Агнес утверждала другое. Она-то знала, что случается с измученными душами тех, кому отказано в достойном погребении, – с убийцами, самоубийцами и им подобными, похороненными на перекрестках дорог, с кольями, вбитыми в их черные сердца. Или с теми, что гремели цепями на одиноких виселицах. Или с выброшенными в море на произвол ветра и волн. Такие духи, как Каин, бродили по земле вечно, и у них не было могилы. Это было хуже, чем ад. Пусть лучше ад, чем такие бездомные скитания. К любому пристанищу можно привыкнуть. Все лучше, чем не иметь и двух шагов скудной земли. Старик могильщик был прав. Темными ночами в исступлении зимнего ветра мне слышались вопли тех изгоев, и кровь моя леденела. Моряки слыхали пронзительные крики духов над волнами, вопли морских волков в сырых туманах, корабль трясся от мачты до киля, штурвал дрожал, румпель превращался в камень. «Держись подальше от склепа, – говорила Агнес, – веди себя хорошо, и заслужишь достойное погребение и, когда придет твое время, убережешься от лопаты грубого подонка».

– И что ты?

Держись подальше? Как бы не так. Когда твои похороненные кости беззащитны, ты в полной власти потомков, для которых даже имя твое мало что значит. И когда я вижу, как время, эта прожорливая ворона, повергает в прах величавый замок и не щадит даже бронзу памятников, я думаю о том, как же избежать участи быть выброшенным из могилы и глубочайшего оскорбления – склепа? Во имя Бога, друг, не рой останков, взятых сей землей[25].

… Как не проклясть лопату, которая может потревожить твой прах, и руку, которая осмелится перенести твои останки в другое место?

– Что у тебя на уме, Уилл?

Хочу внести одно условие, здесь и сейчас, насчет моих останков.

– Какое условие?

Простое. Не хочу, чтобы их когда-либо потревожили, чтобы грязная лопата могильщика ударила меня по голове. Пусть держится от меня подальше – и он, и его лопата. Так и запиши.

– Но в завещании это неуместно!

Отчего же? Завещание мое, и я решаю, что записывать.

– Прикажи подать на обед бекон.

Не переводи разговор на другое. Записывай за мной: запрещаю выкапывать мои останки.

– Хорошо, но это отдельное распоряжение, а не часть завещания. Давай его обсудим.

– Позже. Сначала разделаемся с завещанием. Нам еще над ним работать и работать. Не нужно было припоминать свои страхи.

У меня был еще один страх, когда от бури над Стрэтфордом огонь становился синим, а видения сгущались, как сниттерфилдские сопли в морозное утро. Старуха Агнес утверждала, что зловонные призраки были липучими, как задница шлюхи. Их можно было унюхать и ощутить, тех усопших уорикширцев, которые отказывались лежать и, словно черви, выползали из своих могил. Они, как Лазарь…

– Давай больше не будем о нем, хорошо?

…вырывались из саванов, и тревожили мой сон, являясь при свете луны, и наполняли ночь ужасом, превращали ее в сплошной кошмар.

– Они не давали тебе спать? Да это ты не давал им покоя!

Они так и не раскрыли секрета своего бессмертия, даже не намекнули на то, что происходит в вечной мгле. Камни двигались, и деревья говорили, но духи Стрэтфорда хранили секреты загробного мира, от малейшего дуновения которого, как говорила моя бабка Агнес, заледенеет твоя молодая кровь, глаза, как звезды, выйдут из орбит, и кудри отделятся друг от друга, поднявши дыбом каждый волосок, как иглы на взбешенном дикобразе. Лазарь продолжал хранить молчание.

– И они вместе с ним.

Сокровенные тайны загробного мира оставались нераскрытыми. И когда несколько десятилетий спустя умер мой отец, он тоже мне их не раскрыл. Мне приснилось, что я маленький мальчик, и он явился мне во сне – привидение или сновидение? – и на секунду поднял голову, словно собираясь заговорить, прошептать мне тайну в темноте.

– Вероятнее всего, лишь сон.

Дух был схож с моим отцом, как моя правая рука с левой. Агнес говорила, что перед Рождеством петух поет ночь напролет: тогда, по слухам, духи не шалят, все тихо ночью, не вредят планеты, и пропадают чары ведьм и фей, так благодатно и священно время.

– Уилл, ты сам словно с другой планеты. Спустись на землю, слышишь?

Бабуль, а духам не холодно?

Спи, мой маленький Уилли.

6

Спи? Я скоро усну, и надолго.

Но тогда я не мог спать от холода и страха. Долгими ночами призраки звали меня встать с кровати, а мне нужно было бежать на улицу по зову природы. Представь меня, милый Фрэнсис, если у тебя хватает жестокосердия…

– Проще простого.

…Зимней ночью в Сниттерфилде, и ни малейшего намека на луну, которая осветила бы мои одинокие вылазки. Я плакал от холода.

– Брр-р. Я уже дрожу!

Сосульки, свисающие с крыши отхожего места, зло поблескивали при свете звезд.

– Да?

В сильные морозы они с каждым днем удлинялись, и мне приходилось наклонять голову при входе в нужник, где я сидел, как король на ледяном троне, и представлял себе то, что из меня выходит, в форме кинжалов. Сосульки были похожи на опускающуюся решетку, которая заключит меня в тюрьму в сортире.

– Вот так замок, прости господи!

А когда весна-надзиратель подкрадется из-за угла, подует на сосульки своим дыханием Тельца и растворит замерзшие решетки, найдут только мой скелет, сидящий на дырке, и удивленные мухи будут с жужжанием кружить между костей моей грудной клетки, как черные искры в холодном аду.

– Фантазия всегда была твоим проклятьем, Уилл. Нужно было бежать оттуда побыстрее.

Не всегда было так, но зимой было тяжко.

– Может, сменим тему?

Вот только расскажу об одном визите, который можно назвать хорошим, даже невзирая на зиму.

– Ушам своим не верю. А ты поверь.

– По крайней мере, потомки об этом не узнают, если мы не внесем соответствующую запись в завещание.

Тусклый рассвет над Сниттерфилдом, яростное, кровавое пятно на линии горизонта, звезды все еще потрескивают в небе, а я трясусь от холода на троне, как обычно спрятавшись за решеткой, и наблюдаю, как зубья льда ловят звезды и утренний блеск. Поэтический момент, милостивые государи.

– Да уж, мало что может быть поэтичней сортира!

Но в то утро мне не пришлось побыть наедине с природой. Только я сосредоточился и втянул в себя облако морозного воздуха, как случился шумный переполох и действия грубо-буколического характера.

– Что ж там стряслось?

Возгласы, которые прервали одиночество моего тайного прибежища и нарушили мою концентрацию, исходили из могучих легких пышущей здоровьем молочницы Мэриэн. За ней, как обычно, гнался пастух Дик, самый похотливый бабник в Сниттерфилде. По утрам она шла к своим коровам, а он к своим овцам, и их скотине часто приходилось потерпеть, пока они задавали корму зверю о двух спинах. Но то утро было слишком морозным для случек, и вместо этого они решили поиграть в бесстыдные сельские игры. Дик нагнал Мэриэн прямо около дверей нужника, сорвал одну из решеток моей тюрьмы, от чего солнце ударило мне в глаза и поле моего зрения расширилось, обхватил ее рукой за талию и попытался засунуть сосульку ей под подол.

Последовал беззаботный вопль такой пронзительности, какой трудно было сыскать на этой планете и на любом другом небесном светиле, а также среди ангелов, которые их передвигали.

– Попалась? А вот засунь еще вот это в свою печку – она сгорит быстрее, чем уголь в очаге!

Мэриэн испустила еще один вопль и ударила его коленом в пах.

– Я сейчас, сердечный, растоплю тебя!

Но на своем веку Дик отразил немало ударов подобного рода и воспользовался случаем, чтобы схватить Мэриэн за ногу, от чего та потеряла равновесие, и он стремительно опрокинул ее на спину в мерзлую осеннюю листву. Ее юбка задралась, ноги раздвинулись, и я впервые увидел ее. Неожиданная и далеко не идеальная обстановка для этой быстро промелькнувшей перед глазами картины «врат судьбы», но, хоть я был совсем ребенком, у меня защекотало в паху. Я почувствовал какое-то набухание, я почувствовал себя божеством, кем-то вроде Бога Отца, невидимого Адаму и Еве, или мужчиной, который вот-вот познает женщину. Я не был подобен гласу Господа Бога, прогуливающегося в раю в прохладе дня. Но я, Уилл Шекспир, был их Господом Богом, и я уже познал ее гораздо лучше, чем Дик, потому что она не ведала того, что я ее видел, видел этот раздавленный цветок у нее между ног, и он остался в моей памяти навсегда. Я храню ту картинку как зеницу ока, ведь память – привратница в дворце рассудка. Даже теперь она меня волнует, как дрожь в утреннем воздухе, как рука проститутки у меня в паху.

Следуя позывам своей натуры, Дик не отступал. Он набросился на Мэриэн и, несмотря на декабрь, начал поспешно стягивать штаны, но она с силой одернула юбку и ткнула сосулькой ему в живот.

– Пошел вон, бугай чертовый! Только попробуй, и я укорочу тебе твою штуку по самые яйца! Посмотрим, чем ты тогда будешь трахать своих овец!

Ее смех поднялся к промерзлым звездам, и, раскрасневшаяся от лучей восходящего солнца и молодости, она убежала. Я попытался согреть своим дыханием одеревеневшие колени и неуклюже поднялся. В паху у меня горело и пощипывало от мороза и Мэриэн. Я потянулся. Сниттерфилд просыпался к началу очередного рабочего дня, чтобы заняться единственным трудом, который он знал с сотворения мира.

– Конец сцены?

Да.

– Жаль. Меня она позабавила.

Я могу много чего порассказать о тех зимах.

– Отлично, только расскажи о чем-нибудь потеплее!

Да, наш зимний мир был так холоден, что гасил огоньки снегирей, и их перевернутые малиновые грудки продолжали гореть на снегу, как последние красные уголья в гаснущей жаровне года. Ночью в чайнике на очаге замерзала вода, а зола к утру превращалась в снег. Скотина околевала стоя или даже на ходу, и могучие быки каменели, точно встретившись со взглядом горгоны. Рыбины застывали в скованных морозом реках. Они прекращали движение и блестели зодиакальными созвездиями из греческих мифов; их глаза леденели. Ночная стужа разрывала мощные дубы. Ее поступь была смертоносной, она была быстрее молнии – я слышал, как дубы падали, раскалываясь, как разорвавшиеся бомбы в ночи, и их эхо раздавалось над покрытыми инеем крышами, а бесстрастные глаза совы расширялись в свете луны.

Суровый мир, господа.

Но он всегда пульсировал жизнью. Я сидел в арктическом холоде, губы мои были как замерзшие сливы, прилипшие к коленям, уши жгло так, что я уж давно перестал их чувствовать. Мороз жалил мой зад белым огнем, а мои залубеневшие яйца покачивались, как русские пушечные ядра. Но даже в этом времени года было нечто волнующее. Я чувствовал волнение в теле, и кровь моя пела и плясала в лад ангелам. Я познал молочницу Мэриэн, познал ее, как Бог, лучше, чем неотесанный мужлан Дик, этот пастух, обычный смертный, грязная деревенщина. Его знание было плотским. Из сени нужника я, Господь Бог, сокрытый, как змей, невидимый, как голос, познал ее через замочную скважину. В ушах у меня звенело, меня покалывало и пощипывало от миллиарда ощущений. Вселенная протянула руку к моему языку, и он окреп и запел, и ему вторили звезды.

– Что же они пели?

Когда в сосульках весь забор,

В кулак подув, пастух идет,

И тащит Том дрова на двор,

А сливки в ведрах – что твой лед…

Старая добрая зимняя песня. Я слышал ее в ветре моего детства. Песня о сосульках, дровах и ветре, воющем в трубе. Ты ее наверняка знаешь: в снегу сидит унылый рой птиц, ноги и руки немеют от мороза, нос стал красным, как свекла, а кое-что превратилось в синий желудь, ты по колено в снежной слякоти, и от кашля паствы не разобрать слов священника. Но, несмотря на кладбищенский кашель и внезапные смерти, зима приносила собственные радости. Мы согревались работой и острым словцом, надсаживались от труда и надрывались со смеху, копали рвы в полях, уклоняясь от ветра и от встреч с дядей Генри. Раскаленная кочерга шипела в кувшине с элем, Дик раскалялся добела, заигрывая с Мэриэн, и доигрался до того, что к Пахотному понедельнику[26], в середине января, бедняжка аукала его имя среди холмов, и они отзывались ей эхом, а поля и леса растрезвонили весть о том, что Дик вспахал ее и скоро придет время собирать урожай. Как говорится, возмездие за грехи – смерть, и нет горше смерти, чем скоропалительная женитьба и пресыщение горьким плодом. Но такова жизнь: он потрудился, и она принесла плоды.

За веселыми брачными играми последовала суровая зима, когда Мэриэн тошнило под песнь утреннего жаворонка, по ночам она вставала до ветру под неусыпным взором совы, а фитиль Дика сник и светил еле-еле, как зимнее солнце. К Благовещению солнце побороло зимнюю чахлость, и селяне вышли на свежий воздух пожелать ему здоровья. Мужчины засеяли поля, женщины огороды: салатом и редиской, огурцами и горчицей, шпинатом и розмарином, тимьяном и шалфеем, очанкой, печеночником и кровяным корнем, а также лавандой и любим-травой. Подоспела пора сердечнику посеребрить луга, а незамужним девам белить сорочки в весенних полях. Мэриэн пошла белить свою тоже, чтобы красивей смотрелся ее увеличивающийся в размерах живот, да и помянуть свою давно забытую девственность, если она у нее вообще когда-то была. А для наспех женатого Дика кукушка прокуковала по-новому – кукованьем, насмехающимся над мужьями: Не очень мил женатым он – ку-ку! ку-ку! – опасный стон. Да, таким ничтожествам, как Дик, он и вправду был немил.

И ничто не могло сравниться с удовольствием от того первого весеннего дня, когда оголодавший скот пробовал на вкус свежую траву и овцы потихоньку пощипывали зеленый май. Но как же недолговечно лето наше, друзья мои! Вскоре они, остриженные, тряслись под июльским дождем. Пришла пора сенокоса и жатвы, когда весь мир превращался в круговорот пшеницы и ячменя, и вот скотина уже снова паслась на жнивье, а мясник точил ножи. Бури в Михайлов день срывали желуди с дубов, и, собирая ягоды в лесу, мы видели, как ежики выкапывали их из земли.

Мы были в одной упряжке со световым днем и, как волы, следовали за солнцем из одного времени года в другое. Я подружился с цветами: нарциссами, предшественниками ласточек, чья прелесть пленяет ветры марта; фиалками, чей темный цвет нежнее век Юноны, дыхания Венеры; скороспелками, что, бледные, в безбрачье умирают, величья Феба не узрев (недуг для дев обычный); буквицами-вострушками и царскими венцами, и разных лилий семьей, и стройным ирисом; чебром, лавандой, мятой, майораном, ноготками, что спать ложатся с солнцем и вместе с ним встают в слезах – и запомнил пору цветенья лучше, чем другие времена года, без солнца и цветов, с мутными, как болото, лужами. Я страшно боялся дня святого Мартина[27], когда забивали скот на засолку: скотина ревела, копыта ее скользили в собственной крови. Даже бочки с мясом не хотели молчать. Они полнились сгустками боли, криков и борьбы, от которых никуда нельзя было деться. От сельской жизни можно скрыться, только став невидимкой.

Что я попробовал сделать. Я помню, как я сидел в сниттерфилдском нужнике и, уж не помню почему, плакал. Дело было через день-другой после Рождества, и я спрятался, чтобы никто не видел мое уныние. Тут в щель заглянул дядя Генри и сказал, что от хандры помогает семя папоротника.

– Смотри сюда, Уилли, я тебя вижу, а ты меня нет. Хотел бы так? И у тебя так получится, если найдешь семя папоротника в Рождество Иоанна Предтечи, то есть сегодня. Как только ты его отыщешь, сила его перейдет к тебе, и ты, парень, станешь невидимкой, ты будешь видеть все, а тебя никто, и даже сможешь читать человеческие мысли.

Я выбрался из своего укрытия и пошел искать это самое семя среди замерзших полей и лесных цветов, стряхивая иней руками, и вскоре они горели огнем, а пальцы онемели и посинели. Под покровом снега я искал зеленые семена. Старый мудрый Генри выманил меня из сортира и на целый день отправил гулять. Пошатываясь от усталости, я вернулся домой и тут же заснул, а когда я проснулся, хоть и не стал невидимкой, но повеселел. Я подумал: а возможно ли читать мысли, да так, чтобы люди не подозревали об этом? Наверное, нельзя.

Или все-таки можно? Раз в жизни я и в самом деле стал почти невидимым. Однажды утром я возвращался с колодца раньше всех остальных. Это было тем сниттерфилдским летом, которое округлило живот Мэриэн. Только жаворонок нарушал тишину. Она пришла умыться и сонно брела в приятной полудреме, потягиваясь и позевывая. Одной рукой она протирала глаза, а другой потрепала меня по волосам: «Доброе утро, Уилли!» Она стянула с себя сорочку и отбросила ее тем же движением, каким пловец отгребает от себя волну. Я повернулся и уставился на нее, вбирая в себя обнаженную Мэриэн со спины, когда она наклонилась над колодцем. Ведро с лязгом поднялось и глухо громыхнуло, и она опрокинула воду на плечи и грудь, как бы укутываясь мягкой шалью музыки. Капли воды обдали мне лицо, зазвенели у меня в ушах, и я слизнул их языком, ведь каждая нота-капля была освящена соприкосновением с вдруг ставшей таинственной Мэриэн. Я никогда не видел ее такой, никогда и никого не видел настолько обнаженным. Я обошел колодец, чтобы взглянуть на нее спереди. Для Мэриэн я был всего лишь ребенком, мальчишкой Уилли Шекспиром, еще даже не школьником (в школу я пошел на следующую осень), и малолетство давало мне особые привилегии. Она не обращала на меня внимания. «В чем дело, малыш, никогда не видел кошку у колодца?» Серебристый смех жаворонка. Она взяла меня за руку и положила ее себе на живот, упругий, как мяч. Я едва доставал ей до пояса и, положив обе руки на ее большой, как глобус, живот, уперся взглядом ей в пупок. Снова серебристое воркованье жаворонка.

– Ты видишь даже то, чего не видно мне. Скоро оттуда вылезет дружок тебе для игр. Нет, не оттуда, а пониже, куда тебе, сорванец, еще лет десять нельзя смотреть. А сюда – ради бога, можно!

И я, Господь Бог, увидел две планеты, которые парили надо мной в космосе. Летнее уорикширское солнце опалило ее лицо, шею и руки, золотисто-коричневые от веснушек, но груди ее были ослепительно-белые миры, белоснежные, как утреннее молоко, а встревоженные соски возвышались среди холодных капель, как две ягоды малины под дождем. Я протянул руки, и она слегка наклонилась ко мне, чтобы я ощутил их вес.

– Что, нравится, постреленок? Твой друг, чертов Дик, наполнил меня молоком, и теперь я похожа на моих дойных коров. А его бесенок будет доить меня. Ну да ладно, ступай, Уилли, мне пора работать.

И она натянула на себя сорочку, набросила покров на луны, на огромный Юпитер своего живота и темный горящий куст между ног. Я стоял, как будто проглотил семя папоротника. Теперь я знал ее всю. Я, Уильям Шекспир, снова стал Господом Богом Сниттерфилда. А Мэриэн была его прекраснейшим созданьем, ее большой беременный живот был солнцем, заполняющим небеса над моей головой, а две белые лунные груди были его спутниками. Несколько недель я бродил как во сне, не разбирая дороги, врезался в стены, набивал шишки и синяки, оступался в рытвины и спотыкался о колеи на дороге, так что домашние начали думать, что я начал слепнуть. Нет, я не слеп, я парил в географии обнаженных небесных глобусов Мэриэн, неповторимого Эдема, где я был единовластным Богом. В ушах у меня звенел ее вопрос: «Никогда не видел кошку у колодца?», и непонятно почему эти слова волновали мой слух. Очевидно, я не только слеп, но и глох. Ночами она спускалась ко мне с потолка моей комнаты. Животом вперед, как заходящая луна, как сниттерфилдская суккуба. На рассвете она все еще была со мной и пользовалась моим скороспелым возбуждением. Ничто не могло оторвать ее от меня, и меня стало невозможно вытащить из кровати. В придачу ко всему я стал инвалидом.

Но так продолжалось недолго. Осенью я пошел в школу, и телесные наказания вернули меня к осознанию житейской суеты, а живот Мэриэн исчез. Из него вылезла розовая орущая кроха, которая превратила похотливый отросток Дика в сортирную сосульку, а нрав Мэриэн в кислое молоко. Когда однажды утром я поинтересовался, нельзя ли еще раз взглянуть на кошку у колодца, в моем ухе прозвучала иная песнь. Сниттерфилдской идиллии пришел конец. Но пока она длилась, дева Мэриэн была восьмым чудом света.

– Это ты восьмое чудо света, Уилл. Даже такой болван, как я, способен увидеть другие миры, когда твои слова творят свое волшебство.

7

Волшебство, да, волшебство. Прошли годы, прежде чем что-либо другое сравнилось с нею, затмило ее и оставило ее далеко позади. Это чудо потрясло меня страстью поэзии, необузданным воображением и баснословной роскошью.

И при этом не стоило мне ни гроша. За все заплатил Роберт Дадли, граф Лестер, «милый Робин», радость королевы. В те времена, чтобы угодить Глориане[28], нужно было устраивать роскошные недельные празднества. Гулянья Лестера длились в два раза дольше, ведь он хотел не просто угодить королеве: он хотел пролезть в политику и залезть к ней под юбку. Он хотел большего. Он хотел всего. Поэтому он закатил девятнадцатидневный пир стоимостью в тысячу фунтов в день. Он чуть было не разорился из-за праздника и, если и приблизился к подвязкам Глорианы (чего мы не знаем наверное), в остальном не сильно преуспел. Лестеру хотелось стать королем и с триумфом въехать в свой замок Кенилворт. По этой причине он устроил величайшее празднество в Англии.

Тот легендарный праздник врезался в память, дух и речь эпохи. На просьбу ссудить слишком большую для кошелька кредитора сумму денег возмущенный кредитор говорил: «Не занимай и не давай взаймы: заем нередко исчезает с дружбой», надеясь, что проситель внемлет мудрому и практичному совету. А если тот настаивал и просил уже поменьше, но все же слишком много для заимодавца, он говорил: «Откуда у меня такие деньги? Это тебе не Кенилворт». Или: «Да где ж я тебе столько возьму? Я не Лестер!» Или еще красочнее: «Сколько-сколько? Слушай, если найдешь мне русалку, как у Лестера, я дам тебе тысячу фунтов безвозмездно».

Я запомнил ту русалку навсегда. Пиршества, жонглеры, фейерверки, игра виол – Лестер полагал, что этого мало, чтобы поразить королеву, ему хотелось устроить празднество пограндиознее. И он нанял сотню человек, которые в поте лица выкопали для него в Кенилворте огромное озеро напротив замка и посменно гнали по нему искусственные волны. В водном представлении участвовали всевозможные морские диковинки, включая гигантскую русалку длиною в двадцать футов и Ариона на дельфине, который без запинки продекламировал дифирамбы королеве, но позже, под влиянием винных паров, рассеял волшебство, сорвав с себя маску и проорав: «Да никакой я, к черту, не Арион, а самый что ни на есть Гарри Голдингам!» Без сомнения, Лестер задал ему за это по первое число. Но такой курьез не мог испортить праздника. Русалки и дельфины надолго пережили грубое предательство Гарри Голдингама. Чтобы мне было лучше видно, отец усадил меня на зеленом пригорке, и с этого небольшого возвышения под синим небом с золотыми звездами я наблюдал за новейшим чудом света, неслыханным и единственным в своем роде явлением, какое увидишь лишь раз в жизни. Ты помнишь, как слушал я у моря песнь сирены, взобравшейся к дельфину на хребет? Так сладостны и гармоничны были те звуки, что сам грубый океан учтиво стихнул, внемля этой песне, а звезды, как безумные, срывались со своих высот, чтоб слушать песнь.

Спустя много лет я воссоздал волшебство Кенилворта в словах, не затратив на это ни гроша, и оно было обязано своим появлением стараниям не Лестера, а другого осла и честного ремесленника-ткача с редким художественным воображением.

Пока русалка пела для королевы, фейерверки Лестера расцвечивали небо мириадами падающих звезд. Молодчина Дадли, он все отлично придумал. Но она и слышать не хотела о браке и потомстве, а может, просто была не в состоянии произвести его на свет. Русалка и королева-девственница – «два чуда запада», как говаривал дядя Генри. В тот день я не увидел королевы, но запомнил поющую русалку и другие чудеса под звездами, которые устроила ярчайшая английская звезда. Замок Лестера был пещерой Али-Бабы. Свежую рыбу, выловленную из озера, тут же зажаривали на кострах, вина лились рекой, и присутствующим наливали по кубку в час все девятнадцать дней подряд, и сами боги руководили праздником: Нептун подавал рыбу, Вакх стоял за барной стойкой, Вулкан и Юпитер возглавляли огненную потеху, а Венера перепархивала от шатра к шатру, пока народ веселился, отплясывая до упаду ночь напролет.

Говорили, что шум веселья разносился на двадцать миль вокруг, небо озарялось огнями, земля содрогалась от залпов глубокожерловой пушки, сопровождавших каждый тост в честь королевы. Ба-бах! Елизавета поднимала девственную руку и непорочными устами пробовала вино. Она смаковала лестеровские вина, выжимая из него все до последней капли, ведь каждый раз, когда она подымала бокал, сотни льстивых титулованных дворян осушали свои бокалы, как марионетки, к запястьям которых были привязаны ниточки. Ба-бах! Вы слыхали? Это Дадли выуживает из королевского кошелька причитающееся ему за растраты. Высоко метящий Лестер на этот раз метит кое-куда пониже, ниже ее пояса. Ба-бах! Еще, еще, Дадли – пусть облакам докладывает пушка, и гул небес в ответ земным громам со звоном чаш смешается.

Придворные перешептывались: было ли что между ними? Всегда ведь хочется знать, свершили ли те двое «дело тьмы». Но ухаживания Лестера за королевой были делом политическим и идеологическим, что гораздо важнее, чем трение гениталий и выброс семени. Как бы там ни было, старания Дадли увенчались успехом: ее величество развлеклось по-царски. Тысячи людей, включая меня, стали очевидцами самых прилюдных ухаживаний в королевстве. Конечно, я был еще ребенком и понятия не имел, что там происходило. А на следующий день мы вернулись в Стрэтфорд.

Июль в том году стоял жаркий как никогда. Еще на подходе к колеблющемуся в волнах горячего воздуха Стрэтфорду я услышал гул и жужжание летних мух на бойне. Они облепляли убойную колоду, как черные цветы. Я снова почуял в воздухе запах смерти, а смердящая до небес требуха казалась издевательством над свежестью полей. В тот момент сказочный мир, придуманный Лестером, показался мне до чрезвычайности чуждым: русалки, поющие девственницам, королевы, осушающие залпом поцелуи на дне кубка, и незамысловатый, как мычание коровы, Гарри Голдингам – одноразовый поэт на дельфине. Каким далеким все это было от дома!

И я почувствовал себя внезапно и безнадежно осиротевшим. Я испытал страстное желание вернуться в праздник жизни. Черная магия Дадли подействовала на меня, как глоток спиртного на трезвенника. Кровь моя была отравлена. Я понял, что мне всегда будет хотеться воссоздать волшебство средь прозы жизни. Тот островок иллюзий зовется искусством. Я выпил чашу, на дне которой был паук, плетущий паутину мечтаний, и мое сознание было отравлено. Ну же, действуй, лекарство, сказал искусный отравитель, бог сновидений. Мой ум был болен, и я превратился в пациента доктора Феспия[29]. Отцу я сказал, что мне нехорошо от жары, что, в общем-то, так и было. Когда мы наконец добрались до Стрэтфорда, солнце нещадно опалило мне нос. Две длинные тени двигались по дороге, высокая крапива поддразнивала и похлестывала нас по ногам, и было так приятно вдыхать зеленый поток крапивной пыли, которая била мне в ноздри и придавала воздуху особую остроту жизни.

8

Я не в силах был удержать Фрэнсиса от копченого свиного бока, который внесла на подносе послушная долгу Элисон. Свиной бок, однако ж, казался мне менее аппетитным, чем грудь малышки Элисон над блюдом с мясом, которое она подала на стол с обычной плутоватой улыбкой, застенчивой и скрытной, как у фавнов среди папоротников во времена, когда ни нас, ни Стрэтфорда еще не было на свете. Я не мог улыбнуться ей в ответ, так как госпожа моя, никогда и ничего не делающая просто так, нахмурилась за ее спиной. Я подмигнул небольшому бокальчику пива, который появился вместе с мясом, – полагая, что, по крайней мере, это мне было позволительно. Энн думала иначе.

– Это не для старых и хворых, а для господина Коллинза – запить еду. Ты уже достаточно выпил.

Она имела в виду – достаточно на своем веку.

– Ах, госпожа Энн, пива много не бывает.

Поджатые губы, нахмуренный лоб, подергивающийся нос – и соблазнительную грудь Элисон препроводили с глаз моих долой, оставив только эль. Я уже теперь не могу насладиться ни беконом (я питаюсь только жидкой кашей), ни Элисон, хотя в мыслях я еще иногда давал себе волю. В очах души моей она окунала свои соски в кувшин и приглашала меня смочить губы.

– Десять капель, старина?

Фрэнсис предлагал мне мое же угощение.

Наливай, друг мой, как обычно – на два пальца. И можешь пока заняться свиным боком.

– Так точно. И давай продолжим с того места, где мы остановились: домашняя утварь Холлам, включая холсты, и десять фунтов стрэтфордской бедноте.

Ах да, Стрэтфорд. Мой отец был большой шишкой в городе. Будь мы белками, мы бы проделали путь из Кенилворта, перескакивая с ветки на ветку по уорикширским лесам. Но поскольку мы были не белки, мы с отцом шли на юг пешком через Арден, где, как гласит недостоверная легенда, давным-давно жил отшельник Гай из Уорика. Когда-то он сражался с датчанами, которые посягали на английские земли, ел староанглийский ростбиф, запивал его ведрами пива и совершал всяческие подвиги. А теперь сменил все это на растительную пищу, речную воду и истинную веру в лесу у реки, находя в камнях проповеди, а плеск воды заменил ему книги.

– Наш местный герой.

Что представлял из себя Стрэтфорд?

– В двух словах не скажешь.

Начну с людей. Нашим соседом по Хенли-стрит был портной Веджвуд. Но человек, похожий на обглоданную редиску, редко бывал на месте в своей лавке. Он частенько удирал за угол в кузницу Хорнби, что была внизу у ручья, обычно с портновскими ножницами, аршином в руках и с последними новостями, которые, казалось, жгли ему губы. Сквозь дым и жар кузницы было видать, как он возбужденно прыгает вокруг исполина Хорнби, в шлепанцах, надетых не на ту ногу – так торопился он поделиться с ним очередной сплетней. Вскоре за ним прибегал разъяренный клиент, которого Веджвуд бесцеремонно бросил на Хенли-стрит, наполовину обмерив для пошива дублета и рейтуз. Хорнби стоял в клубах дыма и внимательно слушал, не замечая искр, которые отлетали от его груди, как сбитые с толку пчелы. Они застревали в его всклокоченных волосах и бороде и какое-то время продолжали гореть, пока Хорнби со странной мягкостью не стряхивал их на пол. Железо стыло на наковальне, а его огромный рот разевался все шире и шире, как будто для того, чтобы проглотить мельчайшую сплетню, которую Веджвуд смаковал столько, сколько потребовалось бы Хорнби на подковку ста лошадей. Казалось, открытый рот Хорнби вот-вот проглотит маленького, как муха, Веджвуда, но тот был плодовитой мушкой. В Стрэтфорде судачили, что любвеобильный козел сбежал от своей первой жены и был двоеженцем.

– Не он первый, не он последний.

На главной улице, неподалеку от места, где Веджвуд жужжал, как неугасаемая искра, а Хорнби работал да слушал, была лавка, которая влекла меня непреодолимо.

– Как склеп?

Почти что. Ее держал аптекарь Филипп Роджерс – в лохмотьях, с морщинистым иссохшим лбом и необычайными бровями. Он день и ночь сидел в своей конуре средь разных трав и снадобий сухих… В его подвале, помню я, висел ряд чудищ: аллигатор, черепаха. Навален был ряд ящиков пустых… Горшки с землей, веревки, пузыри, мешки семян, какие-то лепешки – все кучами валялось напоказ. Его самого можно было принять за одного из его экспонатов, да только в аллигаторе было больше человеческого, а в черепахе больше жизни. Казалось, что он не работал, а просто околачивался в лавке без дела, обитал там как дух чего-то отжившего, витал как едва заметное марево древности. Роджерс казался останками чего-то, одним из запахов.

– Не порти мне аппетит, чавк-чавк.

Не все было так зловеще. Господин Роджерс также продавал сладости, лакрицу, анисовое семя, сарсапарель, повилику, печально знаменитые табак, мак, мандрагору и все сладкие настои Востока. И яд такого свойства, что, если смазать нож и невзначай порезать палец, каждый умирает, и не спасти от смерти никакой травою, припасенной ночью лунной. Довольно будет ссадины. Если бы в своем носили теле вы крепость двадцати – он кончит с вами в единый миг.

– Так вот, – шептал Роджерс таким скрипучим голосом, что его можно было принять за простое выдыхание, за испарение жидкости из незакупоренной склянки или больную фантазию. – Так вот, мой друг, если в ваш дом повадилась крыса, которая таскает у вас цыплят, или, скажем, какая двуногая тварь, которая наведывается к тебе во сне и тревожит тебя, приходи к старине Роджерсу, и одной ядовитой каплей он избавит тебя от беспокойства.

– Друг в беде не бросит.

Ходили всякие слухи, порожденные жуткими запахами лавки, одним ее видом, но и этого было довольно: он худ от голода, и взгляд его исчах от злой нужды; его лохмотья клеймят его в глазах людей презреньем.

– Зачем же голодать, когда полным-полно бекона!

Но то был лишь фасад. Оказалось, что у Роджерса есть повар, который утверждал, что его хозяин ел, как конь, не выбрасывая и крошки воробьям, а лавка приносила ему приличную прибыль. Назвать его торговлю «оживленной» было бы неверно из-за ее атмосферы, но торговля шла хоть и тихим ходом, но уверенно. Все эти останки, выжимки и чучела стекались со всего мира в Лондон, потом преодолевали еще сто миль до Стрэтфорда и оказывались на полках Роджерса. Они выглядели как испражнения дьявола и терзали мой разум посредством обоняния. Как пьянили глаз осколки предметов с незнакомых материков и частички неизвестных миров! Это было горнило запретных мечтаний. Мне отчаянно хотелось отведать лакрицы, которую мне однажды предложил аптекарь, буравя меня взглядом, но меня напугала мысль о том, чего еще касался его коготь, какие истолченные в порошок кишки ощупывал его костлявый палец и во что я могу превратиться, если хотя бы вдохну запах лакрицы, витающий в воздухе. Агнес говорила, что чучело аллигатора, свисающее с потолка, было когда-то стрэтфордским мальчиком, который объелся лакрицей. Он висел там в острастку маленьким сладкоежкам, которые начинают с лакрицы, а заканчивает травками позловреднее.

– Ну что за хрень! – бранился Генри. – Она просто пугает тебя и не хочет, чтобы ты горел в адском пламени.

Но в историю с аллигатором я верил, даже когда уже был школьником.

– Ты точно не хочешь свининки?

…Те лавки были колдовскими копями. Еще у одного торговца по имени Бейнтон на полках был порох и головы сахара, и поговаривали, что, когда вечерком Бейнтон хватит лишнего, он вместо сахара кладет в хлеб порох, а в порох – муку, и ты осрамишься перед врагами, если купишь его порох, потому что пистолет даст осечку, а каравай его хлеба взорвет тебя на мелкие кусочки, до самой луны. Хлеб из лавки Бейнтона я нес в негнущихся от страха руках, как бомбу, и откусывал от него с выражением такого ужаса, как будто мне приставили нож к горлу.

– Вот он какой был, твой Стрэтфорд, Уилл!

Рыночный город, город торговли. В каждой лавке судачили, обсуждали погоду, скотину, друг друга и цены на шерсть. Галантерейщики Барнхерст и Бэджер, оба с Шип-стрит, продавали в первую очередь Писание, а уж потом сукно. Ткани их были вполне заурядные, а вот цитаты из Библии – совершенно разного плетения. Лавки этих яростных противников были по соседству, они спорили о Боге и делили его напополам, раздирая цельные одежды Евангелия и превращая его в коврик для молитв. Протестант Барнхерст, по его выражению, даже не подтерся бы католической материей своего противника, а Бэджер и не помочился бы на протестантские ткани и божился, что он был далеко не единственным папистом в городе, который продавал хорошее католическое сукно. «Вот именно, – сказал Барнхерст, – ведь благодаря Веджвуду весь город знает, что старейшина Вотли держит в своем саду кроме пчел. Двое его братьев – беглые священники, а младший сын Ральфа Колдри наверняка иезуит».

– Сплетни да болтовня, да?

А Веджвуд говорил Хорнби: «Если в один прекрасный день сына Колдри накроют в тайнике, Ральфу точно не поздоровится. Лучше бы спрятался под юбкой у королевы, туда-то, говорят, никто не лазит (хи-хи), ничто туда не проникнет, даже набалдашник горделивого Лестера. Да и сам подумай, как же дельфину Дадли спариваться с хвостатой русалкой, а, господин Хорнби?»

И ухмылка Хорнби становилась все шире и краснее железа на наковальне, и он продолжал бить по нему молотом, заказчики Веджвуда негодовали, что их бриджи не были сшиты в срок, а жена уверяла, что его длинный подстрекательский язык их погубит.

– Портные всегда ужасные сплетники.

«Так вот же, говорю я вам, господин кузнец, – ничто не могло остановить Веджвуда, ни первая жена, ни вторая, – что, когда придет время сыну Кодри взойти на эшафот, как тельцу на заклание, – а оно обязательно наступит! – и палач выбьет помост из-под его ног, он пожалеет, что не остался простым мясником. Потому что его уж точно самого освежуют. А пчел Вотли, скажу я вам, учат жужжать католики из-за границы, уж поверьте, я сам их слышал, они залетают в сады и переносят заразу на цветы и детей, которые их собирают. Говорю ж я вам, приложите ухо к наперстянке, и вы услышите пчел, жужжащих по латыни. Вотли – изменщик и черный маг. И покупать у Вотли – верная смерть».

– Фу, фу, фу.

Вот так. Стрэтфорд был кладезем разговоров, а торговля в нем была лицами с языками, мелющими на две тесно связанные темы – Бог и политика. На той же улице кроме галантерейщиков были и другие поля битв, где католики сражались с протестантами, например хозяева двух таверн – мельник Джон Сэдлер в «Медведе» и его конкурент Томас Диксон Вотерман в «Лебеде». Но на Бридж-стрит была еще и третья таверна – «Ангел», в которой смело можно было хлебнуть эля, не будучи помеченным безликими шпионами ни сторонником, ни противником Рима. Потому что, хотя правящая королева всегда занимала выжидательную позицию, не было никакой уверенности в том, кто займет трон, когда он снова опустеет, – папист или протестант. А пока шпионов в таверне интересовало, что у тебя на душе. Но, оказавшись рядом с элем, они и сами не прочь были пропустить стаканчик. Поговаривали, что, несмотря на свое название, «Ангел» не приблизил бы тебя к ангельскому сонму. То был славный и нейтральный постоялый двор. Его завсегдатаями были пекари Хамнет и Джудит Садлер (в их честь я назвал своих близнецов), виноторговец Квини, наш сосед Гилберт Брэдли (в честь него назвали моего брата) и бесчисленные приятели отца – торговцы кожей, шерстью, вином, хлебом и пивом. И словами. Слова, слова, слова, слова. Иногда они вызревали на губах людей медленно, как груши на деревьях, а иногда расцветали легко и свободно, как маргаритки на лугу. И они звенели у меня в ушах, как золотые монеты, ударяющиеся о прилавок.

– С ними жить веселее.

Женщины Стрэтфорда – молочницы, маслобойщицы, садовницы, кухарки, сестры милосердия, повивальные бабки, старые девы, свечницы, ткачихи и поденщицы. Они поддерживали огонь в очаге, стлали постели, мыли полы, сказывали сказки, вели домашние счета, разделывали мясо, пекли пироги, варили пиво, носили воду, работали в огороде, фаршировали кроликов и мариновали зайцев, сеяли и жали, пахали и косили, заправляли салаты и обмывали трупы и обслуживали мужчин и днем и ночью. В системе общественной иерархии они были вьючными животными, в глазах неба – стельными коровами, и с самого нашего рождения гнулись перед нами в три погибели, но стояли прямо и гордо, когда мы склонялись перед ними в любви, болезни и смерти. Невесты в белом, вдовы в черном, а между двумя этими нарядами – в платьях самых разных расцветок и в бессчетных трудах – они были оплотом и загадкой всей нашей жизни. Они тоже были моим Стрэтфордом.

– Что-нибудь еще?

Двести жилых домов Стрэтфорда можно было обойти за двадцать минут. Семьсот человек из полутора тысяч были беднотой, если вам угодно взглянуть на них в социальном разрезе. Многие из них были сироты, вдовы и вдовцы, безработные, увечные, незрячие. Жена Роджера Асплина умерла, оставив его с четырьмя детьми, и всех их вместе с отцом стегали плетьми за нищенствование, включая четырнадцатилетнего слепого Сисли, которого муниципалитет вообще изгнал из города. Слепой ребенок-сирота – это тоже был Стрэтфорд.

– Неприглядная картина.

Стрэтфорд включал в себя десяток малюсеньких деревушек, объединенных в один приход. В соответствии с его названием в Стрэтфорде[30] была улица и река. Чэпл Лэйн, Шип-стрит, Бридж-стрит брали начало у реки, а направо от Бридж-стрит шла Хенли-стрит, где я родился. Поля простирались у моих ног, как моря, огибая Гильд Питс[31] и сад за нашим домом. Зеленые луга открывались, как листы зеленой Библии. Стрэтфорд был домами. Крыши тех, что победнее, были крыты камышом, которого годами не касалась рука человека. Они были скреплены пометом, слюной, рыбными костями, рвотой, собачьей мочой и присыпаны человеческим эпидермисом. Надтреснутые каменные плиты на полу, стены из вильмкоутского известняка, известковая побелка и соломенные крыши, дома как корабли с деревянной оснасткой, без усилий плывущие сквозь время, построенные для того, чтобы выдержать рывки столетий и прибои перемен. Старинные черные балки, хранящие в себе изгибы лесных деревьев, как волны, проходили вдоль белых оштукатуренных стен. Надстройки на крышах. Навесы крылечек нависали над дверями, как шапки, надвинутые на лбы жуков, заслоняя от солнца снующих под ними лавочников с глазами хорьков, которые хранили свои души в карманах и вытаскивали их лишь по сходной цене.

А для тех, кто носил свою душу гордо, как шпагу и шляпу с плюмажем, Стрэтфорд был церковью. Сердцем Стрэтфорда был дверной молоток храма, и по длинной липовой аллее к нему бежали те, кто оказались по ту сторону закона, потому что прикосновение к нему до того, как их настигнет рука закона, даровало им по крайней мере еще тридцать семь дней презренной жизни, если закон соблюдался, что случалось далеко не всегда. На стенах часовни Гильдии, расписанных еще до моего рождения, был изображен истекающий кровью Томас Беккет, как напоминание о том, что даже священника могли прирезать под сенью церкви, как свинью, по одному намеку короля. И все мы были Беккетом, все ходили под топором, а пуритане попытались остановить его кровь, закрасив фреску. Под побелкой на другой стене часовни оказался спрятанным дьявол, потрясающий топором перед толпой перепуганных грешников, теснящихся в аду и обреченных на вечные муки. «Они совсем не похожи на воров и убийц, – бормотал старый Генри, – некоторые из них совсем еще дети», – и меня это пугало больше всего. И это тоже был Стрэтфорд, как и обычай окунать в реку сварливых жен в наказание за их нрав и чтобы смягчить их голос.

– Нежный голос украшает женщину.

А позорные столбы, закованные в колодки ноги, мочки ушей, прибитые гвоздем, вырванные ноздри и окровавленные спины выпоротых кнутом шлюх! И тот, кто их стегал, еще вчера ночью пользовался их услугами. Вот что делало язык сладкоголосой женщины едким.

– И ведь ничего не изменилось!

Пожары и наводнения, плевки и грязь на камышовых полах, пивные пятна и кости, визг свиней и баб, кровь на деревянной колоде Розермаркета, родовая кровь, кровотечения в предсмертные минуты, сочащиеся соски, бледная неподвижность мертворожденных младенцев, которых поспешно выносили из дома на покрывало погоста, усыпанного ромашками, чтобы они не попали в преддверие ада, где вместо няни будут черви, а вместо мудрого дяди – совы, и река Эйвон напевала в их неслышащие уши колыбельную песнь, пока весь мир – от рождения до гроба – потихоньку покачивался среди звезд.

– Картина становится все более законченной – в отличие от твоего завещания!

Добавь сюда срамные немочи, колики в животе, грыжи, растяжения, переломы, прободения, подагры, катары, обмороки, столбняки, параличи, вялость, озноб, песок в моче, загноение печени, слезящиеся глаза, свистящие легкие, мочевые пузыри с нарывами, ишиас, невыносимую ломоту в суставах, чесотку, рвоту и элементарную проказу. Добавь все это, и будет тебе Стрэтфорд.

– Похоже, я уже составил картину.

Нет, постой, было кое-что и похуже. Еще были лекарственные снадобья: паутина паука, жареные мыши, плоть гадюки, компресс из ласточкина гнезда, навоз и все остальное, отваренное в масле ромашки и лилий, взбитые с белым собачьим дерьмом, водой с головастиками, измельченными дождевыми червями, натертой слоновой костью, парами лошадиных копыт и старым белым куриным пометом, разведенным белым вином.

– И это еще самые приятные на вкус.

Против ночного недержания мочи попробуй как-нибудь измельченные в порошок яйца ежа. При болезненном мочеиспускании – высушенные и истолченные глаза краба и голову карпа. А если не можешь помочиться, рекомендуется засунуть в мочеиспускательное отверстие вошь, да покрупнее.

– Мне от одного упоминания захотелось до ветру.

Прости, Фрэнсис. Для астматиков – лисьи легкие, вымоченные в вине с травами и лакрицей. Гнойная ангина? Попробуйте сожженную целиком (вместе с перьями), измельченную ласточку или навоз (тоже жженный) в меду и сухом белом вине.

– Во всех этих рецептах есть вино. Как же иначе снести такое лечение?

А сами процедуры – вызывание рвоты, обильные кровопускания, изнурительные слабительные, пинты разогретого вина, энергично залитые в задницу, чтобы излечить колики и вздутие живота. Если ты не блевал и не кровоточил до процедур, после них из тебя хлестало с обоих концов – даже из отверстий, о которых ты раньше и не подозревал. Хворь была внутренним адом: выдранные зубы, затрудненное мочеиспускание, непрекращающиеся ознобы, кровавый понос, чахотка, а у жертв несчастных случаев – ампутации, после которых красные культи, из которых сильной струей била кровь, опускали в горячий деготь – достаточно, чтобы выжечь саму душу из тела, а сердцу остановиться от шока.

– Довольно! С меня хватит.

– Ты слишком молод, чтобы знать и десятую долю того, как лечили. Родовая горячка, младенцы, еще до рождения задушенные пуповиной, обвитой вокруг шеи, покачивающиеся в материнском лоне, как на виселице, младенцы, рожденные проституткой в сточной канаве и задушенные после родов. И худосочные юные девственницы, которые день ото дня чахли, бледнели и тускнели, пока не превращались в тени, в белые безымянные маргаритки, рассеянные посреди зеленой травы, в отзвуки своих голосов, в тихий шепот печального ветра.

– Даруй им, Господи, вечный покой!

А мы продолжали жить и лишь молились, чтобы твой порог не переступили ни старуха с косой, ни рьяный доктор: держись подальше от сырости, сквозняков и плохой компании; верши молитву, ешь солонину, приправленную соленым же потом и молоком, замерзающим в феврале и сворачивающимся в июне, сыр – белый как снег, с дырками, как глаза Аргуса, старой выдержки, как Мафусаил, жесткий, как волосатый Исав, полный сыворотки, как Мария Магдалина, и с коркой, как струпья Лазаря. Лучшим из «белого мяса» был банберский сыр[32], и стрэтфордские старики ели его вместо говядины, баранины или телятины.

– О, телятина!

Зайчатиной лечили меланхолию, и, по деревенскому поверью, уши зайца служили лучшей наживкой для форели. Чтобы плыть против холодного течения смерти и дать выжить детям, нужно было кормить их ежевикой, абрикосами, красным виноградом, зеленым инжиром и шелковицей, главное – не перекормить, а то тоже можно было отправиться на тот свет.

– Смерть от поноса, Боже правый!

Как говорится, requiem aeternam[33]. В сладком конце жизни была своя положительная сторона. Стрэтфорд летом был клубникой со сливками и школьниками, которые плескались в ручье. А зимой он был куском поджаренного бекона с ломтем черного хлеба, а в зажиточной семье – кружкой горячего молока с изюмом перед сном.

– Нет уж, бекон-то получше будет. К черту изюм!

У состоятельных стрэтфордцев была оловянная посуда и дымоход, и их женщины были белолицы. В семьях, где дымоходом служила дырка в крыше и где ели грязными пальцами с деревянной доски, лица были цвета копченого бекона. Стрэтфорд был или мягкой подушкой, или круглым поленом под головой, которая так нуждалась в отдыхе и сне, и деревянные ставни снов, которые всю ночь стучали и скрипели, захлопывались только утром. Мягкое шерстяное одеяло, перьевая пуховая перина – или мешок рубленой соломы да топчан с колючим соломенным тюфяком. Как в любом другом месте, стрэтфордский сон мог быть либо лазурным морем с белыми барашками сладких снов, либо вздымающимся кошмаром, и, пока сон держал в капкане мозг барахтающегося трупа, вокруг него по одеялу темноты кружили акулы.

– Если у тебя поэтическое воображение.

Стрэтфорд был облегчением утра, блеском реки Эйвон, которая, извиваясь, терялась в залитых светом полях. Стрэтфорд был ярмарками и фестивалями, блинами, сладкими пасхальными пряниками и майским деревом. Он был Масленицей, Пятидесятницей и Рождеством с запеченной головой кабана. Но больше всего Стрэтфорд был лоскутным одеялом запахов, звуков, картинок и красок. Он был мертвым тельцем несчастного ежика, которым подлые мальчишки-хулиганы поиграли в футбол; причудливыми очертаниями крокодилов-туч на теряющейся в дымке линии бескрайнего горизонта; он был фигурами непрощенных убийц, которые корчились в своих могилах и топорщили дерн, или еще живых убийц, неловко сидящих в засаде в облаках, когда на западе еще виднелись всполохи дневного света. Стрэтфорд был водой, он был ветром в деревьях – ивах, осинах и вязах, он был веселым пением птиц днем – бесстрашных, непойманных, свободных – и тьмой сов в ночных амбарах и зарослях деревьев, когда солома крыш жутко оживала над головой и уши чутко улавливали близость когтей птиц и грызунов. А смрад стрэтфордского греха поднимался ввысь, и у благих небес не стало бы дождя, чтобы отмыть белее снега печать проклятья первого, древнейшего и гнусного греха пред Богом, что населил его птицами-стервятниками. Ястребы, коршуны и сарычи питались падалью и требухой и подчищали наш мир. И как противоядие этому ужасу, по реке плыли лебеди – прекрасные, серебристые кораблики, которые гнали прочь мысль о смерти.

– Люблю птиц, которые позволяют забыть о смерти. Они как крошка Элисон.

Она просто прелесть… Но мысль о смерти всегда возвращалась, потому что Стрэтфорд был Богом.

– Это правда.

И Бог был богом смерти, который продолжал прогуливаться, невидимый, в прохладе дня Реформации, по узким коридорам королевского компромисса. Стрэтфорд был подчинением: имена посещавших католическую мессу брали на заметку. Жить в Стрэтфорде означало быть в списке. Это значило посещать англиканскую церковь и в случае неповиновения платить штраф в двенадцать пенсов в неделю. Штрафы повысили до разорительных двадцати фунтов в месяц, когда из-за моря, из-за горизонта надвинулись католические облака и заполонили собой небо – парижская резня[34], шотландская Мария. Католические священники-миссионеры переправлялись в Англию из Дуэ и были секретными бойцами дьявола. Зарубежные монархи обучали невидимую армию проникать в тыл, заразить души людей католичеством и сбросить с престола незаконнорожденную королеву, вавилонскую блудницу, Елизавету. Сам папа благословлял английских подданных на кровавое дело убийства. Он освободил их от обязательств верности и повиновения своей королеве и прельстил их кинжалом и уверениями в непременном помиловании. Такое убийство станет билетом в рай. А для королевских министров католик значило то же, что предатель.

– Но все же королева отказалась начать на них охоту.

Даже на интриганов-инакомыслящих, которые посещали новые службы, но были папистами, – волков в овчарне, выставляющих напоказ свое белое руно. И на тех, кто, как ревущие ослы, открыто провозглашал догматы Рима и отказывался от клятвы супрематии[35]. Даже великодушная Елизавета не могла их спасти. И понятно почему. Иезуиты прятались в подполе или приникали ухом к стенам (иногда в буквальном смысле этого слова), они были крысами, которым предписывалось разносить духовную чуму. А королевские крысоловы хорошо владели своим ремеслом, хотя они были связаны по рукам и ногам монархиней, которую пытались спасти. Дело в том, что к католикам у нее была семейная симпатия, несмотря на ужасающую репутацию ее теперь уже казненной сестры Марии, фанатичной поборницы костра. Даже в сонном Стрэтфорде поговаривали, что Елизавета тайно ходила к мессе. Она была яблочком, которое недалеко укатилось от яблони ее отца. Рим был у нее в крови: на черной лестнице одна девственница шепталась с другой, земная Елизавета с небесной Девой Марией. Вполне возможно, что, если бы у стен были уши и рты, они много чего могли бы рассказать.

– И где в этом споре был Стрэтфорд?

Стрэтфорд того времени был местом здравого смысла и компромисса, хотя в бдительных глазах правительства продолжал оставаться безбожным городом вне поля зрения епископа. Я делал все, что полагается: учил катехизис до вечерни в воскресенье и в святые дни, ходил к заутрене и на вечернюю молитву, три раза в год принимал причастие, слушал и читал Слово Божье, Ветхий и Новый Завет – от корки до корки, за исключением Откровения, пел псалмы, выслушивал наставления проповедей, молился, чтобы Бог уберег королеву от мятежей, гражданских войн, чужеземных вторжений и любых предателей, которые смеют угрожать ей и установленному Богом порядку вещей. Порядок превыше всего: знай свое место, шагай в строю, соответствуй, приспосабливайся. А если посмеешь хоть на шаг отклониться и брякнуть что-либо невпопад – о, сколько бед возникнет чудовищно мятежных!

– Это точно. Но ты и не отклонялся.

У меня не было выбора, и воскресенье за воскресеньем я слушал проповеди. Я впитал в себя их философию как воздух, принял их идеи как данность, как землю и звезды, которые дал нам Господь. Он казался мне таким скучным, ведь, пока дети играли в прятки, таскали из соседских садов яблоки и шалили, Он предсказуемо прогуливался, как всегда суровый и праздный. Не трогай проклятый плод! Если ослушаешься, тебе попадет. Понял? Делай, как тебе говорят, Уилли, и не подходи слишком близко к реке. Есть, сэр!

– Для своего же блага.

Само собой разумеется, я вырос одержимым порядком, но во мне появилось и кое-что другое – восхищение теми, кто играет не по правилам. Теми, кто срывается с цепи бытия и вносит хаос среди правителей и планет. По крайней мере, у них есть душа – нашептывали мне в уши мои сатанинские инстинкты. Что толку в безукоризненно правильной жизни?

– Так ты одобрял грешников?

Адам, Каин и иже с ними, как расшалившиеся школьники, устроившие ералаш в классе, делали жизнь интереснее, вынуждали людей задумываться, заставляли время идти быстрее и с помощью реквизита – яблока или топора – устраивали блестящие театральные представления для черни.

– Но Богу эти представления были явно не по душе.

Потому что Бог, как тебе известно, был еще и стрэтфордским учителем, да к тому же католиком. У нас их было трое – Хант, Дженкинс и Коттэм, все – приверженцы Рима. И они вызывали озабоченность властей ежедневным католическим разложением душ и умов невинных чад Елизаветы.

9

– Кстати, о школе, Уилл. Да?

– Мое перо наготове. Пожертвуешь ли ты что-нибудь заведению, которое заложило основы твоего образования?

О ней ни слова.

– Я просто так спросил. Ведь это же Кингс Скул. Может, учредишь стипендию одаренному ребенку?

Ни гроша.

– Знаешь, учителям не так уж много платят.

В Кингс Скул, что располагалась за часовней, преобладали растлители протестантов, специально для этого нанятые католической городской управой. Я пошел в школу пяти лет от роду. Я вставал в пять утра и тащился на Черч-стрит. На дорогу у меня уходило каких-нибудь две минуты, но даже улитке вечность показалась бы не столь долгой, так мне хотелось отдалить нежелательную минуту. Я начал обучение под зорким взглядом дядьки Хиггса, с которым я выучил алфавит и покаянные псалмы, был посвящен в тайны письма, чтения из хрестоматии и катехизиса и научился считать. Моя азбука болталась на веревочке у меня на шее, но веревка была слишком длинной, и всю дорогу до школы букварь бил меня по коленям. Летом в защищенном от солнца здании школы было прохладно, а зимой там стояла лютая стужа.

– Боже мой, как хорошо я это помню!

Пять холодных часов в день мы дули на пальцы и ежились, пытаясь согреть пустые животы. На большой перемене пятнадцать минут отводилось на завтрак, который мы проглатывали за пятнадцать секунд, а потом долго ждали обеда – дрянного мяса с грубым черным хлебом, которые мы запивали кислым элем.

– Помню, помню!

Зато в пище для ума недостатка не было. «Scriptum est: non in solo pane vivit homo»[36], – декламировал Хиггс. Мы бы с удовольствием согласились поглощать поменьше знаний и побольше хлеба и хоть чуточку согреться. Когда мне говорят об аде, я представляю не море огня, а класс в Кинге Скул, который обогревался исключительно телами маленьких мальчиков и жалкими облачками их дыхания.

– Те дни, казалось, длились вечно.

Сначала я сидел между учителем и его помощником, боясь пошевелить заиндевелыми клюшками, в которые превратились мои ноги.

– Сиди смирно и не шаркай ногами, негодный мальчишка! – орал Хиггс. Боже, я не мог бы сдвинуть их с места, даже если бы очень сильно постарался. Через час занятий я уже не чувствовал ног, а после уроков я по полчаса носился туда-сюда по улице, чтобы пальцы ног оттаяли и просто чтобы согреться. На Черч-стрит меня учили многим предметам, но самым главным был урок выносливости. К десяти годам я уже стал стоиком. И все же главная угроза была не ногам и не задницам, главная опасность была – затвердение мозгов. Мы выходили из школы напичканные знаниями и без единой мысли в набитых до отказа головах. В моде было почитание авторитетных мнений, общепринятой морали и вороха фактов, не подлежащих сомнению. Но если начать с твердых знаний, то можно закончить наготой сомнений, а нагота сомнений, Фрэнсис, будет существовать всегда, как вечная луна. Уверенность тускнеет и угасает. Луна, мерцающая прядильщица сомнений, рождает недоверие.

Но единственная луна, которая светила в нашей школе, была суровой волчьей луной зимних рассветов. Школа приучила меня к дисциплине и снабдила фактами, которые я зазубрил и сохранил в памяти. Жадно впитывающий, выбирающий и объединяющий разнородное и несопоставимое, открытый вселенной, я учился в атмосфере книжности, под нескончаемым потоком указаний. Так история превращалась в этику, а политические взгляды передавались как ископаемые окаменелости – не для обсуждения, а для наблюдения. В школе на Черч-стрит, где главенствовал Хиггс, вообще мало что подлежало обсуждению. Что пользы для питателей чудес, питомцев жалких мудрости заемной? Хиггс был большим занудой. Послеобеденные уроки он называл «задней частью дня» и согревался битьем задних частей голодных мальчишек.

– Хиггс та еще скотина!

Он перебивался небольшим запасом взятых взаймы слов и существовал исключительно для того, чтобы выявлять ошибки в письменной и устной латыни, пороть своих учеников и заставлять их бесконечно твердить одно и то же. При полном отсутствии ума он, должно быть, находил утешение в монотонно повторяемых неизменных истинах всех миров – физического и политического, вечного и преходящего, в соответствии и начиная с «Отче наш».

Отче наш, наша Королева, Сын и Святой Дух, даруйте мне узнать мою смерть и отпущенный мне век, чтобы я познал свою бренность, помогите мне выучить азбуку и раз, два, три, четыре, пять, чтобы всю мою жизнь я мог считать свои благословения и телесные наказания, все семьдесят лет, январь, февраль, март, апрель, и уберечься от грехов: гордыни, зависти, знать Твое Слово: Бытие, Исход, Левит, Числа – и принять порку, раз, два, три, от одного до шести, от одного до семи, шесть благодатей, семь смертных грехов, шестидневная учебная неделя, семь покаянных псалмов, сорок шесть недель школы в год – весна, лето, осень, зима, как я мерз, какие то были темные дни, декабрьские дни латыни и телесных наказаний, Хиггс терпеть не мог оплошностей, так как они были знаком дьявола, который сидел во всех мальчишках и должен был любыми усилиями быть выпорот из них розгами, как только Сатана выдаст свое присутствие неправильным ответом или секундной потерей концентрации.

– Поскольку отроки суть твари неукрощенные, – говаривал Хиггс, – что такое плеть, как не божественное орудие против сих тварей и меч против Сатаны? А посему, когда я бью вас, я люблю вас, ибо я избавляю вас от глупости и впускаю в вас мудрость и спасаю ваши души от ада, и потому пощадить вас означает не любить вас и пренебречь своими обязанностями, за которые мне платят четыре фунта в год, и, милостью Божьей и силою моей руки, я отработаю каждый пенс, так что снимайте штаны, паршивцы, и начнем ученье.

– Он был по-своему прав.

Всем известно, что учение спасает души, и будущие воры и убийцы, оканчивающие презренную жизнь на виселице, суть жертвы плохого образования, если они вообще когда-то ходили в школу. Ходили или нет, и в том и в другом случае дело было в недостаточной порке. Основное призвание Хиггса было в том, чтобы пороть нас до семи лет, после чего мы перешли в распоряжение учителя, который дал нам понять, что, если мы не хотим порки, мы должны провести следующие семь лет совершенствуясь в латинской грамматике. К концу этого благодатного срока головы наши переполнятся, как житницы Египта в правление Иосифа. С того момента наша жизнь наполнилась латынью, и каждый день мы подвергались жесточайшей дрессировке по системе широко известного Лили и его адской латинской грамматики.

– Старик Дженкинс был чуточку получше.

Когда Томас Дженкинс начал преподавать в Кингс Скул, шел уже двенадцатый год моего обучения, и я приготовился поглощать литературу, которой он ежедневно сервировал наш стол: Овидий и Вергилий, Лукреций и Гораций, среди которых Овидий всегда был главным блюдом, иногда с гарниром из переводов Голдинга. Наш обед всегда начинался и заканчивался сладкоголосым Овидием. Я не видел никакого смысла в обучении, пока не появился Овидий и, как Бог, не заполнил собой пустоту. «Ах, Вергилий! Добрый, славный мантуанец! Тебя не любит только тот, кто тебя не понимает», – мурлыкал Дженкинс. Прикасаясь к Овидию, он изнемогал в такой неге, что можно было поверить в то, что у нашего сурового педагога, как и у нас, был hic penis и что, если бы на Овидиевых страницах, как роза, расцвела hic vulva, он сорвал бы с себя учительскую мантию и со страстью вонзился бы в нее, послав Лили ко всем чертям.

10

– И как шло познание наук?

Я овладел не только ими.

– Твоя малышка Элисон…

Это ты по поводу «овладел»? Оставь. Она не моя Элисон. Она просто прелестное дитя.

– Ты не всегда был так разборчив, старина.

Речь не об этом. Единственным волнующим местом в школе была замочная скважина, и в ранней юности Овидий стал для меня замочной скважиной в мир. Я с волнением открыл для себя запретно-чувственную картину, запечатленную в рамках языческих размеров, и она изменила мою жизнь. Hic penis и hic vulva соединились, и предающиеся любви Венера и Адонис многое мне прояснили. Овидий не снабдил сценку деталями, но на пороге юности мне хватило и этого. Тайные соития Адама и Евы в райских кущах в прохладе дня, пока всеведущий Бог втайне торжествовал, больше не шли в счет. Любитель овец Дик со своей Мэриэн, ее набухшее вымя и коровье брюхо тоже отошли на задний план. Они, господа, больше не шли в счет. Эти буколические игрища теперь вызывали у меня брезгливость.

– Славный мантуанец открыл тебе глаза…

…на любовное томление, переменчивость чувств, их мимолетность и неизбежное угасание. Он извлек чувственную любовь из кладовки, где на полке стояла Библия, и отдалил ее от двери нужника. Вглядевшись в замочную скважину, я увидел широкие просторы вокруг Стрэтфорда, где под бескрайним небом боги занимались любовью с простыми смертными.

– Я лично не заметил ничего, кроме овец и любителей овец.

В этой безбрежной сини было не видать ни Иеговы, ни облачка, ни змея под цветком, ни бога, затаившегося среди листвы.

– Мечта школьника.

Я бежал в Сниттерфилд, по ногам меня хлестали высокие горячие июльские травы, которые сводили меня с ума. В одном месте, там, где меньше часа тому назад Венера возлежала с Адонисом, трава была сильно примята. Я, как охотник, прильнул носом к земле. Травинки трепетали, храня недавнюю память ее бедер и грудей. В этих зеленых углублениях ее прелестные локти впечатались в землю, а в тех более глубоких выемках лежали ее ягодицы.

– Должно быть, ты вспугнул парочку блудящих селян.

Венера больше не вспоминала свое морское побережье и перестала ходить на окруженный морем Пафос, в Книд, изобилующий рыбой, или Аматис с его минеральными источниками. Олимп больше не мог ее удержать, и она дни напролет бродила среди утесов и горных гряд, лесов и полей с подоткнутым выше колен платьем и неосмотрительно обнаженными ногами. Она весь свет бы обошла, лишь бы найти того, кого искала.

– И естественно, добралась бы и до Стрэтфорда.

А куда же еще ей было идти?

– То, наверное, были Дик с Мэриэн.

…Потому что ее стрэтфордский Адонис был здесь и жил в ожидании своей богини. Она возникнет из ниоткуда и повалит меня в траву. Да, Фрэнсис, у меня не было никаких сомнений в том, что я был Адонисом. Я был настолько опьянен Овидием, что того Уилла, который существовал до него, больше не было. Тот Уилл стал теперь призраком. Я взглянул на свои ноги, но вместо них увидел лишь траву. Я исчез. Я превратился в анемон, трепещущий на ветру. Это со мной случилась метаморфоза. Я превратился в Адониса, в анемон, в кровавое пятно на горячей примятой траве, где возлежала и томилась желанием она. И я знал наверняка, что она не остановится, что она снова выйдет на поиски, чтобы настигнуть меня в полях, разрумянившаяся от вожделения, с испариной на лбу, в волнении и нетерпении, истекающая соком.

– Надеюсь, ты вставал пораньше – повидаться с ней до школы? Чуть свет, чтобы повстречать ее в рассветных лугах и провести наедине с ней пару часов до того, как побегу в город сидеть как зачарованный перед Дженкинсом и переводить тексты. Ни он, ни мои одноклассники и представить себе не могли, кто сидел рядом с ними, толкуя Овидия. Я сам был Овидием, а Уильям Шекспир был всего лишь его нелепым английским псевдонимом, стрэтфордской маской. Еще не застывший после того, как меня вынули из формы, я был заново созданным мифом, опьяненным ощущениями, изменчивым и многоликим, как Протей. Я познал богов, но никто не знал, что я был уникум. Я сгорал в пламени желания.

– Без сомнения, ты хранил это знание при себе.

Ну разумеется. Когда я приходил в школу, строгий Дженкинс пребывал в «историческом» расположении духа, готовый к Ливию, Тациту и Цезарю, и мое настроение портилось на целый день. Но если он приносил Плутарха в переводе Норса, его могучее очарование околдовывало меня.

– Хорошо сказано – могучее.

После Плутарха мне не хотелось бежать в поля в ожидании богинь, но его рассказы скрашивали своей велеречивостью нудные занятия древними языками.

– Мне они казалась до ужаса унылыми, но латынь необходима для юриспруденции, а Ливий был еще хуже.

Ливий утомлял только Дженкинса. Он преподавал нам Плотия, Теренция и немножко Сенеку…

– …пьесы которого одновременно веселые, безбожные, кровавые и удивительные.

Несясь в пространстве горного эфира, свидетельствуй, что в нем уж нет богов!.. Только разум создает короля, и каждый сам дарует себе королевство[37].

У Сенеки я научился писать трагедии, и я запомнил его уроки навсегда.

– Так все-таки чему-то он тебя научил!

Мне пришлись по душе его пьесы, но в отрочестве я отдавал пальму первенства Овидию. Он был непревзойденным. Он просветил меня и изменил мой мир. Очевидно, не я один был почитателем Овидия, были и другие, и только тогда я понял, что означали ночные звуки из опочивальни родителей.

– Я знал, что они означают. А ты – нет?

Я думал, что у мамы что-то болит, прислушивался и не мог уснуть. Мне хотелось пойти и пожалеть ее, и я не мог понять, почему отец не просыпается и не утешает ее. Пока до меня не дошло, что он тоже не спит, и это он заставляет ее стонать, и он сам стонал и издавал исступленные звуки, значения которых я не понимал.

– Незнание – блаженство!

Ну не совсем блаженство. Их кровать скрипела, как корабль в шторм, и эти совместные стоны были ураганом, который завывал над их судном, пока оно бороздило океан, подымалось, падало, становилось на дыбы и вертелось на гигантских волнах.

– Ты ничего не забываешь!

Однако ж казалось, что им хочется утонуть, погибнуть в этой буре. Я изумленно слышал нарастание мелодии их мук, их явное желание умереть, угаснуть вместе, оставить меня спящим – покинутым, безутешным, лишним.

– Бедняга!

И это было не первое предательство. Первое произошло задолго до этого, когда мама перестала класть меня, маленького, с собой в постель, где я зарывался в ее живот, как в теплое гнездо, и прижимался розовым невидящим лицом к медовым корзиночкам царицы-пчелы.

– Ты не можешь этого помнить!

Уверяю тебя, память – привратница в дворце рассудка. У матери были крупные груди, и я проспал в ее постели дольше положенного, дольше, чем, по понятным причинам, хотелось бы отцу. Мне было два года, когда на свет появился Гилберт, и, хотя меня, как кукушонка, высадили из гнезда задолго до его рождения, я запомнил тот иудин момент, первое свидетельство женского предательства.

– Ничтожность, женщина, твое названье!

Я был исключен из их совместного рая. Я остался за его воротами. И хотя библейского Адама давно не было в живых, в отцовском доме продолжал свершаться первородный грех. Джон Шекспир знал в Эдеме свою жену, Мэри Арден, и вдвоем они переходили от кущи к куще, думая, что их никто не слышит, не подозревая, что я слышал все и что я, Господь Бог, был ревнивым богом.

– У Мэри Арден хорошее приданое, – говаривала Агнес. – Ее муж всегда будет при деньгах. Твой отец правильно поступил. Когда он увидел нашу Мэри, он услышал звон серебра, да и наша Мэри не прогадала, выполнила свое предназначение. Всевышний прибрал Джоан и Маргарет, но это дело прошлое. Она принесла твоему отцу много денег, и отец твой не промах, да еще и везунчик – удачлив, как король.

Мой отец, король, владел Мэри и был хозяином ее денег.

– Он был хорошим человеком?

Он был настоящим мужчиной. И принимать его надо целиком и полностью таким, каков он был. Даже когда борода его поседела, на губах продолжала играть улыбка.

– Что ж в этом плохого?

А в том, Фрэнсис, что можно улыбаться и быть негодяем.

11

– Ты считаешь его негодяем?

Все мы кругом обманщики. Я расскажу тебе, каким был Джон Шекспир: перчаточник и хомутчик, кожевник, работавший с белой кожей, торговец шерстью, а также воротила и ловкач, улыбчивый и разговорчивый домовладелец, лавочник, продавец перчаток, торговец, вкладчик, арендодатель, а также кредитор, да-да, ростовщик – подходящее слово, – более двадцати лет он был солидным, респектабельным человеком, с тех самых пор, как выкарабкался из засасывающей его глиноземной жижи и в 53-м году переехал в Стрэтфорд, где быстро пошел в гору. Вот такой в общих чертах был Джон Шекспир: человек дела, прямолинейный и незатейливый.

– Что-нибудь еще?

Если хочешь, я опишу его тебе с другого бока. Расскажу о нем как об общественном деятеле. Джон Шекспир был дегустатором эля, налагателем штрафов, судебным приставом, гражданином города, казначеем, старейшиной, помощником главы городского самоуправления (в этой своей роли он отвечал за раздачу милостыни), коронером, конфискатором имущества, управляющим рынками и мировым судьей. Когда двое охранников с булавами сопровождали его в церемониальном шествии через весь город в Гильд-холл, я гордился им, когда был ребенком, и мало что понимал, пока не узнал, что скрывалось под отороченной мехом мантией. Да, судари, отец был состоятельным, влиятельным человеком, который сидел на передней скамье в церкви. Но с течением времени он сидел там все реже и реже.

– Отчего же?

Говоря о его душевных качествах и чтобы не вдаваться в утомительные подробности, опишу его лишь одним словом – католик. Но чтобы ответить на вопрос, был ли он хорошим католиком, мне понадобится гораздо больше времени и слов. Прежде всего нужно сказать, что истовые католики не всегда умирали своей смертью, а до того, как умереть, лишались кишок и еще раньше – гениталий. Они были созданы из более твердого материала, чем мой отец. И даже по самым строгим меркам того времени, я должен признать, что он был как сотни людей вокруг: верил в одно, делал другое, не обсуждал ни того, ни другого, держал язык за зубами. Лицемерие помогло ему выжить – и в этом не было ничего плохого. Вера его была не настолько глубока, чтобы за нее умереть. Еще меньше ему хотелось умереть за традиционное католичество семейства Шекспиров. Традиция? вера? – да что они значат по сравнению с комфортной жизнью и легкой смертью неискалеченного тела? Конечно, мне легко теперь рассуждать. Я должен быть ему благодарным. И я благодарен. Отец обязан был думать о жене и детях, и он заботился о нас, не только о себе самом, он заботился обо мне. И значит, он был хорошим человеком.

– И все же?..

И тот же самый Джон Шекспир, отец-король, в свое время главенствовавший в Стрэтфорде, католический пес, при голосовании выжил викария Роджера Даеса, который меньше чем за год до этого крестил его первую дочь, мою сестру, малышку Джоан. Католика Даеса изгнали из Стрэтфорда голосованием такие люди, как мой отец. Исходя из практических соображений, они сделали из него козла отпущения, безжалостно выдворили его из города и обрекли на голодную смерть. И именно Джон Шекспир и его собратья-горожане уничтожили католическое искусство Стрэтфорда, разрушили памятники и истребили картины, отмахнулись от них, как от антикварной пыли. За год до моего рождения они пришли в Гильд чэпл с ведрами побелки и замазали ею тысячу лет культуры: святого Георгия с драконом, видение Константина, Беккета, умирающего, как тварь на кентерберийской скотобойне, и все стародавние картины Страшного суда вместе с католическим чистилищем и раскаленными цепями проклятых.

– А, ту культуру! А откуда ты знаешь, что он не сожалел о ее потере?

Зная его, сильно в этом сомневаюсь. Они пощадили облачения, витражи и, насколько хватило смелости, несколько картин. Если наступят другие времена, побелку всегда ведь можно смыть. Мой отец был человеком трезвомыслящим, осторожным и деловитым, необремененным воображением или верой, человеком, который не мыслил, а действовал. Он всегда плыл по течению. Он удерживал равновесие в мире, который уходил у него из-под ног, и сумел продержаться до семидесяти лет и умереть в чистой постели. Немалое достижение для того, кто когда-то привел меня в дом сэра Уильяма Кэйтсби[38] и получил личную копию католического завещания[39] из рук самого отца Эдмунда Кампиона[40].

– Ты мне никогда об этом не рассказывал, Уилл.

Я никому и никогда об этом не говорил.

– Почему же теперь?..

Взгляни на меня. Я в шаге от загробного мира. Теперь я в безопасности. И книжка тоже.

– Не буду спрашивать, где ты ее хранишь. А можно спросить, когда это было?

Теперь можно. В 1580 году во время миссии иезуитов в Уорикшир. Мне было всего лишь шестнадцать лет, но я хорошо запомнил Кампиона и то, каким нездешним огнем горели его глаза.

– Скорее нездоровым.

Тот огонь мог потушить только Тайберн.

– Люди с такими глазами редко умирают дома, в кругу семьи. Жить надо потупив глаза.

В тех глазах мне виделся Тайберн. Тайберн был его судьбой. Для этого он родился, и туда он шел – и наверняка знал, что его ожидает, когда, одетый в черный плащ и шляпу, сошел с корабля в Дувре. Он был величайшим теологом своего времени, одевался как дворянин и был полон решимости исполнить миссию борьбы за свою веру оружием террора. Через год его схватили, долго допрашивали, морили голодом, выкручивали пальцы и вырывали ногти, сжимали в «дочке мусорщика»[41] и бросали в темноту карцера – все безрезультатно.

– Он обладал огромной силой – то ли Божьей, то ли сатанинской. Сама королева допрашивала его в Лестер-хаузе. Она спасла бы его, если б могла. Когда-то давно в Оксфорде она посетила его лекцию о луне, приливах и отливах. Но на допросе он неправильно ответил на «кровавый вопрос».

– Какой такой вопрос?

– «Если войска папы вторгнутся в Англию, на чьей стороне вы будете воевать?»

Он отвечал:

– Я поступлю так, как угодно Господу.

– Недостаточно определенно. И совершенно неприемлемо.

Отдан был приказ отправить его на дыбу, и он пробыл там столько, сколько смогли выдержать его суставы.

– Дыба сделала свое дело.

Среди пронзительных криков палачу удалось разобрать несколько имен, и к ним были посланы всадники.

– Но птицы-заговорщики разлетелись кто куда.

Кому удалось. Последовали аресты, заточения, загадочные смерти. В Стрэтфорде не удивились, когда один учитель ушел с работы – его брат был участником миссии Кампиона, и его судили вместе с ним. На суде Кампион отчеканил:

– Вынося нам приговор, вы осуждаете всех своих предков, всех епископов и королей былых времен, все, что когда-то составляло славу Англии.

– Его речь, должно быть, всколыхнула католиков.

Его повезли в Тайберн, где ему вырвали гениталии, кишки и сердце.

– Мм. Лично я очень люблю телячье сердце… Может, без подробностей?

Казнили его первого декабря, и было слишком морозно для того, чтобы распороть живот и впустить холодный воздух во внутренности. Снег обагрился кровью, и на короткое мгновенье жар его тела с шипением поднялся от земли. Рай находится где-то над головами зрителей, но тепло кровавой казни рассеивается, не достигая уровня глаз. Не так уж трудно потушить душевный жар, как бы ни было свято топливо, какие ни были б возвышенные помыслы.

– Так догорай, огарок! Жизнь – только тень минутная, не так ли?

Ручаюсь, Кампиону пришлось тяжко.

– И ручаюсь, никто не увидел, как его душа поднялась и направилась в рай.

И душу моего родственника Эдварда Ардена тоже никто не заметил, даже его родные, которые тайком приехали в Лондон, чтобы увидеть его, поддержать из толпы, хотя чем поможешь человеку без половины внутренностей? Вот в чем вопрос.

– Интересно. А когда казнили Эдварда?

Через два года после Кампиона, усилиями нашей местной пуританской шишки, сэра Томаса Луси, по приказу протестанта Роберта Дадли, ставшего Графом Номер Один у Елизаветы. Луси сживал со свету моего отца, и, чтобы отплатить ему, я совершал налеты на его садки в поисках кроликов и другой живности.

– Слушай, Уилл, есть вещи, которые служителю закона лучше не знать.

Срок судебного преследования давным-давно истек. Я был резвым мальчишкой. А Луси объявил браконьерство уголовным преступлением. Но если Луси точил на тебя зуб, лучше уж было быть браконьером, чем католиком.

– Он был как бельмо у тебя на глазу.

Он руководил облавой на известных властям католиков Уорикшира, включая нашего родственника Ардена, арестованного по огульному обвинению в покушении на убийство королевы. Он был повинен только в том, что отказался надеть ливрею во время кенилвортских фейерверков Лестера. А еще он сказал, что Дадли выскочка и прелюбодей. Истинным преступлением Ардена, конечно же, было его католичество, его старая вера и то, что он принадлежал старинному роду нетитулованных дворян Уорикшира, врагов елизаветинской элиты.

– Опасное все-таки было время!

Трудно было выжить – особенно католику, на которого охотятся. Агенты королевы неистовствовали в домах и, как дикие звери, скребли и шарили лапами по панелям, прищуривали одичавшие глаза и топорщили усы в поисках тайных чуланов-убежищ, обнюхивали кровати, чтобы убедиться, что в них никто не спал. Волоски на подушке? Отшелушившаяся кожа? Еще теплый матрас? Ничего такого не находили, потому что хозяйка уже его перевернула и перестелила постель. Но охотников на иезуитов трудно было разубедить. Ноздри их были как у псов Господних и могли вынюхать папистов, даже когда те стояли по щиколотку в cloaca maxima, которая опорожнялась в ров с водой.

– Твоя семья, наверное, всегда была настороже.

Семьи, подобные семье моей матери, завещали местным церквушкам свои лучшие платья из черного дамасского шелка, чтобы их перешили в ризы, и отдавали своих телок-двухлеток, чтобы выручить деньги на ремонт церковных колоколов. Вот все, в чем были повинны Ардены – в любви к старым церквям, к древним святым, в разночтениях истории мира, которая в их разумении восходила к апостолу Петру, назначенному Иисусом Христом папой.

– И все?

Католичества было достаточно для того, чтобы тебя казнили, его хватило на то, чтобы сфабриковать ложное обвинение по делу Сомервилля и Трогмортона[42].

– А это кто такие?

Еще один заговор против Елизаветы. За пять дней до Святок Ардена повесили, четвертовали и выпотрошили в Смитфилде, а его голову насадили на пику на Лондонском мосту.

– Боже милосердный!

Через пять лет, когда я прибыл в столицу, голова его все еще была там. Она была неузнаваема. Невероятно, до какой степени Лондонский мост меняет черты человека, так что даже родные не могут различить его среди других, ведь на старом добром Лондонском мосту было много голов.

– Я их видел.

Перед тем как я отправился в Лондон, отец позвал меня на чердак нашего дома на Хенли-стрит и показал мне тайник между скатами крыши и стропилами. Он устроил его во время обысков, последовавших за казнью Ардена. Отец вытащил свое католическое завещание, тоже подарок Кампиона, чья обмазанная дегтем голова с зияющими глазницами чернела над Темзой. Отец, наверное, забыл, что у меня была собственная копия, я никогда ему о ней не напоминал.

– Посмотри, Уилл, – прошептал он так тихо, что можно было подумать, что глубоко под нами в земле какой-нибудь крот прислушивается к каждому нашему слову. – Прочти его вслух, только потихоньку.

Я знал завещание наизусть и зачитал его отцу.

Такая же, как у меня, шестистраничная рукописная книжечка, подписанная Джоном Шекспиром, который сим торжественно заявлял, что его последним желанием и завещанием было, чтобы его душеприказчиками были славная Дева Мария и все святые. И так далее. Он завещал своей семье, ради Спасителя нашего Иисуса Христа, после его смерти отслужить мессу по его душе, так как он может умереть раньше срока, в расцвете своих грехов.

– Господи!

Вот именно. Я прочитал и почувствовал, как руку мою сжала рука, которая забивала скот.

– Помолись за душу мою в чистилище, Уилл.

Не сожалей, но выслушай внимательно, что я тебе скажу.

И он начал самую длинную речь, какую он когда-либо произносил в моем присутствии.

Вот что он сказал:

– Держи убеждения припрятанными под крышей головы. Не позволяй никому заглядывать в окна твоих глаз. И, самое главное, не позволяй ничему выскользнуть за дверь.

– Он имел в виду рот?

Всех слушай, но не всем давай свой голос.

– Ну прям старик Полоний!

Будь ласков, но не будь приятель общий; остерегись, чтоб не попасться в ссору; советы принимай от всех дающих, но собственное мненье береги; смотря по средствам, одевайся пышно, но не смешно; не занимай и не давай взаймы – то была философия моего отца.

– Но главное, будь верен самому себе?

Вот это ему ни за что не пришло бы в голову. Все было как раз наоборот, уверяю тебя. Нет, эта скромная строка моя. Будь он верен себе, отец никогда не достиг бы таких высот. Ведь в те времена правда не была ходовой монетой.

– Это точно.

Закончив самую длинную речь в своей жизни, он попросил меня поцеловать книжечку, которую когда-то с горящими глазами вручил ему Кампион, такую же, как и мне. Она вряд ли спасла бы мою душу, но могла легко укоротить мне жизнь. А посему пусть остается там, где есть. И сунул ее назад, в тайник, в объятия тьмы, поближе к синему небу, на глаза птиц и херувимов.

Полагаю, она там по сей день.

– Здесь? На Хенли-стрит?

Отец был осторожным человеком. Только после смерти Лестера он рассказал мне, что протестант Лестер не жаловал Арденов в целом и Эдварда Ардена в частности. Он задумал погубить всю семью и устроил так, чтобы его арестовали по надуманному обвинению в государственной измене. У Лестера была возможность бросить его за решетку, и он ею безнаказанно воспользовался, пуританская сволочь, хотя сам был далеко не безупречен. В то время он имел шашни с фрейлиной королевы, выжидая подходящего момента, чтобы забраться в постель к ее величеству – в том же самом доме, где встречался с ее камеристкой.

– Ах, Уилл, сколько же ты всего знал!

В определенном смысле наглость этого подлеца восхитительна. Забавно то, что королева, которая не любила пуритан, благоволила Лестеру, хотя я уже давно перестал поражаться силе убеждения, которую некоторые мужчины имеют на некоторых дам в постели, неважно, камеристка она или королева.

– До тех пор, пока они в их постели.

Законы постельной игры меняют все остальные: законы политики, религии и даже старого доброго здравого смысла. Любопытно, что, когда в 15 75 году я лицезрел раскрытыми от изумления глазами фантазию Лестера, в реальном мире маэстро замышлял погибель наших Арденов. В то же самое время! Даже тогда я чувствовал, что мы были посторонними, хоть и придерживались «правильных» взглядов, осмотрительно пряча нашу правду от королевских духовных соглядатаев.

– Немудрено, что ты состарился раньше времени.

На следующий год королева учредила Верховную комиссию, которая направляла, исправляла, наказывала и избавлялась от тех, кто упрямо или намеренно уклонялся от посещения церкви и церковной службы. Гражданским служащим, таким как мой отец, пришлось принести присягу верности монархине, которая являлась главой английской церкви.

– Отголоски Генриха VIII.

Но не Томаса Мора, по крайней мере в отце. Он был совершенно искренен, когда говорил, что не годится на роль мученика. Католиков обложили штрафами, которые отец отказался выплачивать, и требовали сообщать имена тех, кто не посещал англиканскую церковь.

– В той охоте на ведьм вы оказались мишенью.

Да, мягко говоря. Уже тогда никто не верил всерьез в рассказы о ведьмах, но к католикам относились серьезно. Вскоре у отца начались неприятности. В одно прекрасное утро выяснилось, что его привлекают к суду за ростовщичество и махинации с шерстью – закон был строг к Шейлокам и спекулянтам. Однако любопытно, что человек, который донес на отца, был далеко не самым честным и трудолюбивым уорикширцем.

– Это Лангрейк-то?

Насильник и убийца. А также ничтожный доносчик, вроде той мелкой сволочи, которую власти предержащие выуживали, высушивали и откладывали про запас для особых надобностей. Но не о нем речь. Двадцать лет отец продержался высоко на колесе фортуны и теперь начал стремительно опускаться вниз.

– И уже так и не поднялся.

Он перестал ходить на заседания совета, сначала заложил, а потом продал недвижимость, дома и земли в Вильмкоуте и Сниттерфилде, его оштрафовали за незначительные разногласия с соседями и наказали за непосещение церкви, которой он остерегался как чумы, боясь, что его привлекут к ответственности за долги, ведь должник всегда был легкой мишенью воскресной проповеди, несмотря на заповедь прощать грехи. Действительно, некоторые состоятельные католики притворялись банкротами, чтобы не посещать англиканскую службу, но мой отец не относился к их числу. В его глазах всегда был огонек, но они не горели неистовым пламенем Кампиона. Он не афишировал свое католичество, благоразумно принял символику новой компромиссной религии и посещал церковь, как прилежный ребенок.

– Он не ходил в церковь из-за денежных трудностей?

В глазах настоящих католиков он был всего лишь еще одним лжецом и отступником, и его духовный крах был отражением его пустых сундуков. Богатая наследница Мэри Арден с тоской наблюдала, как из-за финансовых неудач этого сниттерфилдского ничтожества, которое так быстро и высоко вознеслось, таяло ее состояние. На ее личной печати был изображен скачущий конь, она слыла сильной и гордой женщиной. Ее не касалось, что он был в черных списках церкви и государства. Несмотря на гордыню, она понимала, что, какова бы ни была причина их падения, дорога назад была отрезана, и они двигались вниз по пути унижений и позора.

– К полному упадку.

Ко всему прочему отец начал пить и был не в духе, когда был пьян. Я его не виню. Мне лично он стал даже интереснее и казался человечнее. Тоби, Фальстаф, Клавдий, Кассио – человеческие существа, Фрэнсис, и кем бы они были, если бы в них не было смешной стороны? Просто неудачниками. А я всегда сочувствовал падшим, неудачникам, страдающим королям.

Я дорого заплатил за его падение. В одно прекрасное утро мне сказали, что я больше не буду учиться у Дженкинса, и без всякого предупреждения блистательный мир Овидия сменился кровью и салом Розермаркета и зловонием скотобойни. Дженкинс прочил мне университетское будущее, а теперь судьба требовала, чтобы я стал мясником, выделывал кожи и шил перчатки. Крах отца все изменил.

– Да уж, хуже не придумаешь.

Все могло быть и чуть было не стало гораздо хуже, когда меня ненадолго отправили в Ланкашир.

– В рассадник папизма?

Правильно мыслишь, Фрэнсис. Я чуть было не пошел ко дну с лучшими из католиков. Незадолго до того, как Кампиона поймали, я снова встретился с ним в Ланкашире и угодил в липкую паутину, если ты позволишь мне воспользоваться такой метафорой. Мне не по душе образ утопленника.

– И что же?

Обычная история. Мой прежний учитель Саймон Хант бежал за границу, во Французский Дуэ, и прихватил с собой своего ученика, Роберта Дебдейла из Шоттери, который был чуть старше меня. Брат другого моего учителя, Коттэма, отправился в Шоттери с четками, распятием и самоизобличающим письмом от Дебдейла. Но до Шоттери он не дошел. Сначала его заставили прилечь с дочкой мусорщика, а потом вздернули и выпотрошили. И Дебдейла тоже. Они вовремя поспели к эшафоту.

– И тебя тоже пытались вовлечь?

Еще как! У этих священных воинов была странная тяга к самоуничтожению. Они могли приказать мне отправиться в Шоттери. Когда я вернулся из Ланкашира, я пошел туда сам – но по другому делу, по зову сердца.

– Что тебе там понадобилось?

Не забегай вперед, Фрэнсис. После того как отец разорился, в нашей жизни настала безрадостная пора. Три смерти, последовавшие одна за другой, сделали наше изменившееся существование еще более печальным. Казалось, грусть высиживала беду, черная тень которой омрачила начало восьмидесятых годов.

12

Несмотря на тучность, мой адвокат продолжал держаться молодцом, но при упоминании о трех смертях он сник и снова отпросился по нужде. По возвращении он, казалось, оживился, но не из-за нашего разговора или составления завещания.

– Так если мы продолжаем работу, может, закажешь обед?

Да, Фрэнсис, чего соизволишь?

– Ну, например, совсем недавно в разговоре ты упомянул телятину. Может…

Сейчас спрошу.

Звякнул колокольчик – дзинь-дзинь.

Пока готовили обед, мы продолжали болтать и попивать пиво, которое по моей просьбе Элисон тайком пронесла в комнату. Она славная девушка и частенько меня выручает. Когда же она показалась на пороге с телятиной, за ней по пятам как тень проследовала госпожа Энн. Она бросила долгий укоризненный взгляд на происходящее, как будто телятина тоже была сообщницей в наглом заговоре встретить мою кончину шутками и попировать на смертном одре. С помощью толстых, но проворных пальцев Фрэнсиса мы спрятали пиво под кровать, но она, очевидно, учуяла его запах. Я знаю каждую черточку на ее лице и в малейшем изгибе брови научился читать целые тирады осуждения за мою неправильно прожитую жизнь. Может, она думает, что я умираю от сифилиса? А может, так оно и есть? Кому, как не Гермесу, знать, какое тайное зло меня одолевает? Я знаю, что телятина не излечит мои страдания.

Хороший желудок всегда в услуженье у аппетита…

– Ешь на здоровье.

И Фрэнсис немедленно атаковал телятину с рвением солдата, идущего в атаку на врага. Он неисправим. Если без тени вопроса на толстых губах он не упадет замертво раньше меня, я вскоре помолюсь за его исправление на том свете.

– Тебе с горчицей, Уилл?

Не без горчицы[43]. Вполне вероятно, такой будет последняя просьба Фрэнсиса перед лицом вечности. Ад на поджаренном ломте хлеба и, разумеется, с горчицей.

Нет, Фрэнсис, я же сказал – не хочу.

– Зачем же оставлять еду? Мне больше достанется! Налей мне лучше пива.

– А я, с твоего позволения, запью винцом.

Угощайся, дружище, не обращай внимания на его цену. За все будет уплачено из моего состояния.

Пока Фрэнсис подчищал остатки мяса, повисла пауза.

– Твое состояние… Хорошо, что напомнил. Ведь у тебя же есть еще одна сестра…

Сестра. Да. У меня была младшая сестра, но ее поглотили тени. До этого смерть была чем-то отвлеченным, библейской сказкой, грудой костей, старым пердуном могильщиком. Люди блекли, чахли или исчезали, превращались в камень, и мы их уже больше не видели. С Энн все было по-другому. Ее смерть была первой в нашей семье, которую я пережил по-настоящему.

Она заболела неожиданно, в 1579 году. Сначала сильный февральский кашель будил по ночам весь дом, не давая мне спать в холодные предрассветные часы. За ним последовал мартовский жар. Из груди ее вырывались странные звуки, им вторили вороны в вязах, а беспощадные ветры стучались в ставни. На лице ее вдруг зажегся румянец – как розы, влажные от первой росы смерти, как первый вестник бесконечности смерти. Когда наступил дождливый апрель, жар спал, но у Энн больше не было сил подняться. Ее апрельское увядание было печальнее, чем хор капель дождя, которые в тот год днем и ночью барабанили в тихие окна. Мне было пятнадцать лет, ей семь. Воздух в доме сгустился от сознания того, что она умрет. Она перестала спрашивать, что с нею будет и вообще о чем бы то ни было. Она перестала отвечать, перестала слушать, перестала есть и спать, перестала плакать и улыбаться. А однажды просто перестала быть.

Меня подозвали к ее постели.

– Иди проведай сестру, Уилл, пока она еще с нами. Попрощайся.

Раздраженно, с усилием я поволок свое неуклюжее подростковое тело к статуе под простыней, которая лежала, как будто выставленная напоказ, в лучшей кровати в доме. Ее перенесли туда по важному случаю – она умирала. С тоской в сердце я вспомнил день, когда она появилась как бы из ниоткуда, крошечная морская птичка, которая невзначай залетела к нам и теперь порхала у груди моей матери, наполняя береговую линию простыни незнакомыми звуками. Диковинное существо постепенно превратилось в сестру, мою веселую, яркую пташку Энн. Мне никогда и в голову не могло прийти, что однажды она перестанет петь. Но теперь этот день настал и лишил нас ее говора и движений, изменил даже очертания ее тела – белый холмик на кровати, мертвая морская птица, сугроб в молчаливой комнате, слепое, невидящее лицо. Слепые глаза новорожденного и только что преставившегося. А что, собственно, значили семь лет между этими двумя событиями? Для чего они были? Я поцеловал ледяную щеку моей умирающей мраморной сестры. Ну же, Уилл, скажи ей что-нибудь, ты больше никогда ее не увидишь, говори сейчас.

Остыла, замер пульс, недвижны члены. Мертва, мертва, как скошенный цветок рукой холодной осени!..

Мы хоронили ее четвертого апреля – родители, Гилберт, Джоан и я. Внезапно небо сделалось ярко-синим, а трава заискрилась маргаритками. Могильщик уже выкопал черную дыру в земле, где, как он сказал, лежали крошечные кости Маргарет и Джоан, двух девочек, умерших в младенчестве, двадцать лет тому назад. И Энн легла рядышком с ними. Какой маленькой была яма, которая вмещала всех троих! Неразговорчивый священник произнес несколько слов, чтобы упокоить ее с миром. А я сказал все за него – в уме.

Спустите гроб. Пусть из девственного праха фиалки вырастут.

С цветами в руках мы подошли к краю могилы. Подстегнутый ветром, снова пошел дождь, небольшой злобный шквал, и, дрожа от холода, викарий пробурчал, чтобы мы поторапливались.

Священник грубый, я говорю тебе: страдая в аде, ты ангелом сестру мою увидишь.

– Скорее, Уилл, скорее! Цветы – цветку. Поторопись!

А пока мы бросали в могилу цветы, мать рыдала: «Цветы – цветку. Прощай! Не ранний гроб твой – свадебное ложе, дитя прекрасное, я думала убрать».

Первые капли ударились о саван моей сестры, как кинжалы, и разметали нежные первоцветы. В одно мгновение дождь превратился в водопад, и саван прилип к маленькому изможденному телу, обозначая его безучастные контуры, подчеркивая слепоту ее лица. Вода начала просачиваться сквозь и без того заболоченную землю: церковь Святой Троицы стояла совсем близко к реке. Могила стала быстро наполняться водой. Ветер пронесся по длинной липовой аллее. В нескольких шагах от того места, где мы стояли, вниз по реке проплыла чопорная вереница лебедей, похожих на серебряные баржи, их гордые головы наклонены против ветра, а белые перья взъерошены бурей. Прощай же наконец! Мы поспешно ушли, оставляя в земле трех сестер, разделенных двумя десятками лет и объединенных вечностью. Прощайте. Покойной ночи, леди. Покойной ночи, дорогие леди. Покойной ночи. Покойной ночи.

– Тысячу раз прощайте!

Фрэнсис перекрестился, прежде чем запить пивом очередной кусок телятины.

В следующем году после Рождества умерла бабушка Агнес, и ее укрыл снежный саван на Астон Кантлоу, где ее давно уже дожидались двое закутанных в саван супругов – Роберт Арден, усопший двадцать четыре года назад, и ее первый муж, Хилл, бывший уже больше тридцати лет в земле. Но что значат цифры для тех, кто спрятан в вечной ночи смерти?

– Жесткая здесь почва, а в это время года так, поверьте, просто ужас! – Ворчливого могильщика, еще не совсем готового к нашему приходу, больше занимали практические соображения. – Угораздило ж ее умереть в такое время, а? Время рождаться и время умирать, и сейчас я б лучше был попом, чем могильщиком. Вот свезло ж мне, что вы наняли меня рыть могилу, черт бы меня подрал! Той, что назначает даты смерти, не приходится держать в руках лопату. Чертова старуха с косой, э?

Если бы Агнес из Асбиса могла его слышать, она сказала бы хмурому старикану все, что она о нем думает. Но она уже ничего не слышала, и снег залепил ее болтливый язык, который чесался от сплетен и полнился сказками, язык, который щедро делился со мной житейской мудростью. Одна суровая снежинка опустилась ей на губы, но Агнес уже было все равно.

Шел 1580 год.

В том же году, помутившись рассудком, утопилась в Эйвоне Кейт Хамлет.

– Felo de se[44].

Да, она покончила с собой. Но Генри Роджерс, который вел дознание по ее делу, пришел к выводу, что она стала жертвой несчастного случая.

– Гуманное заключение – per infortunium[45]. Очень похоже на него. Я о нем наслышан.

В то воскресное утро вся наша семья была дома. О Кейт нам рассказал Веджвуд. Он торопливо перебегал от дома к дому, чтобы первым поведать плохую новость, которая и так разносится со скоростью лесного пожара. Мы попросили его задержаться, заставили присесть и выпить кружечку пива. Он легко поддался на уговоры и стал центром внимания. Мы сидели раскрыв рты и вытаращив глаза. Он чувствовал себя как актер на затемненной сцене, говорящий о чем-то ужасном.

– Кто обнаружил тело, Роберт?

– А? Ну… э… я… первый.

Позже мы узнали, что Веджвуд, как всегда, приврал. На самом деле тело обнаружила его жена Руфь. Оно покачивалось на воде у берега реки. Руфь поспешила домой рассказать мужу о том, что она увидела, когда и при каких обстоятельствах.

Там ива есть: она, склонивши ветви, глядится в зеркале кристальных вод…

– Так Кейт утонула?

– Двух мнений быть не может.

Сомнений не было. На губах его блестела слюна и пузырилась пена возбуждения. Его дельфийские всезнающие глаза светились осведомленностью. Мы вглядывались в них, пытаясь увидеть то, что видел он, вообразить невообразимое, юную девушку, которую мы все хорошо знали, которой, как мне, было шестнадцать лет. И пока воскресный Стрэтфорд просыпался к жизни, ее мертвые глаза и рот были наполнены водной стихией Эйвона. Мы так же хорошо знали парнишку, которого она любила, тоже моего возраста. Может, он ее бросил? Порвал с нею, как только задержались ее регулы? Оставил ее? Может, пока она тихонько покачивалась на серебристом кладбище Эйвона, в сырой гробнице ее лона покоился утонувший с нею ребенок? Каковы бы ни были причины, несчастный случай был маловероятен, и вердиктом коронера наверняка будет самоубийство. Милостивый Господь положил строго обходиться с теми, кто лишает себя жизни, и проклянет ее за то, что она утопилась, говорил Веджвуд. В мире ином Кейт Хамлет не будет пощады.

Я побежал на место, о котором толковал Веджвуд. Трава была примята многочисленными любопытными ногами. Я подождал, пока зеваки разойдутся по домам, и постоял в одиночестве на месте трагедии. Стоял и глядел на реку, где обнаружили плывущее лицом вверх тело с полураскрытыми губами, заполненными Эйвоном, с отражением неба в невидящих глазах. А вот та самая ива, склонившаяся над зеркальным потоком.

В ее тени плела она гирлянды из лилий, роз, фиалок и жасмина, а также сиреневых соцветьев, что пастухи зовут так грубо, а девушки «ногтями мертвеца».

Может, Веджвуд все выдумал? Нет, его портняжий ум был слишком незатейлив, чтобы придумать такую сцену. Но мне она была понятна: лишиться любви в таком юном возрасте, остаться настолько беззащитной, что единственным выходом было облачиться в красоту природы и прийти на Эйвон готовой умереть.

Разумеется, некоторые жалостливые души представляли все иначе.

Венки цветущие на ветвях ивы желая разместить, она взобралась на дерево; вдруг ветвь под ней сломалась – ив воды плачущие пали с нею гирлянды и цветы. Но ведь все было не так. Она пришла на эту отмель времен, на берег, соскользнула в реку и натянула ее поверх себя, как покрывало, как зеркальный саван, прохладный, успокоительный, остужающий земную боль. Как странно, думал я, что на реке не осталось и следа ее боли, только тина и вода, ничего, что послужило бы напоминанием о ее печальной сельской повести. И я с безнадежной ясностью представил, как ее платье наполнилось водой и широко распласталось по воде.

Ее одежда, широко расстилаясь по волнам, несла ее с минуту, как сирену. Несчастная, беды не постигая, плыла и пела, пела и плыла, как существо, рожденное в волнах.

То была ее лебединая песня, и лебеди плыли мимо нее по-королевски, под звуки ее пенья.

Но это не могло продлиться долго: одежда смокла – и пошла ко дну. Умолкли жизнь и нежные напевы.

«И поделом ей, – утверждал могильщик, существо из моих детских кошмаров, который копал ей могилу. – Так ее и растак, паскудницу! Она не лебедь, чтобы плавать по Эйвону».

Он рыл могилу в освященной части кладбища, к большой досаде священника, который ее хоронил. Сославшись на невыясненные обстоятельства смерти, ее родные умоляли поверить в несчастный случай, и на этот раз городской совет внял их мольбам.

– Подозрительная смерть, – бурчал священник, – такая сомнительная, что ее нужно бы предать земле на перекрестке двух дорог.

И если б высший приказ не изменил порядка церкви, она б до Страшного суда лежала в земле неосвященной. Прах и камни, а не молитвы чистых христиан должны б ее в могилу провожать. Она ж в венке девическом лежит; на гроб легли невинные цветы, и он святой покроется землею при похоронных звуках меди.

Все, что ей причиталось. Ее обезумевший от горя брат умолял позволить заказать панихиду по той, которая так любила пение. «Как – и больше ничего?»

Делать нечего. Церковь была против: «Мы осквернили бы святую службу, пропев ей реквием, как всем, почившим в мире. Засыпай ее землей, могильщик!» После обряда священник сказал им: «Nunc dimittis[46], все расходитесь по домам». Идите вон!

Еще один грубый поп. Как тот, что хоронил мою сестру. И я снова прошептал: «Спустите гроб. Пусть из девственного праха фиалки вырастут».

Но могильщика не интересовали фиалки. Он поднял один из цветков, которые в момент смерти сжимала в руке Кейт Хамлет, длинный пурпурный цветок, который назывался «пальцы мертвеца»[47]. С глумливой улыбкой старый черт сунул палец внутрь стрелообразного листа, который поддерживал чашечку цветка, и с непристойным гоготом погладил пурпурный фаллос. Было бы совсем неудивительно, если бы он еще и пернул.

– Ума не приложу, как можно убить себя вот из-за этого! Посмотри-ка, парень, да здесь их сотни – рви не хочу! Этого добра всегда предостаточно, в любое время года. Убить себя из-за того, что один из них ее бросил!

Отброшенный им цветок упал в могилу на бедро Кейт Хамлет – последний пурпурный цветок для бывшей девственницы.

В приличном обществе эти длинные пурпурные цветы назывались «лорды-и-леди», а на устах наших целомудренных дев «пальцы мертвеца».

– Ты и в цветах разбираешься?

Еще их называют «кукушечьей пинтой», а на языке людей постарше, таких как Агнес из Асбиса, это были «коровы-и-телята» или «джек-на-аналое». Когда-то их еще называли ариземами. А не стесняющиеся в выражениях пастухи и непристойные могильщики одинаково грубо, с похотливой и глумливой насмешкой, называли эти зеленые вульгарности «язык-в-хвосте», а то и еще откровеннее.

13

– Так-так-так. Теперь перешли на цветы, да?

Она снова вошла в мою комнату и во внезапно наступившей тишине хмуро смотрела на нас и следы явного мужского непослушания в виде виновато стоящих на столе наполненных стаканов.

– Я пью за двоих – за себя и за него, – сказал Фрэнсис. Он щедро и не без удовольствия отпил из моего стакана и отставил его подальше от меня, чтобы я не смог до него дотянуться.

– Мы с Уиллом говорили о его сестрах, ведь так же, Уилл?

Хмурое лицо слегка смягчилось.

– У него всего одна сестра. Интересно, что он ей оставит.

Фрэнсис развел руками.

– Мы еще пока…

– Так не лучше ли вам?..

– Совершенно верно, госпожа Энн. В самом деле, Уилл, не записать ли нам этот пункт прямо сейчас?

Также я даю и завещаю упомянутой сестре своей Джоан 20 фунтов стерлингов…

– Она может взять себе всю твою одежду, – сказала Энн.

Мне показалось, что Элисон взглянула на меня с жалостью, за которую я был ей сейчас весьма благодарен.

…И все мое носильное платье, которые должны быть выплачены и выданы ей в течение одного года после моей смерти.

Она шмыгнула носом, а ее госпожа ткнула ее в спину, указывая на грязную посуду.

И я завещаю и предназначаю ей дом с его убранством в Стрэтфорде, в котором она живет, пожизненно.

– И, между прочим, бесплатно! – сказала Энн, уставив, по своему обыкновению, руки в боки и повернувшись к скрипящему пером адвокату.

– Господин Коллинз!

Фрэнсис поднял перо и посмотрел на меня.

– Уилл?

«Не все ли равно?» – спросил я себя.

Исправь, Фрэнсис: но под условием уплаты ею ежегодной ренты в 12 пенсов.

Руки убрались с бедер и скрестились на груди, выражая неудовольствие, но не полную враждебность. Фрэнсис остановился, перевел взгляд с меня на нее, взвесил ситуацию и сделал надлежащую запись.

И добавь еще кое-что, Фрэнсис.

Также я даю и завещаю трем сыновьям ее – Уильяму Харту… Как зовут второго, Энн?

– Да кто их разберет, этих Арденов?

Фрэнсис смотрел на нее недоуменно, но внешне дипломатично.

– Вообще-то, они Харты, госпожа Энн.

Она величаво покинула комнату, вытолкнув малышку Элисон вперед себя.

– Уилл, подскажи, как зовут второго Харта.

Не могу припомнить. Запишем позже. Третьего зовут Майкл. А вот среднего я всегда забываю.

…и Майклу Харту – сколько?

…по 5 фунтов каждому.

– Когда выплатить?

…которые должны быть выплачены в течение одного года после моей смерти.

– Готово!

Фрэнсис осушил мой стакан и взялся за свой.

– Слушай, может, продолжим, пока дело спорится? Какие будут распоряжения насчет Джудит?

С Джудит сложнее. Давай вернемся к ней попозже.

– А твоя племянница, Элизабет Холл?

С ней все не менее запутанно.

– Отчего же? В чем загвоздка?

Ни в чем – то есть в самой сути. Объясню потом. А пока отпиши Элизабет всю мою серебряную посуду, за исключением моей широкой серебряной и позолоченной чаши, которую я теперь имею в день написания настоящего моего завещания. Так пойдет?

Да, Фрэнсис. А потом – я даю и завещаю поименованной дочери Джудит мою широкую серебряную и позолоченную чашу. Ей она всегда нравилась.

– Хорошо. Это мы уладили.

Точно?

– Ты не веришь своему адвокату?

Верю.

– Тогда не волнуйся – все будет так, как ты того захочешь.

Не волнуйся? Как же не волноваться, когда вокруг одни бабы! С сыном все было бы гораздо легче.

– Что есть, то есть, Уилл. Это уж что тебе подарила жизнь.

Скорее, с чем она меня оставила! Живу среди суетливых баб, все до единой неграмотные, никто из них не в состоянии прочесть ни единой написанной мной строки. Господи, когда мне было восемнадцать лет, я и представить себе не мог, что все вот так закончится! Тогда мне казалось, что женщина есть чудо на земле.

– Так когда ж это было! Ты был зелен и влюблен.

Вот именно, пестики-тычинки. И была одна такая тычинка, которая взяла меня за мой невинный пестик и бесповоротно изменила мою жизнь. Тогда она была еще котенком, а теперь превратилась в старую когтистую кошку.

– Ой, Уилл, что-то меня разморило. Я, старина, пожалуй, разложу кровать и полчасика прикорну, хорошо?

Да сколько угодно, Фрэнсис. Я не тороплюсь.

– Хр-рррррррррр.

Шекспиры и Хэтэвэи были старыми друзьями, Фрэнсис. Ты хоть чуточку меня слышишь? Будем считать, что да. Мама рассказывала, что когда-то отец и Ричард Хэтэвэй могли перепить любого в Стрэтфорде, могли выпить бочку на двоих, а потом часами рассуждать об умозрительных предметах: о земном и небесном – о работе и вере. «Этим двоим никто не нужен! – говорила она. (У нее был хлесткий язык.) – Им только и есть охоты, что говорить о быках и ячмене, да о крыльях ангелов, да из чего они сделаны, и носит ли Бог перчатки».

И чуть осушат новый кубок с рейнским, об этом сообщает гром литавр, как о победе.

– Что за пьяные бредни! Чем больше болтун болтает, тем меньше делает, – говорила мне мать. – И что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Слушай и мотай на ус.

Мать была здравомыслящей женщиной. И если у ее здравого смысла были острые зубы, так это из-за того, что она называла «падением» моего отца, которое усилило его любовь к выпивке. Она не одобряла готовность своего добродушного мужа Джона одалживать деньги соседям победнее. Он уже однажды поручился за Ричарда Хэтэвэя и так же, с улыбкой на лице, влез из-за него в долги. Запойные гуляния, во время которых двое друзей пили как сапожники, – говорила она по-простецки, по-деревенски, – не вернут ему долгов. Почему она должна стоять в стороне и смотреть, как он одалживает соседу их честно заработанные деньги и угощает его сваренным ею пивом? Уж не говоря о том, что он разбазаривает наследство своих детей, включая деньги на учебу в Оксфорде их старшего сына? «Ты оказываешь услуги другим в ущерб себе!» – набрасывалась она на него, а он морщился, когда она с насмешкой швыряла ему в лицо его же жизненную философию. «Только послушайте его! Не занимай и не давай взаймы: заем нередко исчезает с дружбой, а долг есть яд в хозяйственном расчете. Как жаль, что ты, старый дурень, не следуешь своему совету и не пользуешься своей же мудростью!»

У него хватило ума пригнуться – но она не промахнулась, и тарелка попала точно в цель. У отца был дар оставаться в приятельских отношениях с людьми, даже когда, воспользовавшись его благодушием, они сильно его подводили. Ричард Хэтэвэй так и не вернул долга, но они с Джоном Шекспиром остались закадычными друзьями. К тому времени первая жена Хэтэвэя уже давно была в могиле. Он остался с четырьмя сыновьями и тремя дочерьми. В отличие от моего отца меня привлекла не самая младшая, а та, которая оказалась на восемь лет старше меня и могла воспользоваться моей неопытностью. Но у нас все сложилось иначе. Наша любовь была больше, чем история, старая как мир, и Энн не была старой девой, хотя все и шло к этому.

Так дайте ж мне приблизиться к ней, как во времена нашей с ней любви. Ты слушаешь меня, Фрэнсис? Эй, ау! Ты где? Где-то там внутри этой спящей глыбы жира?

Хр-ррррррр!!! Вместо ответа – что-то наподобие ворчания и выдуваемых пузырей. Кит на сиесте. Раскладная кровать под ним грозила в любую секунду подломиться и рухнуть. Ну да ладно, пол слушателя все же лучше, чем ни одного.

Энн Хэтэвэй.

Мне было восемнадцать лет, когда я впервые обратил на нее внимание, хотя я видел ее сотни раз, знал ее с детства, но никогда не смотрел на нее по-настоящему. Я впервые увидел ее как женщину.

В 1582 году у меня неожиданно возникли веские причины для такой перемены. С момента вынужденного ухода из Кинге Скул с моей особой произошли следующие изменения: мой голос стал хриплым, подмышки – шершавыми, как будто посыпанными песком, лицо превратилось в свинячью кожу, ноги стали нескладно долговязыми, как у новорожденного теленка, а настроение резко менялось от восторженного до самоубийственного. Говорил я только с зеркалом, презирал родителей и был готов убить своих братьев и сестер. Сначала я приписывал эти перемены потере Овидия, необходимого для развития взрослеющего парня. Но когда у меня в паху внезапно разразился лесной пожар буйной растительности, я понял, что со мною происходит кое-что посерьезнее. Однажды утром я проснулся и обнаружил у себя в промежности пушку, нацеленную на мир, и мое беззаботное мальчишество подошло к концу. По ночам было еще хуже: мой пенис, как тополь, покачивался из стороны в сторону, превращая простыню в палатку. Я просыпался от сладострастных снов о матери, липкий от вины и ужаса. Я был уверен, что я – извращенец, чудовище, урод. Вот когда я взглянул на Энн Хэтэвэй во всей ее плоти и увидел, что она прекрасна.

Случилось это, когда отец взял меня с собой навестить своего друга, у которого был двенадцатикомнатный дом в Хьюландсе, недалеко от Арденнского леса. Ясным утром, превосходной весенней порою, этой общею брачной порою, когда птицы поют: трала-па, трала-па… отцы уселись за ненакрытый стол, Ричард Хэтэвэй позвал кого-то, пришла девушка в зеленом платье и с намеренно громким стуком поставила между ними оловянный кувшин. Она явно не одобряла возлияний с утра пораньше. Груди ее были как неспелые дикие яблоки-кислицы, а когда она выходила из комнаты, я обратил внимание на ее свежий, но такой же юный и неспелый зад. И в груди ее, и в ягодицах были жесткость и худосочность, которые оставили меня равнодушным. Это творение Ричарда Хэтэвэя, по всей видимости от его второй жены, меня не впечатлило. Он взглянул на меня поверх внезапно выросших белых пивных усов, облизал губы и подмигнул моему отцу.

– Не скучно тебе, Уилл, молодому полнокровному парню, слушать болтовню двух стариков о работе? Наведайся-ка ты лучше на маслобойку. Моя дочка будет рада помощнику. Может, она найдет в кладовке что-нибудь вкусненькое тебе на завтрак?

Они с улыбкой перемигнулись, и я пошел, с одной стороны, с облегчением, потому что не нужно было сидеть с ними, а с другой – удрученный перспективой явиться без приглашения к неаппетитной Мисс Маленькие Титьки в кладовке. Но когда я медленней улитки доплелся до места и с ненавистью посмотрел в открытую дверь, меня ждал приятный сюрприз, за которым последовало сильнейшее возбуждение. Девушка у маслобойки (тоже в зеленом платье) наклонилась так низко, что светлые волосы скрыли ее лицо, но было совершенно очевидно, что она не была Кирпичной Попой. Я не мог видеть ее сзади – она стояла склонившись лицом к двери, – но ее щедро наполненный глубокий вырез ясно демонстрировал, что это была другая женщина. Та грудь, Фрэнсис, возбудила б даже ангела в раю. Глаза мои, казалось, выскочат из орбит. Мой взгляд скользнул как можно глубже внутрь ее выреза, стремясь увидеть недоступные глазу соски. Тысяча чертей!

– И что ты там потерял?

Она и глазом не повела и продолжала работать. Рукава ее были высоко закатаны, и руки по локоть забрызганы густыми белыми сливками. Совершенно затерявшись в долине ее грудей, я не понял ее шутки.

– Ну что, Уилл Шекспир, так и будешь стоять раскрыв рот шире двери?

Откуда она знала, как меня зовут?

– Подойди поближе. Отсюда тебе будет лучше видно.

Ей было совершенно очевидно, на что я глазел. Возбуждение мое наверняка было не менее явным, подумал я, осторожно сопровождая его по направлению к ней по забрызганным каменным плитам. В этот момент она разогнулась и потянулась. Руки ее все еще были подняты. Она откинула голову и энергично потерла нос тыльной стороной ладони. Капля сливок упала с пальцев ей на грудь.

В тот самый момент я тоже пал.

– Втюрился по уши, – Фрэнсис на секунду вырвался из объятий Морфея.

Слава тебе господи! Он живой и даже слышит. Всегда можно положиться на юриста – он уж точно найдет нужную формулировку.

Однако ж он тут же забылся сном, сопровождая мой рассказ причмокиванием и урчанием.

По уши. Вот именно так, как ты сказал, дремлющее очарование. Но не титьки нанесли мне главный удар, а ее нос. И, казалось бы, что может быть особенного в человеческом носе? Но то, как Энн Хэтэвэй морщила нос, в мгновенье ока расположило меня к ней. Ноги мои ослабели, а желание окрепло. Все предыдущие желания теперь казались просто репетициями, пробными прокатами. Я распух, как тыква, и почти чувствовал, как из меня с треском вырываются семечки. Господи Исусе! Неужели можно так быстро заразиться чумой? Уверяю вас, можно. Но я был не просто зачумлен. Я был ошарашен, потерял дал речи, стоял и раскрыв рот смотрел на нее стеклянными глазами, как у рыбы. Она рассмеялась.

– Ну и как ты считаешь, Уилл, все на месте – или чего-то не хватает?

В ней все было совершенно – каждый дюйм ее тела, но мне нужно было найти комплимент поизысканней. Я покопался в своей потрясенной голове и призвал на помощь Овидия.

Где розы с лилиями сочетала природы нежная, искусная рука, там красота чиста и неподдельна.

Не знаю, произнес ли я это вслух или просто подумал.

– Красиво!

Значит, я все-таки произнес это вслух. Слава богу!

– И стихи твои точны, ведь все это сотворил Господь. И его творенье выдержит ветра и непогоду. А ты все еще глазеешь. Тебе перечислить? Два глаза, две руки, две груди… Продолжать?

У твоего порога я выстроил бы хижину из ивы, взывал бы день и ночь к моей царице, писал бы песни о моей любви и громко пел бы их в тиши ночей. (Держись за свой трон, Овидий!) По холмам пронеслось бы твое имя, и эхо повторило б по горам… э… э…

– Да ты ж не помнишь, как меня зовут!

Я признался, что попал впросак.

– Энн Хэтэвэй.

Я вгляделся в нее. Она была похожа на мою мать, ведь та выглядела моложе своих лет. Из толщи Библии послышался голос, который тайно прошептал мне на ухо: «Неужели может человек в другой раз войти в утробу матери?» Интересно, чего теперь хотел тот старый змей-искуситель? Голос Энн Хэтэвэй прервал мои мысли и вырвал меня из моего странного и внезапного желания.

– Ну что, Уилл, я так и умру старой девой? Или в канун святого Андрея[48] мне все же лечь спать обнаженной, чтобы увидеть во сне своего суженого?

Трудно было понять, что скрывалось за смехом, который срывался с ее губ. Тоска? Потаенная печаль? Боль? Разочарование? Крушение надежд? Естественно, я решил, что она ждала всю жизнь, чтоб я вошел в ту дверь, взял ее на руки и унес в светлое будущее – и вот он я.

– Нет, ты не умрешь старой девой, но и жить старой девой ты тоже не будешь. А если и будешь, то, надеюсь, недолго.

– Вы, молодой человек, очень ловко отвечаете. Вот только интересно, умеют ли поэты любить.

– Лучше всех, потому что только тот, кто по-настоящему любит, может сочинять настоящие стихи.

– Но беда в том, – сказала Энн Хэтэвэй опять со смехом на губах, – что и поэты, и влюбленные ужасные выдумщики.

– Но иногда за свои выдумки они готовы пойти на смерть.

– Все мы когда-то умрем, и нас изгложет могильный червь – но не из-за любви. Мужчины – род коварный.

– Не теряйте ж из ваших минут ничего – хей, хо-хо! хей, хо-хо! Потому что теперь для любви торжество, превосходной весенней порою.

– Так и поступлю, – сказала она, бросая взгляд на мои вздувшиеся бриджи. – Но если ты не согласен, приходи еще, поговорим.

Прелестная искренняя улыбка.

– А пока ты здесь, будь любезен, сделай одолжение.

– Все что угодно.

Она подошла так близко, что я почувствовал, как ее зеленое платье коснулось моих дрожащих колен. Ее руки все еще были подняты, она встряхнула ими, и белые капли брызнули мне в лицо.

– У меня рукав опустился, поправь, пожалуйста.

Я закатал рукав, глядя ей в глаза. Она смотрела на меня не отрываясь.

– Благодарю. Дай-ка мне свою руку.

То было мое вознаграждение.

Она разрешила мне прикоснуться к себе. Я не был так близко к девушке с того времени, как много лет назад перед моими глазами проплыли луноподобные груди Мэриэн. Но то детское происшествие не считалось. Как во сне, я потрясенно смотрел, как моя правая рука медленно вытянулась, скользнула внутрь выреза платья Энн Хэтэвэй и блаженно сжала ее грудь в пяти лихорадочных пальцах. О боже! Сколько времени я простоял – две секунды? две минуты? – со странно текучей прохладной плотью в изгибе моей ладони. Не важно. Важно было, что я, Уилл Шекспир, стоял, держа в руке грудь красивой женщины, и сгорал в пожаре желания, а ее речь струилась надо мной, как воплощенные в жизнь Овидиевы стихи.

– Тебе еще надо набраться опыта. У работящих девушек, как я, пальцы ловкие. Я встаю рано и начинаю работу с первыми петухами, когда они только расправляют свои красные гребешки, чтобы поприветствовать рассвет. Я сама надоила это молоко сегодня утром. А когда взбиваешь его своей рукой, оно делается еще слаще на вкус. Я и с ульями управляюсь так искусно, что пчелы думают, что я их матка и, чтоб мне угодить, выпускают мед из своих медовых желудочков – густой, липкий и сладкий-пресладкий. А если этой весной я умру незамужней, мой саван украсят цветами, чтобы оплакать мою девственность. Ненужная трата, а, Уилл? Как ты думаешь?

Я не мог ей сказать, что я думал. Я хотел ее с бешеной силой и был нем, как дверь кладовки. Неужели она была девой? Одета она была в одежду непорочно-зеленого цвета, а не в продукт шелкопрядного червя, но, может, какой-нибудь червь уже ее пробуравил? Какой-нибудь прыщавый хьюландский дурень типа Дика уже засунул свое достояние между ее великолепных грудей и побывал там, куда я боялся ступить? Я уже сходил с ума от недоверия и исступленной ревности. Я вошел в эту дверь пять минут назад, а она уже позволила мне себя потрогать. Можно сказать, даже поманила. А что, если эта молочница – самая блудливая телка во всем Шоттери?

– Что ты думаешь, Уилл?

– Я думаю, что я сюда еще вернусь.

Отвечая ей, я убрал руку, чувствуя неуместность вежливой беседы с неловко выгнутой рукой, крепко сжимающей во вспотевшей ладони женскую грудь.

Она улыбнулась мне в ответ.

Я продолжал так, как будто мы говорили о погоде:

– Можно я зайду как-нибудь вечером?

Она снова улыбнулась.

– Я буду ждать.

И склонилась над своей работой.

Вот и все.

Энн Хэтэвэй, маслобойщица, девушка с хьюландской фермы, незамужняя дева из шоттерийского прихода, Энн Хэтэвэй, молочница, созревшая, как прекрасный плод, готовый быть сорванным, сетующая на свою девственность, которую она практически предложила мне на месте. Мне хотелось ее прямо там, на каменном полу, чтобы добавить свое молоко к уже пролитому коровьему. Да, впервые в своей короткой, ограниченной жизни Уилл был безудержно и безнадежно влюблен. Я не мог перенести мысли о внезапном предмете моего обожания – мертвом, в саване (такая судьба ждала старых дев), и все из-за того, что у нее нет любимого. Это было слишком, душа моя была потрясена так глубоко, что в ту же ночь я виновато провозгласил свою тайну вслух звездам. Я любил ее, я ее хотел: хотел быть с ней, в ней, на ней, под ней, и я поклялся Богу, что я на ней женюсь.

Женюсь, и так тому и быть.

Так что в Шоттери меня привела не Дева Мария, а дева Энн, если, конечно, она действительно была девой. Я хотел быть не с дочкой мусорщика, а с дочкой Ричарда Хэтэвэя. К тому времени, как я добился своего, Кампиона, Коттэма и Дебдейла уже казнили. Я был человеком земным, а не духовным, и плоть моя нужна была мне для любви, а не для того, чтобы ее кромсали на эшафоте. Мне жаль было мучеников, но еще жальче мне было Энн, которой грозил саван девственницы. Я вверил свою судьбу не Кампиону, а Купидону.

14

Но усыпанный тисом саван вскоре потребовался не Энн, а ее отцу. Мой отец сказал, что Ричард Хэтэвэй уже год как болел и что во время их последней беседы говорил о приближающейся смерти вполне спокойно. В тот день меня отправили в кладовку навстречу моей супружеской судьбе, которую решило прикосновение к груди Энн и тоска, которая сквозила в ее словах.

Я часто потом задавался вопросом, о чем еще в тот день сговорились наши отцы. Было ли упомянуто завещание Хэтэвэя, которое, как оказалось, он составил в сентябре предыдущего года? Без сомнения, они обсуждали судьбу незамужней Энн и то, куда ее пристроить, когда ее отец протянет ноги. Наверняка я был лишь пешкой в их игре. Ну если не пешкой, то королем, нетерпеливо ожидающим момента, чтобы услужить своей королеве. И ему поставят сначала шах, а затем мат, оглядят и охомутают.

Потом я часто об этом думал, и эта мысль причиняла мне боль. Должник отца Ричард Хэтэвэй упросил потворствующего ему старого друга оказать ему одну последнюю услугу до того, как он покинет земную сцену – чтобы уже никогда на нее не вернуться – да, старина, никогда не вернуться! Он выжал слезу из расчувствовавшегося под винными парами стрэтфордского пьянчужки Джона. К невозвращенным сорока фунтам – до них ли человеку, стоящему на пороге того света? – прибавь еще своего неженатого старшего сына, которому всего-то восемнадцать лет, он ведь юнец что надо! – отличная пара для бойкой и сметливой Энн, которая, может, когда-нибудь и превратится в строптивую мегеру, но не такая уж это и беда, да? Твой Уилл – такой мечтатель, ему нужна здравомыслящая девушка, которая сделает так, что его ноги накрепко увязнут в навозе, а глаза не будут заглядываться на звезды. Ведь у нашей Энн столько достоинств. Давай же еще по одной, старик! Она девка хоть куда, вот только с женихами – никак, хотя уж давно пора, ведь ей же во как надо, как и всем нам, только взгляни на нее, ведь по глазам же видно, мужика ей надо, и все тут. Конечно, она ему даст, чего он хочет, но ей от него тоже кой-чего будет нужно, и, как говорится у нас в семье, если Энн что-то нужно, она этого добьется. Что скажешь, земляк? Джон, ты ж мне как брат. Давай же придумаем, как обтяпать это дело.

Так созрел их замысел.

Отец был податлив на уговоры. Он не жалел для Джона денег, не пожалел и своего отпрыска. Все ради хорошего друга. Не то чтобы Энн была таким уж невыгодным приобретением для семьи жениха, хотя старый Хэтэвэй не оставил ей особенно большого приданого, за исключением обычных десяти марок, которые выплачивают в день свадьбы. А, и еще кое-что – хотите верьте, хотите нет: овцу! Соседи шутили: «В случае, если невеста не угодит!» – и наверняка покатывались со смеху за кружкой пива.

Несносные старые дураки!

И больше ничего? Был, конечно, дом в Хьюландсе, но старшему брату Энн, Бартоломью, поручили позаботиться о доме и о своей мачехе, вдове Хэтэвэя. Так что старик Хэтэвэй не делал нам, Шекспирам, никаких особых одолжений. И с чего бы это? Ведь Джону Шекспиру никогда особо не везло. Ему ничто и никогда не падало с неба, и в жизни он больше терял, чем находил. К тому же Хэтэвэй были приличной семьей и, с точки зрения Шекспиров, могли в будущем поддержать их хилые активы. Казалось, что игра стоит свеч, особенно когда горькую пилюлю обильно запили пивом. Хэтэвэй явно считали Шекспиров солидными людьми, несмотря на финансовые неудачи, а меня – приятным парнишкой, который вот-вот унаследует лавку в Стрэтфорде и дело, которое еще можно сделать прибыльным, если за него возьмется сведущая женщина и ее молодой муж, у которого впереди долгая жизнь, чтобы содержать их перезревшую дочь, которой больше нельзя откладывать с замужеством. Ну а еще была кое-какая общность в религии. Но на этот счет я не буду распространяться особенно громко. Я и так уже разболтался. Ведь и у кувшина с пивом могут быть уши, так ведь, Фрэнсис?

Сонное молчание в ответ – кит продолжал безмятежно дрейфовать в океане времени.

А что касается разницы в возрасте, семейная дружба заполнит и восполнит эту брешь. Да и кто будет считать, когда они окажутся в постели? Уж наверняка не Энн. Когда гаснет свет, забывается любая арифметика, даже дата последних месячных, как, на свою беду, выяснили для себя многие растяпы. И если то же случится с Уиллом и Энн, то так тому и быть – не они первые, не они последние, так было испокон веков. Все ясно, как белый свет. И так далее и тому подобное. Все именно так и произошло.

По такому сценарию и под ту же музыку, но с большими ухищрениями и с меньшим юмором. Я в такой-то час пошлю к нему я дочь. Мы с вами станем за ковром. Заметьте их свиданье, и если он не от любви безумен, так пусть вперед не буду я придворным, а конюхом, крестьянином простым. Крестьянином в Хьюландсе и конюхом в Шоттери. И с шоттерийской маслобойки парень пошел прямиком на закланье.

Подучили ли они ее? Была ли она Офелией? Или они просто сплели интригу и предоставили времени, судьбе и природным инстинктам закончить начатое? Я никогда ее не спрашивал, хотя меня это терзало. Если честно, головокружительной весной и пьянящим летом 82-го года у меня были другие заботы. Мне нечего было волноваться. Я был молод и души в ней не чаял. У меня были лишь мучительно-сладкие желания. Когда в тот судьбоносный день я возвращался с отцом из Хьюландса, я знал лишь одно: что женщина по имени Энн Хэтэвэй взяла меня, как палач, двойным захватом – за сердце и гениталии, и я уже не мог, да и не хотел вырваться. Я изнемогал от желания сыграть в эту игру. Я сгорал в огне. Стихи бурлили у меня в крови.

О дух любви, как свеж ты, как ты жив! Как океан, ты принимаешь все, но что ни попадет в твою пучину, каким бы ценным ни было оно, всю ценность безвозвратно потеряет. Любовь так преисполнена мечтаний, что истинно мечта – одна любовь.

Я стоял на краю пропасти, глядя в бесконечный океан. Ничего другого не существовало. Ничто не имело значения. Она была единственным чудом на земле, и я мог думать только о ней. Где она сейчас? стоит или сидит? спит или бодрствует? смеется или грустит? дома или на улице? Где ты, милая, блуждаешь? Думает ли она обо мне? Томится ли по мне желанием? Как может она вынести даже минутную разлуку? Жизнь в лучшем случае – мыльный пузырь, полный сомнений. Можно ль будущее взвесить?

Как я был молод.

– Но мы ведь молоды не век.

Фрэнсис в очередной раз меня удивил. Может, адвокаты никогда не отключаются полностью и оставляют одну антенну вне объятий Морфея?

Это невыносимо, сказал я себе, и так оно и было. Я не мог ни работать, ни есть, ни спать. Когда ночью в стенах Хенли-стрит начинал раздаваться храп, я взял привычку потихоньку вставать и уходить. Волна проходила по комнатам, наполненным, как море, вдохами и выдохами. Мне доставляло странное удовольствие ускользать из дома – идти так тихо, что даже крот слепой не слышал бы шагов, – и идти по пустынным улицам, красться, как дух, убийца, волк, неслышным шагом к цели, представляя себе взятие Трои, похищение Лукреции, убийство короля. Полмира спит теперь, мертва природа, только злые грезы тревожат спящего. Казалось, что даже булыжник под моими ногами слышит мои шаги и оповещает мир, что Уилл Шекспир не спит, а пробирается в Шоттери к Энн Хэтэвэй. В колокол ударьте, сзывайте стражу! И я вместе с тенями припадал к земле и чувствовал приглушенные удары своего сердца, сгорающего в огне любви к Энн Хэтэвэй.

Я крался по Хенли-стрит мимо лавок и домов. Залитые лунным светом крыши и запертые ставни не выпускали ни вздоха душ, притихших и вздымающихся, как темный дальний прилив: мимо скотобойни, около которой черные кровавые лужи отражали, как зеркало, луну, а их багряное зловоние пропитывало воздух. О ужас! Я ускорял шаги по Розер-стрит, пока не сворачивал на тропинку, ведущую к Шоттери. Там я успокаивался и медлил, останавливался, чтобы взглянуть на заходящие звезды, которые медленно рассыпались по небу: Дева и Лев укладывались спать, закатная Гидра устраивалась на покой на тусклой смутной линии горизонта. Позади меня появлялись летние созвездия, поднимающиеся, чтобы, как верные старые любовники, предаться любви с летом. Ночь за ночью они пытались завоевать расположение полей в росе, пока май становился июнем, а Млечный Путь ронял свои капли на Арденнский лес, на слепые горбы сниттерфилдских холмов, как золотая ветвь, увешанная пышными плодами, а я чувствовал у себя на языке вкус звезд.

Я как тень проходил целую милю полем до Шоттери. Тропинка то чернела, как крыло летучей мыши, то освещалась лунным светом и томилась одиночеством в ночи. За исключением луны я был ее единственным товарищем. Приближаясь к Шоттери, я слышал только мычание скотины, лай лисы и уханье сов, которые, казалось, жаловались на голод. Боярышник и жимолость пели у меня в голове, пыльца забивалась в нос, травы омывали мои ноги, а волосы тяжелели от тайной влаги ночи – обильной росы. Я был воплощенным любовником и рвался в бой, благоухающий страстью и луговыми травами, выхоленный скакунами ночи. Ночь была яснее светлого дня. Я был пьянее, чем само безумие или мечты о вине, ноги мои, казалось, не касались земли.

Я шел к хозяйскому дому – терему в лесной чаще, где сном неведенья спала она, величественная властительница ночи, и стоял, глотая тот же воздух, что она, божественная Хэтэвэй. Я не дышал. Я был потрясен ею, помешан на ней, как будто сражен ударом молнии моим ангельским созданьем. Когда я наконец выдыхал, вместе с воздухом из меня вылетала вся моя душа. Волшебным образом дух мой устремлялся над молчаливыми садами, ночной дымкой проходил сквозь стены и зарешеченные окна комнат в поисках ее дремлющих очертаний. Вот они – тайная светящаяся розовость под пеленой потрясающей белизны, целомудренной и холодной, как труп.

Она затмила яркость факелов… Наполнен воздух ее дыханьем… Наклонился к ней огонь свечи и смотрится под веки в задернутый завесою зрачок, а он – синей лазури чистой неба!

А там, на левой груди… О небо и земля! Что припоминать! Слева на груди у ней, как пятнышки на буковице белой, пять красных точек родинки… На том самом месте, куда совсем недавно брызнула капля сливок, маскируя ее прекрасное несовершенство. Теперь же оно выделялось, затмевая мой разум – сокровеннее, чем любая самая укромная часть ее тела.

Время останавливалось. Где-то за пределами Хьюландса происходили всякие бессмысленные происшествия: сгорали звезды, совершались акты любви и вероломства, челюсти акул бешено захлопывались в темноте, бессонные короли держали совет, бессонные черви рыхлили землю, точили трупы, которым не было дела до бесстрастных созвездий, медленно и величественно проходящих над кладбищем земли, а холодные океаны омывали земной шар, всхлипывая и вздуваясь от притяжения луны, и приливы вздыхали в своих оковах. Все узники, все до единого – рабы. Даже короли были рабами истории, а звезды – рабынями Божьего промысла, дум о самой жизни, а жизнь – жалкой куклой в руках у времени. Истинная свобода была лишь здесь – в покоях Энн Хэтэвэй, в кубе ее комнаты внутри шара вечной любви. Она была primum mobile[49], без нее никогда б не наступило утро.

Так я провздыхал остаток апреля, май и июнь. Фиалки умирали, как анемичные девы, эльфы опорожняли первоцветы, и больше не было слышно музыки голубых колокольчиков. Но Млечный Путь – всегда в цвету – засыпал пылью гигантские небеса, звезды капали на бузину и на деревья в полях, проливаясь на них острым белым ливнем аромата жизни. Не в состоянии стоять на ногах и сохранять рассудок в этих головокружительных джунглях, я нырял в темноту леса, в тени которого поздние колокольчики и лютики сбивались в пучки, как ангелы, выброшенные на берег из потерянного рая, где, обнимая стволы деревьев, затаившись, хихикали поганки, прислушиваясь к шорохам, ожидая аромата женщины и шелеста женской юбки по росе.

Безумство. Сон в летнюю ночь.

К летнему солнцестоянию я настолько ошалел от вожделения, что превратился в синюю нить жизни, зависшую над выгоревшим пейзажем, смертельно парящую и не находящую удовлетворения стрекозу желания. Пока не наступала ночь, которая как пьяная шаталась со звездами и слегка остужала меня, я пел зеленому лесу, что «Зеленые рукава» принесли мне радость, а Энн Хэтэвэй расцвела в моем сердце. Но исступленную сладострастную жажду невозможно было утолить старинными строками. Мое всепоглощающее томление было слишком яростно, чтобы его не заметить. Я был гунном с гигантским чертополохом между ног, и его лиловая голова щетинилась смертоносными семенами. Выходя на прогулку, я брал с собой книгу, чтобы прикрываться ею. Когда мне пришлось уйти из школы, викарий подарил мне том Цезаря, чтобы я не забывал латынь, но галльские войны теперь служили прикрытием для моего паха. С наступлением темноты я сбрасывал личину пристойности и сдавался на милость своей похоти. Вне себя от возбуждения, я неистовствовал в шоттерийских полях, как бешеный бык, как Юпитер, нападал на воображаемую Энн Хэтэвэй, раздавливая ее чресла лавандой, распугивая ночных фей, сминая тимьян, который благоухал так, что небо чувствовало запах рассвета и слепые пчелы вылетали из ульев, гудя в черноте. Это меня успокаивало на мгновенье, и я лежал в темноте, любуясь светлячками и слушая их разговоры со звездами.

Но я больше не мог терпеть. Желание мое расцветало пышным цветом, и горячее белое семя вырывалась со всей силой переполненной до краев неуемной молодости, обжигая звезды и творя свой собственный прекрасный, но краткий Млечный Путь. Душа моя возносилась вместе с ним, непобедимая, и звезды отбрасывали свои шпаги и капитулировали. Семя мое остывало, и, сонно пошатываясь, я поднимался зачерпнуть ледяной воды из ручья и ополоснуться. Я с гиканьем бежал к Хьюландсу. Ангелы ужасались мне, но какое мне было до них дело? Никакого. Летучие мыши задевали меня крыльями, когда, скача, как газель, я окунался в высокую траву. А ночные мотыльки со сверкающим волнением в крошечных крылышках с бесконечной нежностью летели вслед за мной. Они были свитой природы, ее ангелами-хранителями. А я был богом. Я громко вскрикивал и прятался в укрытии, будя ото сна домочадцев Хьюландса. Как смеют они спать, храпящие трутни, когда в их улье нашла пристанище такая королева-пчела?

Как солнце золотит доспехи наши! Пора, друзья, стряхните мирный сон, подобье смерти, мчитесь как духи из могил.

Мой бог, какая ж то была пора!

15

Мое безумие должно было кончиться, и однажды, в рассветный час начала июля, оно кончилось.

То было дождливое утро. Дождь шел всю ночь, и, прислушиваясь к нему в полусне, я представлял, что чувствует пшеничный колосок и отдельное зернышко, которое всю ночь мокло в поле. Как беззащитно оно под небом! С недавних пор у меня появилась привычка перевоплощаться в предметы, возникающие в моем воображении или попавшие в поле моего зрения: в мокрую пшеницу, слепого червя, улитку, которая слышит апокалиптическое грохотание дождя, с шумом ударяющегося в ее раковину. Ход моей мысли в тот серый рассветный час прервал тихий, но настойчивый стук в ставни первого этажа и женский голос, дрожащий от волнения. Голос спрашивал, дома ли Джон Шекспир. Отец велел мне спуститься вниз и узнать, что стряслось. Протирая заспанные глаза, я высунулся в раскрытые ставни и увидел бледное, обращенное ко мне лицо Элисон Хэтэвэй, Мисс Мраморная Грудь собственной персоной. Но в тот момент я ни о чем таком не думал. Что-то другое витало в воздухе. Маленькое бледное лицо, глядящее на меня снизу в полусвете раннего утра, было лицом мертвеца со дна могилы.

– Мой отец. Он…

Так вот что я почуял в воздухе – запах смерти. Пробил час траура.

Через два дня уже посуху, облаченные в черное, мы отправились в Шоттери. Дождь перестал, и внезапное солнце осветило нестерпимо жаркими лучами похороны старого друга моего отца. Трава, по которой мы брели, была как будто окровавлена маками, вперемешку с бело-голубыми звездочками васильков и маргариток, усыпавших поля. И Ричард Хэтэвэй теперь стал звездами и маками, стрекотаньем насекомых среди колосьев, кожей наших башмаков, которые протаптывали тропинку к его дому. Но он все еще был средоточием своего дома, центром круга пристально глядящих лиц, опустошенных смертью. Он стал неподвижностью савана. Ничем. Они вернут его праху, а потом возвратятся к своей жизни. Похоронят его, помянут. А потом забудут. В последний раз мы взглянем на мертвое белое лицо, на закрытые веки, которые скрыли все, чем он когда-то был, все тайны, которые он когда-то ведал, и те, которых он не знал. Если такие были. «Живые знают, что умрут, а мертвые ничего не знают», – прошептал мне голос из Писания. Мы выстроились в цепочку, чтобы поцеловать холодную вещь, которая была когда-то Ричардом Хэтэвэем, мраморную щеку, которая уже больше была не им, а принадлежала каменистой земле. Мы приготовились поднять его на плечи и вынести его из его дома в дожидающуюся его дыру в земле.

Но где ж она? В комнате, где прощались с умершим, было много мантий и черных одежд, и воздух был наполнен их безликим, тревожным шелестом. В этом черном море не видно было девушки, которую я боготворил в те несколько месяцев безумств при лунном свете. Она не появилась, потому что была убита горем, раздавлена внезапной потерей? Некоторые женщины не посещали погребений. Настало время выносить усопшего, сыновья подошли к телу.

– Постойте.

Все головы повернулись к двери.

– Погодите, я иду с вами.

Последнее горькое мгновенье вместе, последнее «прощай».

Когда-то я видел эту девушку одетой в цвет весенней зелени. Теперь она была с головы до ног в черном, лицо под вуалью. Небольшая группа скорбящих заколыхалась и с шепотом расступилась, чтобы дать ей пройти сквозь шеренгу смерти. Она подошла к телу, склонилась над ним и сквозь вуаль поцеловала покойника.

Последний поцелуй.

До погоста Темпл Графтон, где в ожидании мужа покоилась первая госпожа Хэтэвэй, было далеко, но четверо старших сыновей, которые выносили Джона, отказались от лошадей и катафалка. Он был им хорошим отцом. В последний долгий путь к вечному пристанищу человека должны нести родные. Ведь, если разобраться, по сравнению с вечностью это путь не такой уж долгий.

И, извиваясь, как змея, черная процессия поползла по зеленому лугу. Ее осаждали докучливые пчелы, преследовало ослепительное солнце, которое било в закутанные лица и тела. Пот тек по нашим спинам, катился по лбу и жег глаза, когда, из уважения к покойнику, мы медленно брели по высокой горячей траве, в которой сверчки как будто танцевали джигу и трещали, задорно и без зазрения совести пиля на своих пронзительных скрипках. Тропа петляла. Наконец мы дошли до зияющей раны в траве, где бабочки трепетали в танце, как луч солнца на воде, – последнее исступленное напоминание о всем живом, что Ричард Хэтэвэй оставил позади, уйдя в темноту, из которой он уже никогда не вернется, несмотря на Лазаря на холсте, несмотря на все трюизмы и заверения проповедников, на трубный глас и звон кимвалов. Все то неправда, все ложь, и мы это знали наверняка, несмотря на все утешительные сказочные истории.

Священник подошел к холмику около вырытой могилы, взял пригоршню земли, заверил всех нас, что Ричард Хэтэвэй будет жить снова, и швырнул горсть земли в могилу. Из белых пальцев без обручального кольца полетели иссушенные солнцем комья земли и, как хлебные крошки, пробарабанили по спеленатому телу. Земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху. В надежде на воскресенье, и так далее, аминь. Могильщик начал засыпать могилу. Потом он укроет могилу кусками дерна, а время и природа позаботятся о том, чтобы они срослись в единое полотно. Со временем швы между кусками дерна затянутся, и зеленое море раскинется там, где теперь лежал Ричард Хэтэвэй, воссоединенный со своей первой женой, хоть и говорят, что смерть – конец всех браков.

Скорбящие начали расходиться, снова становясь мирянами, и двинулись в обратный путь, в Шоттери. Опрятная черная цепочка распалась на оживленные группки, в которых торопливо прочищали горло и громко жаловались на солнце. Люди пытались не думать о смерти, этой докучливой старухе, которую они оставили позади в Темпл Графтон, и с нетерпением ожидали кружку холодного пива и свиную лопатку на закуску.

А Энн Хэтэвэй? Я помедлил в стороне, наблюдая, как она пошла вместе с другими. Заметила ли она меня? Казалось, она не обращала на меня никакого внимания. Ни взгляда в мою сторону. А наш шутливый разговор у маслобойки? А может, кроме добродушного подтрунивания, ничего и не было и я все себе напридумывал? Вдруг все это было лишь мое юное неведение, блажь, бурление в крови? А я провел все лето в томлении. Когда мы приближались к Шоттери, я испытывал стыд и отвращение к себе, грудь моя теснилась. Теперь разрозненное сборище людей направлялось в Хьюландс помянуть старого Дика пивом и хорошенько закусить. Я решил не ходить и отправился домой в Стрэтфорд.

Я только было повернулся, чтоб уйти, как заметил, что Энн Хэтэвэй остановилась. Она стояла, ожидая, пока последние из присутствующих пройдут мимо. Постояла, а потом неожиданно повернулась и побрела по дороге в никуда, между Вильмкоутом и Сниттерфилдом по направлению к Арденнскому лесу. Она шла не оглядываясь.

В делах людей бывает миг прилива; он мчит их к счастью, если не упущен, а иначе все плаванье их жизни проходит средимелей и невзгод. Я не знал, что мне делать, и стоял, глядя ей вслед, и чувствовал, что должен следовать за ней. Ведь мы теперь – на гребне у волны и плыть должны с услужливым потоком иль счастье упустить.

Она быстро удалялась, как будто не по собственной воле, как будто с какой-то целью. «Брось напрасные скитанья, – зазвучало у меня в голове, – все пути ведут к свиданью…» Сердце мое гулко забилось, не помещаясь у меня в груди. Я шагал вслед за ней по полю, за странной фигурой, одетой в черное. Туча трепещущей траурной вуали омрачала ее лицо. Вдалеке на горизонте неодобрительно хмурилась черная пена леса. Позади нас, как воспоминание, подрагивал Стрэтфорд. Я вспомнил, как семь лет тому назад я вернулся из Кенилворта с головой, наполненной русалками и дельфинами. Куда подевался тот одиннадцатилетний мальчик? Теперь для меня было важно только это поле с вековыми дубами и могучими каштанами. «Нам любовь на миг дается, – песня непрестанно крутилась у меня в голове, – тот, кто весел, тот смеется». К полудню тени деревьев стали короче, и скот благоразумно вышел из-под деревьев и двинулся на отдых к реке. Когда я торопливо проходил мимо, стадо остужало копыта в воде и глазело на меня. Язык у меня во рту был сух, как опаленная солнцем ящерица. Пчелы слепо ударялись мне в грудь, а цитадели крапивы принимали угрожающие размеры, глядя на меня с первобытным ожиданием, встревоженные каким-то невыразимым пониманием. Знали ли они что-то, чего не знал я?

Знала ли она, что я следовал за ней по пятам? Мне казалось, что не я шагал следом за ней, а она тянула меня за собой на буксире. Парящие ласточки пытались перерезать этот незримый трос и то и дело пересекали мой путь. Пчелы гудели у меня над головой и в опьянении роняли пыльцу по пути в улей. Паучок на кусте крыжовника наблюдал за мной со своего трона в центре паутины. Жаворонки, как будто висевшие на невидимых струнах в синеве неба, насмехались надо мной, распевая свои песни.

А она продолжала идти в настойчиво-бесстыжих бликах солнца мимо лиловых зубцов чертополоха, сквозь тучи фиолетовых стрекоз, сплетение гвоздичек зорьки и водосбора, синего горошка и прогорклой дымянки, а «борода старика» покачивалась и с неодобрением кивала в мою сторону. Я продолжал идти за ней до того момента, когда она вдруг резко остановилась на краю леса. Она стояла неподвижно, как бы выжидая. Я тоже инстинктивно остановился и посмотрел на черную статую в ста ярдах от меня. А потом медленно перешел последнее разделявшее нас пространство. Земля пульсировала у меня под пятками, солнце с силой ударяло в зрачки, птицы безумствовали, насекомые пронзительно жужжали в ушах. Со свистом рассекая траву, я приблизился и остановился на расстоянии вытянутой руки от нее. Еще несколько сводящих с ума секунд она стояла, как прежде, а потом резко повернулась ко мне лицом, но все еще с опущенной вуалью, фигура из черного дерева, странно выделяющаяся на фоне зеленого поля. Она совершенно не была похожа на девушку из моих воспоминаний, которая, казалось, как Гринсливс[50], была одета в весну…

– Не очень-то ты торопишься, – сказала она.

Я смог только вымолвить:

– Я приходил почти каждую ночь, только ты этого не знала.

– Знала.

И мотыльки тоже, и каждая сова от Стрэтфорда до Шоттери.

– Я думал лишь о тебе, и ни о чем больше, – сказал я.

– И чего же ты ждал от меня? Что я растворю окно, свешусь с балкона и прокричу во всеуслышание: «Где ты, Уилл? Приди ко мне, я твоя!» Обычно люди просто заходят в гости.

– А любовь обычна? – сказал я. – Любовь проста? Это безумство – по крайней мере, для меня.

– Так ты меня любишь?

Я уже произнес это слово, и отступать было некуда.

– Я любила отца, – сказала она почти шепотом, – и сегодня похоронила не только его. Теперь старший брат с женой будут хозяйничать в доме, и в Хьюландсе будет новая хозяйка. Мачеха тоже будет жить в достатке. Мать в могиле рядом с отцом. А мне двадцать шесть лет, и я не замужем. Все заживут своей жизнью, у всех есть будущее – кроме меня. А я одна-одинешенька.

Я набрал воздуха в легкие, как делают, когда впервые в жизни готовятся сказать что-то важное, но как язык проглотил. Вместо этого я протянул руку и медленно поднял ее вуаль, как будто она была невестой. Невеста в черном. На ресницах ее блестела слезинка. Я дотронулся до нее пальцем и попробовал ее боль на вкус. Она была сладкая. Вам не было б покоя меж небом и землей, пока бы жалость не овладела вашею душой. Я взял ее лицо в свои ладони и, жадно всматриваясь в ее глаза, лоб, губы, представил, как делаю большой глоток из воображаемого кубка ее рта. Но мы еще не поцеловались. Она посмотрела прямо мне в глаза и прошептала, казалось едва выдыхая слова:

– Знаешь…

Есть холм в лесу: там дикий тмин растет, фиалка рядом с буквицей цветет, и жимолость свой полог ароматный сплела с душистой розою мускатной.

– Возьми меня туда. Покажи, где он, что там есть.

Я тебе открою блаженство тайн сладчайших наяву. Пасись везде, на холмах и лугу, и на устах, коль мало пастбищ в чаще. И дальше, где источники есть слаще. Покатые холмы… пушистый мох, равнины, цветники… в убежище кудрявом уголки. Фиалки, что вокруг благоухают, не выдадут – они не понимают. Коль роща я, будь мой олень горячий, тебя там не встревожит лай собачий.

И я пошел за ней на поросший тимьяном берег, там мы стояли, глядя друг на друга. Она вздохнула и принялась целовать меня так яростно, будто с корнями хотела лобзанья вырвать, что на губах моих росли, и взяла мой разум в плен. Я вступил в Арденнский лес, в дикую чащу ее неистового рта. И потерялся.

16

Как зачарованный единорог, я последовал за Энн Хэтэвэй в Арденнский лес, Венера сладострастно поглаживала меня, и Дева взяла меня за рог. Тот берег, на котором дикий тимьян трепетал на ветру, свеж в моей памяти, будто это было вчера, и память о нем продолжает зеленеть. Она уложила меня на землю, обхватила мою голову ладонями и набросилась на меня, как сокол, камнем падающий на добычу, которая, казалось, трепетала на моих губах. Ее исступленные руки торопливо срывали одежду с нас обоих. Корсаж и дублет, ремень и корсет, ботинки и чепчик, рубашку и сорочку, лиф и чулки, туфли – черный водопад одежды упал на траву. Адам и Ева наконец-то вылупились из кокона, сотворенного из полотна смерти, чтобы осознать свою наготу и изведать чувство вины. А тем временем высоко над Сниттерфилдом Бог прогуливался в одеянии из туч, приближаясь, всматриваясь, сгорая от любопытства, направляя быстрые, как шпаги, косые взгляды солнечного света сквозь узорчатую сеть листвы.

Ее восхитительные груди выскользнули наружу, как только что появившиеся на свет, недоуменные, но игривые котята. Они вычеркнули из моей памяти кошку у колодца, и соски Мэриэн были преданы забвенью вместе с сосульками в сортире и ревом сниттерфилдского быка Дика. Я смотрел с благоговением на полусферы, подобные сестрам-двойняшкам, и две ягоды, венчавшие с потрясающей доступностью эти волнующе белые трепещущие возвышенности. Левой рукой я прикоснулся к ее правой груди и почувствовал, как она плавно скользнула в моих пальцах, как какая-то диковинная первозданная субстанция, только что созданная, неведомая, текучая, но упругая. Я изумился тому, как быстро ее соски набухли и окрепли в ответ на прикосновение моих пальцев, языка и губ. У Овидия ничего такого не было. Что еще он утаил? Я набрал в грудь воздуха, привстал и глянул вниз на ту, что лежала передо мной в траве.

Откинутая назад голова с закрытыми глазами и полураскрытым ртом, как у святой в божественном экстазе. Река волос извивалась среди бледных фиалок и зарослей шиповника. Волнующие изгибы талии и бедер (о, эти ягодицы, примявшие лютики!) и темная пещера пупка, притягивающая и с безумной краткостью приковавшая мой взгляд, торопящийся вниз, чтоб наглядеться на длинные сильные бедра и икры, слегка покрытые пушком, который светился золотым огнем. И опять вверх от забавных мизинцев на ногах и напрягшихся пяток, вверх по дивной лестнице истории ее жизни: ссадин и шрамов детства, плача и синяков, напоминание о которых останется с ней на ее теле до самой смерти, все это долгое анатомическое блуждание к самому волнующему изо всех зрелищ.

О, та прекрасная поросль! Тот наиглавнейший треугольник, угол которого спускается в ад и свидетельствует о рае. Позвольте мне воспеть тот черный стяг, то крыло дрозда, убежище, ущелье, замочную скважину в двери в запредельное. Желанный грот, инжирный плод, райские кущи и врата Эрота – я приближался к нему, этому неожиданному приливу крови, вечному пути, концу всех одиссей и главной цели жизни, которая притягивала меня как магнит.

Привыкшие доить коров пальцы молочницы Энн Хэтэвэй, побаюкав меня в своей миндальной ладони, как в люльке, наконец сжалились надо мной, истерзанным сверх меры мучительным желанием, и направили меня к краю раны. А я тем временем бешено шарил на ощупь пальцами левой руки, как слепой циклоп, пока не нашел пушистую сочную влажность, развел вечные губы и скользнул вовнутрь sancta sanctorum. Она встретила меня тихим стоном, древнее, чем язык, успокаивающим бальзамом, прекраснее, чем слова. Отведя мою руку, она направила меня в нужном направлении, ягодицы ее сползли глубже в траву, она высоко подняла бедра, скрестила ноги за моей спиной, вонзила пятки мне в позвоночник и с силой надвинулась на меня. Я практически провалился в нее.

Меня возбуждало то, что, хотя она окружала меня со всех сторон, я чувствовал себя владыкой бесконечного пространства. Но Энн Хэтэвэй была жестокой королевой. Ее икры сокрушали мои ребра, ее перекрещенные пятки энергично втыкались в меня, маня меня вглубь. Она отвечала мне возгласами, которые так желанны мужчинам, восхитительные глубокие стонущие звуки, эхо вздохов океана, приливов и отливов полей, шелест звезд. Мы упивались друг другом, припав один к другому, как двое в лодке, которую мы соорудили из нас самих, восставших против небытия.

И природа вокруг была с нами заодно: дубы вонзались в небеса, парящие пурпурные стрекозы, казалось, пронзали воздух, мухи спаривались на лету, насекомые размножались на камнях и в бурлящих потоках ручьев, птицы не переставая блудили среди листвы, и даже по длинным ворсистым стеблям чертополоха скатывалась струя белого, как молоко, сока. Только скот безмолвствовал в полях, хотя мысль о случке никогда не покидала бычий мозг.

Жара плетьми хлестала меня по спине и плечам, а далеко подо мною тело Энн Хэтэвэй начало вздыматься и опускаться, как будто на волнах моря. Я, как матрос, вцепился в ее выгибающиеся бедра и в глубокий киль ее позвоночника, который продолжал ходить ходуном весь июль, сквозь гигантские волны зелени, пока наконец не настал момент, когда какая-то колоссальная волна не подбросила ее еще выше, а я держался за нее, чтобы остаться в живых, и она громко и протяжно закричала. Любимая сказала ох! и ах![51] и я почувствовал, как она содрогнулась, как будто ее коснулась смерть. Наше судно с силой содрогнулось, и его выбросило на скалы, нас обдала влажная волна, крики разорвали воздух, и стало ясно, что берег, где мы лежали вымокшие и выброшенные на мель, был концом путешествия, концом соития, береговым знаком нашего причала.

Очнувшись, я обнаружил себя на отмели, вынесенным спиной на берег, прижатым щекой к земле и глядящим прямо в нее – в брешь природы. Ее ноги оставались все так же широко раздвинутыми, как в тот момент, когда я вышел из нее и перекатился на спину. Она зияла, как помятый фрукт, и семечки жизни вытекали из нее на шершавую расщелину между ее опыленных ягодиц, как бы давая начало полевым цветам, которые прорастут из этой пещеры. А может, то была замочная скважина в Ханаан, землю, текущую молоком и медом?

Какая-то тоска прокралась в мое сердце. Мной завладела странная печаль. Так неужели эта воспаленная рана, из которой сочилась лягушечья икра и улиточная слизь и которая с каждой секундой становилась для меня все ужаснее, – и была землей обетованной?

– Что ты сделал, Уилл?

Не Бог, а она произнесла эти слова. Ее рука была в моей руке. И ее лишенное невинности тело касалось моего. Ее пальцы скользили по мне и ласкали меня, оплетая полевые цветы вокруг моего бедного пропащего естества, чтобы еще раз довести его до безумия, заставить его расцвести. Она была Титанией[52], плетущей над моим лоном ароматный полог из жимолости.

– У тебя проворные пальцы.

И когда я пришел в себя, она села на меня верхом, ее волосы заслонили сияние неба, ее лицо затмило солнце. Короткими безжалостными толчками она снова довела меня до упоения и, удовлетворенная, отяжелела, ее волосы стали влажными, а бедра – неподвижными под моими разведенными руками.

Солнце передвигалось по небу, как часы.

– Я подчинилась твоему желанью, – проговорила она с сонной улыбкой мне в плечо.

– А я твоему.

– Хочешь еще?

Нет, нет, я умер.

По крайней мере, до наступления ночи.

– Да, где хотенье, там и уменье.

– Энн Хэтэвэй все равно добьется своего.

Когда она поднялась, чтобы подобрать свою одежду, я заметил, что к ее влажному от пота боку прилип цветок жимолости и впечатался в него под весом наших тел. Я снял его, поцеловал то место, где остался отпечаток, вдохнул аромат цветка и спрятал его в своем колете, как напоминание о нашем свидании среди цветов, как благоуханный символ верности, в которой мы в тот момент поклялись друг другу. Я храню его до сих пор, хоть он давно увял, и аромат его исчез, как любовь, которую мы в тот день узнали и которая к нам уже никогда не вернется.

17

Так началось долгое лето 82-го года. Мы перемяли все цветы влажной тяжестью двух наших тел, а они подмигивали нашим свиданиям, нашептывали нам свои названия, пока наши головы подолгу лежали среди них. Они дразнили мое воображение: «розовый Джон», «багряная рана любви», «роса-любви-в-молоке». Энн была наездницей на мне в знойный полдень, а ночью мы заставляли нестись вскачь, расправить крылья и взлететь улитку. Мы подружились со сверчками и стали запанибрата с крапивой. Мы изучили все летние созвездия, пока Пегас не взлетел с полей и, как Колосс, не оседлал сентябрь.

– Ты меня любишь?

Она была чудом света. Я любил ее.

Но тем не менее.

– Уилл.

– Да, Энн?

– Скажи еще раз.

– Что?

– Что значит любить.

– Зачем?

– Ты так красиво говоришь.

– Вздыхать и плакать беспрестанно, всегда быть верным и на все готовым, быть созданным всецело из фантазий, из чувств волнующих и из желаний, вот так, как я для тебя.

– А я для тебя.

– Навек.

– Встретимся завтра?

Завтра, завтра, завтра.

Но в конце сентября кровавый стяг не появился между так часто раскрывавшихся ног Энн. Пришел октябрь, а его все не было. Я пытался не думать о маленьком непрошенном госте в ее животе, который преградил ему дверь. Неделя проносилась за неделей, как стремительный взмах крыльев, все быстрее, все темнее. Воскресенье, 11-е, воскресенье, 18-е, воскресенье, 25-е ноября.

Наконец Энн сказала:

– С рождественского поста и до Крещения нельзя оглашать предстоящие венчания, поэтому надо успеть до 2 декабря.

На следующее утро еще до завтрака я сказал отцу. Он глянул на меня через ненакрытый стол.

– Собрался сделать меня дедом? Давно пора. Полвека – долгий срок. Девка она хорошая, из приличной семьи.

Я кивнул. Какое мне дело до ее семьи? Отец усмехнулся, хоть перед ним не стояла кружка пива, в которую можно было бы фыркнуть, и не было Ричарда Хэтэвэя, чтобы с ним перемигнуться.

– Мы так и думали, что ты, там в Шоттери, не перчатки шьешь. И больше ни слова.

Потом он поднялся наверх, чтобы сообщить новость матери. Она вышла из комнаты и молча глядела на меня с лестницы. Я так и не узнал, что значил ее взгляд… То был не упрек. Скорее грусть, но не из-за меня, а из-за того, что такова жизнь. А отец принялся за обсуждение практической стороны. Он был в этом сведущ.

– Так. Святой Андрей у нас в последний день месяца. Сегодня 26-е. Завтра же мы поедем в Вустер и к концу месяца вас и окрутим. А если не выйдет, то первого декабря. Вот бы Ричард порадовался!

Двадцать седьмого ноября мы направились в Вустерский епископальный суд, чтобы получить от епископа Джона Витчифта особое разрешение на женитьбу. «Особое – да, но не первое и не последнее», – сказал отец. Стрэтфордский викарий Генри Хейкрофт женился после всего лишь одного объявления о предстоящей свадьбе вместо общепринятых трех, когда ему и его даме сильно понадобилось такое разрешение. Та дама была хорошо известна в Стрэтфорде под именем Беззаботная Эмм. Была ли она когда-то и вправду беззаботной, я не знаю, но теперь она была госпожой Хейкрофт, и у них была крепкая семья. И Энн Хэтэвэй тоже станет госпожой Шекспир.

Я отправился в Вустер вместе с отцом и двумя шоттерийскими фермерами, Фальком Санделлом и Джоном Ричардсоном, друзьями покойного Ричарда Хэтэвэя. Они заплатили поручительство в сорок фунтов[53], чтобы освободить епископа от ответственности за судебные преследования, которые могли возникнуть вследствие нашей поспешной женитьбы. Самого епископа, который получил наши деньги, мы так и не увидели. Залог принял председатель суда – судебный помощник и писарь консисторского суда[54]. Он запросил письменное объяснение причин, которые принудили нас к внезапному решению обвенчаться. И заявление от моих родителей, подписанное ими, подтверждающее, что не существует препятствий к бракосочетанию в виде уз кровного родства или предыдущих договоренностей.

Все это было очень непохоже на Овидия и ужасно неловко, хотя мне не стоило волноваться: старик судебный писарь был всего лишь мелким бумагомарателем, который не особо вчитывался в свои каракули. Но то, что он нацарапал, сделало свое дело. Нам разрешили объявить о предстоящей свадьбе, и было сделано лишь одно оглашение, в последний день ноября, вместо положенных трех. Со смешанным чувством отрешенности, неверия и недоумения я услышал, что две стороны, некий Уильям Шекспир из Стрэтфорда и Энн Хэтэвэй из Шоттери, скоро поженятся. Кто они были такие?

Первого декабря по старой шоттерийской дороге мы пошли в церковь Темпл Графтон, где служил викарием Джон Фрит. По пути мы встретили пастуха с Ред Хилла.

– Не советую вам там венчаться.

– Это почему же?

– Старина Фрит считается шатким в вопросах веры. Он ведь в списке!

– В каком таком списке?

– Правительственном, у него церковь старого стиля.

– Зато тихая и хорошая, – возразил отец. – Хорошо то, что она в отдалении. Нам и нужна тихая такая, благопристойная церемония. Не вижу в этом ничего плохого и во Фрите тоже.

– Поосторожней, Джон, – проворчал старый Генри. – Глаза и уши Уолсингема могут быть везде. Не стоит выбалтывать свои мнения каждому встречному.

Но пастух настаивал на своем.

– Уж поверьте, Фрит – старый растяпа и в птицах разбирается лучше, чем в Библии, – он здесь вроде птичьего доктора.

На Генри это произвело благоприятное впечатление.

– Бог тоже любит птиц. Ведь сказано же в Писании, что на все Господня воля – даже в жизни и смерти воробья.

Старый пастух покачал глупой головой.

– Я в этом мало что понимаю, знаю только, что, если вам нужен хороший протестантский священник, идите к Хейкрофту. Лично мне не хотелось бы венчаться у Джона Фрита, ведь нужно, чтобы обряд свершился как полагается, чтобы все было чин чином.

Старик оказался прав. Во время церемонии подвыпивший Фрит, добродушно мямля и бормоча, объявил нас мужем и женой и пригласил нас под свою скромную кровлю, чтобы поднять чашу цветочного вина и произнести тост в нашу честь.

– На редкость славное вино из первоцвета делают у нас в Темпл Графтоне. Уверяю вас, что оно творит чудо Каны и даже излечивает больных ястребов. А вот на людей оно не имеет такого действия.

И он отвел отца и дядю Генри с кубками вина в руках из-под хмурого взгляда матери, чтобы показать излеченных им птиц.

Женщины, как пчелы, кружились вокруг царственной Энн с ее раздавшимся животом. Как только меня на секунду оставили в покое, я вышел на улицу, чтобы постоять на крыльце дома Фрита и взглянуть на Котсволдс вдалеке. Я подумал: что ж случится на моем пути, будет ли он усеян первоцветами, которые собирают девушки, пьют пьяницы и падшие ястребы?

А потом, темной декабрьской ночью, мы пришли домой в крошечную спальню на Хенли-стрит и легли рядом под ледяными простынями. Не было пирушки, чтобы отпраздновать покорение девственности Энн, меня не принесли в стельку пьяного, чтобы раздеть на постели, пока я шумно провозглашал бы хвалу Приапу, никто не сшивал наши простыни, чтобы отдалить момент полночных утех. Мы лежали холодные и бесполые, желая забыться сном.

А мой сон тревожили циничные голоса.

Если только ее девичий пояс ты развяжешь, пока обряд священный не свершится, то небеса не окропят союз ваш росою чистой; нет, раздор, презренье и ненависть бесплодная насыплют такие плевелы на ваше ложе, что ненавистным станет вам оно. Так жди, чтоб Гименей зажег вам факел.

Но в ту ночь Гименей нам так и не явился. Он был там, где мы его оставили, – в Арденнском лесу, вместе с утраченной девственностью. И мы начали нашу семейную жизнь в унаследованной от Ричарда Хэтэвэя двуспальной кровати – довольно старой, но вполне пригодной для скачек четырех голых ног. Она сослужила нам свою службу. С началом нового года живот Энн начал быстро расти. Мы больше не были влюбленный с милою своей, мы были будущими родителями.

Хей, хо-хо, хей, хо-хо, хей-нонино!

Весной, весной, милой брачной порой влюбленный с милою своей погуляли в цветущих полях, прелестная чета полежала в густой ржи, спела веселую песню о том, что цветет наша жизнь ароматным цветком и не нужно терять ни минуты удовольствия. Весна была торжеством нашей любви.

Вот такая она, история моей любви к Энн Хэтэвэй.

18

– Занятная история!

Фрэнсис приподнялся и облокотился на локоть. Распростертый кит превратился в подслеповатого морского котика.

– Жаль, что она подошла к концу!

Друг мой, она давным-давно закончилась. А ты давно проснулся?

– Ты же сам сказал, что адвокаты спят редко и вполглаза.

Всегда в трудах праведных…

– Чтобы наскрести себе на жизнь.

Вот именно, на скудное существование.

– Мысли о труде не покидают нас даже во сне. Кстати, не пора ли вернуться к делу?

Надо бы.

– Твой рассказ об Энн очень даже кстати – что с ней-то делать? Тут уж ничего не поделаешь. Она такая, какая есть.

– Я имею в виду, какие будут распоряжения насчет нее в завещании, условия, оговорки.

Никаких.

– Нет, я серьезно.

Она ни в чем не будет нуждаться.

– Послушай, старина, нужно поступить по справедливости.

Что значит «по справедливости»? Кто решает, что правильно, а что нет?

– Дело в том, что в большинстве завещаний делаются распоряжения по поводу жены. Любая стандартная фраза сойдет: «все прочее мое имущество» или что-нибудь в этом роде. Как твой адвокат, я настоятельно тебе советую…

Не волнуйся, Фрэнсис. О ней позаботятся. А вот о дочери…

– Старик, у тебя две дочери.

Да. Две дочери и ни одного сына.

– Так как насчет дочерей?

Моя Сюзанна родилась в конце мая, когда листва так зелена, как ни в какое другое время года…

– Уилл, пожалуйста, не надо больше отвлекаться. Я надеялся подвести черту под этим делом к концу сегодняшнего дня.

…Весной, весной, этой чудной порой, когда юные девы в весенних платьях водят на свежей траве хороводы, когда к любовной грезе чутки юные умы[55] и любовники дарят девам колечки, чтобы уложить в постель их невинность.

– В таком случае налей мне еще вина – притупить боль бытия! Угощайся, Фрэнсис, и налей второй бокал – для меня.

– Тебе нужно оставаться в трезвом уме.

А тебе, писарь, следует быть еще трезвее… Когда живот Энн округлился настолько, что, казалось, уж дальше некуда, появилась наша Сюзанна. Священник Хейкрофт оторвал себя от Беззаботной Эмм, предварительно не оставив ее без внимания, вылез из супружеской постели и отправился крестить нашу девочку.

– Это было 26-го числа… 83-го года?

Считать – твоя работа. Через год магическое кольцо из золота высочайшей пробы раскрылось вновь, и в конце января следующего года…

– Выходит, что 85-го, да?

…Энн преподнесла нам сюрприз – близнецов Хамнета и Джудит, которых на Сретенье крестил Ричард Баритон – Хейкрофт перешел в приход получше, в Роуингтоне.

– Десять миль на работу и десять с работы.

Беззаботная Эмм явно того стоила. А у нас на Хенли-стрит свет любви погас, оставив нас в кромешной тьме.

– Не представляй все в таком темном свете.

Только матери было хорошо. В доме Шекспиров было пять мужчин. Эдмунд был еще ребенком. Энн заменила матери старшую дочь – не какая-нибудь малокровная девчонка, а к тому времени, как родились близнецы, опытная тридцатилетняя хозяйка.

– Да, Джоан ведь была единственной дочерью Шекспиров.

Энн родила еще двух девочек – подмогу по дому, с девчоночьими разговорами и запахами. Мэри Арден это вполне устраивало.

– А тебя?

Нет. Я хотел побыть наедине со своими мыслями. На Хенли-стрит жили мы с женой – женщиной, которую – скажем прямо! – на момент, когда она зачала, я едва знал (за исключением того знания, которое Адам приобрел о Еве). Кроме нас там жили мать с отцом, три брата (двое из них еще дети), шестнадцатилетняя сестра, наша полуторагодовалая дочь, а теперь еще и новорожденные близнецы.

– Одиннадцать человек!

От младенцев до пятидесятипятилетних, все под одной крышей. В битком набитом доме мысли было тесно. Любой частной жизни, которая существовала прежде, пришел конец. Стрэтфордская жизнь ее не предполагала. Когда я видел мать и Энн вместе, они казались мне неразличимыми. В голове моей опять зазвучали голоса, которые, как отрава, глодали мне внутренности. Так избери подругу помоложе…

– О, только не эта старинная песенка!

Иначе ведь любовь не устоит.

– Так, по-моему, мы опять отклонились.

Ведь женщины как розы: чуть расцвела – уж отцвела, и милых нет цветов!

– Это поэтическое преувеличение.

Женщина меняется, когда становится матерью…

– Мне лично не пришлось быть свидетелем ничему подобному. И иногда превращается в строптивую мегеру.

– Спасибо за предупреждение.

Не женись, Фрэнсис.

– Постараюсь, а сам-то женился!

Увы, увы!

– Теперь нужно определить содержание жене и детям. Как ты их оставишь?

Думаю, что как любой другой человек – в гробу.

– Нет, серьезно. С каким достатком?

Никому не придется нищенствовать. При соблюдении некоторых условий.

– В январском завещании никаких условий не было.

В каком завещании?

Толстяк сделал большой глоток вина и облизал губы.

– Сам знаешь в каком.

Я же велел тебе уничтожить все прежние завещания. Налей-ка мне вина, бочонок ты с салом, и объяснись!

– Адвокаты не уничтожают документов, старина, они их хранят на всякий случай.

Я не хочу, чтоб оно сохранилось. Оно устарело.

– Прошлое тоже требует записи. Я его аннулирую, как только мы окончим это.

Тогда поторопимся. Оставь в покое свой стакан. Обмакни перо в чернила – оно весь день простояло на причале.

– Так пустим его в плаванье.

Вот увидишь, мне не будет удержу. Я даю и завещаю моему зятю сто пятьдесят фунтов стерлингов законной английской монетой…

– Вот давно бы так! – Скрип-скрип. – Которому зятю?

Что значит «которому»?

– Ты сказал «зятю». Квини или Холлу?

Ни тому и ни другому. Я не то имел в виду.

– Старик, ты запутался. Может, продолжим завтра?

Я обмолвился. Я все еще думаю о прошлом. Вычеркни «зятю» и напиши – моей дочери Джудит. Сто пятьдесят фунтов стерлингов законной английской монетой, которые должны быть выплачены ей следующим образом и в следующей форме…

– Постой, погоди, дай запишу. Мы можем работать по черновику – так скорее.

Нет, нет, это новые страницы – рукой незримой и кровавой уничтожь и разорви ту цепь, что вяжет дух мой, да.

– …В следующей форме, да?

…То есть: сто фунтов стерлингов в уплату ее брачной доли в течение одного года после моей смерти, с процентами в размере двух шиллингов на фунт стерлинга, которые должны быть выплачиваемы ей до тех пор, пока упомянутые сто фунтов стерлингов не будут выплачены ей после моей смерти…

– Секунду, я не успеваю!

Сокращай!

– Я во всем люблю аккуратность.

Это же черновик.

– Я не могу так быстро писать, за меня обычно пишет мой писарь. Так давай его сюда.

– Очнись, Уилл, он в Уорике. Что дальше?

Дальше – остальные же 50 фунтов стерлингов из поименованной суммы должны быть выплачены ей после того, как она выдаст или даст такое достаточное обеспечение, какое душеприказчики сего моего завещания пожелают, в том, что она…

– То есть – я. Помедленнее.

И Томас Расселл. И продолжай – сдаст или подарит все ее имущество и все права, которые перейдут к ней по наследству или поступят в ее пользу после моей смерти или которые она имеет теперь на один арендный участок с принадлежностями, – продолжай писать, Фрэнсис.

– Ты слишком быстро диктуешь, не торопись. Один арендный участок…

…лежащий и находящийся в Стрэтфорде, на поименованном Эйвоне, в вышеназванном графстве Уорик…

– Я допишу здесь позднее.

Нет, не допишешь, я тебя знаю, до беловых копий дело никогда не доходит.

– Но и черновик имеет юридическую силу.

А вот это не важно. Никаких ошибок, никаких лазеек, записывай каждое слово, здесь и сейчас, verbatim[56].

– О боже, человек совсем сошел с ума. Диктуй дальше.

В вышеназванном графстве Уорик…

– Полагаю, это можно сократить?

Не смешно – участок, который является долею или владением поместья Роуингтон, моей дочери Сюзанне Холл и ее наследникам навсегда.

– Сюзанна? Подожди, что здесь происходит?

Объясню позже. Также я даю и завещаю упомянутой дочери моей Джудит сто пятьдесят фунтов стерлингов еще, если она или какой-нибудь потомок ее будет жить по истечении трех лет, непосредственно следующих за днем подписания сего моего завещания… Какое сегодня число, Фрэнсис?

Причем в течение упомянутых трех лет мои душеприказчики обязаны выплачивать ей проценты со дня моей смерти в вышепоименованном размере…

– Помедленнее, пожалуйста.

Если же она умрет в течение упомянутого срока без потомства, моя воля такова, я даю и завещаю сто фунтов стерлингов из только что упомянутой суммы моей племяннице Элизабет Холл…

– Это же твоя внучка.

А я что сказал – «племянница»? Мой мозг болен, Фрэнсис, вычеркни.

– Потом. Я и так не успеваю.

А пятьдесят фунтов стерлингов должны быть удержаны моими душеприказчиками в течение жизни сестры моей Джоан Харт, доходы же и проценты с упомянутых пятидесяти фунтов стерлингов должны быть выплачиваемы упомянутой сестре моей Джоан…

– «Доходы же и проценты»…

После же ее смерти поименованные пятьдесят фунтов стерлингов должны остаться за детьми упомянутой сестры моей…

– Поровну?

И должны быть разделены поровну между ними…

– А если Джудит еще будет жива?

Если же упомянутая дочь моя Джудит будет жива по истечении поименованных трех лет…

– Или будут живы ее потомки?

Или будет жив кто-нибудь из ее потомков, то моя воля такова, и я предназначаю и завещаю упомянутые сто пятьдесят фунтов стерлингов, которые должны быть отложены моими душеприказчиками и попечителями ради большей выгоды ее и ее потомков…

– Ты опять забегаешь вперед.

Капитал не должен был выплачен ей; покуда она будет замужем и под властью мужа…

– Но…

Но моя воля такова, что ей ежегодно должны быть выплачиваемы проценты в течение ее жизни…

– Понятно.

Ну и молодец. Всегда полезно иметь адвоката, который умеет шевелить мозгами.

– Молчи. Ни звука.

После же смерти ее упомянутый капитал и проценты должны быть выплачены ее детям, если у нее будут таковые…

– А если не будет?

Если ж нет, то ее душеприказчикам или уполномоченным, если она будет жива в упомянутый срок после моей смерти.

– Конец абзаца.

Еще нет. Если супруг, за которым она будет замужем по истечении поименованных трехлет или в какое-нибудь другое время после сего…

– Супруг? Ты о чем?

Если супруг в достаточной мере обеспечит ее и ее потомков землями, соответствующими доле, предоставленной в ее пользу настоящим завещанием, и это будет признано моими душеприказчиками и попечителями – это значит тобой, Фрэнсис, – для важного условия договора необходим серьезный человек, – то моя воля такова, что упомянутые сто пятьдесят фунтов стерлингов должны быть уплачены упомянутому супругу, давшему такое обеспечение, для его личного пользования. Давай здесь прервемся.

– Да, передохнем и выпьем. Тебе, Уилл, нужно было стать юристом. Я много кем мог бы стать, но теперь слишком поздно.

– Поздно будет, если ты умрешь, не составив завещания.

Толстяк Фрэнсис усмехнулся и помахал пергаментом перед моим носом. Я люблю запах свежих чернил.

Мы еще не закончили, Фрэнсис, но приближаемся к цели.

– Похоже на то. Объясни-ка, что за оговорки.

Потом. Мне тоже надо выпить.

– А если ты пригласишь меня к ужину…

Я хочу, чтобы завещание было подписано сегодня. Ты никуда не уйдешь, пока не скрепишь его печатью.

– Знаешь, чего бы мне хотелось на ужин? Хорошего такого, жирного каплуна. И обильно запить его хересом.

От хереса, Фрэнсис, люди жиреют и мозги их заплывают.

– Он прекрасно успокаивает нервы.

Не сомневаюсь. А может, тушеного карпа вместо каплуна? Даже я смогу осилить немного рыбы.

– Предпочитаю щуку. Почему же, Фрэнсис?

– Потому что карп уже будет внутри щуки: щука – отличный хищник. Вот именно, она ест себе подобных. С щукой ты получишь и карпа.

– А под хорошим голландским соусом она вообще будет бесподобна. Но я все-таки предпочел бы каплуна.

И как прикажешь его приготовить?

– В меду, с пряностями и специями. Да побольше чесночку, мускатного ореха, молотого миндаля, коринфского изюму, розмарина, корицы и нашпиговать черносливом и барбарисом.

Да, куда же без чернослива?

– Чернослив хорошо прокладывает путь к отхожему месту.

Если ты до него успеешь добежать. Ты уж извини, но ты мне нужен здесь, а не там.

– А после каплуна вели подать бланманже из каплуньих мозгов. Оно придаст силы любому мужчине.

Да, оно имеет такое свойство.

– Вот именно. А под занавес побольше гиппокраса[57] – запить. Да приправить его хорошенько имбирем, длинным перцем и зернами рая[58].

Рай? Я много о нем теперь думаю, а Фрэнсис продолжает истекать слюной при мысли о еде. Он сейчас похож на поэта, воспевающего красоту прекрасной дамы. Он явно выбрал не ту профессию. Гурманство – его истинное призвание. Что за обжора! Ну-ка, хозяйка, неси следующее блюдо со всеми, какие только есть, приправами для бедного изголодавшегося Фрэнсиса – да каплуна пожирнее. Он в них души не чает!

19

– Всего лишь одного жирного каплуна? Попроси еще одного – для себя. Говорят, птица помогает от хвори.

– Ну и о какой чепухе вы теперь болтаете? – проворчала госпожа моя с порога, едва войдя в комнату. – Похоже, вы думаете, что у вас времени как до Судного дня. Сколько ж дней вам нужно, чтобы написать две страницы юридического текста? Ради всего святого, закончите и подпишите его сегодня же, если еще сможете держать перо в руках!

Фрэнсис попытался ее задобрить.

– Уилл только что рассказал мне, как он за вами ухаживал, госпожа Энн.

Нужно было предупредить его держать язык за зубами, но кто же дает советы своему адвокату? Она бросила на меня уничижительный взгляд, способный убить всякую любовь, – по сравнению с ним даже полынь казалась сладкой – и вышла из комнаты.

– Ой!

Фрэнсис вышел вслед за ней – в нужник, в пятнадцатый раз за сегодняшний день, и я успел шепнуть ему, чтобы он отыскал Элисон и велел ей принести нам тайком хереса, а то не видать нам его как собственных ушей. Когда он легкой походкой вернулся, улыбаясь и почесывая в паху, я напомнил ему, что мы еще не заслужили ужин и ему надо сделать кое-какие записи.

Грустно смотреть, как полный человек меняется в лице.

– Я сегодня какой-то кислый, как выдранный кот или ученый медведь на привязи.

Это от мыслей о работе. Мне нравится медвежья метафора, но вернемся к делу.

– Итак, мы внесли распоряжения насчет одной дочери, давай теперь решим вопрос с другой – чтобы по справедливости.

По справедливости не получится. Но ты читаешь мои мысли. Готов?

– Как своры гончих.

А вот это сравнение к тебе совсем не подходит.

Также я даю, завещаю и предназначаю дочери моей Сюзанне Холл, дабы она лучше могла выполнить настоящее мое завещание и для приведения его в исполнение, всю ту главную усадьбу или дом с принадлежностями в вышеупомянутом Стрэтфорде, называемые Новым Местом, в котором я ныне живу…

– И где мы теперь сидим в ожидании хереса и каплуна.

…и две усадьбы или два дома с принадлежностями, расположенные, лежащие и находящиеся на Хенли-стрит в вышеупомянутом городе Стрэтфорде…

– Записал. Не забегай вперед.

…и все мои сараи, конюшни, фруктовые и прочие сады, земли, дома и все какие бы то ни было унаследованные мною имущества, расположенные, лежащие и находящиеся или которыми я буду владеть, которые я получу или которые я предполагаю получить или приобрести…

– Если ты выздоровеешь, я попрошу тебя составить мое завещание.

Это маловероятно. …или приобрести в городах, селах, деревнях, полях и землях в Стрэтфорде-на-Эйвоне, в Старом Стрэтфорде, Бишоптонтоне или Велкоуме или в любом из городов, сел, деревень в вышеназванном графстве Уорик…

– Хорошая концовка.

Также всю ту усадьбу или дом с принадлежностями, в котором проживает некий Джон Робинсон…

– Напомни-ка мне, кто он такой.

Никто. Дом, расположенный, лежащий и находящийся в Блэкфрайерсе в Лондоне…

– А именно? Близ Уордроба.

– Ага!

…и все мои другие земли, наемные дома и какие бы то ни было унаследованные мною имущества, упомянутые поместья все в совокупности, которые я имею…

– Любить и потерять то, что имел, таков удел людской[59].

Я тоже так думал, пока не настало время составлять завещание.

– А теперь?

Я понял, что все, что у меня было или есть и с чем вот-вот расстанусь, – это хлам.

– Для человека в твоем положении – да. Но тем, кто жив, молод и здоров, нужно не разбазаривать добро, а преумножать его.

Так и поступим.

…которые я имею, все в совокупности и каждое в отдельности с их принадлежностями я завещаю поименованной Сюзанне Холл во владение…

– На каких условиях?

…на пожизненный срок.

Без оговорок.

После же смерти ее я завещаю упомянутые только что имущества первому законному сыну ее…

– С ней можно не опасаться незаконнорожденных.

От этого никто не застрахован. …и законным наследникам мужского пола упомянутого первого сына ее.

– Понятно, к чему ты клонишь. Дай-ка я здесь пока оставлю пробелы и заполню их позже.

Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет – и так семь раз.

– Семь раз. Хорошо, я запомню.

Нет, не «запомню», а запиши – черным по белому – прямо сейчас. А теперь прочти.

– Дай мне несколько минут.

Как видишь, мне некуда торопиться.

– Отлично. Тогда сиди и жди.

Пока я передыхал, а Фрэнсис скрипел пером, малышка Элисон просунула голову в дверь и странной походкой подошла к кровати. Фрэнсис продолжал марать бумагу, косясь на девушку заблестевшим глазом.

– А где же херес?

Она наклонилась и пошарила под подолом юбки. Глаз адвоката заблестел, и он тут же отбросил свою писанину. Челюсть его отвисла, а глаза расширились, когда он увидел, как она натренированной рукой вытащила бутылку из петли, обвязанной вокруг талии, наклонилась ко мне и, подмигнув, поставила ее на стол, предоставляя мне возможность поглубже заглянуть в вырез ее платья – до самых сосков, которых никогда не касались человеческие губы. Она стояла, оправляя и разглаживая юбки.

– Черт бы меня подрал!

Надеюсь, Фрэнсис, до этого не дойдет. Хотелось бы, конечно, встретиться в мире ином, но в ад я не хочу!

– Что-нибудь еще, хозяин?

Да, дитя мое, но это пожелание я оставлю при себе.

Она выскользнула, как трепетная лань.

Спасибо, Элисон. Продолжай, Фрэнсис. Неплохой трюк, да?

– Потрясающий… Я закончил. Прочесть?

Всё до последней буквы.

– Надеюсь, у тебя хватит терпения. Готов?

Я готов – созрел, перезрел и почти что сгнил. Со слов «второй сын», пожалуйста.

– За неимением же такого потомка, второму законному сыну ее и законным наследникам мужского пола упомянутого второго сына ее; за неимением же таковых наследников, третьему законному сыну поименованной Сюзанны и законным наследникам мужского пола упомянутого третьего сына ее; аза неимением такого потомства, упомянутому выше имуществу быть и оставаться за четвертым (сыном), пятым, шестым и седьмым законными сыновьями ее, в последовательном порядке, и за наследниками мужского пола упомянутых четвертого, пятого, шестого и седьмого законных сыновей ее таким образом, каким выше был ограничен способ перехода упомянутого имущества к первому, второму и третьему сыновьям ее и их наследникам мужского пола; а за неимением такого потомства, поименованным поместьям быть и оставаться за помянутой племянницей моей Холл…

Мы же уже исправляли эту ошибку. Она моя внучка.

– Конечно. Я прослежу, чтобы ошибка была устранена. И за законными наследниками ее мужского пола; а за неимением такого потомства, за дочерью моею Джудит…

Молодчина. Ты опередил мои мысли.

– И за законными наследниками ее мужского пола; за неимением же такого потомства, прямым наследникам моим, упомянутого Уильяма Шекспира.

Навсегда.

– На-все-гда? Вот так?

Аминь. Молодец. Ты заработал и херес, и каплуна.

– Мм. Кажется, я уже чувствую его аромат.

Сейчас его подадут. Записал, что серебряная с позолотой чаша должна отойти Джудит?

– Сделано.

И что Элизабет получит остальную посуду?

– И об этом мы позаботились. Не беспокойся. Лучше выпей, пока я проверяю, все ли правильно.

Мы же только что проверяли. Все точно.

– Все дело в толковании, Уилл. Я ведь не только твой адвокат, но и душеприказчик. Мне нужно убедиться, что я правильно истолковываю твои желания.

Ты хочешь убедиться, варит ли у меня еще голова?

– Но ты сейчас выдвигаешь условия, которых не было в январском варианте!

Его больше не существует.

– Он больше не действителен.

Да ты просто Юстиниан[60]!

– Сто фунтов отойдут Джудит в качестве приданого, но, чтобы получить еще пятьдесят, ей придется отказаться от права наследования домиком на Чэпл-Лейн, – я так понял?

Именно так.

– А если по истечении трех лет с сегодняшнего дня она или ее наследники будут живы, ей достанется еще сто пятьдесят?

Верно.

– А если она умрет, не оставив потомства в течение упомянутого срока, твоя внучка, Элизабет Холл…

Не племянница!

– Не племянница – получит сто фунтов, а оставшиеся пятьдесят отойдут твоей сестре Джоан и ее сыновьям?

- Правильно.

– Но если через три года Джудит или ее дети будут живы, то я позабочусь о том – разумеется, если сам буду жив! – чтобы ей выплачивали ежегодный процент со ста пятидесяти.

Но не сам капитал – до тех пор, пока она замужем.

– А ее муж сможет прибрать к рукам эти деньги, только если передаст ей земель на сто пятьдесят фунтов.

Блестяще.

– Другими словами, Сюзанне достанется практически все. Я вижу, что ты не зря получал юридическое образование.

– Так еще нагляднее, что доли наследства двух твоих дочерей не равны. Ты еще не объяснил, в чем тут дело.

Всему свой час.

– А жену ты оставил при пиковом интересе.

Она останется не с пустыми руками. И о ней позаботятся Холлы.

– Вы так договорились?

Это подразумевается, – а вот и твой каплун.

Блюдо во всей своей красе появилось в сопровождении Энн, бдительно оглядывающей комнату на предмет выпивки. Когда женщины вышли, Фрэнсис потер пухлые ладони, а я погладил бутылку хереса, которую спрятал у себя между ног, куда госпожа моя уж тридцать лет как не заглядывала. Мы устроились поудобнее и пропустили стаканчик за наши труды.

– Мы с тобой молодцы, Уилл. Славно поработали. И боже ж ты мой, что за каплун! Попробуй хотя бы кусочек. Я оставлю тебе немножко.

Пожалуй.

И я пожевал кусочек птицы вместо той обычной гадости, которую приносили мне: жидкую, как моча, кашу. Каплуна я запил хересом, выдернув бутылку из-под одеяла, как факел жизни.

20

Кто ты, Уилл?

– Ты разговариваешь сам с собой?

Так спрашивала меня Энн. Я не виню ее за многочисленные жалобы на звуки и запахи адской скотобойни на Хенли-стрит, на тесную комнатенку, в которой мы ютились, как в тюрьме или в гробу, на плачущих младенцев и их постоянные болезни, на тесноту общей столовой и гомон дюжины голосов, среди которых голос отца с каждым днем становился все хмельнее, а мать все больше нуждалась в помощи. Казалось, кроме работы, ничего больше не было. Кем ты работаешь, хотелось бы мне знать, чем занимаешься? Ты всего лишь мясник.

– Она била тебя по больному месту.

И вправду: не учитель и даже не перчаточник. Отец дал мне столько образования, что мне уже было невозможно возить телеги или есть овес. Но на что еще я был годен? Быть лавочником, ростовщиком, торговцем шерстью или древесиной? Наследником обанкротившегося Джона Шекспира, простым цифирником и счетчиком, внезапно лишенным попутного ветра? Таким же, как мой побитый жизнью отец? Вот тогда-то я и почуял ветер, тот ветер, что гоняет молодежь искать удачи далеко от дома, где опыта не жди. Даже полная превратностей жизнь солдата казалась мне предпочтительнее этой, бренная слава – привлекательнее, чем войны у домашнего очага. Страшна ль война, раз дом постыл и не мила жена?

Наступило время неудовлетворенности. К концу 1582 года я перестал себя узнавать: кто этот незнакомец – женатый человек, отец троих детей, молодой, но не подающий надежд, увязший в стрэтфордской колее?

Не пройдет и десятка лет, как ворона превратится в орла, а стрэтфордский заяц – в тигра. Ничтожество станет важной персоной.

– Метаморфоза.

Да, Фрэнсис, в этом и состоит сущность человеческой драмы. Стрэтфордский олух стал лондонской знаменитостью. Tempora mutantur, nos et mutamur in illis[61].

– Ты не забыл Овидия.

История Дафны и Аполлона, в которой плоть становится травой. Лучник Аполлон с колчаном, полным стрел, на наконечнике каждой из которых пламень, преследует Дафну. Она бежит от него быстрее лани, ветер срывает с нее одежду, обнажает ее тело. А когда истомленный любовью бог протягивает руку, чтобы впервые в своей жизни ощутить женскую плоть, происходит резкая перемена. Она пытается оторваться от земли, но ее пальцы пускают корни, ноги деревенеют, распростертые руки превращаются в ветви, а пальцы – в листья, окрашивая небеса зеленой смертью, которая становится новой жизнью. Ее волосы превращаются в листву, ее сердце бьется под корой, ее вздымающаяся грудь становится затвердевшими от времени наростами на дереве, и вся эта соблазнительная янтарная плоть оказывается недоступной. Бегущая дева превратилась в замершее дерево. Женщины подвержены превращениям.

– Как Энн Хэтэвэй?

Я уже упоминал ее желчный язык. И когда прекрасная роза оказывается кочаном капусты, становится понятно, что ты слепец. Лепестки розы опали, искусная шоттерийская соблазнительница обратилась в овощ, молодая маслобойщица набила оскомину.

– А она в тебе не разочаровалась?

Конечно, разочаровалась, ведь с маслобойки она попала на скотобойню. Молодой поэт, который боготворил ее в Хьюландсе, теперь влачил утлое существование с топором в руках у разделочной колоды. Мы больше не слышали полночного звона колоколов. Боги покинули Сниттерфилд, и нимфы уж больше не резвились в Арденнском лесу.

– Семейная жизнь!

Мне казалось, что время остановилось. Я застрял в бесконечно повторяющемся сюжете, в котором не было ни действия, ни развития, ни зрелищности, ни поэзии. Слабый сценарий, вялые персонажи, и я тусклее всех. К середине 80-х годов руки Хэтэвэй все реже касались моего тела и все настойчивее выталкивали меня с Хенлистрит в поисках лучшей работы. Я мог бы, конечно, сказать, что чем меньше рука работает, тем нежнее у нее чувства, но она уже дала мне понять, что меньше умничанья и больше дела будут уместнее в моей нынешней роли отца семейства.

– Так ты поэтому сблизился с Генри Роджерсом?

Неудивительно, что и юриспруденция, и школа показались мне ужасно монотонными.

– Что? Господин Шекспир – стрэтфордский школьный учитель?

Я наказывал мальчишек без энтузиазма и вскоре был уволен. Мне на смену взяли изувера по фамилии Ваймоут, который порол их до посинения.

– А ты? Стал давать частные уроки?

Не сразу. Родня моего учителя Коттома жила в Ланкашире. Там их соседом был Александр Хотон, католик, хозяин усадьбы Ли Холл. Его детям понадобился гувернер, а моему отцу нужны были деньги. Коттом посоветовал меня, и не знаю почему, но Хотону я приглянулся. Я не сильно строжился с его выводком.

– Интересно, а Коттом сказал ему, что ты тоже католик?

С этого все и началось. А может, Хотону просто понравилось мое актерство.

Ну наконец-то! Актерство!

Среди «Слуг Хотона» было несколько актеров, которым он особо благоволил, и на Рождество он попросил меня подменить одного из заболевших исполнителей. Роль была крошечная – переигранная строка, промямленная в рождественской сказке, пара падений и робкий поклон под жидкие аплодисменты аристократов. Но Хотону понравился мой дебют, и он изменил мою жизнь и свое завещание.

– Завещание? Хорошо, что напомнил!

Мне было семнадцать лет, когда Хотон умер, и он завещал своему сводному брату Томасу взять меня к себе в услужение либо помочь найти хорошего хозяина. Брат умершего Хотона помог мне его найти. Им оказался его свояк Томас Хескет, который жил всего в десяти милях от нас в Раффорде. После того, как арктический ветер остудил нашу супружескую постель, я рад был уйти из дома. Я перестал быть учителем детей богача и стал актером у богатея, и на Хенли-стрит такой поворот событий восприняли в штыки. Актер?! Без гроша за душой, неспособный содержать оставленную им в Стрэтфорде семью? Спрашивается, во что он там играет?

Похоже, я уже тогда начал понимать, во что я играл – во что играют все актеры: в обман чувств и бегство от действительности.

Время от времени Хескет посылал нас в Ноузли давать представления его друзьям по фамилии Стэнли (графам Дарби). Те держали собственных актеров – труппу пятого графа лорда Фердинандо Стрэнджа. Тогда я и предположить не мог, что ядро той труппы станет «Слугами лорда-камергера», цветом лондонского театрального мира.

И в том же Ноузли я впервые сдружился с лондонскими актерами и в их поте и дыхании ощутил далекий аромат столицы, а в их стремительных движениях и обольстительных речах – убийственный и бессердечный, но такой соблазнительный столичный город, Лондон.

– Вот эта магия тебя, наверное, и зачаровала.

Одним значимым жестом они сеяли зерна слов и мгновенно пожинали отклик зрителей. Заполненный до отказа зал волновался, как ячменное поле, от одного произнесенного слова. Вот она, истинная власть – в вибрации воздуха, в эхе нескольких фраз.

– Но ты ведь не в первый раз видел актеров?

К нам приезжали из столицы «Слуги Эссекса», «Слуги Стаффорда», «Слуги Лестера» – во главе с Бербиджем и «Слуги Вустера» с блистательной звездой Недом Алленом.

– А «Слуги королевы»?

В июне 87-го года у нас гастролировали «Слуги королевы» со своими комедиантами – Диком Тарлтоном и Уиллом Кемпом. Кемп только начинал свою карьеру, а карьера Тарлтона завершалась – старик с печальными глазами больше не мог рассеять королевскую хандру, и он близился к закату своей славы. Его ждала нищета, королевская немилость и смерть от пьянства. Вглядевшись в его расплывшееся лицо, можно было бы прочесть его будущее. Но, как и многим стрэтфордским зрителям, мне не удалось повидать его с близкого расстояния. Зато я увидел, как он встречает свой неминуемый закат шутовской остротой и обаятельной ухмылкой, насмешничающей над той, что глумится над всеми нами – оскалом смерти.

Его слава была так велика, что, желая хоть издали увидеть его, стрэтфордская толпа высадила окна Гилдхолла. Всем хотелось хоть одним глазком взглянуть на приземистого толстяка лицедея, который приводил в восторг королеву. Его остроты и проделки на сцене приводили ее в такое благодушие, что в последний момент она миловала осужденных на казнь. Своей жизнью они были обязаны бедняге Тарлтону, которому, однако ж, самого себя не удалось спасти. Публика внутри и снаружи Гилдхолла и не подозревала об этом. Не знали они и о том, что ожидало комика. Мы смотрели, как озорно он играл «Семь смертных грехов» и делал адское пламя не таким страшным.

– Прощай, Тарлтон, adieu, Стрэтфорд!

Когда повозка с актерами скрылась из виду в туче пыли, у меня на душе стало на удивление пусто. Эхо замерло, и Стрэтфорд казался опустевшим.

Я взобрался на Велькоумский холм и взглянул вокруг. Я глядел на бесконечную ширь равнины, испестренную крестьянскими угодьями, под беспокойной армадой облаков в вечных уорикширских небесах. Дядя Генри говорил, что они плыли так низко, что, казалось, можно вскочить на любое и поплыть над крестьянскими домами в дальние края. Кем быть – вот в чем вопрос. Я уже четко знал, кем не быть. За пределами Уорикшира лежала вся Англия, а дальше – синяя пустота и непознанный мир. Я стоял на вершине холма очень долго, медленно поворачиваясь, снова и снова, как будто вращаясь в центре гигантского круга. Этот круг очерчивали манящие горизонты, которые обрамляли картину, сгущали ее, обозначали ее границы и одновременно выталкивали ее в будущее, в неизвестность. Как же вырваться из этого круга? Поймать бы облако и направить его в синюю ширь.

Я рухнул на спину в траву среди полей, которые приняли меня, как дыба, и тончайшее, как сусальное золото, небо Англии приняло мою душу. В голове у меня все бешено завертелось и перемешалось: униженное прислуживание в отцовской лавке, скотобойня, зеленая тоска, жизнь, ускользающая, как песок сквозь пальцы, сварливая жена, назойливо жужжащая мне в уши. Если я останусь здесь еще хоть на неделю, я уже никогда отсюда не вырвусь. До конца своих дней я буду подчиняться круговому движению стрелок гигантского зеленого циферблата полей и слепой смене времен года, которые усыпляют сниттерфилдских земледельцев. Я тоже лягу в этих полях, моя могила присоединится к могилам моих предков, и я не узнаю лучшей доли.

– А ведь тебе было всего-навсего двадцать три года!

Шел 1587 год. Настало время поступить, как Джон, а до него Ричард Шекспиры. И теперь вслед за ними предстояло мне – сменить небо над головой. Что хочется, то надо исполнять, покамест есть желанье. Иль счастье упустить. То был мой миг прилива, который домчит меня к счастью, и нужно было им воспользоваться. Нужно было проявить свободу воли.

– Свобода или все-таки безумие?

Клокочущая похлебка из одиннадцати человеческих душ бурлила под крышей дома на Хенли-стрит. Отец избегал смотреть матери в глаза, читая в них упрек из-за пущенного на ветер приданого. Яд капал с языка Энн, и полынная горечь по капле вливалась в мои уши. Дети-близнецы капризничали, у них резались зубы. Для меня здесь не было будущего.

А вокруг зеленый июнь буйствовал, как разорвавшаяся бомба, как размеренное извержение жизненной силы. Голуби и вороны орали в лесу как оглашенные, грушевый цвет облетал под настойчивое щебетание синиц, пчелы слепо кружили среди снежного вихря многочисленных бабочек, густые облачка семян чертополоха парили в воздухе, а крапивная и белая дорожная пыль обжигали ноздри и кололи глаза. Муравьи торопливо разбегались по раскаленной земле, как шарики черной слюны, которые отскакивали от зимнего очага, падая с губ сниттерфилдских стариков. Я выбежал в поля, сбросил с себя одежду и снова рухнул в траву, глядя ввысь со дна океана растительности. Сквозь заросли зелени все казалось синим: запутанные переплетения синеголовых лютиков, голубые башни чертополоха, выглядящие на фоне неба как силуэты замков, сиреневые пули стрекоз и синее дрожание воздуха, которое полевым пожаром омрачало солнце. Где-то за полями было море – синяя вода и громадный мир. За солнцем была бесконечность. И во всем Уорикшире, дразня женатых людей, слышалась кукушка со своей беспощадно-монотонной вестью – ку-ку, ку-ку, ку-ку[62].

Ночью шаловливо-грешное золото звезд плавилось и лилось в мои бессонные глаза, а через открытые окна удушливой комнатушки на Хенли-стрит запах дикого чеснока ножом ударял мне в ноздри и заполнял мои легкие. Соломенная крыша потрескивала, как будто вот-вот загорится. Когда выходила луна, я вставал, как помешанный, и гляделся, будто в зеркало, в ее безумное, печальное лицо. Я не мог разглядеть свою путеводную звезду, но верил в ее существование. Она освещала мне путь в изгнание, отлучение от дома, от домашнего очага. Стоя у окна, я взглянул на спящую Энн, окутанную в серебряный свет, как труп. Под свежим белым ситцем дышало то самое тело, которое пять лет назад сводило меня с ума томлением сладострастия. Куда ж подевалась та любовь?

Рассветало. Я слышал, как с Эйвона взлетали лебеди, их длинные шеи кометами проносились в даль, которая принадлежала им. И река, с которой они взлетали, текла из Стрэтфорда в свое удовольствие – спокойно и размеренно, как она текла каждое утро, каждый миг каждого дня, прохладная и безумно свободная.

Такая же свободная, как «Слуги королевы», которые покинули Стрэтфорд пять дней тому назад в туче белой пыли. В оседающей пыли удалялись боги и люди, ангелы и дьяволы, шуты и короли, куртизанки и придворные влюбленные, дамы и благородные рыцари, унеслись, как прекрасные лебеди. То был другой мир, мир на четырех колесах. Я представил себе их телегу, которая катилась по Англии под звуки трубы. Окружавшая их зелень ничего не значила для актеров. Им не нужны были ни дуб и ни сова, чтобы отмерять годы или определить время суток. «Слуги королевы» принадлежали не месту и времени, а лишь себе. Они принадлежали всем временам, времени грез. Они были хроникерами нашего времени и его бытописателями.

– И ты принял решение.

Я уходил с Хенли-стрит под бурю слез. Не в силах поверить в то, что происходит, мои домашние рвали на себе волосы и одежду. Заверив их, что я не сошел с ума, я отрекся от стези земледельца и удела уорикширского простолюдина и направился к Клоптонскому мосту.

Его поддерживали восемнадцать массивных арок, и это был единственный выход из Стрэтфорда на юг. Мост был построен из дорогостоящего камня предприимчивым стрэтфордцем Хью Клоптоном, который уехал в Лондон, стал там лордом-мэром и с триумфом вернулся титулованным «сэром Хью». Он построил роскошный особняк, назвав его Новый Дом, и мост – на радость местным пьяницам: раньше берега реки соединяла допотопная деревянная конструкция, многие забулдыги при падении проламывали ее ветхие перила и тонули в Эйвоне. Теперь я стоял над последней аркой, собираясь покинуть город. Я часто бывал там мальчишкой, подолгу глядел в бурлящую воду на стыках, где вода протекала под мостом, ударялась об изгиб берега и несколько секунд кружилась в водовороте, а потом меняла направление и устремлялась назад, к той самой арке, из-под которой она только что пришла. Мы, бывало, бросали веточку или клок сена и смотрели, как они плыли под восемнадцатой аркой прочь из Стрэтфорда, но потом меняли курс и возвращались назад. Это была детская игра. А теперь мост стал пограничной чертой между юностью и всем тем, что ждало меня впереди. Я обернулся в поисках веточки или мха и увидел безутешных людей, стоящих в конце Бридж-стрит и глядящих вслед мне, уходящему из их жизни: мать, отца, сестру, детей, жену. Увидев, что я обернулся, как будто чтобы перейти мост в обратном направлении, моя четырехлетняя дочь Сюзанна вырвалась из рук матери, побежала было ко мне, но резко остановилась. В тот миг гигантская волна с глухим шумом поднялась из-под моих ног и захлестнула, задушила, ослепила меня. Мой рот раскрылся в крике, но не издал ни звука. В стрэтфордской земле остались три моих сестры, и трое моих детей тоже могли лечь в нее, прежде чем мы увидимся снова. Окаменевшая Сюзанна была потерявшейся девочкой, Утратой[63].

Усилием воли я заставил себя повернуться и поспешил перейти мост до конца, даже не помахав на прощанье. В детской игре веточка всегда возвращалась к арке. На этот раз я не играл. Побег, возросший гордо, отсечен[64]. Мне нужно было решиться – сейчас или никогда. Остаться и работать на уорикширской земле, умереть в Уорикшире, стать Уорикширом – его полями и погодой – для меня было смерти подобно. Облака сгустятся и навалятся на меня, как комья земли, хороня меня заживо, с каждым днем все глубже, неспешно сожрут меня, как смерть. Тучи говорили мне: «Зачем с такой поспешностью бросать жену, детей – бесценные залоги и узы неразрывные любви?» Я бросил испуганный взгляд назад, все еще видя крошечную алебастровую руку Сюзанны, трепещущую, как платок на ветру, на том берегу реки. Я помедлил, поворотился и, не разбирая от слез дороги, пошел в Лондон.

21

Два пути вели в столицу: дорога через Оксфорд направо и дорога через Банбери налево. Возчики с упорством и пьяным занудством спорили, какая лучше, толкуя на своем извозчицком наречье и клянясь Медведицей над дымовой трубой в ночном небе. Оксфордская дорога была короче, но и та и другая были в ухабах и колдобинах. Зимой они были сплошным потоком грязи, а летом утопали в пыли, как песчаная пустыня. Войны и огораживания породили особую породу никому не подчиняющихся людей: злобных, ожесточенных существ с неистовой жаждой мести за разоренные семьи и свою одинокую, поломанную жизнь. В них недостатка не было, как и в бездельниках, которые не нуждались в оправдательных обстоятельствах, чтобы совершать злодеяния: обычные воры, бродяги с палками в руках, готовые напасть на кого угодно из-за каких-то шести пенсов, отчаянные головорезы, гнуснейшие отребья даже среди грабителей с большой дороги. Кроме них были разбойники с притязаниями, которые гнались лишь за богатой добычей. Они срезали кошельки, а не перерезали горло, в отличие от неотесанного сброда, который делал и то, и другое. Власти вешали тех, кого смогли поймать, но таких были единицы. Актеры-любители, которые не принадлежали к труппам, даже когда им удавалось избежать внимания грабителей, путешествовали по этим дорогам на свой страх и риск: власти их не жаловали. В глазах властей они были немногим лучше преступников. Во имя блага общества с их спин, не покрытых ливреями, срывали одежду и стегали плетьми до крови. Для такого, как я, одинокого путешественника безопаснее было нанять лошадь или упросить возчика подвезти – тогда, в первый раз, мне это было не по карману. Я рассчитывал провести четыре дня на своих двоих, ночуя в дорожных трактирах за один пенс и обедая за шесть.

В Стрэтфорде шутили, что, если бы Адама и Еву изгнали не из Эдема, а из Ардена, они выбрали бы дорогу через Банбери, а не Оксфорд. А бабушка Арден добавляла, что они, должно быть, отправились в Лондон, подчиняясь божественному наставлению идти, плодиться и размножаться. Когда я увидел толпы на улицах столицы, я мысленно с ней согласился.

Если бы Бог последовал за парой первых людей, чтоб посмотреть, что же они делают (а Лондон был бы для него всего лишь одной из прогулок), он не одобрил бы их выбора идти туда оксфордской дорогой. В Оксфорд шли те, кто, вопреки Богу, выбирал умные книги и ученость. Вероятно, поэтому в дальнейшем я предпочитал именно тот запретный путь. И в первый раз я тоже пошел через Оксфорд.

Я весь день шел на юг через Азерстоун и Ньюболд до реки Стаут. Там впервые с той минуты, как покинул Стрэтфорд, я повстречал людей. До этого я видел лишь отблеск солнца на лезвии косы вдалеке в полях или слышал возгласы в воздухе, наполненном песнями жаворонков.

Пройдя Шипстон, я направился через Котсволдс в Лонг Комптон. Я с большой неохотой сделал крюк на запад – повидать в Бартонена-Пустоши сестру матери тетю Джоан и дядю Эдмунда Ламберта. Когда я уходил с Хенли-стрит, посреди всхлипов и рыданий прозвучали жалкие – и безжалостные – мольбы отца повидать его свояка и упросить его вернуть обратно дом и пятьдесят шесть акров в Вильмкоуте. Он принадлежал моей матери и был заложен ему девять лет назад за сорок фунтов. Я должен был пообещать выплатить эту сумму, как только подзаработаю в Лондоне. Если бы не эта последняя надежда и еще одно небольшое поручение по пути в Лондон, мое семейство скорее привязало бы меня к позорному столбу для сожжения, чем выпустило на волю. Только отец с пониманием отнесся к моему уходу из дома.

Когда я объявил, что направляюсь в Лондон, тетя Джоан открыла рот от изумления и недоверия, у Эдмунда Ламберта просто отвисла челюсть, а его светло-голубые невидящие глаза, казалось, сверлили меня насквозь. Ему явно недолго оставалось жить на этом свете, и это прибавило мне смелости. Но когда я заговорил о делах и о закладной и подкрепил свои слова враньем, что я отправился в Лондон против своей воли для того, чтобы поправить семейное положение, он указал белым трясущимся пальцем на хмурого юнца, который сидел в полутемной комнате, а тетя Джоан кратко пояснила, что во всем разберется Джон Ламберт, сын и наследник ее супруга. После нескончаемых споров и недобрых покачиваний головой с его стороны, в ответ на поджатые толстые губы своей матери и усугубившуюся пустоту бесцветного взгляда отца, хмурый юнец согласился взять еще двадцать фунтов сверх первоначальной суммы закладной, обещание, которое три месяца спустя скользкий сукин сын отрицал перед моим отцом в суде.

Я говорил за всех четверых и давно бы уже потерял терпение с этой унылой троицей, если бы не прибытие проездом двух гостей – двоюродного брата Эдмунда, судьи из Пебворта, с его кузеном из Глостершира, из безмолвных туманов которого он, кажется, не совсем еще выбрался. Два старика заверили меня скрипучими голосами, что знают в Стрэтфорде и старых и малых, и потребовали, чтобы я рассказал им в мельчайших деталях все о каждом жителе. Умер? Господи помилуй, все мы там будем. Никто не вечен!

Мое неожиданное появление в этом унылом доме подстегнуло приятные воспоминания двух братьев об их детских шалостях и проказах. Чтобы продолжить предаваться воспоминаниям, они вызвались сопровождать меня на следующем отрезке моего пути до гостиницы, где я мог бы остановиться на ночлег. И речи не было о том, чтобы Ламберты оказали мне гостеприимство в собственном доме. Старики приехали верхом, чтобы поберечь свои старые ноги, и согласились подвезти меня милю-другую. Я охотно согласился и оставил Ламбертов наедине с их алчностью и приближающейся смертью, запах которых витал в стенах их дома.

На следующий день я без остановок и передышек прошел Чиппинг Нортон, Энстоун, Вудсток и Червельскую долину и наконец-то прибыл в Оксфорд. На постоялом дворе «Корона» на Корнмаркет-стрит я не мог заснуть в двух шагах от того самого места, где на костре Кровавой Мэри когда-то корчился от боли Латимер.

На следующее утро я отправился в путь еще раньше, намереваясь достичь Аксбриджа до наступления темноты. Весь день я провел в дороге: Хеддингтон Хилл, Витли, Тетсворт, Стокенсерч, прошел через Чилтернс, по Хай Викоум и дальше на восток через Биконсфилд и Джерардс Кросс. Уже смеркалось, когда в поздние июньские сумерки я добрался до Аксбриджа и заночевал в омерзительнейшем клоповнике на всем моем пути в Лондон. К утру, искусанный, как собака, я проснулся от зловония застаревшей мочи среди вчерашней золы в очаге и плодящихся с беспощадной деловитостью клопов. Я воспринял это как прощание с провинциальной жизнью и, когда добрался до Саутола и Актона, увидел впереди такую завесу дыма, что сначала подумал, что в Лондоне пожар и он сгорит раньше, чем я его увижу. Я спросил об этом хромого солдата, которого обогнал по пути, но тот ухмыльнулся и заверил меня, что в Лондоне это привычное дело. Дым, который я лицезрел, был лишь отблеском ежедневного ада.

– Поживешь здесь чуток – перестанешь его замечать и сам станешь частью этой преисподней, – произнес он. – Ты тут быстро позабудешь деревенские ароматы.

И он спросил у меня денег на выпивку.

Оставив его позади, я прошел Шеперд Буш и наконец дошел до ужасного Тайберна. Я остановился посмотреть на печально знаменитое тройное дерево[65]. «Везде есть своя скотобойня, – подумал я, – эта вот – лондонская». Вся разница была лишь в том, что здесь лилась человеческая кровь. Скотина умирает с выражением совершенного ужаса и боли. В ее смерти есть какая-то жуткая чистота. А это место было осквернено проклятиями жертв и глумлением зрителей. Что за публика приходила сюда? Неужели кому-то хотелось поглазеть на зрелище человеческой бойни с таким же жгучим нетерпением, с каким я когда-то пожирал глазами Кенилвортский карнавал?

Но вскоре зловещие виселицы сменились восхитительными лугами, где царила сладкая какофония грачей и кукушек – исполнителей лирических песен и скорбных элегий, и они в очередной раз убедили меня в странном переплетении горя и радости. На траве около церкви и больницы для прокаженных сидело несколько арестантов в цепях. Я вошел в деревню Святого Эгидия-в-Полях. По дороге в Холборн я встретил еще несколько человек в цепях, они следовали парами в обратном направлении.

– Эй, сэр, не в ту сторону идете! Настоящее зрелище будет вон там! – прокричал один из узников. – Неужто вам не хочется посмотреть, как нас вздернут?

– А потом вывернут наизнанку, – ухмыльнулся его товарищ. – Приходите похлопать нам в последний раз.

Я долго смотрел им вслед. Они направлялись в Тайберн. Они напьются «адамова эля» – воды из источника во дворе церкви Святого Эгидия, и это будет их последнее подкрепление в этой жизни. А перед тем, как взойти на эшафот, отдохнут на лугу вместе с другими преступниками. Но они шли туда с дружеской шуткой в адрес прохожего, только пришедшего в Лондон, пока сами готовились расстаться и с городом, и с жизнью. Они встречали шуткой смерть и страх. Я содрогнулся и ускорил шаги, спеша прочь от обреченных с их бравадой. Я пошагал по Холборн-стрит, перешел реку Флит по Холборнскому мосту, прошел мимо церквей Святого Андрея и Гроба Господня и наконец очутился в Ньюгейте.

Я достиг цели своего пути.

22

– Где тебя ожидали слава и шлюхи.

Много чего ожидало меня в Лондоне тридцать лет назад. В то летнее утро я очутился не просто в незнакомом городе. Лондон был средоточием эпохи, раскаленной добела историей и шлюхами.

– Он тебе таким показался…

Я оказался в эпицентре жизни, в огнедышащей щели величайшей из блудниц – Англии.

– В окне, распахнутом в ад.

И ад, как щель проститутки, был бойким местом, беспокойным миром коммерции и желаний, вселенной, в которой нужно было крутиться, если не хотел очутиться на обочине жизни, пока твои гениталии и тесемки кошелька праздно колыхались на ветру, обдувавшем Англию того времени. Прервав брачные игры в канавах, бродячие собаки задирали морды, унюхав почти ощутимую новую эпоху. Даже жирный дождевой червь, казалось, извивался деловито, как будто дрожа от возбуждения, которым полнилась земля, от удовольствия предвкушения, любопытства и веры в будущее.

– Над нами реет в вышине надежда.

Я чувствовал ее в своей плоти, я вдруг ощутил себя свидетелем таких великих свершений, каких по мере старения Англии мы уже никогда не увидим.

– Эх, молодость, молодость!

Мир блестел, как спелое наливное яблоко, и мог отмахнуться от времени и обстоятельств, как от несущественных деталей. Ощущение простодушной силы молодости витало в воздухе, и, когда время сорвалось с поводка, даже немыслимые злодеяния были пронизаны отсветом мечтаний и бесконечных возможностей.

О, какое ж то было время! Эпоха производства белья и кружев, шелковых одежд и шелка слов, дублетов из тафты и цветистых фраз, бархатных метафор и обтягивающих мужских панталон с гульфиком, ярких личностей, смелых гипербол, вычурных образов тех, чей дух метался по океану, эпоха флотилий купеческих кораблей с наполненными ветром парусами, с итальянскими купцами и зажиточными бюргерами на борту.

– Ведь в то время многие озолотились, да?

А бедный люд был попран, унижен и растоптан. И плевать хотели аристократы на бездомных и неимущих, трудами которых были построены богатые дома, увешанные тирскими коврами, уставленные ларцами из слоновой кости, набитыми деньгами, и французскими сундуками из кипариса. Груди их супруг заставляли лопаться пуговки на тугих лифах. Турецкие подушки, расшитые жемчугами, венецианское шитье, бургундские вина – молоко Франции, золотые вышивки, оловянная и медная утварь, сотня дойных коров в стойле и в придачу сто двадцать быков, производящих наилучший навоз во всем христианском мире.

Роскошь на стенах и тучность в полях означали богатство.

– Да, Уилл, это не могло тебя не подзадоривать.

В эпоху богатства мне не хотелось быть бедным. Бедняков всегда было как грязи. Большинство из них работало за один шиллинг, а некоторые и за шесть пенсов в день. Даже за семьдесят лет жизни (что само по себе было редкостью) через натруженные мозолистые руки бедняка не проходило и двухсот фунтов.

– А когда он ложился в могилу, у него оставалась лишь шкура, в которой он жил и умер.

А иногда не было и ее, Фрэнсис, потому что попадались такие священники, которые вытаскивали простыню из-под умершего, если в его четырех голых стенах не было ничего другого в уплату церковной десятины. Негодяи заживо спустили бы с него шкуру и пустили бы его жир на масло для ламп, если б таковой имелся на костях бедняка. В ту эпоху было два вида денег – богатой и бедной чеканки, и бедняк явно зарабатывал не те деньги.

– И ты пришел в Лондон не за бедняцкими деньгами.

Это точно! Но если б знать, что нас ожидает!

Что ж меня ожидало? Для чего я вообще отправился в Лондон? Чего хотел я больше, чем денег? Лишь одного – пространства. На уорикширских просторах я чувствовал себя как в тюрьме.

– Но та эпоха была полна опасностей.

Лондон был смертельно опасным для жизни, но в одном он был безвреднее Стрэтфорда. В Лондоне ты был песчинкой, тебя окружали незнакомые люди. Здесь можно было стать другим человеком, человеком с другим прошлым. Можно было быть кем угодно, в том и заключался соблазн Лондона, особенно лондонской сцены, где и король, и простолюдин находились в одном пространстве, вместе потели и один и тот же актер мог играть и того, и другого. Это не только уравнивало, но и в корне меняло жизнь, как Овидиева метаморфоза.

– В Стрэтфорде не так.

Стрэтфорд был бесконечной далью за семью горами, куда ни глянь – пестрые волнистые одеяла полей, покрывающие моих копошащихся в навозе родственников и моих предков, которые сами стали перегноем. Я не хотел так жить, не успев пожить для себя. Мне это было не по нраву. Стоя в то утро на окраине бурлящего передо мной Лондона, я ощущал игру открытого пространства и неограниченные возможности. Язык пощипывало, как в детстве, когда, подняв лицо, я ловил ртом снежинки и капельки дождя. Разговаривая на улицах Лондона, я чувствовал себя свободным. Я улавливал звучание своих слов, они слетали с языка и падали к моим ногам, позвякивая, как золотые монеты. Я был убежден, что можно взять перо и в этой замечательной новой полноте пространства начертать на небе какие угодно стихи и пьесы и каждый звук пронзит небеса, как звезды. Лондон действительно был блудницей, но блудницей, охочей до слов и падкой на обольщение языком.

– Ну-ну, дружище, веди себя пристойно. Не забывай, сколько тебе лет.

То были годы сделок с совестью и компромиссов: протестантский молитвенник покойного Эдуарда, разговоры с Богом не на латыни, а на родном языке, один на один, накоротке и без посредников; невзрачная королева-протестантка, отсутствие окон в душах людей, зато их наличие в животах[66], и проклятия на устах. Верь, чему хочешь, чему тебя обязывает долг, – только подчиняйся условностям, и избежишь удавки палача или, еще хуже, – лезвия его ножа. Пусть лицо станет забралом души.

То была эпоха видимости, кажимости. Прибавь к этому заговоры и массовые расправы, ученых-богословов, папскую буллу об отлучении суверенной королевы от церкви, католических агентов из французского Реймса и Дуэ, проникающих сквозь английские границы, тайники в подпольях домов, священников в нужниках по шею в густых вонючих папистских экскрементах, страну, испещренную, будто пчелиными сотами, тайными католическими ячейками и покрытую липкой слизью испанского влияния. Мало кто в Англии спал спокойно. Испания убила сон, испанец был ночной совой. Он лишил нас сна, положив нож под подушку королевы Марии[67].

То было время заговоров. Елизавета выросла среди них. Она сама была плодом печально известного заговора своего царственного отца, и, как только он умер, плод дал семена. Она, как блестящая муха, находилась в трепещущем центре сплетенной пауками паутины – и не только испанскими: в Англии хватало и своих, доморощенных пауков, прячущихся по щелям. Они замышляли зарезать ее, удушить, взорвать, подсыпать яду в ее еду и питье, отравить ее стремена, одежду, обувь, гребни для волос, уничтожить ее еще каким-нибудь изощренным итальянским способом. Они производили смертоносные парфюмы, самовзрывающиеся масла, чтобы поджечь ими королевскую кровать и в мгновение ока отправить спящую королеву на тот свет в пламени огня. Поверь, замыслы их были ужасны: изощренные, кровавые, бесчеловечные – и вполне осуществимые.

То была эпоха Марии Стюарт. Но хотя наша английская королева и была гневлива, она не спешила отправить свою шотландскую кузину в мир иной. Двадцать лет она раздумывала, и в тот год, когда я приехал в Лондон, решение наконец-то созрело. Но даже когда яйцо треснуло и католические змеи выползли из него к ее кринолинам, она все еще сомневалась, полагая, что власть короля в ограде Божьей.

То была эпоха Бабингтона. Заговор, который привел Марию на эшафот, заменил вялые метафоры на острый топор и вбил гвозди в крышку ее гроба. Четыре месяца спустя после заговора, когда я прибыл в столицу, в Лондоне все еще о нем говорили.

Все началось со священника Балларда и некоего господина по имени Полей. Баллард подкупил Бабингтона, который был пажом Марии в ее бытность в Шеффилде. Никому не запрещается взглянуть на английскую королеву, даже кошке, и пажу разрешили приблизиться к бедняжке, такой хорошенькой и призывно мурлычущей, а Мария была мастерицей мурлыкать. Бабингтон принадлежал к старинному богатому роду священников, и для паписта нет приятнее звука, чем мурлыканье католической киски. Он был человеком пьющим и легко внушаемым. Мария была для него чем-то вроде Богоматери, с которой он мечтал слиться в небесном союзе. Его политические мечты были предельно просты. Он собрал вокруг себя с десяток заговорщиков, шестерым из которых с письменного соглашения Марии повелевалось убить королеву Елизавету. Уолсингем был в курсе каждого слова – письма перехватывали, расшифровывали и отправляли дальше по назначению, а заговорщикам позволили продолжать копать себе могилу и угодить в захлопнувшуюся западню. Вот тут-то шпионские пауки взялись за свое дело.

Изменников было так много, что понадобилось два дня, чтобы казнить их всех – по семь человек на эшафоте за раз. Первая казнь оказалась такой бесчеловечной, что, когда пришел черед второй семерки, толпу пощадили и осужденных решили не подвергать мучениям в полной мере, как то предписывал закон. Ведь королева походатайствовала о применении новых методов, чтобы причинить заговорщикам максимальные страдания. Даже завсегдатаи Тайберна, регулярно посещающие казни и обычно подначивающие палача, – даже это закоренелое меньшинство было потрясено жестокостью расчленений и потрошений. Бабингтон не избежал причитавшихся ему мучений. Он и его соратники лишились жизни – вернее, того, что палач Топклифф соизволил оставить им от их жизни, – в жесточайших страданиях. Поговаривали, что крики с эшафота слышались в шести графствах Англии и разносились даже дальше, чем вопли Эдуарда II, когда раскаленная добела кочерга воткнулась ему в задний проход и в одно мгновение сожгла его внутренности[68]. Нам в Стрэтфорде не слышно было криков Бабингтона, и, если б мы их услышали, я держался б подальше от Лондона. Заговорщики умирали громко и медленно, крики их мучений подняли в небо стаи перепуганных птиц, которые черной тучей устремились на север. Птичий клекот вторил воплям казненных. Крестьянин поднял голову от сентябрьского жнивья и посмотрел на небо, старая карга в сниттерфилдском нужнике услышала птичьи крики, оба увидели темные очертания в небе и боязливо пробормотали: «Души Бабингтона и его товарищей далеко не улетят – их заграбастает дьявол». И так погибнут все враги королевы.

То была эпоха Елизаветы. Она была царицей английского бала и королевой английской сцены. Она пропела песнь, которую Англия хотела услышать, песнь, которая воодушевляла и наполняла ликованием мужские сердца. Она нащупала в сердцах англичан струну святого Криспина[69] и сыграла на ней так же искусно, как на Робине Дадли.

– Робин родной мой, вся радость моя… А ты слыхал, как пела та пташка[70]?

Слыхал, хотя к 87-му году эпоха Лестера ушла в небытие, да и самому Дадли оставалось жить меньше года. Он был алчным мошенником из породы выскочек. Его изменщик дед был казнен палачом Генрихом, его заговорщик отец – королевой Марией, а сыновей отправили в Тауэр. Там Дадли встретился с будущей королевой Елизаветой (она же Бесс), тоже в то время узницей, и совместное заключение сблизило и привязало их друг к другу.

– Как ты деликатно выразился!

Кое-кто из придворных посмеивался: она так его хотела, что у нее загорались глаза в его присутствии. Придя к власти, она назначила его магистром конницы[71].

– Скорее магистром одной старой кобылы!

Кличка прижилась. Возможно, она бы даже вышла за него замуж, если б не маленькая загвоздка – он уже был женат на Эми Робсарт. И когда в один прекрасный вечер Эми обнаружили дома лежащей со сломанной шеей у лестницы, это вызвало многочисленные догадки. Говорили, что у нее была опухоль груди, подозревали отравление, и показания служанки говорили в пользу самоубийства, якобы чтобы избавиться от мучений до того, как рак разовьется в полную силу.

– Скорее, чтобы избежать болезни бесцельного существования. Есть вещи пострашнее рака. Это случилось в воскресный день, когда все домашние за исключением двух престарелых приживалок ушли в Абингтон, на ярмарку, так что наемный убийца мог проскользнуть как тень и быстро выполнить заказ, за который ему щедро заплатили, – просто столкнуть ее с лестницы, чтобы обставить убийство как несчастный случай. Она была полусонной и нетвердо держалась на ногах от лекарств и вина, которыми притупляла боль, а болезнь сделала ее кости хрупкими. А может быть, все было гораздо проще и Господь своей рукой расчистил путь королеве Англии, желающей выйти замуж за человека, которого она сильно любила, настоящего англичанина, англичанина до мозга костей.

– Но он был всего лишь один из ее подданных.

Да, она была монархиней, а его семья запятнана изменой. И хотя коронер постановил, что смерть бедной Эми была несчастным случаем, народ подозревал королеву и ее любовника в преднамеренном убийстве, их репутация пострадала от слухов.

– И морской ветер подхватил эти сплетни.

Находящаяся во Франции Мария Стюарт выпустила коготки и, усмехаясь, съязвила, что английская королева вот-вот выйдет замуж за своего конюха. Вслед за Францией другие державы тоже задались вопросом, какую религию исповедовали в стране, где подданный убил свою супругу, ему это сошло с рук и его к тому же могут удостоить руки королевы. Кроме того, выйдя замуж за Дадли, Елизавета уже не участвовала бы в европейской ярмарке невест.

Нелегкое решение. Она обуздала свои желания и попыталась вести себя по-королевски. Она велела устроить его апартаменты на втором этаже Уайтхолла[72], рядом со своими: в его комнатах на первом этаже было слишком влажно из-за близости к реке. Он был настолько с ней накоротке, что подавал ей нижние юбки во время утреннего туалета. Она держала его на коротком поводке, и, пока он был объектом королевской любви, он и подумать не смел о новой женитьбе. Королева полагала, что он продолжит ей подыгрывать, и, хотя игра не привела его к ней в постель, при дворе его заклеймили выскочкой.

Изнуренный ее демонстративной девственностью, он завел роман с чувственной красавицей, двоюродной сестрой королевы. Петицией Ноллис, леди Херефорд. К тому времени он уже переспал с леди Шеффилд, обрюхатил ее и помолвился с ней в наспех организованной тайной церемонии. А когда лорд Херефорд умер, попытался убедить леди Шеффилд не разглашать факт их помолвки, которая так и не привела к свадьбе, хотя на протяжении пяти лет она считала себя его женой. В 60-е годы королева вернула ему крепость Кенилворт, и он десять лет перестраивал ее, желая превратить ее во дворец. Но даже когда он прилюдно чествовал королеву и спал с ней тайком, возможно даже во время прославленного праздника новоселья, он волочился за юбкой графини, и не только за нею.

Через три года Лестер – опять же тайком – женился на Летиции, когда она вот-вот должна была родить. Все бы хорошо, но младенец не выжил, и следующий ребенок родился гораздо позже, в конце 70-х. Родители любили сына без памяти и прозвали его Прекрасный Бесенок. Но их радости пришел конец, когда в четыре года малютка умер. Самому Лестеру оставалось жить всего несколько лет и пережить всю горечь существования при дворе охладевшей к нему королевы.

Для Летиции это тоже был конец. Королева не простила ее за то, что та увела у нее возлюбленного. Она не позволила Лестеру представить жену при дворе и даже после его смерти не забыла обиды. Она заставила вдову Лестера выплатить короне все его долги, до последнего пенса, отобрала у нее поместья, когда-либо дарованные королевой, и вынудила графиню продать драгоценности в счет уплаты долга в пятьдесят тысяч фунтов. При этом сама Елизавета продолжала носить украшения, подаренные ей Лестером.

– Да, но не драгоценности мы помним лучше всего…

…и в любви, и в любых человеческих отношениях. Говорят, что, когда разбирали вещи после смерти королевы, у постели нашли сложенный клочок пергамента, на котором было нацарапано несколько последних слов от него. Коротенькая записка, в которой он благодарил за посланные ею лекарства, которые, однако же, не спасли графа от смерти, когда пробил его час. Несмотря на их разрыв, королева позволила ему покоиться с миром рядом с его сыном в Уорике.

– Да, их роман – это целая пьеса.

Пьесы были трубами, которые сзывали весь свет ко мне в Лондон. У меня были амбиции далеко не провинциального размаха. Я оставил стрэтфордский Гилдхолл далеко позади. Лондон был одним сплошным театром, и я появился в нем в самое подходящее время. Театр был у меня в руках, и я, как факир, показывал один фокус за другим, поддерживая полную иллюзию реальности. Я прибыл в точно назначенный час, как раз к поднятию занавеса. История взяла меня за руку. Все было возможно в эпоху, которая, как кушаком, опоясала земной шар первым кругосветным путешествием.

То были времена Дрейка, который в 1577-м вышел на корабле из Лондона, за три года обогнул весь свет и вернулся в целости практически со всей своей командой. Ограбив по пути флот короля Филиппа, он высыпал к ногам королевы несметные сокровища. Дрейк отлично вписался в эпоху.

То была эпоха Лондона. Жить в Лондоне значило стать с веком наравне.

23

Я вошел в Лондон через Ньюгейтские ворота.

Следуя на восток за солнцем, я шел вдоль городских стен и ворот: Олдергейт, Крипплгейт, Мургейт, Бишопсгейт, Олдгейт, Ладгейт и, наконец, Ньюгейт. Все дороги вели в Ньюгейт.

Через эту брешь в оштукатуренных городских стенах 26 июня 1587 года я вошел в Лондон – никем не замеченный, безымянная тень из Стрэтфорда, глядящая на все широко раскрытыми глазами.

– И что же ты увидел?

Как только город всасывал тебя внутрь своих стен, ты не столько видел, сколько слышал Лондон. Голова моя еще была наполнена стрэтфордской тишиной и высоким небом Уорикшира, и больше всего в то утро меня поразил лондонский шум.

Литейные и оружейные цеха полным ходом готовились к войне с Испанией, и от реки на пересечении Темз-стрит и Уотер-Лейн и из-за Хаундсдитча раздавался такой грохот, что война с испанцами, казалось, уже началась. Наковальня Вулкана работала на всю мощь, и столбы дыма вырывались из труб с такой силой, что их, должно быть, было видно до самого Бискайского залива, если не дальше.

(Фрэнсис поет.) «В дале-еком Биска-айском зали-и-ве…»

Вдоль улиц разносились обрывки речитативов лондонских торговцев: тру-бо-чист – чищу тру-бы и дымо-хоо-ды, купите ве-е-ники и мее-тлы, у-уголь и-и дрова, я-года-череш-ня, чи-истая колодезная во-да-а, све-жие кревет-ки и ми-дии в раковинах… Крики накатывались, как морские волны, а сквозь них и над ними, как вопли чаек, слышались оклики другого рода: «Пода-айте хлеба, ради Господа Бога, несчастным заключенным Ньюгейта» – жалкие причитания голодных арестантов, жадно набрасывающихся на любые объедки.

(Фрэнсис снова поет.) «А о том, родная, что меня казнили, колокол церковный прозвонит тебе…» Грубая все-таки толпа эта лондонская чернь. Неужели ты все еще помнишь ее голоса, Уилл?

Прошли годы, а я все еще их слышу, и те голоса заглушают даже карканье ворон и скорбный напев вязов. Я слышу вновь их яростные проклятия, мольбы, смех и ярость, цоканье копыт и оглушительное громыхание повозок, насвистывание подмастерьев, заливистый хохот и резкие голоса уличных девок, ругань и крики на пристанях, эхом отдающиеся в доках, просоленное хриплоголосое гиканье моряков, вопли шлюхи, стегаемой кнутом по окровавленной спине, пронзительные оклики лодочников, уличных мальчишек, хулиганов, попрошаек – простонародья, бессмысленной толпы, источника жизненной силы Лондона.

– А ведь это была твоя будущая публика, твои зрители.

Они приходили послушать актера в костюме и парике, и он раздирал в клочья их чувства и оглушал их слух, а после в злобе они могли порвать на части и вспороть живот тому, кто сочинил ему слова. Днем они были накипью, плавучими отбросами, бурлящими в городской грязи, а ночью жили во внутренностях города, из которых они выползали утром на свет божий, вылупляясь, как блохи, в открытых ранах рассвета. Они жили и умирали личинками в его гниющих кишках.

– Да, это точно не Стрэтфорд.

Лондон оскорблял зрение, слух и обоняние. Печи Излингтона, в которых обжигали кирпич, как насос, выбрасывали наружу огненное море преисподней и изрыгали клубы дыма, который разносился среди церквей.

– Они, должно быть, прокоптили Лондон до небес.

Сами злодеяния Лондона были смрадными. И когда я прошел через Ньюгейтские ворота, одно шумное зловоние ударило мне в ноздри с особой силой. Как только я ступил внутрь городских стен, в приход Святого Николая Ньюгейтского, мой шаг замедлился, как у объятого ужасом приговоренного, приближающегося к плахе: я понял, что мне это напоминало.

– Ты услышал рев скота?

Сначала до меня донеслось зловоние крови. Неподалеку от ворот шумела скотобойня. Улица была скользкой от вонючего жира, а птицы черным дождем пикировали вниз, чтобы подхватить отбросы. Меня начала бить знакомая дрожь, и я стоял, беспомощно глядя на блеющих овец. Кольца требухи валялись повсюду, они извивались на булыжнике, оборванные ленты жизни, превратившиеся в нечто отвратительное, черное и неподвижное.

– Тебе это, наверное, напомнило милый дом родной, а?

Страшная тень Стрэтфорда, поприветствовав меня, юркнула в арку и стрелой понеслась прочь от запахов и звуков этого ужасного зрелища. Как бледный призрак, я поплелся мимо торговок устрицами и торгующихся с ними кухарок, повернул на юг к Ладгейтскому холму и неожиданно оказался у церкви, чьи массивные очертания я видел на протяжении многих миль пути.

– Собор Святого Павла[73]?

Зрелище ужаснее любого ада. Центральный проход был заполнен человеческими отбросами: как настороженные остромордые волки, адвокаты и их клиенты обсасывали кости своих дел; самые большие лондонские распутники заявляли здесь о своих пристрастиях, и их гульфики красного цвета выпячивались, как пучки редиски, пока они с важным видом прогуливались туда-сюда – как похотливые обезьяны, бесстыжие, как козлы, как волки в течке, – в поисках первой попавшейся девки, которая расставила бы ноги за шесть пенсов; здесь же самые вспыльчивые Тибальты в стране выставляли напоказ свои испанские клинки, с нетерпением поджидая случая надерзить и сразиться с подобными себе бретерами.

– Вертеп разбойников.

На богослужение на клиросе никто не обращал внимания. Красномордые торговцы протискивались сквозь толпу, неся уголь и всякую всячину, покрякивая под тяжестью своей ноши, брюзжа, пердя и обливаясь потом. Пока я стоял раскрыв от удивления рот, поднялся гул, толпа расступилась и вновь сомкнулась, как Египетское море, оставив лишь узкий проход между рядами.

– Неужто вернулся Моисей?

По центральному проходу процокали копыта мулов и лошадей. Толпа неодобрительно загудела, воздух наполнили крепкие ругательства – как можно использовать дорогу к Богу в качестве обычной мостовой! И они прошли, процокав копытами и оставив после себя вонь навоза. Эхо еще не умолкло, а толпа уже сомкнулась, как Красное море.

– Я слышал, тот центральный проход назывался «аллея Герцога Хамфри».

Здесь Бог и мамона вели неравную схватку, и Бог явно терпел поражение там, где искали клиентов карманники, сводники и блудницы и куда ротозеи, пуще смерти боявшиеся работы, приходили рассеянно взглянуть на объявления, развешенные на колоннах. Здесь можно было покрасоваться в новом наряде, узнать последние сплетни, нанять прислугу или снять шлюху. Можно было выклянчить денег в долг или на выпивку, напроситься на обед, стащить кошелек, дать под зад нищему, плюнуть на разорившегося, укрыться от кредитора или пуританина и управиться со всем этим до полудня, после чего можно было пообедать и сходить в театр.

– А тот, кто оставался в церкви, «обедал с Герцогом Хамфри»[74]. Это иносказание обозначало пустой желудок. А где-то под всем этим кощунством покоились останки сладкоголосого сэра Филиппа Сидни, которого похоронили меньше девяти месяцев назад, в феврале, всего за неделю до казни шотландской королевы. Рыцарь английской словесности и герой, израненный у стен Зютфена, защитник голландцев и автор дивных строф теперь потихоньку истлевал под моими ногами, но в его тлеющей плоти было больше благородства, чем во всем этом олицетворении разложения.

– Там ад, там мрак, и серная там бездна…

Кромешный ад: едкое зловоние пьяных изгоев, спящих у дверей на каменном полу в желтых лужах, их ноги и волосы в общей блевоте; они храпели, не обращая внимания на галдеж; кучи собачьего кала; дворняги, подняв заднюю лапу, мочились на спящих, и уличные мальчишки в шутку проделывали то же самое прямо на пол, и скользкий пол подкарауливал неосторожных прохожих.

– Но это были еще цветочки.

Позвольте описать вам Лондон целиком и без прикрас: лачуги бедноты, дворцы принцев, бревенчатые доходные дома с залепленными глиной стенами – рассадники клопов и жуков с цветущих кладбищ, близ которых эти дома строились и на которые они постепенно наползали, – недолговечные живые ненадолго отпихивали в сторону мертвых, вторгались в их вечный покой, попирали их кости. Притоны преступников и отверженных, гнездилища попрошаек, хибары безработных бедняков, развратных, распутных, бесстыжих праздношатающихся существ, конюшни, пивные, нужники, дома терпимости, игорные дома, таверны, трактиры, постоялые дворы, темные переулки, в которые люди заползали и роились там, как мухи. Дохлые лошади, кошки и собаки разлагались на улицах и пустырях; сточные канавы переполнялись вечным дерьмом, мочой и запекшейся кровью – ужасающим отваром Лондона. Когда всходило солнце, эта похлебка жутко поблескивала, а когда шел дождь, потоки разливались повсеместно, и черная жижа чавкала под ногами босяков, у которых не было денег на башмаки, и омывала их гноящиеся язвы. Бродяги, жутко ругающиеся отщепенцы, невообразимые калеки, все эти бесполезные, изворотливые, свирепые существа ничтожнее червей, подонки общества, которые в своей грубости, хамстве и варварстве не подчинялись на этом белом свете никому: город шаромыжников, кромешников, деляг, гуляк, забулдыг, забияк, горячих голов, сорвиголов…

– И просто голов?

Головы, человеческие головы в Бишопсгейте, на Лондонском мосту, на Темпл Бар[75] – наглядный символ дикости закона! Черный дождь птиц, которых я видел у Ньюгейта, устремлялся вниз на отрубленные головы, жадно набрасываясь на государственных изменников, и свежеотрубленные головы утоляли их аппетит: свисающее глазное яблоко, пронзенное клювом – Вон, слякоть! Ну, где твой блеск? – и дальше вниз до самого языка, вырванного из протестующего рта или прямо из зияющего среза на шее.

– Довольно!

Я еще к ним вернусь. А пока не угодно ли взглянуть на растерзанную обезьяну, разорванную пополам собаку, изувеченного медведя, чей рев замер в кровавом кратере, который когда-то был его горлом? Не угодно ль взглянуть на еще бьющееся сердце в окровавленном кулаке палача – на внутренности, свисающие, как волосы Медузы, из руки, глубоко погрузившейся в тайны живота иезуита? И еще на многое другое, Фрэнсис, в том дивном городе, полном страхов и стонов, до самого Собачьего острова[76]? Так следуйте ж за мной по Чипсайду и Корнхиллу на Грейшес-стрит. Перейдите по мосту на южный берег реки, прогуляйтесь по набережной, и вы всё увидите сами.

– Что именно?

На северном берегу напротив церкви Святого Олафа я снова вижу Тауэр, расположившийся как наседка, как четырехглавая черная птица, – с кровавой историей и легендами, полный жутких воспоминаний о всех, кто там погиб. Взгляните, как вольно летают и сбиваются в стаи вороны, как черные души, привязанные к его башням, а еще дальше, почти касаясь ног Господних, парят свободолюбивые чайки. Посмотрите, как одна одинокая птица выбивается из круга и медленно спускается на запад, к замку Байнард, собору Святого Павла, Блэкфрайерсу и Темплу, паря над шпилями и колокольнями сотни церквей, высокими печными трубами, крышами и окнами дворцов. Река кишит лодками, а пристани – работающими на них людьми; шлейф дыма поднимается в воздух, как завитки плюмажа на голубом пергаменте неба. Следуйте за этой птицей, этим белым проблеском, сносимым ветром и быстро спускающимся вниз. Она приведет вас к Темзе, струящейся ленте могучей реки, и к городу, танцующему на ее берегах.

– Темза – главная артерия города.

Она была движущейся рощей, Бирнамским лесом мачт на тридцать пять миль по реке на восток, мимо болотистых топей, мимо Клинка и Маршалси[77] – прочь от блеска и нищеты столицы, в которую стремился весь мир. Сюда прибывали корабли из Дании, Швеции, Франции и Нидерландов. Ближе к городу река была полна отбросов из общей канализации, обслуживающей двести тысяч человек, – неимоверное количество дерьма, плавающее рядом с резвящимся серебристым лососем. Три миллиона какашек в неделю, Боже правый, пикантная приправа для рыбного блюда, достойного и нищего, и королевы! Река была великим уравнителем, потому что, когда они плывут по Темзе, их не отличить, несмотря на то что одна была приватно выпущена из тюдоровских кишок, а другая – из самой что ни на есть нищей задницы в омерзительнейшем общем нужнике, какой только есть на белом свете. Ты можешь сокрушаться, что это отравляло рыбу, Фрэнсис, подумай о том, что мы пили эту воду! О, сколько раз я мечтал зачерпнуть пригоршню блестящей, как стрэтфордское солнце, студеной воды из шоттерийского ручья.

О Темза милая, пока я песнь пою, смири теченье[78].

Лебеди пели свои песни, грациозно огибая плавающие предметы, как офицеры-аристократы после битвы, стараясь держаться с наветренной стороны от трупов животных. Во время прилива трупы собак покачивались на волнах, проплывая мимо парусников, загружающих или сгружающих у шумных набережных шерсть, зерно, кожи, соль, пряности, шелка, бочки дегтя и фляги с вином, мимо баржей и шлюпок, суетящихся, как рыбы-лоцманы[79] вокруг акулы или как придворные вокруг королевы на речных прогулках, а в год Армады – мимо баржей, занавешенных черным в знак траура по Лестеру, косяк слепых безмозглых китов, оплакивающих королевского Робина. И так вниз по реке до Старых Ступеней Уоппинга и до Пирса Казней, где, позвякивая цепями, гнили крысы и ожидавшие казни морские разбойники. Их вешали в родной им стихии или топили в десяти соленых приливах (по закону их должно было быть три), но и одного было предостаточно, чтобы положить конец жизни.

И наконец, они плыли в Дептфорд, к гниющему остову «Лани»[80], которая когда-то обхватила золотым поясом весь земной шар, а теперь возвышалась мрачным монументом преходящей человеческой славе – когда-то золотой огонь, а теперь выжженный остов покинутого корабля.

О Темза милая, пока я песнь пою, смири теченье.

А теперь поднимемся вверх по реке, следуйте за мной – нам никуда не деться от лодочников, которые бесчисленное количество раз переправляли меня с Паддл Док и лестницы Блэкфрайерс в Пэрис-Гарденс, Хорсшу Элли и ниже, с Парк-стрит к «Глобусу». Они доставляли меня в Уайтхолл, Гринвич или Ричмонд, где за одно представление я получал холодный шиллинг от короля или шестипенсовик от королевы[81] и за каждую поездку во дворец по студеной зимней реке я вкладывал в оледеневшую ладонь лодочника промерзлый пенс. Лодочник, проклинающий Темзу, был и моим проклятием.

О Темза милая, пока я песнь пою, смири теченье.

В песне лодочника было мало смирения. Прислушайтесь, и вы услышите его, пока мы медленно, с усилием плывем вверх по реке, мимо лязгающих водяных мельниц, молотящих зерно с неутомимостью языка сварливых жен. Он болтливее брадобрея, и его длинный язык – сущая напасть; он переносит сплетни от одного клиента к другому быстрее, чем лапки пчелы цветочную пыльцу. К тому же он любит пропустить стаканчик, но по вечерам театр отвлекает его от неумеренных возлияний, и на следующее утро он трезвее, чем обычно. Он гребет, как раб на галере, чтобы обогнать своих собратьев по ремеслу и первым вернуться за следующим ездоком. Он не закончит смену, если есть шанс заработать хотя бы еще один пенс на том или на этом берегу, и только крепкий мороз заставит его быть вежливее. А чтобы услышать самое грязное сквернословие, какое только существует на земле, хуже, чем в притоне, наймите за пенс лодку, и пока вы, как птица, скользите в ней, он, довольный, на чем свет стоит клянет всех и вся в прошлом и настоящем. Только попробуйте обмолвиться при нем о Лондонском мосте, и вы всё услышите сами.

– О, это несомненное чудо!

Опоры, которые поддерживали его высокие арочные пролеты, были защищены волнорезами – островками, не позволяющими течению реки превратить ее в безумный грязевой водоворот. Во время прилива народ проходил часть пути пешком и садился в лодки за мостом, чтобы немного сэкономить на проезде.

«Хотелось бы знать, какой мудак построил этот мост. Какого хрена?» – так обычно звучали сетования лодочника. «Темза, – говорил он, – ревет как резаная в тех местах, где в нее вдается мост. Этот гребаный мост, – говорил он, – вытянул из меня все жилы, – он прибавлял несколько ругательств, – если бы не эта клятая отмель, я мог бы делать тысячу перевозок в день, столько, что к вечеру однопенсовики потопили бы лодку. Покупал бы лучших шлюх в Лондоне и не работал бы в Рождество!

– Воистину песнь его была долгой и громкой.

В такт своим ругательствам лондонский лодочник налегал на весла и в такт веслам издавал ругательства. Я и сам недолюбливал мост, но только он мог спасти меня от жалоб лодочника. Говорили, мост был сделан из вяза – древесины, которая плохо горит, как говорили в Сниттерфилде, горит «медленно, как церковная плесень». «Не столько горит, сколько гниет», – бурчали сниттерфилдцы, сплевывая на бревна. Но вяз был устойчив к воде – «гнил медленнее, чем шлюхи в аду», говорил старый Генри, прибавляя, что вяз не поддается ни воде, ни огню. Ненавистный лодочникам мост крепко держался на основаниях из неподатливого материала, которые были вбиты глубоко в речное дно, и не рухнул бы и в Судный день.

– Мост, наверное, был безопаснее, чем переправа на лодке. Арки моста соединяли Фиш-стрит на северном берегу с Саутуарком на южном. Здания с темными дверными проемами и окнами как в тюрьме угрюмо нависали над головой, заслоняя небо. Толпы жадных до денег лавочников сновали, как муравьи, и каждый старался на чем-нибудь нажиться. Этому удушливому безобразию я предпочитал простодушное сквернословие лодочника и переправлялся через реку по воде.

– Чтобы не видеть голов?

Головы, нанизанные на ворота моста, нельзя было не заметить. Их слепые глазницы невольно приковывали к себе взгляды прохожих. Глядя на многочисленные шпили зданий и линию горизонта с саутуаркской стороны, ты видел зловещую толпу мертвых голов, напоминающих короны. Они покачивались на копьях, как крупные сочные черные маслины или луковички в канапе, а некоторые из них уже давно превратились в черепа, в поблекшие белые луны.

– Несомненно, зрелище не для слабонервных.

Безногий старик калека, попрошайничающий у Гейт-Хауза, обещал за один пенс перечислить каждого из тех, чью голову выставили на всеобщее обозрение и чью сняли, со времен самого Джека Кэйда[82], когда дед его деда участвовал в мятеже. Он божился, что голова Кэйда все еще там, и указывал на одну из погашенных лун. И несмотря на былое величие, милорд такой-то и милорд сякой-то выглядели совершенно так же, как Кэйд. Сюда же недавно доставили голову Бабингтона, еще не обклеванную ястребами и не обчищенную бакланами. В момент смерти ему было не до веселья, но теперь его голова ухмылялась. Правда, господа, в конечном итоге всегда выходит на свет божий, и, когда она выходит наружу, она принимает форму черепа.

– Да, Уилл, этот рассказ стоил того, чтобы заплатить за него пенс. Он рассказывал неторопливо и обстоятельно, и его трудно было дослушать до конца, да и платил я скорее из сострадания. Каждый раз, проходя под аркой в город, я не мог избежать зловещего напоминания, что измена стоит жизни. Эта истина щекотала мои нетронутые человеческой рукой кишки и пока еще целые гениталии и как ножом рассекала все мое существо. От одной этой мысли меня бросало в пот.

– На то у тебя были особые, скажем так, семейные обстоятельства. Голова Эдварда Ардена невидяще таращилась на город с 83-го года, с того момента, когда ее насадили на кол у входа на мост. «Ему всегда хотелось повидать Лондон», – мрачно шутили в семье. Еще говорили, что государственная измена дает возможность лучше познакомиться со столицей. После возвышения эшафота – вверх на мачту, матросик, туда, где веет свежий ветер, в высокое просторное небо над лондонской толпой. Там, наверху, среди парящих птиц, собираются только избранные: высшее общество, в которое вхожи лишь люди с дурной репутацией. Ты будешь одним из немногих избранных и составишь компанию отъявленным изменникам.

– Да, только подумай – подняться выше всех.

А когда тебя снимут, из твоего черепа сделают винный кубок. Говорят, что, осушив залпом такую чашу, можно излечиться от многих болезней. И тот, кто дышал вредными испарениями на Тауэрском монетном дворе, жадно пил из таких костяных чаш, которые считались противоядием смерти. Очевидно, облегчение наступало от выпитого вина. Большинство же в скором времени присоединялось в загробном мире к владельцам черепов, вдали от болезней, вина и пагубных пределов Тауэра. Не такое это было место, чтобы в нем задерживаться.

– Преддверие того света.

Чтобы на мгновенье забыть о смерти, я покажу вам Тауэр, каким я его помню. Всмотритесь в город с южного берега. Поначалу мне бросился в глаза собор Святого Павла. Но когда я узнал город получше, мной и моими мыслями завладела именно эта четырехглавая рептилия – вместилище неимоверных человеческих страданий, разлучавшая тела и души. Здесь клинок Глостера пронзил Генриха VI, рот Кларенса захлебнулся в мальвазии, а йоркистские принцы умерли не менее жестокой смертью – их удавили подушками. Они задохнулись, их дядя захлебнулся в вине.

– О ужас, ужас!

Тауэр стоял на трупах и слезах, его камни были скреплены человеческой кровью, и по ночам по его лестницам и коридорам блуждали призраки тех, кто попал в кровавый Тауэр через «Ворота предателей». Однажды в Вербное воскресенье в проливной дождь в эти ворота вошла юная принцесса, села на мокрые ступени и заявила, что из всех узников Тауэра она была самой верной подданной. Она знала, что окровавленное тело ее обезглавленной матери было когда-то похоронено в пределах этих мрачных стен, за которыми возвышался Тауэрский холм с виселицами и эшафотами. Многие гордые головы – скошенные цветы аристократии – склонились и покатились по Тауэрскому лугу. Последняя представительница рода Плантагенетов умерла там ужасной и кровавой смертью. Упрямая старая аристократка Маргарет Сэлисбери отказалась положить голову на плаху ради того, чтобы Генрих Тюдор почувствовал себя уютнее в короне. Палач гонялся за несчастной старухой, пока не изрубил ее до смерти, как скотину на бойне, как сбежавшую корову.

– Какой кошмар!

На Тауэрский луг в маленькую часовню Святого Петра ad Vincula[83] доставляли обезглавленные тела казненных. От Маргарет остался изрубленный труп. Может, ее даже благословил призрак хладнокровного Эксетера, чье изобретение, дыба, было весьма в духе бесстрастного брата славного Генриха V. Кровавая смерть Маргарет была быстрой по сравнению со смертью по-эксетеровски. Шагнуть на плаху было милостью Господней, и плаха была последней привилегией высокородных господ. Тот, кто провел хоть час на так называемой «дочке Эксетера», почел бы за счастье мгновенную смерть. Дочурка Эксетера знала, как испортить тебе жизнь, и, даже если ты выжил, твоя жизнь была бесповоротно исковеркана. До конца жизни твоя кровать каждую ночь снова становилась дыбой, и вместо желанного забвенья ты возвращался назад в тревожное исступление. Дочка Эксетера была не какая-нибудь случайно подвернувшаяся девка. Французская хворь приходит и уходит, а то, что ты подцепил на дыбе, оставалось с тобой, как верная супруга, до самой смерти. После пыток в Тауэре ты больше не мог выпрямиться, ты уже ничего не мог и жалел лишь о том, что не умер в заключении.

– Уж лучше смерть…

Черная баржа забирала осужденных у Тауэрской набережной и проплывала за ворота крепости. Позади них медленно, с шумом опускалась скрипучая решетка, и липкий ил пел им свою похоронную сарабанду. Баржа, как Харон, перевозила их в Кровавую Башню – неприглядный уход со сцены жизни, с ее страстями и заботами, в мир иной, на Тауэрский луг. Один прощальный взгляд в громадную пустоту неба – о эта бескрайняя синь! – и конечная ласка – объятие плахи. Последнее, что ты видел, было насекомое, торопливо проползающее вблизи твоей головы, обычный безобидный жучок у нас из-под ног, не подозревающий о твоем конце, да и о твоем существовании, о делах и желаниях, которые когда-то были тобой – до того мгновенья, пока эту букашку не настигал внезапный поток крови, в которой она барахталась и тонула.

– Как все мрачно, друг.

Да, умирающий блуждает в тенях… Что еще ты видел в Лондоне? Театры, дворцы, бордели. Все жили в такой тесноте, что принцы вступали в городское дерьмо – нищего или животного, – размокшее зимой и подсохшее летом, с облепившими его жужжащими мухами, а беднота жила чуть-чуть повыше трупов, человеческие кости валялись на земле, и их глодали собаки. Живые и мертвые были рядом, и кто еще не был в земле, зачастую сгнивал до того, как умирал или, как сказал один могильщик, «едва дотягивал до похорон».

– Но жизнь все равно берет свое!

Дикий редис, как сладкие гроздья черешен, пробивался сквозь каменные плиты набережной около Савойи[84]. Полынь тихо шелестела на ветру в Чансери-Лейн, звездочки лапчатки росли прямо из стен Ливер-Лейн, а в Поуп-Лейн даже древнейшие старожилы не могли припомнить, чтобы поблизости Святой Анны в Ивах когда-то росли эти самые ивы. Природа говорила на своем языке – и в городском рву Вонючего переулка лепились друг к другу хибары, и отребья общества выращивали сады на дерьме. Лондонская голытьба жила, как глисты, в кишках города – в Печеночном переулке и Задней аллее, Святом Плевке на Мочевом канале, Святой Закупорке Кишок, в Пердеже-в-Полях, там, где в сточных канавах плавала месячная кровь и плаценты. А Флит Дитч ежедневно сливала в Темзу фекалии города, хорошенько перемешанные с жиром и шерстью больных корью свиней, черными отбросами скотобоен, внутренностями животных, их шкурами, головами и копытами. Только экскременты плавали по реке Флит, лодкам пришлось уступить им место – у них везде было преимущество. Весь Лондон был гигантской клоакой.

– Как непочтительно о прекраснейшем городе в мире!

Лондон выбрасывал помои с ньюгейтской скотобойни, экскременты с Флит-стрит, человеческие останки с Тайберна, раздутые трупы с Уоппинга, проваренные руки и ноги предателей трона, «созревшие» головы и озера мочи. То был город полумиллиона подмышек и более полутора миллионов отверстий – дышащих, чихающих, храпящих, экскретирующих, сплевывающих и откашливающих в туманный грязный воздух бог знает какие продукты человеческого разложения, гниения и болезней.

– Ты еще не закончил?

Я еще не упомянул вонь семени и проституток в притонах на окраинах Лондона. Председатель судебных архивов зажимал нос надушенным платком, а епископ Винчестерский[85] обрушивался на шлюх с порицаниями. Утверждали, что сам дьявол, завидуя их адским запахам, посещал притоны Кларкенуелла. Там он собирал образцы, способные соперничать со зловонием преисподней, чтобы взять их с собой в ад. Несмотря на свою зловонную репутацию, Кларкенуелл пользовался популярностью у щеголей из адвокатских сообществ – Судебных иннов[86]. Отважные джентльмены стойко переносили запахи публичного дома Люси Негритянки, Черной Люс, как сама себя называла настоятельница Кларкенуелла. В старые добрые времена она звалась Люс Морган и была одной из камеристок королевы. А теперь смуглая Люс пеклась о нуждах состоятельных господ, которые не всегда могли найти состоятельных дам, которые могли бы их удовлетворить. Она открыла прибыльную торговлю плотью на улице Святого Иоанна и сколотила состояние на служении похоти. Со временем ее бордель стал знаменитым. Она утверждала, что он мало чем отличался от продажных судов, но в отличие от них в ее заведении все было в открытую, напоказ – как ножки ее проституток. Ну и что с того, что чистоплотность их волновала гораздо меньше, чем придворных дам? Об их вони ходили легенды.

– Наверняка у них была жесткая конкуренция.

Это точно. На Сент-Джордж-Филдс в Саутуарке толпа шлюх наполняла вечерний воздух непревзойденным зловонием секса. Понадобились бы ветряные мельницы титанов, чтобы развеять их омерзительный дух. А на Пэрис-Гарден-Лейн шла не менее активная работа: там под перезвон колоколов церкви Святого Георгия Мученика, раздающийся над полями Ламбета, проститутки усердно шлифовали гениталии Шеллоу[87] и Фальстафа.

– Жизнь в Лондоне явно бурлила.

Похлебка разврата медленно побулькивала, клокоча на южных окраинах города, в узаконенных публичных домах, где бесперебойно двигались бедра весталок Венеры – вперед-назад, вперед-назад.

– Снова ад!

Там была тьма, серная яма, горение, ожоги, зловоние, изнеможение, угасание – да еще и запах крови. Шлюхи продавали секс, не оповестив клиента о проклятии Евы, и только когда он одевался в липкой темноте, он чувствовал запах крови, ранее заглушённый хором других зловоний, заполнявших ночь: сгнивших, почерневших зубов, подмышек, пахнущих луком, невытертых задов: внизу один лишь черт.

– А верх человеческий – неужто ангельский?

В Лондоне Богу не было места и выше пояса – весь город был шлюхой с вонючими подмышками Шордича и Кларкенуелла, сочащимися сосками Бишопсгейта и Крипплгейта и утробы, полной распутства, бурлящего внутри окружающей его стены. К югу от них текла зловонная река и, как юбки блудницы, грязные окраины Саутуарка и Бэнксайда волочились в пыли к Сент-Джорджу, Ламбету и Ньюингтон Баттс. Они были полны отвратительных притонов шлюх и сутенеров, карманников и распутников, головорезов и убийц, кишащих, как вши, в истасканном, загаженном нижнем белье Великой Блудницы.

Когда я погружаюсь в сон и хрупкая бабочка души выпархивает из моего тела и летит на юг города, с высоты ее полета я вижу то, что я видел тогда, – лондонскую блудницу, простирающуюся подо мной во всем ее омерзении и безобразии: ее колени задраны в Олдгейт и Линкольн-Инн, а ее пятки – в Дептфорде, Вестминстере и в самой преисподней. Мост был дорогой в ад и назад, в эту самую огромную грязную дыру, которую осыпал ругательствами лодочник. Мост вел внутрь нее, к реке Флит, сливающей мочу в Темзу, эту общую сточную канаву, в которую она же и испражнялась.

О Темза милая, смири свое теченье…

Весь город был вонючей проституткой.

– Вавилон меркнет по сравнению с ним!

Лондон был гидрой, многоголовым монстром. Он был полон мятежной черни, которая могла растерзать тебя и за хорошие, и за плохие стихи, а когда балом правил Сатана, то и вообще просто так, без всякой причины. Когда волны насилия захлестывали Лондон, образованных людей вешали с пером и чернильницей на шее, а актеров – в театральных костюмах. Чернь была стихийным океаном, сносящим плотины и заливающим берег; она была диким и яростным морем, жестоким и непостоянным. У нее был один ум на всех, и того было мало. А когда толпа была в исступлении, то, кем бы ты ни был, лучше было стать невидимкой. Я на ноги тебя поставил, смута!. Иди любым путем.

– Толпа неукротима.

Школа Христа принимала их детей, больница Святого Фомы – их самих, когда они становились стары и беспомощны, больница Святого Варфоломея лечила их, Вифлеемский приют[88] брал на содержание, когда они теряли разум; а в долгах и безденежье они оказывались в Брайдуелле[89] для перевоспитания и исправления. Выйдя из своей квартиры на северном берегу, я шел в Блэкфрайерс нанять лодочника, чтобы переправиться к «Глобусу» в Саутуарке. Из Брайдуелла до меня доносились вопли проституток, которых хлестали кнутом перед тюрьмой – публичное представление для тяжело дышащих, похотливых лицемеров и словоблудов, которые при первой же возможности с радостью согрешили бы с этими же блудницами. Толпа следовала за телегой с привязанной к ней плетущейся проституткой, и кнут опускался на ее обнаженную окровавленную спину. Заплечник, руки прочь!. Они в крови. Зачем стегаешь девку? Сам подставься. Сам хочешь от нее того, за что сечешь.

– Но они продолжали сечь. Недостатка в спинах не было.

Жизнь на дне была такова, что новый урожай шлюх поспевал регулярно. Их путь вел только вниз, хотя некоторым удавалось достичь предельной и единственной в их жизни высоты – краткосрочного взлета на виселице.

– Это ты опять о Тайберне?

Дорога туда начиналась с господина Топклиффа, главы тайной полиции. В его ведении были доносчики и шпионы, а сам он был заплечных дел мастером Уолсингема. Топклифф был хранителем тюремных ключей и пыточных инструментов, а также тайн, вырванных под принуждением, исповедником священников на дыбе, хранителем их душ и гениталий, а также стражем королевской груди – роль, которой он любил хвастать перед своими жертвами на дыбе. Усмехаясь, он вливал им в ухо отраву, смело утверждая, что у него есть ключ к корсажу королевы, и он знал, как заставить раскрыться ее холодные колени и девственные бедра. Он был хранителем главной невинности в стране. Длинная рука Ричарда Топклиффа простиралась дальше, чем чья-либо, глубоко проникала внутрь королевы и в твою душу, выуживая из нее опасные тайны. А потом он препровождал тебя в Тайберн, где активно участвовал в твоем прилюдном потрошении.

– Казнь начиналась с гениталий.

С того места, где человек чувствует первое приближение желания, – только на этот раз это был шок расчленения, за которым следовала пустая формальность – быстрое вздергивание на виселице. Преступник оставался в сознании и до конца испытывал все последующие муки, в соответствии с законом, в котором так и написано – «казнить живым и видящим». Когда ему отсекали гениталии, он видел часть самого себя, торчащую из пригоршни палача, и чувствовал, как лондонский воздух проникает через красный рот, который недавно еще был частью его мужественности, рот, изрыгающий кровь на сцену, где он играет свою последнюю роль. Ошибался тот, кто думал, что это перевоплощение в женщину, кровавая рана между ног, там, где раньше он был мужчиной, был удар из всех ударов злейший. Не самый! Палачу нужно было еще хорошенько потрудиться, чтобы продемонстрировать все свое мастерство. То был лишь первый шаг на пути к полному свежеванию туши.

– Как на скотобойне.

Ты – визжащий уродец, которому аплодирует самая восприимчивая в Лондоне публика, состоящая из тайбернских театралов, которые пришли поглазеть на твое выступление в театре смерти. Это твоя публика – твой последний шанс полюбоваться зубоврачебным искусством эпохи во всей ее кариозной невзыскательности, когда тысяча разинутых ртов ревет и глумится над тобой, подстрекая палача перейти к следующему действию – рассечению живота. Срамные органы были всего лишь публичным прологом, и их вскоре сжирала бродячая собака. Когда-то твои внутренности были твоим личным достоянием, недоступные взгляду матери или тебя самого. Но хватало одного молниеносного движения лезвия, чтобы они в секунду обагрили лондонскую сцену – и Божье творение выставлено напоказ, как экспонат на выставке. Неужто в человеке и вправду так много требухи? Чудо палачества состоит в том, что оно в один миг раскрывает эту тайну и меняет тебя навсегда…

– …непоправимым образом.

Оно сродни акту любви, говаривал Топклифф: проникновение, движение – и через несколько секунд семя выстреливает в лоно женщины. Акт любви можно продлить на полчаса или полночи – в зависимости от опыта любовника в искусстве любви. Мастер пыточных дел тоже должен любить свое мастерство. Каждый палач применяет свое орудие с любовью, не торопясь раздвигая цельные завесы кожи, чтобы впервые впустить туда дневной свет. Любовник желает продлить удовольствие – О lente, lente![90] – чтобы в полной мере насладиться финальным исступлением восторга, когда он в изнеможении падет на грудь любимой. Приговоренный жаждет краткости и скорейшего конца. Момент смерти – всего лишь булавочный укол – и не более того! – между бытием и небытием, а вот сам процесс – это вечность ада.

Влюбленные готовы ждать друг друга всю жизнь, и нет лучших возлюбленных, чем театральные, но ни один театр не может сравниться с эшафотом, на котором палач играет с мучеником.

– В своих пьесах ты не дал слова мученикам.

Я же сказал: я запер их рты на замок, да и собственному языку не давал воли. Я никогда не говорил от первого лица, никогда не снимал маски актера – фальшивой личины несуществующего человека, обывателя с прищуром сына мясника из Стрэтфорда – кроткого, обходительного, добродушного Уилла, невидимого, неслышимого, работающего по ночам, «сладкоголосого господина Шекспира».

– Ловкого хамелеона.

Не выделяйся из толпы, не выставляйся напоказ, если не хочешь превратиться в публичное зрелище, в главного героя, в ведущего актера в кровавом театре – излюбленном лондонском представлении, где простолюдины толпятся у сцены, а Бог и ангелы с опаской следят за тобой с небес. Никаких волшебных поворотов на этой кровавой сцене – чудесные спасения, мой друг, бывают только в сказках, а Тайберн был суровой прозой жизни, вернее, ее бесповоротным концом.

– И что же?..

Я сколотил состояние на другой лондонской сцене, на которой кровь была ненастоящей, а люди – безобидным отражением других людей. Я появился в Лондоне через десять лет после того, как Бербидж основал свой Шордичский театр и только что открылся круглый деревянный театр в Кертэн Клоуз, на другой стороне Холиуелл-Лейн, в двухстах ярдах от городской стены.

– Сцена Лэнема[91]?

Театр был необходим для того, чтобы заглушить боль и муки времени, в котором человек жаждал большего, чем то, что ему предлагала жизнь. В него устремились потоки простого люда, что приводило в исступление пуритан. Театр приносил доход, и в 90-е годы мы, «Слуги лорда-камергера», сильно в этом нуждались. Джером Сэвидж уже давно построил еще один театр в соседнем Ньюингтоне (в графстве Суррей). Он был всего лишь в миле от моста, на другой стороне Сент-Джордж-Филдс, где прогуливались проститутки.

– Когда-то там проводились лучные стрельбы.

Поглядывая на задницы проституток, мы прозвали те поля Ньюингтонскими стрельбищами, респектабельный семейный человек Бен Джонсон не обращал внимания на проституток и называл театр «Ньюингтонские игрища». А Сэвидж его вообще никак не называл.

– Как говорится: что в имени?

Да оно и не нужно, когда очередь в театр длиннее, чем в публичный дом. И театр, и бордель предлагали облегчение, освобождение от мерзости жизни. Театры цвели буйным цветом по всему Лондону: «Лебедь», «Фортуна» и «Надежда» раскрылись, как цветы, как обнажающиеся проститутки.

– И «Роза» тоже?

Она превратилась в розу мира, стала Великой Блудницей, построенной великим повелителем борделей, сводником и ростовщиком Хенслоу[92], среди притонов свободного города Клинка[93], рекой Темзой и Мэйд-Лейн. Когда я появился в Лондоне, он и его зять Нед Аллен[94] еще его строили. Открытие «Розы» сопровождалось триумфом. Марло прибыл из Кембриджа с сенсацией в кармане – рукописью новой пьесы. Литературная бомба бабахнула в «Розе» и смела все преграды пред Марло. Ему было двадцать три года, и до удара клинком в мозг ему оставалось жить всего семь лет. Но уже появился на свет «Тамерлан», и Аллен как будто был создан для этой роли. Хенслоу упивался успехом, и, пока не открылся «Глобус», «Роза» была цветом Лондона.

– Или дорогой в ад.

В 88-м году, чтобы быстро и недорого попасть в преисподнюю, нужно было всего лишь купить билет за один пенс на представление в «Розе». Пуритане люто ненавидели пьесы, больше, чем табак, вино и уличных девок, потому что театры были общедоступны и путешествие в ад можно было позволить себе хоть каждый день. Посетителей театра ожидала кара Господня. Блудницы предлагали на продажу свои розы, а в «Розе» Хенслоу – розе всего мира – самые дешевые стоячие места у сцены были в шесть раз дешевле, чем оплата услуг рядовых проституток. Известная шлюха Нэль Фарзинг, которая днем и ночью распускалась и увядала в Мэйд-Лейн, всего лишь в нескольких ярдах от самой «Розы», брала значительно дороже. И хотя «Роза» была адом, там было интереснее, чем на небесах, где радости рая мерялись пуританским аршином. В ледяной сосульке на бороде голландца было больше радости и смеха, чем в таком раю.

– Какой неожиданный образ!

Проститутки не сильно отличаются от актеров – и те, и другие притворяются за деньги, и те, и другие симулируют конец и снова оживают. Но пуритане доверяли проституткам больше, чем актерам. Пользуясь логикой Книги Бытия, богословы утверждали, что блудницы берут свое начало от Евы, посему блудницу нетрудно понять и простить. Ее легко узнать – каждый шаг приближает ее к смерти и аду, она – котел порочной похоти, и без Евы не было бы блуда. Не было бы Евы – не было бы греха; не было бы греха – не было бы проклятия; не было бы проклятия – не было бы спасения, а значит, не было бы ни Христа, ни Церкви, ни папы, ни Реформации, ни пуритан, чтобы противостоять самой Великой Блуднице, великому Вавилону. Шлюхи Лондона были оправданием существования пуритан, без них пуритане не имели бы смысла. Их церковь нуждалась в блуде не меньше, чем в нем нуждалось падшее мужское население Лондона, блудящее на протяжении всей своей жизни.

– А актеры?

С актерами все было сложнее: они происходили не от Адама и Евы, а были порождением дьявола, который на мировой сцене предстал в обличье змеи. То был первый в мире театральный костюм, и дьявол был первым и самым блистательным актером. С его языка капал мед, Ева выслушала его и поверила ему, пала, и ее обнаженный пупок стал входом в театр. Пуритане и актеры были непримиримыми врагами. Наши ложные кумиры украшали стезю в ад: Дик Тарлтон, Нед Аллен, Билл Кемп были цветами, которыми была усеяна та стезя – актеров проклясть было легче, чем шлюх.

– Потому что что вы развращали толпу?

Шлюха обслуживает одного клиента за раз. Если через нее проходит дюжина человек за день, ее гибельный бизнес идет лучше некуда. А актер одним-единственным монологом и даже словом мог завладеть целым зрительным залом.

– Да, зрители слушали вас затаив дыхание.

Как будто голод рос от утоленья. Поверь, иногда не нужно было и слов: ни хриплой прерывистости дыхания, ни широких жестов, ни даже паузы. Достаточно было одной мысли о молчанье: умереть – уснуть – и только.

– И только.

Я пригвождал к земле зрителей, толпящихся у сцены, и заставлял замереть аристократов в театральных ложах, я отвлекал их от амвонов проповедников, завлекал в театр – их рукоплескания гремели, как эхо; и они затаив дыхание ожидали следующего слова, следующего звука. О да, актер был способен на это и на многое другое. Он был богом тех, кто толпился у сцены, и кумиром аристократов. Проповеди пуританина, ораторствующего как Нестор, такой власти над публикой не имели. По пути в театр через пустошь публика проходила мимо призраков велеречивых проповедников прошлого и втаптывала их в маргаритки. Раньше главным орудием был страх, а теперь соблазн поборол страх, соблазн пропитывал воздух – нет, соблазн был тем самым воздухом, которым мы дышали. И это приводило пуританина в ярость.

– А как же совесть, мораль, божественный разум?

Именно театры вытащили человеческую природу из шкафов и сундуков и шепчущих покоев и принесли ее на сцену, где кучка бедных актеров – пять-шесть бойцов, махающих без толку негодными и ржавыми мечами – показывала ее людям. Разум, здравый смысл, понимание, страх Божий и познание Всевышнего были отвлеченными понятиями по сравнению со способностью актера быть ходячим отражением обыкновенного невыдуманного человека, чтобы показывать доблести ее истинное лицо и истинное лицо – низости, и каждому веку истории – его неприкрашенный облик, заставить каждого зрителя в круглом деревянном театре увидеть себя самого, отстаивать его истинную человеческую сущность – представить его человеком трагическим и комическим, историческим, пасторальным; возносящимся и заблуждающимся, очарованным и отчаявшимся, в любви, в ненависти, в раю, в аду, существом света и тьмы, любовником, тираном, безумцем, поэтом, чудовищем, червем. И актер, который жил и сгорал на сцене, был наделен огромным богатством – способностью с помощью некоего волшебства, которое повергало пуритан в изумление, вообразить и показать человека изнутри.

Актер показывал жизнь такой, какая она есть, а не такой, какая она должна быть, он был человеком, который говорил то, что он чувствовал, а не то, что следовало говорить.

– Правда – вроде дворняги; ее гонят в конуру и бьют арапником, а любимая сука греется у камина и портит воздух.

И в одном-единственном монологе сокрытая вина человека могла вылезти из конуры, и греховные существа, зрители нашей пьесы, были поражены до таких глубин души, что их дух срывался с поводка. Я не знаю, уходили ли они из театра очищенными и освобожденными либо испорченными и развращенными. Скажу лишь как актер, что к концу представления зритель становился человечнее, что, в общем-то, не простое бахвальство, ведь цель искусства как раз в том, чтобы сделать нас самими собой в большей степени, а не в меньшей, как того хотели пуритане, которые отрицали в человеке темное и грязное.

Пуританин боялся актера и страшился театра, где ставили пьесы. Театры были оплотом греха, крепостью Сатаны. Ад надвигался на Англию, его легионы уже покорили Лондон, где давали столько представлений, что за два часа две тысячи человек попадали в ад. Поразительное количество! Хуже того: давая полдюжины представлений в день, театры могли за какие-то десять дней препроводить в ад весь Лондон, что, наверное, порадовало бы пуританина. Адские речи будоражили человеческий ум, губя так много душ, что наверняка все лучшие места в их тихом белом раю остались лишь для избранных Богом. А может быть, они как раз этого и боялись – остаться наедине с собою?

– Я не знал, что ты так сильно их ненавидел.

Само слово «пуританин» было лживо: для пуританина все было нечисто. Они не видели в человеке ничего хорошего, не видели в нем Бога и бичевали его за это, как и его вечную спутницу и, конечно же, искусительницу – женщину. Не пощадили даже королеву, за что пуританину Стаббсу, автору памфлетов против нее, отсекли руку. Они винили кого угодно, только не себя, хотя в их холодной как лед крови бурлили такие же нечестивые желания. Пуританин хотел обладать тем, чего боялся, и убить то, чем обладал, а если оно недоступно, то должно быть уничтожено, чтобы заглушить ярость пуританина. Кто он был на самом деле? В лучшем случае – нарыв на заднице, мешающий сидеть в театре, в худшем – дикий зверь в кишках. Лучшим отмщением было выставить его в пьесе, показать его отвратительную самовлюбленность, презрительно высмеять его – а когда замрет смех, пусть люди ненавидят его за то, что он был посланцем смерти, убийцей смеха, сифилисом души, отрицанием всего человеческого, хорошего, доброго и прекрасного.

– А как же несотворение кумиров?

Актеры создают кумиров для тех, кто их жаждет. Мы хотим отражения реальности. Все мы жаждем удовольствия. Быть Богом скучно, а пуритане хотели, чтобы мы все уподобились Богу. Вместо этого я дал зрителю нераскаявшегося человека, неспособного принять их Иисуса, одержимого злым духом и в припадке ярости глотающего крыс – безумного Тома из Бедлама и тьму, олицетворением которой был Калибан. Я дал им не узкую тропинку к Богу, а широкий театральный путь, усыпанный цветами. Театр стал единственным местом в Лондоне, кроме пивной, где можно было услышать правдивые суждения о жизни, незамутненные страхом Господа или смерти. В этом актеры и в самом деле были людьми единственными в своем роде. Театры были островками искусства в грубом море окружающего их разложения. Они были ясным, чистым и звучным колокольным звоном, светло и раскатисто разносящимся над городом, погрязшим в грехе.

24

– Уилл, Уилл, Уилл…

Имей три уха я, я б слушал всеми! Что, Фрэнсис?

– Уже вечереет, так что я, пожалуй, останусь на ужин. Ужин!

– Покамест ты, старина, вспоминал Лондон, приходила Элисон. Сказала что-то про большой пирог. Покуда его не подали, давай-ка подведем черту.

Какую черту?

– Под твоим завещанием, забыл?

Оно похоже на вкусный пирог – в нем есть все, и хватит на многих. А с какой стати пирог?

– Распоряжение доктора Холла: в следующие три дня вместо жидкой каши кормить тебя, как бойцовского петуха.

Мне уже лучше. Я припомнил один отменный пирог с Вуд-стрит.

– Не надо о пироге.

То был французский пирог. Помнишь семью дубильщика Генри Филда? Генри давным-давно как умер, и его изрядно изношенный труп уже разложился, несмотря на его профессию. Он, бывало, говорил, что дубильщик может пролежать в земле девять лет, прежде чем начнет гнить, поскольку его кожа так продубилась от работы, что стала непроницаемой для воды.

– Все дело в воде, – приговаривал он. – Ведь мертвец в основном гниет от воды, а не от червей. Спроси старого могильщика Тома, он подтвердит.

Может, и вправду старика Генри девять лет не брала влага? А тогда, узнав, что я отправляюсь в столицу, он попросил меня передать письмо его сыну, в котором он просил его сообщить о своих делах и послать отцу денег.

– Письмо Ричарду Филду?

Ричард был на три класса старше меня в школе и уже восемь лет как уехал из Стрэтфорда.

– Тощий, смышленый такой парнишка?

Да. Он всегда мечтал попасть в Лондон и говорил о нем не переставая. Дубильное дело его не интересовало, и он пошел на семь лет в подмастерья к лондонскому издателю Джорджу Бишопу. На первые шесть лет тот устроил его в блэкфрайерскую типографию к Томасу Вотролье.

– Так это у него ты отведал французского пирога?

Не совсем. Когда я пришел в Лондон, Филд еще работал у Вотролье. Ричард отличался большим упорством и небывалым терпением. И вот с письмом в кармане я перешел мост и очутился в Блэкфрайерсе. Я пошел искать типографию. На Вуд-стрит в доме под вывеской «Распахнутые крылья орла» я был околдован и оказался меж распахнутых ног Жаклин Вотролье.

– Так это она была французским пирогом?.. Интересно, готов ли наш пирог?

Первым, кого я увидел через распахнутую дверь «Распахнутых крыльев», был долговязый Ричард Филд. Он стоял у хозяйского печатного станка с перепачканными рукавами и большим чернильным пятном на правой щеке. Свежеотпечатанный лист размера кварто подрагивал в его чистых пальцах, а хорошо знакомые мне голубые глаза внимательно вглядывались в страницу. Он не сразу заметил меня, стрэтфордский силуэт в лондонском дверном проеме, и не сразу переключился с печатного ремесла на дубильное и на мысли о доме. Узнав меня, он широко распахнул объятия, улыбаясь тощим лицом, неуклюже обогнул верстак, шагнул по направлению к двери и решительно обнял меня, стараясь не испачкать мою одежду и не помять драгоценный лист.

– Уилл! – закричал он. – Уилл Шекспир!

Я почувствовал, как его локти вонзаются мне в ребра. От него пахло типографией – свежим и волнующим запахом новых книг. За его возгласом последовали шаркающие шаги из соседней комнаты, и невысокий человек с брюшком просунул голову в дверь и уставился на нас грустными карими глазами. Несколько сивых клоков волос еще торчало по бокам его головы, но макушка была практически лысая, засаленная и походила на головку чеснока.

– Месье? – вежливо обратился он ко мне, протягивая руку.

То был Томас Вотролье.

От Ричарда Филда исходил запах горячего печатного станка, аромат опасных метафор и запрещенных фраз. От него пахло книгами, их прелестью и таящимися в них обещаниями. Но очарование мгновенно рассеивалось при взгляде на месье Вотролье, и дух творчества, казалось, мгновенно угасал.

Не хотел бы я взглянуть на де Бошена[95], спросил он меня полусонно, или, может быть, на Бейлдонову «Книгу различных каллиграфических стилей»[96].

Если нет, есть немало других прекрасных произведений, стопы которых загромождали просторные помещения «Распростертых крыльев орла», фолиантов, совершенствующих ум. Было очевидно, что Вотролье выполнял сложные издательские заказы и гордился тем, что отдавал предпочтение фундаментальным трудам пугающей учености. Овидием и свежим ветром здесь и не пахло. «А женского духу здесь, наверное, и подавно никогда не бывало», – подумал я.

– А как ты развлекаешься? – спросил я Филда, когда его хозяин ушел, шаркая ногами, чтобы отыскать для меня копию последнего издания «Зерцала для правителей»[97].

– Дождись ужина, – прошептал Филд.

Я решил подождать.

Не успел я отпить и глотка бордо, как в комнату вошла она. Она появилась, когда я только отхлебнул дорогого французского вина, которое пробовал впервые в жизни. Должно быть, у меня перехватило дыхание. Я и представить себе не мог, что какой-то жалкий типограф, французский эрудит, чьи полки прогибались под тяжестью юридических и этических трактатов, мог быть обладателем такого изящного и изысканного тома.

Фрэнсис, она была само желание, воплощение сладострастия! Я невольно вдохнул и согнулся в три погибели на своей табуретке, давясь и брызгая слюной, ничего не видя от застилавших мои глаза слез, пока брызги вина летели у меня через нос и изо рта и стекали по подбородку. Месье одышливо поднялся и постучал мне ладонью по спине, а Филд, скаля зубы, беззвучно хохотал. Он улыбался от одного огромного уха до еще большего другого уха его асимметричной головы. Она нахмурила лоб, поджала губы и участливо зацокала языком, вставляя короткие сочувственные комментарии на родном языке. «O, ma foi! le pauvre homme! O, quelle dommage, c’est tant pis, nous avons tué le pauvre garçon!»[98] Полагаю, что я был для нее не более чем garçon, хотя она была слишком молода, чтобы годиться мне в матери, и выглядела гораздо младше своего сонного книгопечатника.

– Так это была Жаклин Вотролье?

От одного лишь ее имени по шву моей мошонки пробегает огонь желанья. Жаклин Вотролье. Она была смугла, но красива, ибо солнце Франции (и Венера) опалили ее. Она была желаннее всего, что я когда-либо видел или мог себе представить, – она затмила золотокожую Энн Хэтэвэй и всех Мэриэн из веснушчатого Уорикшира. Эта женщина была другой породы. Она возникла от логовищ львиных, от барсовых гор, ее волосы были смолянистые, как похоть, а ее укромные расщелины по-варварски черны от буйных волос. Мне дали глоток смертельного зелья, и мне хотелось пить с тех губ, долго, допьяна, не останавливаясь, до дна.

– Бокаль вина, Уилль?

Бокал вина, Уилл? О боже. Oui, madame. Ее платье коснулось моей ноги, когда она остановилась рядом со мной, чтобы наполнить мой бокал. Ее муж обсуждал с Филдом напечатанный тридцать лет назад «Альманах» Тоттеля. Хозяин типографии задумчиво размышлял:

– В то фремя я не нуждалься в Тоттель, – вздохнул он, – даже когда я ухаживаль за моя Жаклин.

Он покачал высоколобой головой над бокалом вина, не глядя на жену, предпочитая вспоминать времена, когда голову его еще украшали волосы, в груди горел огонь, а в сердце пламень и он не задыхался при малейшем усилии – днем и ночью. А я пока представлял себе босоногую Жаклин Вотролье крадущейся в мою спальню, легкий халат соскальзывает с ее плеч, и я пойман в сети длинных смуглых рук, она целует меня все слаще и слаще, ее французский язык раздвигает мои губы, а ее прохладная рука опускается вниз по моему животу, и я тихо говорю: «Милая», а ее пальцы протягиваются, чтобы сжалиться над моим горячим пульсирующим…

– Вы это хотить?

– Простите, мадам?

Мадам снова стояла рядом, на этот раз с большим блюдом, а Филд со смешком указывал на него пальцем.

– Наш друг замечтался.

Я непонимающе взглянул на него через стол.

– Прошу простить: мой утомленный мозг блуждал в забытом.

– Понятно. Хочешь отведать чего-нибудь французского?

– Что?

– Пожалуйста – анжело к вашим услугам.

– Прости, не понял.

– Fromage, дружище, превосходный нормандский сыр – такого ты у себя в Стрэтфорде и не нюхивал. Не заставляй же мадам прислуживать тебе весь вечер. Угощайся или ступай, похлопывай ушами[99].

Я взял кусок сыра, а мадам Вотролье отвела свою покрытую черным пушком руку и предложила блюдо Филду. Ее муж задумчиво вернулся к разговору о Ричарде Тоттеле, издателе с Темпл Бар.

– Тридцать лет, ma foi! quand j'etais un jeune homme[100].

Вотролье утверждал, что он родился в 1540 году, тогда же, когда и английский белый стих. Он выглядел старше своих лет. Юношей он был подмастерьем Тоттеля в издательстве «Рука со звездой», где они напечатали «Энеиду» Суррея[101] и «Песни и сонеты». Он опять с усилием поднялся со своего места и вернулся, дыша тяжело, как море, с довольно толстым томом в одну восьмую листа, который он кинул на стол среди сырных корок. То было второе издание «Альманаха» от 31 июля.

– Месье Тоттель редактироваль эту книгу апрель до август 57, mais второе издание, оно было сделано меньше чем за шестьдесят день. C'est formidable, n'est-ce-pas[102]?

Чтобы доставить удовольствие издателю, я с напускным интересом перелистал известные страницы. Книга содержала более трехсот любовных стихотворений в напыщенно-высокопарном стиле и отражала неуверенность в завтрашнем дне придворных того времени и их постоянный страх при малейшем пуке Генриха VIII.

– Я бы давать сорок шиллинг за один песня, если б я только имель один ночь, что я имел тогда.

Мадам Вотролье встретилась со мной глазами, и ее смуглая грудь залилась густым румянцем.

– Теперь я не иметь нужда любовная песня, mon Dieu, когда здесь есть другие строки, которые меня теперь подходят боле.

Это точно. Печатник не сдавался. Я заметил унылые стихи лорда Во[103] и прочел уместное в этой ситуации двустишие.

– Все страсти, похоти мою покинули обитель…

Месье подхватил строфу и закончил ее за меня с мрачным наслаждением, как размеренный звон погребального колокола:

– А годы в волосы вплели серебряные нити.

Его жена резко встала и вышла из-за стола. Он грустно посмотрел ей вслед. И я тоже, отмечая покачивание ее бедер. Нетрудно было представить, что скрывалось под французским шелком. Гораздо труднее было представить себе лысого Вотролье юным любовником, а ножки чувственной Жаклин обвитыми вокруг него, ее руку – в его паху. Давно это было. Любил я в юности моей, когда Вуд-стрит покачивалась, как корабль, и раскинутые ноги под крышей «Распахнутых крыльев орла» поднимались к потолку, как мачты, сходящие с ума под звездами.

Но время подползло тайком,

И в лапах у него

Очнулся я в краю другом,

Не помня ничего.

Вотролье читал стихи, как могильщик, который так и не привык к своему ремеслу. Филд сидел, посмеиваясь в свой бокал. Он весь, казалось, состоял из локтей и коленей. Ничто его особо не волновало – ни вино, ни женщины. Так мы сидели под оплывающими свечами, пили вино и разговаривали, а старик Вотролье сокрушался о своей прошедшей молодости и плотских утехах. Волны вина поднимались и опускались, голубые прорези в ставнях потемнели, наступила ночь. Мадам не вернулась к столу. Должно быть, она была в мастерской, подсчитывала дневную выручку. Божественная женщина – уверял меня ее муж, но слова эти были произнесены со стоном, как будто его благословение было одновременно и проклятием. Я пьяно кивал и испытал чувство огромного облегчения, когда издатель наконец-то поднялся с места, задул свечи, утопающие в расплавленном воске, и пожелал всем нам спокойной ночи таким тоном, как будто то была наша последняя ночь на этом свете. В кровать, в кровать, в кровать.

Как уважаемому гостю, мне отвели лучшую опочивальню в доме. Я сел на край постели, баюкая монстра у себя в штанах и раздумывая, как бы мне его убить, не запачкав свежих хрустящих простыней Жаклин, когда без стука вошла она сама.

В руках она несла тазик с водой для умывания. Я поднялся, чтобы взять его у нее, и заметил ее обнаженные по самые плечи руки. На ее платье не было корсета, и в свете свечей выделялась белая сорочка, из которой, как шеи лебедей, простирались две руки, предлагавшие мне воду. Наши руки сомкнулись на краях тазика, вода поблескивала при свете свечей, но я не решался взять его. Я стоял и, разинув рот, глядел на ее подмышки. Я был прикован к виду волос, которые густо выбивались из-под них, поблескивая перламутровыми бусинками пота. Мне подумалось о ее полуночных зарослях кое-где пониже, вверху перевернутого наконечника стрелы, указывающей на частную собственность мрачного издателя-француза. Как могла она сейчас уйти и раздеваться перед маленькой пучеглазой лягушкой, которая когда-то была французским принцем?

– Уилль! Ты разлиль вода!

Руки мои дрожали, расплескивая серебристую воду через края таза, который все еще был между нами. Чтобы унять дрожь в руках, я схватился за него еще крепче, и он стал колышущейся сетью света и тени. Мы глядели в него, как в колдовской круг, в котором можно было прочесть наше будущее. Жаклин Вотролье мерцала при свете свечей, как призрак.

– Жаклин, – сказал я, – я английская мошка, которая летит на твой французский огонь, и я счастлив в нем сгореть.

– Уилль!

Когда б теперь мне умереть пришлось!

– О Уилль, ти не должен говорить мне таки весчи.

Мы продолжали стоять, как два континента, разделенные волнами моря, – Франция и Англия, глядящие друг на друга, и надежда снова реяла в воздухе. Ее речь казалась мне щебетаньем птицы.

– Уилль, поставь же таз, s'il te plait, прошу, поставь!

– Жаклин, прекрасная Жаклин, скажи что-нибудь еще на своем ломаном английском. Твой голос – музыка.

Она улыбнулась белозубой улыбкой. Я вспомнил чесночное рыло старика Вотролье, с обломками почерневших зубов – теми несколькими оставшимися в живых обелисками, похожими на стоячие камни, – и его собачье дыхание.

– 0,bon Dieu! Les langues des hommes sont pleines des trumperies[104]! Oui, милая Жаклин, oui, oui, ти так корощо гворить, и да, язик мусчин – польний обман. Но все же – ты мне нравишься, Жаклин, нравишься, и я сгораю в огне желанья. Так мало дав, меня ты покидаешь? Черные глаза блеснули.

– Какой подарок ти кочешь?

Как будто покачивая в колыбели земные океаны, мы нагнулись и медленно поставили таз на пол. Потом мы встали, исступленно посмотрели туда, где нас уже ничего не разделяло, и, как бешеные псы, набросились друг на друга.

Время горизонтальных танцев Томаса Вотролье давно уж миновало, и зверь о двух спинах не резвился, не скакал уж много влажных лун. Под сияющими звездами бесподобная Жаклин долгие годы лежала в постели нетронутая и изучала сучковатые узоры на деревянных потолках, темнеющие, как озера Дианы. А когда летние ночи умирали и осеннюю мглу накрывало вороново крыло зимы, она закрывала глаза и тихо позволяла своей руке соскользнуть вниз по своему бездетному животу, пока жалкий французский коротышка, побулькивая, похрапывал рядом с ней и его налитая свинцом туша еженощно репетировала окостенение и уход в небытие. Тем более что типограф уже почти к нему приблизился.

Но больше всего меня озадачивало, почему Филд, мой стрэтфордский земляк, не хотел угодить даме, которая явно нуждалась в старой как мир услуге. Но наш Ричард был себе на уме и, возможно, просто выжидал подходящего момента. А я не медлил, господа, я услужил – и Уильям опередил Ричарда[105].

Это было грандиозно. Но все когда-то подходит к концу, и, когда я вышел из Жаклин, с ее прекрасных губ сорвался тихий стон наступившего одиночества, французская лисица издала прелестный возглас отчаяния. Ее волосы вокруг багряно-красной раны были черны, и по разведенным ногам текло мое стрэтфордское семя. Она поднесла к нему свою руку – о, восхитительная рука изящной, как будто высеченной формы! – и с улыбкой вытерла белую влагу о мою грудь.

– Твой молоко, Уилль.

– Я редко делился им с большею охотой.

– Ты ошень добр.

– Молоко сердечных чувств, Жаклин.

– Хочешь еще?

И еще.

– Наверняка тебе потом было стыдно. – На лице Фрэнсиса читался укор.

И да, и нет. На следующее утро, когда я увидел выражение лица Томаса Вотролье, я понял, что ему совсем не хотелось, чтобы я оставался под кровлей «Крыльев» еще на одну ночь. Должно быть, он унюхал исходящий от Жаклин знойный стрэтфордский запах, и, честно говоря, мне было невыносимо смотреть в его серое лицо с укоризненно слезящимися глазами. То было наказание Иуды, и виноват во всем был старый Адам. Я предал хозяина, переспал с хозяйкой, и теперь вихрь в слезах утонет. А потому – скорее на коня! Не будем тратить время на прощанье. Когда наступит холодный рассвет, поврежденный фрукт – Жаклин – снова станет мадам Вотролье. Глядеть на нее через стол, уставленный едой, было выше моих сил. Я покинул их дом и отправился мимо шумных конюшен в Чипсайд, а потом на север по Грэйшес-стрит к Стене[106], чтобы попасть через Мурфилдс в далекий Шордич. Голова моя полнилась всем, что произошло той ночью, и темными прелестями смуглой леди: волосы, спускающиеся по оливковым склонам плеч, чернее козьей шерсти, сладкое, как мед, дыханье, а лоно – как айва. Приближаясь к Бишопсгейту и Хог-Лейн, я от всей души пожалел всех тех мужчин, которые ее не знали и никогда не познают.

25

Я миновал городскую стену и Стинкинг-Лейн, где маки полыхали в гангренозных садах, как губы проститутки, и хижины теснились на навозных кучах, пересек Мурфилдс и попал в Шордич. Здесь ютились театральные актеры, к которым меня нехотя направил Ричард Филд. Он сказал, что здесь доживали до финального выхода на поклон свою краткую малопочтенную жизнь актеры: Бистон – в Хог-Лейн, Бербидж и Каули – на Холиуелл-стрит, и там же квартировал Дик Тарлтон, король комедии, бог смеха.

Калека-нищий выпросил у меня пенни за то, что указал доходный дом в Хог-Лейн, который выглядел как нужник и издавал такое же зловоние. Я постучался и услышал, как, казалось, целую вечность приближается к двери кашель, хриплый, как ржавые оковы, и наконец увидел толстое грустное лицо отверженного.

Великий Тарлтон. Тарлтон, который, как говорил дядя Генри, был настолько известен, что его изображение использовали вместо вывески на пивных и даже прибивали на уборных – снаружи и изнутри, в помощь тем, у кого был запор. Глядя на его физиономию, люди теряли контроль над собой вернее, чем от сенны, ревеня или касторки. Если, стоя у дверей нужника, вы слышали изнемогающего от хохота посетителя, не сдерживаемые очереди звуков и всплески, будьте уверены: то был сортир с Тарлтоном на двери и за той дверью кто-то выплескивал все, что мог. Человек появлялся из сортира слабым и трясущимся от смеха.

Дядя Генри говорил, что для туалета это было уместно. Публика в театре писала в штаны или делала чего похуже за сценой или даже на ней. Актерам было еще труднее. Репетиции с толстяком гарантировали непрекращающийся хохот с непроизвольными газоиспусканиями и, может, более того. Никто не обладал достаточно чугунными кишками, и пьеса с Тарлтоном редко проходила без песни и «случайной неожиданности». Зрители начинали посмеиваться еще до его появления на сцене. Они приходили в театр, ухмыляясь, расплываясь в улыбке, платили за место и смеялись при одной мысли о его предстоящем появлении на сцене. А как только старый клоун выглядывал из-за занавеса и они видели его жирную физиономию с широким носом, кудряшками волос, озорными усиками и прищуренными смеющимися глазами, они покатывались со смеху, не давая ему вымолвить и слова. Говорили, что Тарлтона слушала сама Дева Мария, а ангелы надрывали бока от хохота.

Большинство его шуток касалось либо рогоносцев, либо испражнений, и он обладал непревзойденной способностью импровизировать на эти две великие темы и удовлетворять потребность публики в остротах о спальне и в туалетном юморе, с бесконечными вариациями на излюбленную тему задниц. Кроме джиг и шуток он показывал несколько номеров, которых ждали с особым нетерпением, и он их исполнял независимо от пьесы и своей в ней роли. Будь он жив, когда я написал «Гамлета», моя пьеса предстала бы в совсем иной интерпретации. «Милостивые государи! Предлагаем вашему вниманию невероятные выходки господина Ричарда Тарлтона и его собаки, большое количество острот и танцев, а также выступление Ричарда Бербиджа в роли принца датского». Да, стоячие зрители с жадностью ловили бы каждый звук, как собачонка Тарлтона. Он даже научил ее проглатывать нечто похожее на собачье дерьмо. А может, это оно и было?

Однажды он разыграл шуточную дуэль на мечах и палках с собачкой самой королевы, Перрико де Фалдас. Он кричал караул и умолял ее милосердное величество отозвать свою собаку. Подыгрывая ему, ее величество приказала своим капельдинерам арестовать негодяя, потому что он так ее рассмешил, что она обмочила свои нижние юбки. Чего ожидать от монархини, которая развлекается такими шутками? Актеры не надеются разбогатеть за счет королевы, которая хохочет над таким шутом, и, когда он был при смерти, она отказала ему в помощи. Бедняга Тарлтон написал Уолсингему со смертного одра, умоляя взять под опеку его шестилетнего сына, как будто можно было снискать даже толику сочувствия у старого выведывателя мыслей, жесткого как кремень. Меня не можешь в смерти ты винить. Сгинь! Скройся с глаз моих! Пускай земля тебя укроет. Зачем киваешь головой кровавой. Кровь твоя застыла, без мозга кости и как у слепых твои глаза. Ты холоден, ты холоден! Смерть Тарлтона потрясла «Слуг королевы», они пали духом, и начались разброд и шатание.

Когда в то утро я взглянул в лицо шута, мне стало ясно, что передо мной руины человека. Он пережил себя. Толстые щеки распухли, а под глазами были такие черные круги, что было непонятно, как он вообще мог что-то видеть из останков своего лица. Потрескавшиеся губы дрогнули, пытаясь, но не будучи в силах разжаться. Он снова попытался что-то сказать, но вместо этого зашелся надрывным кашлем и обдал меня волной пивного перегара, щедро приправленного зловонием лука. Его дыхание было таким же несвежим, как и его шутки. Так вот как выглядел комедийный гений вблизи! Мне хотелось сквозь землю провалиться, но я вынужден был пробормотать какой-то бред о магии сцены и о том, что я явился из самого Стрэтфорда – на зов театра – и все такое прочее. Ему моя речь тоже показалась вздором. Он поморщился бы, если б мог. Где-то в складках сырого теста, которое когда-то было его лицом, шевельнулась память мышц, маленькие глаза сощурились, как две изюмины, и рот начал принимать неопределенно-извиняющиеся очертания. Устал как собака, парень, и после ночи с Вакхом башка трещит, сожалею, но я теперь хвораю, я уж не тот, что раньше, да и вообще слишком рано ты зашел, дружище, приходи попозже, например в октябре или когда я трезв, но лучше днем.

С превеликим облегчением я приготовился удалиться. Но в этот момент присущее ему добродушие взяло верх, он повернулся ко мне и переспросил: «Откуда, говоришь, ты пришел? Боже правый, из такой дали! А я едва могу доковылять до сортира». Он тряхнул поблекшими кудрями и снова отвернулся. Но два свечных огарка глаз в его толстой голове на секунду вспыхнули. «Стрэтфорд?» – потрескавшиеся губы затрепетали. «Ты говоришь – Стрэтфорд? Да, я частенько бывал на Эйвоне, был там в начале месяца, что правда, то правда. Скажи-ка, парень, а ты видел когда-нибудь мою пьесу?..»

– «Семь смертных грехов»? Конечно, видел, господин Тарлтон. Кто же ее не видел? Что я о ней думаю? Ну, по правде говоря… Так это вы ее сочинили? Конечно, я вас видел в этой роли, но и представить не мог, что вы ее автор! Не подумайте, что я вам льщу…

Зачем мне льстить, когда твое богатство и стол и кров – один веселый нрав?

Стареющему актеру нужна публика, даже если она состоит из одного-единственного зрителя, ему хочется аплодисментов хотя бы пары рук, и нет ничего печальнее на свете, чем старый актер без роли. Минутой позже я уже пил несвежий эль и слушал байки про то, как он играл в «Занавесе» и в «Колоколе», а в бишопсгейтском театре «Бык» в «Известных победах»[107] исполнял двойную роль – шута и судьи. Он извлек из сундука знаменитый красный костюм, колпак с пуговицами, бубен, посох и шпагу, под непременные шутки-прибаутки из своего бездонного запаса – все до единой с бородой. К тому времени зловонная клетушка заполнилась толпой престарелых лицедеев, остатков «Слуг королевы». Они пьяно подымались с соломенных тюфяков или забредали в распахнутую дверь. Они подначивали толстяка-комика на акробатические номера, не подобающие его возрасту и состоянию здоровья, и без конца повторяли свои подзабытые однострочные репризы, которые кроме них никто не помнил. Да они и друг друга-то не помнили. Жалкое зрелище – как они нахваливали друг друга, прощаясь со своим мнимым величием и славой.

Когда утро перетекло в полдень, принесли и почали еще один бочонок, и я подумал: «А кто платит за все это пиво?» И испытал приступ паники, когда до меня дошло, что, скорее всего, я. Но паника рассеялась, да и пиво подошло к концу, распределившись по пол-дюжине мочевых пузырей. К тому времени Тарлтон уже падал чаще, чем вставал. В конце концов он оставил попытки подняться, уже невозможно было разобрать слов его песен, остроты не смешили, и вскоре на него ненадолго опустился занавес сна. Однако ж к вечеру компашка проспалась – поодиночке или вповалку, и значительно посвежевший Дик оказался блестящим остроумцем и снова завладел всеобщим вниманием, возвышаясь над стаканами и тарелками. Мне он показался талантливым, но чрезвычайно самодовольным остряком. Мой мозг гудел, и голову ломило от криков актеров, в голове моей бушевал Шордич, и меня накрыла волна сна.

Я очнулся, когда рассвет проникал сквозь разбитые ставни, озаряя на одном уровне с моей свинцовой головой лужицы на полу, некоторые из них – подозрительно желто-зеленого цвета. Какое-то время я лежал, прислушиваясь к хоровому рассветному храпу и покряхтыванию, время от времени перемежавшемуся с анонимными пуками. Я впервые заметил, что потолок Тарлтона был разрисован звездами и солнце, луна и планеты были грубо намалеваны между балками. Даже этот притон, как и весь мир, был для него сценой.

Превозмогая себя, я принял сидячее положение и огляделся по сторонам.

Тарлтон лежал в луже собственной блевоты, потопленный остов «Слуг королевы», человек на финише карьеры – нет, пожалуй, уже за ее финишем. Бедный, бедный Дик! Седые волосы, а сам как дурень. А когда старый Дик из Шордича в скором времени умирал в нищей лачуге на Хог-Лейн, королева не соизволила вспомнить, как он когда-то ее тешил. Ухаживала за ним только местная шлюха Эм Белл, которая даже под носом у стоглазого Аргуса обслужит сто человек за час. Но осенью 88-го года она проявила больше человечности, чем весь двор и королева, которая теперь улыбалась все реже и реже.

Бедный, несчастный Тарлтон умер в Шордиче и был похоронен в сентябре следующего года. Могильщик, который его закапывал, датчанин по имени Георг, смеялся без удержу. Я помню, как он отбросил в сторону попавшийся ему череп, который он выкопал и забыл положить в могилу рядом с шутом в саване, когда под моросящим дождем засыпал землей толстяка комедианта, из-за которого когда-то обмочилась сама королева Англии. Череп лежал лицом вниз, и в него попадали капли дождя. Мне подумалось, надолго ли избежит влаги непродубленный Тарлтон.

– Ненадолго, – заявил датчанин Георг, который легко узнавал трупы, изъеденные французской хворью, – еще один из тех, кто едва дотягивает до похорон, – загоготал он.

– А вы его знали, сэр? Вы его видали на сцене?

– Я – много раз, в «Быке». Так смеялся, что надорвал живот. Однажды я даже стоял у самой сцены. Так он наклонился со сцены и вылил бутылку эля мне на бошку. Все, конечно же, хохотали. Боже, какой же он был чокнутый! Ему все сходило с рук. А потом всего лишь за год он превратится вот в такой же череп, сэр, неотличимый от этого. Все мы опускаемся до такого убожества. Говорят, что он спал с этой самой Эм Белл, пока его не разнесло; его яйца распухли от водянки до величины шордичских колоколов, пока не лопнули. Теперь он принадлежит лорду Червю – хозяину холодной земли, которая будет точить его в могиле. Прощай, толстяк Тарлтон! Говорят, у него был легкий конец.

Я попрощался с Тарлтоном задолго до того, как он умер. Проснувшись на третье утро в Лондоне, я уже принял решение: «Слуги королевы» не для меня. Я почувствовал запах, исходящий от несчастного старого Дика Тарлтона, нечто худшее, чем тухлый дух лука и вина. Я чувствовал конец труппы. Тарлтон с блеском прошутил и протанцевал всю свою карьеру и стал непревзойденным мастером своего ремесла, но сколько бы ты ни пытался удержать равновесие, балансируя на большом пальце ноги, ты когда-нибудь покачнешься и упадешь. И, упав один раз, ты так и останешься лежать.

На утро третьего дня в Лондоне я ушел с Хог-Лейн[108], полностью соответствующей своему названию, из комнаты, полной наводящих тоску храпящих стариков, и пошел через Финсбери в Холиуелл. Я направлялся в «Театр».

26

О «Театр»! Место, где давали пьесы, где жизнь била ключом, место, где являли различные достоинства и низости человеческой природы, которыми кишит величайшая сцена дураков, где для высокопоставленных особ были отведены особые места, а у стоящих был только воздух, который они вправе были испортить. Молодчина, старина Бербидж! Он перенес театр с уличных повозок, прочь с булыжных мостовых, с загаженных мочой и навозом постоялых дворов, из пышных королевских дворцов и аристократических чертогов, где мы были лишь пресмыкающимися слугами, с арен гордой Греции и надменного Рима и утвердил нас в нашем собственном торжественном храме, где сказал: «И вы будете как боги».

И мы ими стали. А Бербидж стал нашей главной движущей силой, нашим primum mobile. Его надоумил его свояк Джон Брэйн, разорившийся бакалейщик, который еще в 67-м году построил театр в Уайт Чэпл, недалеко от Олдгейта, возле «Красного льва». Брэйн не преуспел и в роли владельца театра, но через девять лет объединил усилия с Джеймсом Бербиджем, по кличке Клин, плотником по профессии, у которого дела тоже шли не ахти. Неудачи их не останавливали. Бербидж любил повторять, что Христос тоже был плотник и сменил ремесло, когда увидел, что есть дела поважнее. Никто же не называет Иисуса плохим плотником, и он прославился не тем, что строгал столы и стулья. «Все возможно в мире, где воскресают плотники, – острил Клин Бербидж, – даже чудо превращения актеров в идолов, в богов».

Следуя примеру Христа, Бербидж расколол время надвое, изменив летоисчисление в театре на «до Бербиджа» и «после Бербиджа». До Бербиджа пьесу ставили на заимствованной сцене, да и сама пьеса была заимствованной.

Бербидж бесповоротно изменил театр, и тот воспарил в космосе, как только что открытая блистательная планета. В него устремились толпы зрителей.

Такое грандиозное предприятие требовало больших вложений. Конечно же, Бербиджа интересовало не столько искусство, сколько прибыль. Брэйн тоже вложил какие-то деньги, и предприятие плотника и бакалейщика расцвело, став холиуеллским «Театром» в приходе Святого Леонарда, где когда-то стоял бенедиктинский монастырь и где Клин исполнял роли, как мастеровые из моего «Сна в летнюю ночь». Его затея требовала непоколебимой веры. Он построил театр на жалком клочке пустыря, заросшем сорняками, загаженном собаками и усеянном костями. «И вот за это дерьмо мы должны заплатить пять дукатов, пять?! Да это ж, мать его, пустырь!

К чему он, к чертям собачьим, пригоден?» – проревел Брэйн, презрительно размахивая руками и поначалу отказываясь платить за участок даже пенс.

Но Бербидж был упрям и хитер – неспроста он пользовался покровительством Лестера. Он не только выудил у бакалейщика звонкую монету, но и заставил его и жену его Маргарет ишачить на строительстве театра, не платя им ни гроша за их труды. А тем временем их родственник Бербидж благополучно нажился на строительстве и, когда театр открылся, брал себе большую часть сборов. Он сделал себе личный ключ и с его помощью таскал из кассы деньги, пряча монеты во рту, засовывая их в нагрудные карманы и везде, где только мог, только бы облапошить своего компаньона. Наш Клин был неисправимым аферистом. Если во время подсчета выручки оброненная кем-то монета падала на пол и закатывалась под стол, в труппе шутили: «Возьми ее себе, дружище, должно быть, она выпала из жопы Клина». Пересчитывая выручку и намеренно желая завести его, шутники принюхивались к монетам и, проявляя ловкость рук, как будто по волшебству доставали монеты из самых разных отверстий. Клин тут же бросался в драку – он вспыхивал как спичка.

Наконец терпение компаньона лопнуло. Брэйн проведал о воровстве Бербиджа, и тот полез на него с кулаками и в придачу назвал его жену блудливой сукой, которая, чтобы обмануть своего сутенера, прятала плату от клиентов у себя в… «А то место у нее побольше будет, чем ящик нашей кассы!» – проорал он. Завязалась драка. Сын Бербиджа (небезызвестный Ричард) отдубасил палкой одного из приспешников Брэйна, обратив в бегство сторонников бакалейщика, а тем временем старший Бербидж кричал им вслед, что, попадись они ему на глаза хоть еще один раз, его парни зададут им такого перцу – и не палками, а из пистолетов, изрешетят им ноги порохом и конопляным семенем, а потом изметелят в пух и прах. То знаменитое сражение происходило на сцене «Театра». Избитого до полусмерти Брэйна сбросили в люк «ада», а старшего Бербиджа пришлось удерживать за руки, чтобы пресечь его поползновения еще и помочиться на своего друга. «Не хуже, чем битва при Азенкуре в „Глобусе”!» – гоготал он потом.

После смерти Брэйна его вдова продолжила междоусобицу, провоцируя другие перепалки, но сын Бербиджа, Ричард, в конце концов наголову разгромил ее, отлупив метловищем. Тем временем Бербидж отращивал себе круглое брюшко на жирных каплунах и ведрах пива. Он преуспевал. Он опередил конкурентов, «Слуг лорда Пембрука», «Слуг Стрэнджа», «Слуг лорда-адмирала», и изловчился устроить так, чтобы никакая труппа никогда не обосновывалась в «Театре» надолго. Клин Бербидж грозился убить состоятельного джентльмена, который открыл театр в Мурфилдсе. «Занавес» находился всего лишь в двухстах метрах от «Театра», в Кертэн Клоуз. «Какой-то там Лэйман или Лэнман. Я сделаю из него отбивную!» Бербиджу не стоило так кипятиться. Лэнману не удалось его затмить. Он был не актером и не ремесленником, а всего лишь каким-то аристократишкой. Со временем у него хватило смекалки войти с Бербиджем в долю, и его «Занавес» стал дополнительной площадкой «Театра», в чем «Театр» сильно нуждался, так как от зрителей, желающих попасть в него, отбою не было.

Толпы народу шли по дорогам из Финсбери в этот великий чертог грез посмотреть, как Бербидж наводнял сцену потоком слез и крови и оглушал их речами, которые потрясали правого и сводили с ума виноватых.

Публику приносило, как морским прибоем, в два часа пополудни, и трехкратный призыв трубы собирал целое поле людей. Довольно, чтобы отправить триста душ в храм Сатаны (то есть театр), пока у Креста Святого Павла[109] набиралась лишь горстка верующих, хоть колокол трезвонил целый час, призывая недостойных и позабывших Бога остаться, чтобы спасти свою душу. Но кому интересно слушать глубокомысленные проповеди о пороках, когда можно эти пороки увидеть и услышать, как они оживают на сцене в комедии или трагедии (в зависимости от того, какая пьеса была заявлена в афише Бербиджа)? На протяжении двух часов пьеса утоляла боль бытия, давая живущим хоть какое-то волшебство, указывая направление и значение существования. Той самой бесцельной, непостижимой жизни, которая, как морская вода, день за днем проскальзывает у нас между пальцев, пока мы озадаченно стоим на берегу; той жизни, что из ночи в ночь прокручивается в измученном мозгу, как вино, плещущееся в стакане. Театр изменил все. Пьесы были крайней формой бегства от обыденности и неразберихи жизни. И вот за этими двумя часами иллюзий зрители со всех ног бежали через поле.

Им хотелось чуда, им нужны были героизм и преисподняя, Бог и Сатана собственной персоной – копыта, нимб, рога рогоносцев, – чтобы увидеть, как душа разрывается от вопросов, а тело терзают дьяволы. Им хотелось слез и смеха, дерзновенных, пространных и возвышенных речей, битв и крови, которая проливалась из души словами и горькими черными стихами.

Зрители прекрасно знали, что кровь на сцене была овечьей или телячьей (воловья и коровья была слишком густа), но, если им хотелось взглянуть на настоящую и увидеть, как ревет растерзанный зверь, те же театралы ходили на медвежью потеху. Но у медведя не было слов, чтобы растопить их сердца, он не обладал даром речи, чтобы поразить их воображение красотой языка. Он только и мог, что реветь. Крики его могли смягчить людское сердце, но не сердца зрителей медвежьей травли. Они слушали, как герои погибали с мужественными словами на устах, но знали, что эта боль была актерством, не как у медведя, чьи крики разбили б сердце Лондона, если бы у Лондона было сердце. Сердца тех зрителей были из камня, и их город был бессердечным зверем, городом жестокостей: избиение бичом ослепленных медведей, отсечение человеческих рук, вспарывание животов, сжигание внутренностей на глазах их еще живого владельца. Он был средоточием боли и наслаждений, и для лондонской толпы не было лучшей сцены.

Опрокинув себе в глотку выпивку, они шли в театр, шумели, дрались за надкусанные кислые яблоки, которыми с презрением закидывали с галерей плохих актеров, отрыгивали селедкой и чесноком, подбрасывали в воздух свои потные ночные колпаки и орали с досады, если пьеса была слишком напыщенной или скучной.

В ту весну актерства театры расцветали, как первоцветы: «Колокол» и «Скрещенные ключи» на Грейсчерч-стрит, «Бык» в Бишопс-гейте, «Голова кабана» около «Красного льва» в Уайт Чэпл и «Белл Сэвидж» на Ладгейтском холме. Когда я прибыл в Лондон, уже строилась «Роза». То, что зовем мы розой, – и под другим названьем сохраняло б свой сладкий запах, но как луна светит отраженным светом, так и в лондонской «Розе» ароматным было только имя, и только она могла сравниться с театром Бербиджа.

27

А теперь вознесем хвалу выдающемуся Филиппу Хенслоу, владельцу доков и складов, содержателю пивных и домов терпимости, арендодателю, ростовщику и хозяину доходных домов в трущобах. Филипп Хенслоу совместно с зажиточным бакалейщиком с большими кулаками – куда же без бакалейщиков! – Джеймсом Чолмли построил один из первых театров в районе Бэнксайд возле Пэрис-Гарденс, среди медвежьих потех и публичных домов, облепивших противоположный берег реки, на дерьмовейших местах, которые когда-то сладко благоухали английскими розами. Ничего удивительного в том, что театр назвали «Роза». Его возвели на месте бывшего борделя и дали имя, которым на уличном жаргоне звали шлюху, что вполне устраивало содержателя публичных домов Хенслоу. «Роза» расцвела на имеющемся там навозе, и воздух освежился благоуханием английских пьес. «Роза» подготовила почву для драмы, стала парником театра антрепризы, где Хенслоу был искусным садовником, а Кристофер Марло – перелетной птицей, просыпавшей из своего клюва заморские семена. В начале 90-х «Слуги Стрэнджа» и «Слуги адмирала» объединились в кровосмесительный союз и обосновались в «Розе». В те же годы добился признания великий Нед Аллен. Нед ушел от Бербиджа, который проделывал свои свинячьи штучки, продолжая ночами подкапываться рылом под кассу. Нед перешел к Хенслоу, соблазнил его молоденькую падчерицу, женился на ней и стал звездой сцены южного берега. Он ловко разыграл свою партию, но вряд ли достиг бы успеха без помощи тестя.

Так прибавьте же света в лампе, чтоб получше разглядеть этого чудесного и столь нужного человека.

Хенслоу из Хаунслоу, заказчик реквизита и пьес, красильщик, ставший владельцем театра и могущественным игроком на лондонской сцене, последнем прибежище негодяев, среди которых были босяки-драматурги, клянчащие у него работу – литературную поденщину, халтурку, что угодно – авансы, займы, заказы, договоры, крохи со стола, – что угодно, только бы не протянуть с голоду нетвердо стоящие на земле ноги. Хенслоу никогда не упускал возможность заработать, не брезговал ничем, ни один проситель не был для него слишком беден. Все знали, что со своими проститутками он был разборчивее, чем с актерами. Побеседовав с девчонками, он не нанимал их на работу, если от них слишком хорошо пахло: «Вон отсюда, блудница! Неровен час, клиент подумает, что ты пытаешься скрыть от него сифилис. Ну к чему все эти умащивания? Мужчине нужно ощущать зловоние греха!» Шлюхам Хенслоу подобало быть грязными. Они могли быть даже мужчинами, только бы вонючими.

Когда в 92-м году он ремонтировал «Розу», он купил двадцать четыре точеных балюстрады по два пенса и фартинг[110] за штуку, а следующие две дюжины со скидкой в один фартинг каждый. В финансовых операциях у старины Фила была железная хватка, но на красивых жестах он не экономил. Он велел установить новый флагшток и поднять в небо знамя с изображением розы, хоть это и обошлось ему в кругленькую сумму – двенадцать шиллингов. Он не пожалел бы ни матери, ни отца и за медный грош сделал бы все что угодно. Тех, кто сочинял для него пьесы, он держал в ежовых рукавицах.

Но он не давал им пропасть, всегда готовый протянуть руку помощи. Позже они об этом сожалели, но без него это «позже» никогда бы не наступило. Он не давал этим ничтожным червям наложить на себя руки, позволял им заработать на кусок хлеба и не откинуть копыта, и, когда Лондон переживал суровые времена, сочинители знали, что всегда могут обратиться к Хенслоу. А он знал, что он за это может из них выжать. «Твое перо принадлежит мне, Уилл. Напиши-ка для меня речь поярче, сочини концовку к этой скучной пьесе, да так, чтобы она засверкала… Закончи это действие. В этой пьесе есть сцена, которую надо переделать до завтрашнего утра, и ни одно перо не работает так споро, как твое. „Генрих VI”? „Генрих VI” подождет. „Генрих VI” будет после Хенслоу Первого, Филиппа Мудрейшего». (Должники прозвали его Фил Мудейший.) «Знаешь, Уилл, как надо поступать с простым людом? – Обдирай их как липку и живи себе припеваючи. Так сколько, ты сказал, тебе нужно? Мой кошелек к твоим услугам». Естественно, когда поставили моего «Генриха», он запел по-другому, но до наступления тех времен у меня были веские основания молиться на Филиппа Хенслоу.

На третье утро моего пребывания в Лондоне «Роза» Хенслоу еще не расцвела, и, когда по пути с Хог-Лейн я остановился в Холиуелле, чтобы поглазеть на «Театр», я увидел перед собой главную лондонскую достопримечательность того времени, воздушный замок Бербиджа. Когда я смотрел на кости, собачье дерьмо и мутные лужицы, оставленные вчерашними зрителями, я не мог себе представить, что на протяжении последующих десяти лет этот театр будет главной сценой для моих пьес. Я и подумать не мог, что напишу эти пьесы. Я увидел, как проворная крыса вынырнула из глазницы черепа и понеслась от рванувшейся за ней собаки. Я вдруг услышал страшный рев, доносившийся из-за театра. Он пронзил меня как нож. И еще до того, как я медленно обогнул здание, я с ужасающей определенностью знал, что я там увижу. Да, то была она – скотобойня! Забойщик с ножом, дымящаяся куча потрохов под подгибающимися ногами и рев, переходящий в обезумевший от страха скулеж. Боже! И ради этого я пришел в Лондон? Неужели я никогда не избавлюсь от запаха крови? Мне не хватило бы мужества войти в «Театр», но вид и звуки скотобойни придали мне смелости. Спасаясь от них бегством, я вошел и спросил Джеймса Бербиджа.

Его нигде не было. Мне сказали, что он ушел. Нет, никто не знал куда и когда он вернется, и нет, работы в театре для меня не было, и дать ее мог только Бербидж.

Так я снова оказался на скотобойне, среди вываливающихся внутренностей и расширенных от ужаса глаз скотины. В той клоаке, где я снял себе комнату, было не заснуть. Темнота оживала глазами, живыми и видящими, побелевшими, вращающимися или покрасневшими от ужаса. Пытаясь от них избавиться, я зажмуривался покрепче, и крики, как кровь, струились по стенам внутри моей головы, а я, как зверь, до самого утра был пойманным в капкан и выл во сне, ожидая наступления утра.

Рассвет просачивался внутрь комнаты, как кровь.

Я пришел из Стрэтфорда в Шордич и попал с одного скотного двора на другой. Я провел три следующие недели среди кромешного ужаса. Едва почуяв кровь, скот, как правило, гадил, и под моими ногами чавкало отвратительное месиво. Как бы осторожно ты ни ступал, ты ходил по грязному свидетельству страха, который ты мог унюхать с той же уверенностью, с какой они чуяли смерть, исходящую от тебя, видя твое приближение с веревкой, ножом и топором – в тайбернском стиле. Таков был мой мир – нож и колода, и от палача меня отличало только то, что мои жертвы были неспособны на злодеяния и на заявления своей невиновности. У них, не знавших греха, не было языка, чтобы в чем-либо сознаться. Они были агнцы Божьи, а я был грешником. Я предавал невинную кровь. В Шордиче, так же как и в Стрэтфорде, я играл роль Иуды.

«Играл роль» – подходящее выражение. На время своей кровавой работы я, как тайбернский палач, тоже надевал маску, которая делала меня кем-то другим – не Уиллом, а тем, кто, запятнанный шордичской кровью, тянул за веревку понуренную голову и беспомощные, как вкопанные, копыта, которые тщетно упирались и скользили в слизи прочь от занесенного лезвия, дымящегося кровавым злодеяньем. Я был тем, кто вонзает острие и выпускает жизнь шумным потоком красного цвета, тем, кто чувствует мощное содрогание, пробегающее по телу животного под его убийственными руками. И тварь Божья, чьим наистрашнейшим деянием было жевать луговую траву и топтать копытом маргаритки, бедное животное, приближалось к плахе, где я ожидал его с жестоким ножом. Я был в маске, я играл роль. А как иначе было мне дожить до конца дня?

Моя первая актерская работа была не в «Театре», а по соседству. Уильям Шекспир – мясник на бойне, обученный в Стрэтфорде, практикующий в Шордиче и пытающийся сохранить рассудок. Только безумцы перестают играть роль. Убийство скота никогда не беспокоило моего отца. Розовощекий старикан, которого я похоронил пятнадцать лет назад, был безжалостным убийцей на скотобойне позади нашей лавки. Одной рукой он поглаживал по голове овцу, а другой ловко прилаживал нож к тому месту, где он его вонзит. Что означала та вероломная ласка? Ну, ну, спокойно, дружище, я всего-навсего собираюсь тебя убить. А если зверь упрямился, тут уже было не до ласк, отец свирепел и опускал на протестующую голову топор. Стой смирно, скотина! А то я тебе сейчас раскрою череп!

И так же грозно хмурил он чело, когда на лед, в упорном поединке, низвергнул поляка. Мой отец, герой с топором в руках, не любивший разговоров. Человек дела, а не игр. Прямой и деловитый, человек ножа и топора, созданный для выборных постов и общественного успеха, не неудач. Непоказной, нетеатральный. Странно, что ему выпало быть королем. Отец – о, вот он словно предо мной!

28

– Где, Уилл?

Где что, Фрэнсис?

– Где ты его видишь?

Кого?

– Отца. Опять в своем мысленном взоре?

Да вот же он! Туда, туда взгляните: отец мой, совершенно как живой! Вы видите, скользит и в дверь уходит.

– Возможно он пожурить пришел ленивца сына, вдохнуть жизнь в твою почти остывшую готовность.

Готовность к чему, Фрэнсис?

– Окончить завещание.

Отец. Ступай! Смотри не забывай… А я забыл.

– Тебе нужно подкрепиться пирогом. Его скоро подадут.

Не поверишь, как смутно на сердце у меня.

– Тогда тебе надо два куска пирога. Двойная порция исцелит сердечную боль.

Он получил то, что хотел.

– Кто?

Отец.

– Что же?

Личный герб.

– Ах да. В первый раз ведь ему отказали.

Заявление отклонено, ходатайствуйте снова. Мне пришлось много вкалывать, чтобы смягчить нанесенную ему обиду и удовлетворить его честолюбие.

– Хотел восстановить свое положение в обществе?

Что-то вроде того. Для чего ж еще нужны сыновья?

– Почему же «вкалывать»? Тебе же нравилась твоя лондонская жизнь. Ты был властителем дум, хозяином бала.

Нравилась? Каким еще «властителем»? Первые три недели июля я провел в удушливой жаре шордичской бойни – пока однажды мимо не процокал носатый малый верхом на лошади. Я смыл со своих рук кровь и жир и побежал за ним со старой как мир байкой о том, что, когда мне было девять лет, я видел его в Стрэтфорде и с тех пор жил, мечтая о такой же славе, и теперь хотел бы на него работать.

Он бросил в мою сторону презрительный взгляд.

– Стрэтфорд? Какой еще Стрэтфорд? А, как же! Насколько мне помнится, не больно там смеялись. И здесь ты тоже не разбогатеешь, если твое ремесло – ассенизация (он театральным жестом махнул краем плаща в сторону моей забрызганной кровью одежды), да и актером ты вряд ли когда-нибудь много заработаешь, с твоей-то внешностью. Скорей всего, помрешь с голоду.

Он спешился, посмотрел на меня пристально и оценивающе и покачал головой. Было очевидно, что, когда он рассмотрел меня поближе, его мнение обо мне не улучшилось.

– Хороших актеров я определяю с одного взгляда, – сказал он. – Ты не из их числа.

Я отвернулся.

– Но знаешь, на следующей неделе мне понадобится кровь для новой пьесы – чертовски хорошей пьесы…

Я спросил его, как она называлась.

– Отличная вещица одного юного безумца и этого – ну, одного из этих – ты сам понимаешь. Так что, если тебе когда-нибудь доведется с ним встретиться, держи задницу поближе к декорациям.

Я спросил его, кто был автор пьесы. Бербидж всегда недоговаривал, такова уж была его натура.

– «Тамерлан» – это нечто! – сказал он. – Запомни – ведра крови. А пока – ни с места, посторожи мою лошадь.

Я остался стоять с его лошадью и до самого вечера не сдвинулся с места. Пока не появился Бербидж, мы с лошадью сходили по малой нужде один раз вместе и два раза по очереди, а лошадь сходила и по большой тоже – мне на башмаки. К этому времени они и так уже ни на что не годились, вымоченные в моче, измазанные фекалиями, жиром и требухой убитого мною скота. Пока я там стоял, мне пригрезились новые сапоги. На Бербидже была превосходная пара. Они сразили меня наповал, когда я смотрел, как он энергично зашагал в «Театр» сообщить актерам о сногсшибательной новой пьесе. А еще я подумал, как было бы прекрасно смело войти в это здание в новой паре сапог, помахивая рукописью дерзновенной новой пьесы, которая покорит сердца зрителей.

Бербидж дал мне мою первую работу в театре. Я присматривал за лошадьми господ в сапогах – повес, которым было лень пешком перейти Мурфилдс и Финсбери, особенно в распутицу или в весенние заморозки. Деревенский парень Уилл ловко управлялся с лошадьми, как истинный чародей. Я не просто присматривал за ними, я их чистил и холил, наполнял их подергивающиеся уши словами, ведь стрэтфордский олух был еще и кудесником слов. Я вполголоса напевал сонеты в их прислушивающиеся гривы. Впрыгнув в седло, я мгновенно превращался в принца или короля Англии. Я видел Гарри молодого в шлеме, Меркурием крылатым над землей взлетев, вскочил он так легко в седло. Легко галопируя по булыжнику, который пел под гарцующими копытами, и придерживая поводья, я обращался к своим войскам – английской армии перед Гарфлером[111]: «Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом!.» Я слышал возгласы и упивался аплодисментами зрительного зала, околдованного словами всадника. Хозяева лошадей выходили из театра довольные, что об их лошадях славно позаботились, и щедро платили. А я нанял мальчишек-попрошаек, чтобы управляться с большим количеством лошадей. Мальчишку можно было нанять за какой-нибудь грош, а крупица ума в бизнесе могла превратить пенс в шиллинг, а шиллинг в фунт. Я снял приличную комнату, купил себе лошадь и, наконец-то, пару отменных сапог.

Тем дело не закончилось. Бербидж подбросил мне еще работенки. Я приносил для него театральные костюмы, меня посылали за хлебом и пивом, яблоками и апельсинами, сыром и орехами. Но к этому времени я уже работал под крышей театра. Когда он пустел, я выходил на сцену и потрясал воображаемую публику. Однажды, когда я усердствовал подобным образом, неожиданно вошел Бербидж.

О, если б музы вознеслись, пылая,

На яркий небосвод воображенья…

Он открыл рот и удивленно уставился на меня.

– Черт тебя подери! А это откуда?

– Да так, услышал где-то, – промямлил я.

– А почему я этого, черт тебя побери, не слышал? У тебя, должно быть, хорошие уши, малец. Ну-ка, прочти еще.

Сам он был неважным декламатором и решил, что я читаю весьма недурно. С этого времени я начал помогать суфлеру, вводил актеров, давал сигналы к репликам, дублировал заболевших или опоздавших, страдающих похмельем или французской хворью, играл крошечные рольки, подметал сцену и даже присматривал за кассой по поручению Бербиджа, никому не позволяя запускать в нее лапу. Властитель Бербидж верил мне целиком и полностью. Короче говоря, я тоже превратился в чудесного и незаменимого человека. За какие-то пятнадцать месяцев я стал актером.

И человеком Бербиджа.

– Только, пожалуйста, не говори, что игра не стоила свеч!

Без всяких сомнений, работа моя была самой низменной поденщиной, какую только можно себе представить: летняя пыль и солнечные ожоги по дороге на провинциальные гастроли, когда ты тащился пешком из деревни в деревню за кусок сыра, кружку молока и пару шиллингов наличными; возвращение назад в дождливый Лондон с наступлением холодов в октябре; зимой битком набитые гостиницы с пьяницами, клопами, дымом и гарью и немногочисленными зрителями; короткая прохлада весной в настоящем театре – и снова гастроли, пешком через чертополох, по коровьим лепешкам, чесотку – назад к деревенщине, из которой я вышел.

Однообразная зубрежка текста к утренним репетициям спектаклей после полудня, каждый день, кроме воскресенья, поспешное сочинительство пьес каждые два дня, мы давали пятнадцать пьес в месяц – половина из них новые; десятки ничтожных ролей, разложенные по полочкам мозга, благодаря натренированной памяти школяра. В мирном сне я искал успокоенья от будничных забот и суеты. За самый первый сезон я влез в шкуру сотни разных персонажей. Я перестал понимать, где истинный я. А ведь в то время я был всего лишь одной из бессчетных бесплодных бледных лун сцены. Истинные звезды удерживали в своей голове пять тысяч строк в неделю.

Нет, сцена была далека от того широкого приятного пути, который, брызжа слюной, громко проклинали пуритане, – дорога, усыпанная первоцветами. Какая чушь! Если это и была дорога, то, в моих воспоминаниях, холодная и слякотная, когда я устало тащился за промокшей повозкой, через мокрый снег, град, дождь и завывающий ветер. Дождь и ветер были единственной аудиторией, за присутствие которой актер мог поручиться. Они были его товарищами и братьями по изгнанию, они были советчиками, которые напоминали мне, кто я такой. И снова в дорогу, ребята, в моросящий дождь, где, как я уже сказал, было совсем немного первоцветов. Сводников и проституток – да, и тучи попрошаек и всякой другой сволочи, но, если актерство было усыпанной цветами стезей к вечному огню ада, где-то по пути я, должно быть, свернул не в ту сторону. Ничего себе развлечение! Мне достались закоченевшие ноги и отмороженные пальцы, колени, заледеневшие, как полюса земного шара, облупившийся, шмыгающий, сопливый нос, красный, как морковка, понуренная голова, согбенные плечи, скрип вращающихся колес телеги, ползущей по колеям и ухабам, мертвые крысы и замерзшее дерьмо вдоль дорог, и какой-то идиот, поющий все ту же чертову песню, никчемный болван!

Когда я достиг разумных лет —

И дождь, и град, и ветер, —

Наделал соседям я много бед,

А дождь лил каждый день.

Каждый распроклятый день! Когда сырость пронизывает тебя до костей, трудно согреться до самой весны, и кишки синеют, когда мартовские ветра задувают тебе в задницу сквозь дырявые лохмотья. Вот тогда-то ты подхватываешь горячечную простуду и уж мало не покажется.

А для добропорядочной и благочестивой церкви и городской управы мы были не более чем воры и мошенники, ничем не лучше, чем бродяги, изгои, пьяницы и проститутки, мы были прибежищем дьявола. Я и сам иногда соглашался с грубыми ругательствами, которыми они нас осыпали. Кем же мы были, как не компашкой клоунов, которые представляли пантомимы, скакали и откалывали номера перед неотесанной деревенщиной, потакали дурным наклонностям подлых умов непристойными ругательствами, бесстыдными речами, распутными действиями, шутками и джигами в стиле Тарлтона, от которых несло зловонием семени и испражнений? Как часто, когда мы прибывали в город, перед нашими лицами потрясали кнутом и веревкой и давали нам от ворот поворот: «Прочь, мерзавцы, долой, проваливайте! Не нужно нам тут ваших непристойностей!»

Грубый отказ был знаком нам так же хорошо, как проклятый дождь. Поверьте, уже через год меня от всего этого тошнило: от бездомности, жесткой постели, ненависти и жестоких слов. Глядясь в зеркало, я видел безбожного, безденежного и непристойного дурака, бесчестного и больного: в худшем случае отвратительного педераста, в лучшем – просто попрошайку; умелого притворщика на сцене, а вне сцены – жалкого и отвратительного, источник заразы, хаоса, безответственности, диких фантазий, неистовых страстей, исступления и мятежей. Хуже того, они вызывали божественный гнев и были прямым приглашением Богу наслать на людей самую суровую из всех кар – чуму. Многие думали, что так как причина чумы – грех, а источник греха – пьесы, то источник чумы – театр.

Таковы были плоды и цели актерства. Кроме них (чтоб не забыть!), были следующие: растлевать невинность, учить лжи, лицемерию и презрению, восхвалять зло, развращать благочестивых жен, убивать и вымогать, губить и разрушать, грабить и бунтовать, восставать против правителей и предавать, заниматься мотовством, прославлять блуд и срамные болезни, глумиться и насмехаться, льстить и зубоскалить, сводничать, обжорствовать и пьянствовать, святотатствовать, богохульничать – и, превыше всего, предаваться прилюдному и частному обману, обманывать себя и сбивать с пути истинного остальных. А чем же еще было лицедейство, как не величайшим обманом, мошенничеством и одурачиваньем публики? И кем был актер, как не скверным и опасным шарлатаном? Я был обманщиком, притворщиком, то расхаживал в шелках по сцене, то возвращался к отбросам общества на улицах: в одну секунду я мог сбросить личину и превратиться из короля в попрошайку. Я был врагом подмастерьев, я отбивал им охоту к ремеслу и распространял крамолу в их головах. Я собирал толпы народу и призывал их к блуду, воровству, неуважению к собственности, не говоря уже о беспределе, насилии и мятежах. Меня ненавидели за то, что я ставил пьесы в священный день отдыха – субботу, что я создавал ложных кумиров, произносил грубости и непристойности, носил женскую одежду, держал мальчиков-катамитов и грязных любовниц и бесстыдным образом получал прибыль от профессии, которая не только не была законным и благопристойным призванием, но самым что ни на есть кощунством против Бога и человека.

А если бы у меня не хватило сил все запомнить и пересказать, ненавистный Филипп Стаббс раззвонил бы об этом со всех колоколен и описал бы в своей добродетельной и негодующей «Анатомии злоупотреблений». Разве актеры не разносят похабщину, не внушают безрассудство и не предаются языческому идолопоклонству? Не побуждают к распутству и моральной нечистоте? Не развращают непорочность дев? Чтобы убедиться в этом, посмотрите, как торопятся грешники в «Театр» и «Занавес», чтобы узреть развратные телодвижения, вожделение и бесстыдные ласки, подмигивания и переглядывания блудливых глаз и чтобы услышать непристойные речи, смех и такое, что диву даешься!

И так далее. Больше половины сказанного было неправдой. Да, такое иногда случалось в театре, как случается в любом городе и без актеров. Воровство, разврат и азартные игры всегда в моде. Пуританину они только казались возмутительными, ведь под его рясой мучительным огнем горело желание, а многолетнее воздержание грозило прорвать плотину тайных одиноких мук неудовлетворенности и страха. Когда в Стрэтфорде моего детства я смотрел, как «Слуги королевы» уезжали в облаке пыли и грез, актеры казались мне диковинкой. При ближайшем рассмотрении все оказалось иначе и отличалось от мечтаний, губительных для меня, одиннадцатилетнего, сидевшего на пригорке и глядевшего на поющую сладким голосом русалку на спине дельфина. Вместо сладкого пения я ощутил вблизи дыхание престарелого актера, в чьих грязных кишках только что ожила маринованная селедка. И это тоже был театр. Чуму на этого дельфина и к дьяволу ту чертовку-русалку и всех, кто на ней плавал!

Но зачем же во всем винить русалку Лестера? Она была лишь зернышком среди семян, которые запали в мою душу, и теперь я пожинал плоды. Я видел постановку «Избиения младенцев» и беспрестанно проигрывал ее в своем мысленном театре. Стрэтфордский мальчишка, король пшеничных полей, я кричал публике, состоящей из миллиона колосьев, предупреждая город из зерна, что с ним будет, если он не сдастся, и серп в моей руке горел, как татарский лук, как полумесяц, сорванный с небес. Сдавайтесь, псы, или солдат проткнет копьем детей полуодетых, и, обезумев, матери рыданьем свод неба потрясут, как иудейки, когда младенцев Ирод избивал! И декламирующий шестилетний король заставлял их присягнуть вечной клятвой на своих мечах. Леденящее кровь согласие на смерть, на массовое детоубийство, наикровавейшее преступление, наизлодейское душегубство. Милорд, мы уже дали клятву. Да, на моем мече, да, клянитесь, клянитесь на моем мече.

Так все начиналось. Все пути вели в Лондон, и время и судьба привели меня к актерству в Шордиче. Я частично приложил свою руку к нескольким пьесам – «Король Иоанн», «Генрих V», «Истинная хроника Короля Лира и его трех дочерей» и другим кровавым драмам: подправлял роли, сгущал краски, укрупнял и расширял действия, придавал им динамизм. Для Бербиджа я был находкой, а для меня это было хоть какое-то разнообразие. Я находил единственное утешение в разыгрывании ролей наедине с собой – безо всяких рукоплесканий, в собственное удовольствие.

Как я все это вытерпел, знает лишь Господь. Сколько раз я готов был свернуть с гастрольной дороги и вернуться в Стрэтфорд. Я помню, как однажды, когда был мой черед идти пешком за повозкой, я остановился, глядя, как фургон с лязгом удаляется от меня в никуда, пока не свернул в облачко на горизонте. Он казался таким же незначительным, как любое другое пятнышко или крапинка на небе или на земле. Меня с ним ничто не связывало, я хотел стрелой помчаться в Уорикшир. Вдруг из облачка послышался голос комика Кемпа, тонкое птичье пение на ветру:

Когда я был и глуп и мал —

И дождь, и град, и ветер, —

Я всех смешил и развлекал,

А дождь лил каждый вечер.

Кемп пел мои слова. Я вспомнил, что он попросил меня написать песенку, чтобы пополнить скудную роль, и я набросал ее за пару минут. Услышав, как она парит над печальными полями, я был поражен ее удивительной горечью, усиленной расстоянием. Слова преображали пейзаж, превращали его в гигантскую сцену, а пейзаж, в свою очередь, казалось, обогащал мою песенку, став фоном, который отдавался в ней эхом и делал ее запоминающейся. Мне это показалось странным и приятным. А еще я подумал, что моя песенка слишком хороша для Кемпа, слишком нежна для заурядного клоуна, пусть и на голову (если не на две!) выше Тарлтона. Я подумал, что она могла бы украсить другую пьесу и, возможно, заблистать на устах дурака поумнее, чем Кемп. Я приободрился и устало потащился за повозкой, вслед за своими словами о дожде и ветре, под ветром и дождем, которые непостижимым образом стали театром, частью гигантской постановки и безликими актерами в беспристрастной всемирной пьесе.

– Так ты говоришь, все могло быть по-другому?

Еще много раз я был на волосок от того, чтобы по собственному желанию отказаться от актерства и вернуться в безопасный Стрэтфорд, назад к навозу, удобной безвестности и неприметности. И если бы не «Тамерлан», я бы, наверное, так и сделал. Скифский пастух теперь мертв, как и его автор – кентерберийский пастырь, но в 87-м году «Тамерлан Великий» был живой легендой Лондона.

– Расскажи-ка.

Я расскажу тебе о человеке, который сотворил «Тамерлана» и стал звездой английской сцены и кумиром твоего покорного слуги, боготворящего его Уилла. О, как я ненавидел этого сукина сына! Он был мой бог.

29

Кристофер Марло. Даже звук его имени был мне ненавистен: четкий, решительный дактиль и фамилия, начинающаяся с выразительного носового звука. Само имя было создано для успеха. Он даже родился на два месяца раньше меня. За два месяца можно написать пьесу, и за два часа эта пьеса может изменить мир, и весь Лондон падет к твоим ногам. Марло пришел в Лондон, как и я, пешком, но по другой дороге, и его царствование на лондонской сцене было другим. У Кита Марло были большие кошачьи глаза – он был Кот Марло для своих соперников, а для сетующих любовников, выпустивших коготки, – Крис-крысолов. Его широко раскрытые глаза загорелись, когда он впервые увидел город, распростертый перед ним, как райские кущи Элизиума для тех, кто только что в них прибыл.

В его словах заключалась злая ирония, потому что Лондон оказался для Марло выходом в мир иной. Его уже поджидала дептфордская таверна, и под пристальным взглядом Господа там уже сидела убийственная троица, ожидавшая его со времен Бытия, трое человек, нанизанных на луч взгляда херувима, нечестивое трио, которое прибыло по особому распоряжению – отделить его душу от тела. Не вполне «впервые вступившая» душа, ведь прошло шесть лет с тех пор, как он прошел через врата воображаемого Элизиума, но пробыл он в нем гораздо меньше, чем мог себе представить, даже с его чутьем на неожиданные трагические падения и с воображением, воспламененным ощущением рока.

Я помню нашу первую встречу в одном дептфордском притоне. Я услышал его еще до того, как он вошел. Его появлению всегда предшествовал шум и гам. В тот момент мысли мои были заняты пивом и Бербиджем – я тогда только-только купил себе новые сапоги. Ввалилась шумная толпа ганимедов и потребовала выпивку. В их болтовне выделялся один голос, выше и мелодичнее остальных, он звучал как гобой, к тому же он говорил на латыни: «Quod me nutrit me destruit». Он пояснил: «Что меня питает, то меня, друзья мои, и убивает – и я не имею в виду херес, который мы сейчас разопьем».

Компания разразилась подобострастным смехом, над которым продолжал господствовать все тот же голос. «Любая дама тебя и насыщает, и убивает – а Муза ведь тоже дама. Тем хуже для нее!»

Еще один взрыв смеха.

Но не слова выделяли говорящего, а то, как он их произносил – протяжно, растягивая, пронзительно и твердо, певуче, лениво, томно – и властно. Было ясно, что он был главным в компании голубых, которая его окружала. Они расступились и уселись за стол, давая мне возможность взглянуть на Кристофера Марло в первый раз, а ему, как мне показалось, на меня.

Он увидел простолюдина в неопрятном камзоле и новых блестящих сапогах. Я же увидел фигуру, подобную Фебу, обрамленную, как картина, дверным проемом. Струящееся в окна солнце освещало его со спины, и казалось, что на его голове выросла корона. Он уставился на меня своими широко расставленными глазами, внимательно подмечая каждую деталь бесстрашным изучающим, почти что дерзким взглядом. Он слегка надул губы с выражением нетерпения, показывая, что в своем присутствии никому не позволит открыть рта, за исключением любящего рта, под стать его собственным сладострастным устам. Тонкие аккуратные усики подчеркивали его пухлые губы, а бородка – решительные, но слегка женственные скулы. Лицо, полное противоречий. Незабываемое лицо, окруженное копной волос, откинутых назад с высокого лба.

Даже если бы вы забыли лицо, вы не забыли бы его наряд – черный бархатный дублет с многочисленными прорезями и золотыми пуговицами. Сквозь прорези тоже просвечивало золото – дюжины кинжальных порезов, через которые сочилась золотая кровь. Нет, он не был бедным сочинителем. Но вместо кружев на воротнике был обычный тонкий батист. Сапоги его были не так новы, как мои, – весь его костюм был изрядно поношен, но он носил его с благородством, и рядом с ним я почувствовал, что мое место на скотном дворе. В его взоре сквозил едва скрытый вызов и тихая насмешка. Он казался надменным и непредсказуемым.

– А что питает тебя, стрэтфордец, кроме пива?

Он сел напротив и посмотрел на меня с той открыто-насмешливой, полуироничной улыбкой, которую впоследствии я узнал хорошо, но не слишком близко.

– Меня питает нужда, – ответил я без обиняков.

– И все?

– И честолюбие. А ты откуда знаешь, что я из Стрэтфорда?

Он улыбнулся весьма мило, приказал принести нам обоим хересу, отодвинул в сторону мое жидкое пиво и сделался менее чопорным.

– Я знаю все, – ответил он, и глаза его заблестели. – Считаю своим долгом интересоваться. Ты – Уилл Шекспир, из старой католической семьи, и голова твоего родственника на Лондонском мосту.

Я зарекся иметь что-нибудь общее с этим человеком. Религия была для меня запретной темой, особенно в таверне. Он заметил внезапное смятение на моем лице и положил свою руку на мою. Я увидел, как другая его рука соскользнула на кинжал, в случае если я превратно истолкую его жест. Даже если бы я его действительно неправильно понял, я не подал бы виду.

– Спокойствие, дружище. Я не болтун и не предатель. Кит Марло к твоим услугам. А теперь, чтобы рассеять твои подозрения, я расскажу тебе все, что тебе хотелось бы узнать обо мне, и даже больше, чем нужно.

Естественно, он рассказал мне меньше, чем мне нужно было знать, и гораздо больше, чем мне хотелось бы. Выпив хереса, Марло говорил без умолку, и речь его звучала как белый стих. Он пришел в Лондон в таком же возрасте, как и я, в двадцать три года, и хотя пятки его пылали в аду, его руки опаляло солнце – такой в нем был пыл, такой размах. «В нашем мире, – сказал он, – каменщики, мясники и бакалейщики бросают ремесла и откликаются на волнение в мозгу и пульсацию в крови».

Сын кентерберийского сапожника и матери с сомнительной репутацией, он тоже мог бы тачать сапоги или принять духовный сан после семи лет в Кембридже.

– «Отец Марло» – подумать только! – рассмеялся он, но взгляд его оставался серьезным и холодным. Двумя перстами он благословил херес и предложил мне выпить еще.

Он продолжал: как оказалось, его дар был далек от служения Богу. Его склонности и пристрастия – а их у него много! – лежали в другой сфере: демонология, космография, политика, убийства, шпионаж. Ах да! и Овидиевы сети. Такой вот список. Не говоря уже о тайных утехах: пристрастии к несовершеннолетним мальчикам, выпивке, атеизму и курению табака – взрывоопасная и одуряющая смесь!

Кем был этот яркий человек, который сидел через стол от меня в дептфордском притоне и опрокидывал один стакан хереса за другим? Когда-то католик, потом безбожник, шпионивший за католиками за границей, трактирный скандалист и уличный боец, водящий компанию с поэтами, издателями и аморальными интеллектуалами – так, значит, не все было так уж плохо. Оставалось шесть лет до жестокой расправы в таверне. Полет метеорита был ослепительным, но кратким. Даже звезды, враждебные Марло, усиливали сияние, которое его окружало, делая его блеск еще более ослепительным. В первые годы моего пребывания в Лондоне он был ярчайшим театральным светилом и ошеломлял зрителей смелостью поэтического размаха, космическим презрением к властям, обществу и обычным человеческим узам. «К черту все это, – прокричал он, – в буквальном смысле этого слова к черту – в ад! Семья, верность, смирение, добродетель, подчинение, звания и положение в обществе, терпимость, вера – пустые звуки». Он был великим скептиком, и когда он попал в Лондон, коса нашла на камень, и искры полетели во все стороны. Он казался несравненным. Неприкасаемый, как солнце, непредсказуемый, как комета, он распахнул уста, и с его языка, обжигая богов, вырвалось пламя.

– Я заключил пакт со смертью, – сказал он, – я вступил в сговор с адом.

Я кивнул в ответ. За такие слова можно было угодить в тюрьму, особенно когда их произносили так, как это делал он. В Марло человек был неотделим от драматурга, они соперничали за господство на сцене, перехватывая друг у друга реплики.

Он был принцем сочинителей и заставил театр заблистать белым стихом. Я никогда не слышал ничего подобного. По сравнению с его золотыми каретами пентаметры прошлого скрипели и тащились, как унылые телеги. Напыщенный стих вчерашнего дня был заурядной пылью под их славными колесами. Даже Кид, вопящий: «Отмщенье, Гамлет!», стал казаться дребезжащим старым призраком. Его «Испанская трагедия», которая когда-то пользовалась оглушительным успехом в «Розе», завяла после первого же представления. Бербидж был прав, когда в день нашей первой встречи у «Театра» говорил мне об этом новичке Марло, потрясающе-скандальном мастере неистового слова, выпивохе, рифмоплете и сочинителе сцен жестоких злодеяний. Где еще вы нашли бы отравленные монастыри, зарезанных монахов, кипящую смолу, плавающих в крови родителей младенцев, сваленные в кучу обезглавленные трупы, девственниц, сброшенных вниз на копья, и стариков, раскинувшихся в пыли с торчащими в их спинах мечами и с головами, размозженными железным потоком ударов? Где еще моряки видели, как в киммерийских тучах Гиады собирают войско? Где вы слышали о стране Кебере – «средоточье негров» – и о широком, необъятном Саксинском море[112]?

Больше нигде. И лондонские зрители сходили с ума по его пьесам. Господин Марло, мастер яростной строки и смелых, не от мира сего сюжетов умел заставить их реветь от восторга. И, как ни странно признаваться на смертном одре в мирской гордыне, сознаюсь, что мне хотелось переплюнуть его чванливого скифского героя-позера, стащить его с пьедестала и смести со сцены.

В 88-м году, когда «Тамерлан» только что произвел фурор в «Розе» и приводил в восторг толпы зрителей, задача казалась невыполнимой. Я помню как вчера начало пьесы: под призывный звук трубы выходил Нед Аллен, одетый в плащ, прошитый медной нитью, поверх бархатных бриджей малинового цвета. Он воспевал любовницу, обреченную на смерть, словами, которые лились, как вино, пьяня слушателей. Слова были сетью, которую Марло набрасывал на мир, и, что бы он ни описывал, он делал это по-своему. Послушайте: «Не правда ль, всего на свете слаще быть царем и с торжеством вступать в свой град Персеполь?.. Да, господин, и сладко, и прекрасно!.. Царь – это все равно что полубог»[113].

Услышать такие строки и пойти домой, чтобы вперить взгляд в деревянные балки крыши и в пауков на стенах, на которых беззвучно сгущались шордичские тени? Нет, услышав их, невозможно было усидеть спокойно. Перо пульсировало в моих пальцах. Я метался по комнате, как лев, запертый в клетке, призывая серафимов и херувимов держать караул у врат небес, чтобы божественную встретить Зенократу.

Довольно спать, о жители Мемфиса!

Не умолкает рев татарских труб,

Грохочут пушки, и Дамаск дымится…

Коварный волжский вор, забравший в плен

И сделавший наложницей своею

Царевну Зенократу, нашу дочь,

Теперь, возглавив нищих и бродяг,

Египетскому царству угрожает;

Меж тем на тучных нильских берегах

Египтяне в безделье дни проводят,

Подобные ленивым крокодилам,

Что мирно спят, когда стреляют в них[114].

Эти строки не шли у меня из головы. Я упивался ими, как запойный пьяница, и хотел еще. Каждый день я выстаивал очередь, чтобы попасть в «Розу» или любой другой театр в Шордиче, где играли эту пьесу.

«Тамерлан Великий», чудо сцены, бич Господний, и на протяжении целого года – кумир зрителей. Нед Аллен умел так продекламировать монолог со сцены, что зритель замирал, пронзенный до глубин души. Скифский пастух расхаживал по сцене, облаченный в коричневую накидку, оглядывал зал, одним надменным жестом срывал свой деревенский покров, переходил от пасторали к героике и за один час покорял всю Азию. Головокружительный размах, чернь вокруг сцены глазеет раскрыв рты, а окружающий ее Лондон перестает существовать. Есть только Тамерлан. Он устраивает резню дев в Дамаске, превращает Турцию в своего вассала, сжигает город, в котором погибла его возлюбленная, убивает своих сыновей за трусость и бесхарактерность, затопляет Вавилон, ставит двух царей на колени, велит запрячь их в его колесницу, вставить им в рот удила и везти его, пока они не упадут на месте: «Азийские балованные клячи!.. За день вы двадцать миль всего прошли. А если нет, бездельники, умрите!.»[115]

Но Тамерлан – не более чем мясник в ореоле славы. Сомнительный герой в сомнительной драме, где все гиперболизировано до такого предела, что должно бы вызывать пресыщение. Но пресыщения не наступало, в том и была вся хитрость. И все же есть в «Тамерлане» какая-то поразительная пустота. Как и автора, героя совершенно не интересуют люди. Он говорит на языке, который им непонятен. Я мгновенно уловил, чего именно не хватало «Тамерлану».

Связи с Публикой.

А значит, и языка, знакомого ей, того, на котором она говорит, настоящего разговорного языка неотесанных хамов, простой деревенщины и хулиганов, а не блистательного белого стиха, на котором напыщенно говорил король-простолюдин. Марло был пленником своего языка и, как блудница, облегчал свою душу словами. Он был распят на колесе слов. Колесо огненной колесницы с грохотом проворачивалось, впечатляя глаз и ухо, вот только катилось оно в никуда и лишь шло по кругу, как обращающийся пламенный меч из Книги Бытия, бесплодный, как проклятие. Слова, слова, слова, слова, слова. А потом смерть – и слов больше нет, и дальнейшее – молчанье. Слов уже было недостаточно.

И сил тоже. Вот Тамерлан с триумфом скачет через Персеполь, но не останавливается в городе, чтобы взять бразды правления в свои руки. Даже в собственной пьесе он лишний, он всего лишь слепой вещающий рот. Когда власть становится единственной целью, он попадает в тупик, ведущий к смерти. «Дни „Тамерлана” сочтены», – пробормотал я, выжидая и размышляя. «Гамлет» и «Генрих V» уже ждали выхода на сцену. Я уже слышал, как они прочищали горло в гримерке.

Но в 1588 году Марло еще был единственным героем. Он упивался славой. То был его год.

И в тот год так много всего происходило, что не было времени перевести дыхание. Мария Стюарт на плахе, испанский Касис сожжен, «Роза», к которой Марло прикоснулся своим волшебством, расцвела во всем великолепии, «Хроники» Холиншеда[116] вышли во втором, дополненном издании. Они были диковинным фруктовым деревом, отяжелевшим от истории, плодоносным, изобилующим созревшими плодами. Но холиншедовскую Англию вот-вот должен был сотрясти и опалить огненный испанский ветер, чтобы история созревшим яблоком упала в настоящее и люди подняли этот плод и вкусили его до самой сердцевины. Я тоже его попробовал, как яблоко из Книги Бытия, и это познание изменило все. Когда гром войны прогремел у нас в ушах, на него неожиданно ответила моя Муза.

Война.

Война сделала меня знаменитым. Мой ответ Марло был почти готов и вот-вот должен был прозвучать в полную силу.

Армада вышла в путь.

30

– …Ой, это, должно быть, пирог.

Что?

– Пирог. Должно быть, несут пирог. Что-то я снова проголодался. Фрэнсис, ты все тот же. Только и заботишься что о своем брюхе.

– Трудно о нем не думать, когда имеешь такое пузо, как у меня. Пирог не идет ни в какое сравнение с «Английским Предприятием».

– С чем?

Так называли Великую Армаду.

– О нет. Умоляю, давай не будем об истории.

Да это совсем не об истории, а о том, как история перекликается с современностью.

– Не понимаю.

Армада дала мне тему, на которую я мог писать, чтобы превзойти Марло.

– А теперь не понимаю вообще.

Армаду создала Елизавета. Она вбила первый гвоздь в строящийся корабль Армады в тот день, когда Филипп понял, что она не выйдет за него замуж. Все остальные обиды и растущая враждебность были звеньями той же цепи: помощь Англии голландским повстанцам, налеты на испанские корабли и их грабеж, пренебрежительное отношение к послам испанского короля. И, чудовищней всего, казнь католической королевы. Папа Сикст V был стреляным воробьем и не верил в план Филиппа разгромить Англию на море. Филипп попытался было выжать из него денег – без особого результата – и решил подналечь на своих итальянских банкиров. Уверенный в поддержке двадцати тысяч английских католиков, он сам себя назначил наследником казненной Марии и, набравшись смелости, решился действовать, воплотить в жизнь свой дерзкий план.

– Обожаю испанский лук!

План был такой.

Герцог Парма высадится во Фландрии, чтобы освободить погрязшую во мраке протестантизма Англию. А чтобы обеспечить ему успех, отборный флот испанских военных кораблей проконтролирует переправу через пролив. Могущественная Армада будет тем самым знаменитым «Английским Предприятием», на который Сикст дал благословение, но не дал денег. «Расположение звезд против короля», – бормотали астрологи, покачивая головами над звездными картами, но Филипп устал от Злобной Бесс – английской еретички, величайшей флиртушки-недотроги на всем белом свете. Даже после того, как она спустила с привязи Дрейка и его бойцовских псов на Лиссабон и Кадис, даже после того, как умер создатель Армады, маркиз Санта Круз, и его сменил Медина Сидония, человек, которому недоставало опыта и уверенности в себе, даже после того, как природа, как будто в насмешку, разогнала его суда и погнала их в обратный путь в Испанию, чтобы снова собрать их воедино, даже после того, как буря разбила и рассеяла его корабли, как шляпки желудей, на всем протяжении между Лиссабоном и Корунной, даже после многочисленных предзнаменований Филипп не отступился от «Английского Предприятия». Папа римский благословил целую армию, и каждый воин-моряк вышел в море с кровью и телом Христовым на языке. Двенадцатого июля большинство тех ртов захлебнулось в море, которое смыло следы священного таинства и католического Бога, оставив в них солоновато-горький вкус.

Плавучая армия вошла в Ла-Манш странным построением в форме гигантского полумесяца, казавшегося неуязвимым даже хладнокровному адмиралу Говарду. Англия и Франция стояли друг напротив друга, как зрители на балу, пока два флота танцевали в Ла-Манше величавый, полный достоинства испанский танец – сарабанду, соответствующий размеру их галеонов, а англичане топтались на месте, как бы рассыпаясь в реверансах перед своими сумасбродными гостями. Дрейк прилетел из Плимута, как ястреб, и начал пощипывать испанские перья. Жестоко атакованные и сильно поврежденные сеньоры, трепеща, двинулись в порт Кале. Но «El Drako» устремил на них свои груженные смолой брандеры с пушками и двойными ядрами – плавучие склады взрывчатки. Неистовые испанцы попытались избежать столкновения, перерубить якорные канаты и выйти в открытое море, но у голландского Гравелина их сильно потрепали. Еще живая испанская эскадра уцелела бы, если бы не посланный Богом шторм, который смел косяки кораблей на фламандские банки, где они погибли, как выброшенная на берег рыба. А разодранные клочья когда-то гордой Армады несло все дальше и дальше на север к Шотландии и потом на юг вдоль западного берега Ирландии, где они разбились в щепки о кремнистое побережье островов.

Разбитые вдребезги корабли извергли свой человеческий груз в пенистую пучину моря. Большинство моряков пошло прямиком вниз в холодную морскую пустоту. Многих разорвали гигантские зубья подводных скал и рифов, а остальные, чьи отчаянно молотящие воду ноги почувствовали под собой сушу, испытали всю силу человеческой ярости, которая превзошла ярость моря. Островные калибаны раздевали их до последней нитки и без тени сострадания лишали жизни. Их вешали, кололи, забивали секирами, резали на ленты. Их гнали голышом, и они, как голодные призрачные птицы, рыли землю ногтями в поисках кореньев, грызли кору деревьев, высасывали из раковин моллюсков, ели морские водоросли и пробавлялись горькими ягодами, пока их не начинало рвать всем, что попало к ним в желудок. Существование их было жалко и вело к смерти. Мародерствующие голландцы и кровожадные свирепые ирландцы не приветствовали этих существ из дивного нового мира. Прощайтесь с жизнью, испанские сволочи! Actios, amigos!

А через несколько дней прибой принес колышущиеся на воде распухшие трупы, мертвые головы покачивались на волнах, как незрячая морская трава. Они были ужасом открытого моря. Сотни из них были безусыми юнцами, с отсеченными гениталиями, заткнутыми в их распахнутые рты обезумевшими женщинами негостеприимных краев, ведьмами Западных Островов. Несчастья были нескончаемы: кроме моря, утесов, голода и варварства, учиненного дикарями, были тиф, цинга, дизентерия, горячка – распахнутые двери, через которые еще сотни проследовали в многоликую смерть. Немногие вернулись в Испанию.

– Бедняги!

Многим англичанам пришлось не легче. Пока шли празднества и службы, а художники и ювелиры обогащались на победе в результате великого шторма, ниспосланного Богом, армию, которая громко приветствовала королеву в Тилбери в начале войны, теперь распустили, во избежание щекотливого вопроса оплаты за труды. Сколько вы хотите, чтобы я вам заплатила? Идите вон, друзья мои, неужто не заметили, что война кончилась? Казначеям обеих стран было мало пользы как от английских моряков, умирающих от тифа, так и от испанских трупов. Солдаты умирали нищими, не имея в кармане двух однопенсовых монет, чтобы прикрыть их уставившиеся в пространство глаза. Их вдов обманули, их дети плакали от голода. Но все это не суть важно, и да здравствует Англия, ура протестантскому ветру!

Королеву не волновали пораженные гангреной английские моряки – главное, что она выиграла войну. Елизавета скорбела лишь по одному человеку – жертве не войны, а времени. Милый Робин пропел свою последнюю песню, и жар в его груди потух. Ее радость, а бывало, и ярость на протяжении тридцати лет, звезда на ее небосклоне, теперь уже погасшая, умерла в Райкоуте, несмотря на посланные королевой лекарства. Задрапированные в траур баржи плыли вниз по Темзе, с их приглушенных весел тихо стекали жемчужины светящейся воды. Вельможного Лестера похоронили. Говорили, что даже кони его пили воду с траурной благопристойностью. Елизавета заперлась в своей опочивальне, и, когда выломали двери, у нее уже больше не было ярости, чтобы выплеснуть ее на придворных, которые пытались ее утешить и отвлечь от воспоминаний. Ей оставалось жить и скорбеть пятнадцать долгих лет.

Девственная королева не оправилась от этого удара, пока ее не соблазнил ангел смерти. У старухи с косой всегда есть работенка, и в 88-м году у нее было дел невпроворот. Над испанцами сомкнулось море, осенняя листва горела, как огонь на могиле Тарлтона, и вороны клевали невидящие глаза отца Хартли.

Снова «гнусная слякоть, где твой блеск»?

Действительно, где? К тому времени муки его закончились. Я впервые наблюдал ремесло палача воочию и был потрясен и изумлен тем, что увидел. Хартли обвинили в изгнании нечистой силы, и этого хватило, чтобы отправить его на эшафот. Его казнили в Шордиче, неподалеку от «Театра», в печальной долине, месте смерти и казней злополучных, что лежит тотчас за рвом аббатства.

Стояло холодное октябрьское утро. Когда Хартли, слегка покачиваясь, ступил на эшафот, клин гусей громко протрубил над его головой. Я помню, как он взглянул ввысь, услышав их клич высоко над головами внезапно притихшей толпы. Какими свободными, должно быть, они ему казались! Они мчались на юг. Вскоре они перелетят через реку и унесутся над полями и белыми утесами в бесконечную синь и необъятность моря и неба. Возможно, священник увидел в них символ собственной души, которая вот-вот присоединится к ним в беспредельно свободном существовании. Я запомнил, как его седая борода на мгновение выдалась вперед, пока глаза следили за гигантским клином в небе. Послышался исступленный трубный зов, и все тоже посмотрели вверх. Палач одним резким движением задрал рубашку на голову Хартли, и старик стоял перед толпой абсолютно голым. Она взорвалась буйным одобрением и заглушила гусей. Когда я снова взглянул ввысь, они уже были смутным росчерком в небе над Темзой.

Я перевел взгляд на обнаженного Хартли. Он бормотал: «Ой, как холодно, как же холодно!» Мне это напомнило историю Латимера и Ридли, которые когда-то в Оксфорде ожидали сожжения на костре босыми, без чулок.

Петля обвилась вокруг его шеи. Он слегка вздрогнул. В толпе усмехнулись и глумливо потерли руки. Палач столкнул жертву с эшафота, и, когда тот качнулся на веревке, все затаили дыхание.

В этот момент неожиданно драматичной тишины Хартли, казалось, раскачивается очень медленно, вращаясь и подрыгивая ногами, как барахтается тонущий человек. И только когда он качнулся назад к помосту, рука палача медленно вытянулась и схватила его за гениталии. Одновременно опустилась и другая рука, и в холодном солнечном свете октября блеснуло острие ножа. Старик снова оказался на сцене, теперь уже без гениталий, и кровь хлестала из разреза в его паху: «Ой, как печет! Как же печет!»

Так говорит порезавший палец ребенок. Отрезанные органы старика торчали из кулака палача, несчастный старик покачивался, и из него фонтаном била кровь, но пока он казался всего лишь слегка удивленным тому, что с ним произошло, – палач внимательно следил, чтобы жертву вздернули только на нескольких секунд. Краткое подвешивание и отсечение гениталий было лишь началом кровавого дела.

Палач схватил Хартли и без предупреждения бросил его спиной на помост, присел над ним на одно колено и большим лезвием рассек его живот с той же легкостью, с какой вскрывают конверт письма, распорол его от солнечного сплетения до таза. Толпа замерла, и секундную тишину пронзил протяжный вопль неимоверной боли. Крик разрезал воздух, как нож, рассекающий человеческое тело. Казалось, силы Хартли иссякли, и, когда рука палача высунулась из открытой двери его живота, волоча кишки и внутренности, как локоны Медузы, он замер и затих. Рука вновь полезла внутрь, вытаскивая кровавые пригоршни. Никакой реакции. Кто-то крикнул, что старик уже помер. Толпа негодовала на палача. Вот неумеха – плохо сделал свое дело и прервал развлечение!

Но когда палач просунул руку в грудь Хартли, чтобы вытащить его мертвое сердце, тело внезапно взбрыкнулось, как будто от удара молнии. Оно почти село и обеими руками схватило палача за горло. Пораженный палач опрокинулся на спину и попытался освободиться. Но Хартли, казалось, овладела какая-то сверхъестественная сила предсмертной агонии, и палачу пришлось позвать на помощь подручного, чтобы тот оторвал руки священника от его горла и придержал его до завершения ужасной работы. Свяжи покрепче его жилистые руки! Они выглядели как две выбеленные морем, отшлифованные волнами палки, сухие и легкие, как воздух, среди жужжащих мошек на морских водорослях и береговом мусоре, которые мы отталкиваем сапогом или подбрасываем в воздух во время отлива. Хартли был мертв, но, как железный, боролся с палачом, который снова засунул руку ему в грудь и схватил его сердце. Старик начал подыматься. Палач уперся коленом в грудь жертвы и что-то крикнул своему помощнику. Тот стоял на коленях за спиной старика и со всей силы тянул его за руки, пытаясь удержать их, а старик кричал:

– Остановись, дружище! Постой! Ты делаешь мне больно!

Его гениталии были отсечены, и красный фонтан все еще бил из его паха, его внутренности были свалены рядом с ним в дымящуюся кучу, эшафот залит кровью – кто бы мог подумать, что в старике столько крови! – и рука палача сжимала сердце в его груди, готовая вырвать его и лишить его жизни. А старик молил этого ублюдка не выкручивать ему руки! Его рукам было больно! И если бы помощник прекратил, все стало бы прекрасно. Ну что ж это, дружище? Ведь больно же, неужто непонятно? Жутко искалеченный старик через несколько секунд станет трупом.

По лицу палача толпа поняла, что тому удалось нащупать сердце священника. Он вывернул его с большим усилием. И в этот момент Хартли в третий, и последний, раз попытался подняться, как утомившийся пловец, набирающий в легкие последний вздох, но сердце все еще не совсем вышло из его грудной клетки. Мы услышали, как две старые руки забарабанили по помосту, как барабанные палочки. Помощник встал, схватил старика за седые длинные волосы и притянул его назад к эшафоту. Он поставил сапог прямо на горло Хартли. Рука палача показалась из глубины тела, выпрямилась и взлетела высоко в воздух. Истекающее кровью и судорожно подергивающееся, в его горсти было нечто, что выглядело как комок замерших угрей – тигриное сердце старого Хартли, который издал последний горловой вздох. После этого он больше не двигался и не говорил. Его земные страдания кончились.

Толпа взревела в последнем одобрительном выкрике. Такой тщедушный старый поп, и какое великолепное финальное выступление. Ох уж эти мне католики! Ничего удивительного, они же в сговоре с дьяволом и черпают силу в адской тьме, и Хартли был одним из самых закоснелых грешников. В тот вечер в стельку пьяная толпа, которая присутствовала на его казни, еще долго бурлила и клокотала в Шордиче. Она не расходилась, ожидая открытия «Театра».

31

А я в тот вечер не пошел в «Театр». Я пришел домой, сел за стол с крошками хлеба и бекона, которые я ел на завтрак, и уставился в стену на расстоянии вытянутой руки от меня. У меня перед глазами все еще стояли внутренности Хартли, упавшие рядом с ним на эшафот в дымящуюся кучу, как горячий пудинг. Я все еще видел, как в поднятой руке палача пульсировало его сердце. Его гениталии вытащили из его мертвого раскрытого рта и сбросили со сцены. На них тут же набросились собаки. Потом большими ножами четвертовали труп. Вскоре это будет выпотрошенный торс, отрубленная голова, две руки, две ноги, которые отправят в четыре стороны для морального наставления, политического убеждения и в острастку другим.

В этот момент из «Театра» неподалеку раздался громкий рев публики. Должно быть, Аллен вышел на сцену в роли Тамерлана. Тогда он принадлежал Бербиджу, – как только он женится на мисс Хенслоу, все сразу изменится. Но на следующие два часа «Театр» принадлежал каре Господней, Тамерлану. «Набей потуже кошелек, Уилл, – советовал мне внутренний голос, – любая труппа хороша, лишь бы она ставила твои пьесы – плевки финсберийских зрителей превращаются в серебро в Саутуарке. Набей потуже кошелек». Еще один раскат аплодисментов – и чернь побрела мимо моих окон, пьяно покачиваясь и что-то хрипло напевая. Судя по голосам, они перебрали выпивки, не попали на представление и были вне себя от ярости. Кто-то крикнул: «К черту Тамерлана!» Потом тон изменился: «К черту испанцев!», и остальные подхватили скандирование.

Крики замерли вдалеке. Я снова закрыл глаза. В голове у меня все закружилось. Тарлтон, Хартли, Джеки Вотролье, Марло, Тамерлан, Армада, пьяная толпа, к чертям папу, к чертям герцога Парму, да здравствует королева! Я смел рукавом крошки со стола, окунул перо в чернильницу и помедлил над листом бумаги. Оно не капнуло, и я знал, что это будет хорошее перо, без клякс. Превосходно! Я точно знал, что писать. Обнаженная ножка музы мелькнула передо мной, и на меня снизошло сильное желание, внезапное и сладкое, как Элизиум Марло, и обжигающее, как его же Преисподняя. Оно было сродни похоти. Уличный сброд внизу, полный слепой ярости и национальной гордости за своего английского льва, – в Лондоне чернь была необузданной силой. Еще не существовало театра для выражения ее воли. Она нуждалась в сцене. Ей нужно было видеть на ней себя. Ей нужны были зеркало и летописец ее жизни. Будущее было с нею.

Так выгляни ж в окно, Уилл, посмотри, что ты там видишь. Твоя сцена – королевство, актеры – принцы, зрители – монархи. Пиши с оглядкой на улицу, пиши с оглядкой на Холиншеда. Читай и слушай. К черту Тамерлана! К черту испанцев! К черту Францию! Да здравствует Англия! Пусть она здравствует во веки вечные. Именно так. Ответ на пьесы Марло звенел у меня в ушах. Это был гул национального театра, это был старый добрый Генрих VI, кровавая бойня, катастрофа гражданских войн роз, Англия, которая катится в пропасть. Во главе нее стоит кучка головотяпов и безжалостных убийц, сотни мужественных англичан идут на смерть, как на праздник, и гибнут, как скот, – лишь в нескольких поколениях до меня. Они остались лежать под небом Франции или превратились в английскую глину. И вот на этих костях я и воздвигну свои театральные подмостки.

Я набросал большую часть «Генриха» в тот год, когда испанцы, усмиренные и вне себя от ярости от разгрома Армады, планировали еще одно нашествие, на этот раз из французской Бретани. Более подходящего момента трудно было желать. Да и кто такой Тамерлан? Какой-то военачальник из Скифии. И что Скифия по сравнению с английской национальной гордостью? Я видел ее в Холиншеде и в Генрихе, я слышал ее на улицах, и она мгновенно оформилась у меня в голове. Мне все стало ясно, и не хотелось медлить и упустить шанс ответить волшебнику Марло, недавно прибывшему из Кентербери, чародею «Розы».

В «Генрихе VI» я нарисовал зловещее, но пышное зрелище, набор занимательных глянцевых картин, галерею портретов для неискушенных. Над Лондоном взошла моя звезда. Говорили, что я воскресил мертвых, что заставил храбреца Тальбота[117] вновь истекать кровью. Даже Нэш выступил в мою защиту, и его едкие чернила превратились в молоко и мед. Сам Тальбот, писал он, был бы счастлив узнать, что его древние кости вновь орошаются патриотическими слезами десяти тысяч воодушевленных зрителей.

Я впервые отведал вкус похвал. Это было время публики, и я дал ей шанс высказаться на сцене. «Генрих VI» потряс зрителей до глубины души. Стоящие у сцены смотрели раскрыв рты, потому что на сцене они видели самих себя. Они гляделись в говорящее зеркало и слышали собственные голоса, мастерски подражающие Джеку Кэйду и ему подобным. Голоса принадлежали подвыпившей толпе на улице, и ей это было лестно.

Первый удар по могучему Марло я нанес пьесой «Генрих VI», вышедшей под названием «Первая часть войны между двумя знаменитыми домами Йорков и Ланкастеров». Она ознаменовала новую эпоху в жизни театра. Премьера прошла в «Розе» при громадном стечении народа, и сборы от представлений полились золотым потоком. Конец зимы 92-го года стал для Филиппа Хенслоу временем успеха, а не зимой тревоги нашей.

Но когда «Генриха» увидел Роберт Грин[118], он захандрил. «Генрих» был больше, чем какая-то зимняя сказка. В то время у Грина были беды посерьезнее, чем хандра. Печень и почки его уже разложились, и остальное органы были на подходе. Теперь, когда его уже двадцать пять лет как нет в живых, я буду милостивым к падшему врагу. Позволим же ему еще раз пережить краткий час славы, чтобы его злобный призрак наконец-то покинул сцену и дал возможность моему сказать свое слово.

32

Давно упокоившийся с миром Роберт Грин умер от многочисленных болезней в тридцать четыре года в крайней нужде. Он был старше меня на шесть лет. Легендарный при жизни, теперь он лишь мертвая буква в алфавите литературной Англии. И он сам в этом виноват: в его пере были напор и сила, но он слишком любил рейнское вино. Таланты Грина были многообразны, но поверхностны: он был склочник, святоша, сочинитель рыцарских романов, драматург, памфлетист, остроумец и интеллектуал. Сын седельного мастера из Нориджа – его происхождение было не лучше, чем у меня, с той разницей, что он сумел поучиться в Оксфорде и Кембридже и никогда не позволял себе и окружающим забыть, что он, Роберт Грин, Магистр Дураков, был увенчан учеными степенями.

В нем завелась гнильца. Он дал волю своим желаниям – ведь сорная трава растет быстрее злаков. Он всегда потакал своим порокам, в особенности распутству, мня себя героем типа юного Фауста – воплощением дьявола. Он объездил всю Европу, предавался пороку в Италии и Испании, а когда вернулся восвояси, внял проповедям нориджского апостола Джона Мора о Божьем суде и о том, как пламя ада испепелит его грешный срам, кровь в его жилах заледенела, он упал на колени и в тот же миг переродился. Все это произошло в нориджской церкви Святого Андрея. С колен он поднялся уже другим человеком. Он вышел из церкви, на всякий случай получил еще одно образование (в кембриджском колледже Клэр Холл), а потом женился на добродетельной девушке по имени Доротея, у которой терпения было больше, чем у Иова, и цена ей была выше жемчугов – в библейском смысле, в остальном же она была неподкупна. Доротея ничем не походила на продажную похотливую девку, с которыми до недавнего времени водил компанию развратный Фауст.

Но немного времени понадобилось старому Адаму, чтобы влезть в шкуру переродившегося человека. Он обрюхатил милую Долл и, оставив ее в Линкольншире без средств к существованию – бедствовать и голодать, смотался в Лондон повидать своих друзей по борделям и пивнухам. Он снова пал и предавался порокам, как он мило выразился в свойственной ему манере описывать себя в третьем лице, «как собака возвращается к своей блевоте». Он был отвратителен, неисправим и неизлечим. Послушайте, что говорил о Грине Марло: «Даже если вы подвесите его за его причудливую бороду, он извернется и, чтобы заработать всего один грош, превратится в человеческий пук и влезет в любую задницу. Он готов лизать зад аристократам и питаться объедками с барского стола, потому что он подхалим и лизоблюд, имя ему – ценитель жоп. Он недостоин имени „Грин”, которое напоминает о траве, в которую превращается человеческая плоть». Спасибо, Марло. А мне лично фамилия Грин напоминает о зеленоглазом чудовище зависти, которое насмехается над тем, что пожирает. Вполне подходит к Грину, поскольку дальше магистр искусств принялся за сочинительство.

Грину очень хотелось сделаться писателем. Метил он, как всегда, высоко, но слишком часто продавался за легкий заработок и редко поднимался выше уровня грязных литературных поденщиков, с которыми ежедневно соприкасался. Чтобы скрыть смрад своей компании, он набивал карманы цветами – ароматической смесью дешевого морализаторства, которой он приправлял свои нелепые небылицы или рассказы «из жизни». Но читателя не обманешь. Он не мог одурачить даже пустоголового простонародья у сцены. Такую чепуху они видели насквозь. Он был опустившейся богемой, не чурающейся канавы и уличных драк. Он без устали штамповал лубки и наставления, памфлеты о жуликах и блудницах, среди которых он доживал свою краткую распутную жизнь и от которых он желал спасти невинных отроков. Какая пакость! Грину нужно было начать с себя и надавать самому себе подзатыльников. Ханжа и лицемер все делал напоказ. Ему нравилась его жизнь, и он только притворялся, что ее ненавидит.

Он научился бойко писать, оттягивать сроки сдачи рукописей, строчить статейки, чтобы заплатить за следующую кварту[119] эля или бутылку немецкого вина. Он был свободным художником и с легкостью сорил словами, лишь бы заработать на выпивку. Он был литературным поденщиком, работающим сдельно, и ему кое-как удавалось перебиваться, но однажды он почувствовал, что кормушка наглухо захлопнулась, чуть не оттяпав ему яйца. Грину настал конец. А до того за ломаный грош он написал бы о чем угодно. Хоть он и был дешевкой, но, как в любой шлюхе, в нем было нечто непоколебимо профессиональное. Сдувая пену с пинты пива, купленную ему кем-то другим (и, естественно, не намереваясь вернуть долг), он морализаторствовал о падении нравов, как будто был первым человеком, который его заметил.

Ему даже удалось достичь кое-каких успехов. Он принарядился в образованного джентльмена и разгуливал по Лондону, прикрывая нужду и нищенское существование плащом с темно-зелеными рукавами. Грин? Да, он действительно был зелен, как гусиное дерьмо, только его волосы, отращенные из тщеславия, как у Авессалома, были рыжими, как у воплощения зла – Иуды из мистерий. И борода такого же цвета. Она была достопримечательностью города – длинная и суживающаяся книзу, как перевернутый шпиль колокольни, как фаллос с дрожащей на конце каплей мочи. Так выглядел Грин в начале своей писательской карьеры.

Она началась, как и закончилась, с подражательства. Его многочисленные романы были недурной имитацией Джона Лили. (Позднее я использовал в своей «Зимней сказке» его Пандосто.) Он пытался утвердиться в качестве драматурга типа Марло и спародировал Тамерлана в пьесе «Альфонсо, король Арагонский». Потом он переписал в виде пьесы «Неистового Роланда» и бесстыдным образом продал ее сначала «Слугам королевы», а когда они уехали из Лондона, «Слугам Стрэнджа». Отъявленный прохвост, он описывал лондонских мошенников, используя личный опыт. Но он пленил столицу пьесой «Монах Бэкон и монах Бэнгэй», на которой Хенслоу зарабатывал по двадцать шиллингов в день. Пробил его час. Вот только одна незадача: пьеса была не совсем его, она также принадлежала Нэшу, и я слыхал, что, когда они ее сочиняли, Нэш держал в руках перо, а Грин – бутылку и его вклад ограничивался болтовней и подбадриванием соавтора. Позднее Нэш утверждал, что в один день Грин пропивает столько, сколько не заработать и десятерым. Но все же пьеса вышла под именем двух авторов и позволила Грину упиваться успехом, которого он так жаждал и который наполовину позаимствовал.

За чем последовал поток покаянных памфлетов: «Траурный плащ», «Никогда не поздно», «Раскаянье Роберта Грина, магистра искусств». От одних названий тошнило. «Да если бы он мог, он подписал бы своим именем и ученым званием каждую из своих какашек, – снова острил Марло, – и считал бы свой навоз священным для человечества и Бога». И ему было в чем покаяться, так как он предавался безудержному разврату еще большего масштаба, чем в пору своих распутств в качестве английского туриста в Италии. Его пьесы начинали приедаться, и его вытошнило зеленым виноградом: он без обиняков заявил, что презирает низменную и малообразованную театральную сферу, где его бессмертные слова заставляли, по его выражению, «расхаживать на котурнах» и дребезжать, как надбитые колокола Боу[120], пока этот безбожник Тамерлан бросал вызов Богу на небесах. Для такого гения, как Грин, был только один путь – вниз.

Он заложил свой дублет и шпагу и кочевал с одной убогой съемной квартиры на другую, посещал грязнейшие притоны, буянил в пивных и, как утверждали, прославился в зловонных борделях и попойками в тавернах. Он стал любимчиком хозяйки таверны «Красная решетка» на Тернбулл-стрит и в конце концов сошелся с потаскухой Эм Белл (бывшей постоянной шлюхой покойного Тарлтона), которая родила ему внебрачного сына, неудачно названного Фортунатом. Ее брат по кличке Стригун Болл был знаменитым вором, которому на веку было написано закончить жизнь на тайбернской виселице. Этот вор-карманник был первостатейным подонком – тут Джонсон употребил выражение еще грубее, чем Марло, – и сопровождал Грина, как верные вши, которые не покидали его, забытого Богом, в последние дни его несчастной жизни. Стригун Болл стал чем-то вроде его телохранителя, и кредиторы Грина боялись к нему приближаться, опасаясь его ножа и предпочитая вызывать Грина в суд повесткой. Со временем даже посыльным стало изменять присутствие духа. Грин вынудил одного из них съесть повестку вместе с восковой печатью, под лезвием ножа Стригуна Болла у горла, с пожеланиями приятного аппетита и угрозой перерезать вестовому глотку, если он оставит хоть клочок несъеденным.

– Уилл, зачем мы тратим время на такое дерьмо?

Грин был лишь одним из Университетских Умов, альфой и омегой оксфордской сволочи, из чьей среды он вышел, гуляк 80-х, безудержных, отчаянных, вечно пьянствующих. Нэш говорил от их имени, когда писал: «Мы насмешничаем и радуемся жизни, даже когда нас вот-вот проткнет шпага. Во время застолья за чашей вина нам не страшны и десять тысяч эпидемий чумы». Но его сгубила другая чума – цирроз и сифилис. А пока не наступила смерть, Университетские Умы были поэтами, памфлетистами, а также авторами пьес, иногда снисходя до сочинений для театра и продаваясь Хенслоу. Но кто же они были такие, эти Умы? Ответ прост. Чтобы слыть таковым, требовались: оксфордское или кембриджское образование, редкостная завистливость, вкус к развратной жизни и ранняя смерть, а также отъявленное высокомерие и глубочайшее презрение к таким простолюдинам, как Уилл Шекспир, особенно если у них хватало наглости лишать меня куска хлеба написанием своих пьес. Об этом я расскажу тебе позже. Лучшими из них (за исключением Марло, слишком талантливым, чтобы быть Университетским Умом) были Нэш, Лодж и Пиль.

Нэш всю жизнь оплакивал свой нереализованный, а скорее, несуществующий талант. Как и Джордж Пиль, «английский Овидий», как его окрестили критики, когда не разносили его за поверхностность, лень, распущенность и пьянство. Они были очень похожи с Грином, плоды лондонских улиц и сточных канав, плюс, конечно, у каждого по два оксфордских образования. Нэш был прыщав и косоглаз, с козлиным голосом, черепашьими ногами, смугл и толст, как бочонок, но в голове его звучали стихи. Бедняга Пиль умер в сорок лет от французской болезни, которую подхватил в кларкенуелльских борделях. Он умер двадцать лет назад и похоронен там же, в Кларкенуелле. Я помню, как во время своей последней болезни он, жалобно скуля, приполз к Бергли за подачкой: десять шиллингов за ради Христа, десять шиллингов, чтобы притупить timor mortis[121] бутылью вина у горящего очага. Толстокожий и прижимистый лорд-казначей не удостоил его ответом. Никто не пришел ему на помощь в тяжелую минуту, и Джордж Пиль умер. А Бергли продолжал мариновать свою печень, откупоривая одну бутылку бордо за другой. Воспоминания о Пиле напомнили мне его стихотворение о старом рыцаре, который после осад крепостей обратился к распеванию псалмов, и его шлем превратился в улей для пчелиного роя. Откуда только брались стихи в этом жалком существе из канавы? Наверное, они жили где-то в его душе – прекрасной певчей птице, ненадолго поселившейся в скверном гнезде.

А вот в Лодже талант и не ночевал, хотя даже его скудный ум иногда производит такие книги, как «Розалинда»: изящная вещица, которая заставила меня призадуматься о том, из какого вздора могут рождаться пьесы; из нее я почерпнул сюжет «Как вам это понравится» и очень благодарен ему за это. Он тоже окончил Оксфорд, но оставил юриспруденцию ради литературы, в которой он перепробовал все мыслимые жанры и стили, но явно неуспешно. По правде говоря, он не добился успеха и как Университетский Ум: не удовлетворил непременное условие – умереть молодым, как это сделали Пиль, Грин, Нэш и Марло. Он бросил умничанье, попробовал себя в медицине и преуспел. И жив по сей день.

Не волнуйтесь, господин Лодж, можно жить, даже если вы не принадлежите к Клубу Умников. Я к нему тоже не принадлежал. У меня не было подходящего происхождения, докторантуры или умения подчинять других своей воле. Где же мне было тягаться со всеми этими эксцентриками, живущими у входа или даже в самой раскаленной докрасна Божьей кузнице? Чокнутый Джек Донн, богоборец Марло, бретер Джонсон и остальные обветшалые гении с ветром в головах, витающих в кембриджских облаках, даже навоз Оксфорда был для них священен. У них было прекрасное литературное образование, но они влачили жалкое существование. Я был не из их стихии, жил тихо, под любым предлогом избегал их шумной компании, тщательно пережевывал свою еду, вел себя благоразумно и осмотрительно и не хотел угробить себя, как это делали они, как не захотел умирать вместе с воинствующими религиозными мучениками. Я мог бы присоединиться к Кампиону, я мог бы последовать за Умниками. Но мне нужно было нанести судьбе ответный удар, отвоевать у нее то, что потерял отец. И поэтому я ориентировался на нетребовательную чернь с ее переменчивыми, но непреходящими нуждами. Она платила мне свои деньги, я принимал ее похвалы, я был человеком ее времени и не боялся данайцев, дары приносящих. Я им верил.

Университетские Умы ненавидели таких, как я. Эти снобы были сплетниками и болтунами, волками в академических овечьих шкурах, которые они носили с гордостью, но их оксфордское и кембриджское образование не принесло им счастья. Нэш обозвал меня дерьмом и невежественным лизоблюдом, ублажающим немытую толпу с Финсберийских лугов за их презренные гроши. Они называли меня навозным олухом, жалким паяцем, слугой-исполнителем, мясником, лавочником, уорикширским простолюдином и так далее. И среди этих человеческих отребьев Роберт Грин был самым желчным. Никто не ненавидел меня так, как Грин.

33

Ненависть Грина ко мне существовала сама по себе, она была частью него, следствием его злополучной жизни.

Врожденные неудачники вечно недовольны, когда кто-то другой их в чем-то превосходит, и всегда опасны.

А Грин считал любого лондонского писаря с пером в руках лучше себя. И он избрал меня своей последней жертвой, чтобы предъявить надуманные обвинения и излить гнев. Надуманные, потому что он говорил всем подряд, что он, магистр искусств Роберт Грин, был соавтором «Генриха VI» и что я откупился от него какими-то жалкими грошами, и теперь он почти ничего не имеет с колоссальных сборов, которые получаю я. Им воспользовались и выбросили, как хлам. «Чего еще ожидать от деревенского пройдохи и сына ростовщика?» – говорил он, и ему удалось убедить в этом даже себя.

По правде говоря, он действительно поучаствовал в написании «Генриха» – и не он один. Но его вклад ограничился половиной одной сносно написанной сцены. Рука Грина чаще была занята какой-нибудь собственной писаниной, соперничающей с моей, а другая шарила у меня в кармане в поисках аванса. Его имя было издевкой над зеленой травой и гусями – даже винчестерскими! Я расплатился с ним и переписал всю сцену. Тогда у него не было оснований для жалоб. А когда «Генрих» стал гвоздем сезона и добился большего успеха, чем пьесы Грина в «Розе», он вдруг сделался покинутым драматургом, неоплаченным соавтором, гениальным историком, жертвой моего страха перед его недюжинным талантом и зависти, водившей моим пером. Эта байка разгуливала по тавернам, и ее даже инсценировали в Истчипе. На нее не обращали внимания – все это уже слышали раньше. Но Грин упорствовал в своей лжи и продолжал распалять в себе ярость. Вдобавок ко всему его глубоко задело, что до недавнего времени он был главным сочинителем для «Слуг королевы», а теперь их выжили со сцены «Слуги Стрэнджа», с которыми в то время сотрудничал я. Судьба снова подкинула ему свинью, использовав какого-то борова из Стрэтфорда, или откуда он там прибыл! Не дай вам бог оказаться на месте Роберта Грина!

Во время своего последнего большого кутежа Грин и Нэш до чертиков упились рейнским вином и обожрались маринованной селедкой. Когда в грязный город пришла летняя жара, его проспиртованная гниющая туша разбухла от водянки, и все актеры, как он выразился, «смотались», покинув его среди дерьма и хлама, который они после себя оставили. Такова была их благодарность за его гений. Они рассовали по карманам денежки, которые заработали на его пьесах, и отправились обчищать селян и простых ремесленников в провинции, беря последний жалкий грош из их мозолистых рук, а тем временем Грин продолжал помирать с голоду. Чудовищно!

Двое несчастных дураков взяли его к себе жить – сапожник Айзэм и его жена, у которых была лавка в Даугейте. Они распахнули сердца и двери своего дома не только умирающему гению, но и его распутной девке, вместе с их неистовым незаконнорожденным отродьем, издевательски названным Фортунатом, а также братом-головорезом развратной шлюхи, тем самым Стригуном Боллом, – короче, всему счастливому семейству. И вот там, гния в Даугейте среди мышей и блох, гений сочинил свою душераздирающую и проникнутую жалостью к себе лебединую песнь, которая называлась – приготовьтесь! – «Крупица ума, сторицей оплаченная раскаянием. Описание безрассудной юности, вероломства недолговечных лжецов, несчастной беспечности и зла обманщиц-куртизанок. Написано на пороге смерти и напечатано по последней воле автора». Таково полное название памфлета в свойственном Грину стиле. Он более известен как «Крупица Грина».

Речь в нем идет – о ком бы вы думали? – о некоем Роберто, сыне алчного ростовщика, плуте и повесе, ученом малом, которому досталась единственная монета, чтобы купить себе крупицу ума. Он вовлекает своего богатого брата в связь с девицей легкого поведения, и его выгоняют из дома, оставляя без средств к существованию. Горе ему, горе! Оплакивая свою судьбу, он встречает – я тебе покажу, Уилл! – сельского простолюдина, актера-деревенщину с сильным провинциальным выговором. Тонкость намека меня просто изумила. Но и Роберто тоже изумлен, что подобный олух добился большого успеха на сцене, и вот Роберто тоже решает поступить на сцену и так преуспевает в этом, что становится ужасно богатым. Но оказывается, что счастье – не в деньгах (странно слышать такую философию из уст Грина), такая жизнь – жизнь лакея, и Роберто решает, что он выше этого. Уже покончив со старой жизнью, он случайно попадает в разгульную компанию и все теряет – все свое состояние, все – за исключением того самого последнего гроша. Как пали сильные!

И вправду. Роберто – гениальный поэт и драматург, презираемый автор, непонятый человек, одинокий, невезучий, валяющийся в сточной канаве. И вот он поднимает голову и видит, как миллион звезд усеивает небо серебряными монетами, миллионом монет. А у Роберто в кармане лишь одна. Ах, но как много может достичь поэт со звездой в кармане! Вполне подходящий вывод от создателя Роберто, у которого никогда не было золотых слов, да и на эту серебряную монету он купил раскаянье. Грин рыскал по городу, подсматривая и подслушивая, что говорят о его сочинениях, – не то чтобы кто-то ими интересовался, кроме него.

Наконец-то пробил его час, и он упивается каждой минутой. Автор повествования взывает к читателю, срывает покровы и неожиданно прилюдно признается, что – неудивительно! – его собственная жизнь схожа с жизнью Роберто – и не только именами. Для него это возможность предостеречь своих старых дружков, Нэша, Марло и Пиля, таких же лондонских Умников, как и он сам, от ненавистных актеров, которые платят жалкие гроши талантливым драматургам и жиреют на их таланте, а один из них даже имеет наглость подражать тем, кто выше него, и тоже хватается за сочинительство. Как жаль, что люди редких дарований подвластны прихотям подобных грубых конюхов!

«Не верьте им! – говорит он. – Эта выскочка-ворона, украсившая себя надерганными у нас перьями (гнусная фраза!), в своем сердце тигра под шкурой актера[122] считает, что в состоянии писать таким же возвышенным белым стихом, как и лучшие из нас, и, будучи мастером на все руки, воображает себя единственным потрясателем сцены[123] в стране. Я призываю вас, Редкие Умы, заняться делами, которые принесут вам больше выгоды. Оставьте обезьянам подражать вашим достижениям и никогда больше не знакомьте их с блистательными плодами вашего разума. Не доверяйтесь процентщику».

– Первое упоминание о тебе в печати, Уилл.

И такое ругательное – я рад, что ты меня все еще слушаешь, Фрэнсис. Его брань была отравлена ядом. Выскочка-школяр, парвеню с сильным провинциальным говорком и нескладными деревенскими повадками – как ворона у Макробия, Марциала или древнегреческого Эзопа, – тщеславный, высокомерный и пустой, а также вор и плагиатор, как у Горация. Простолюдин-лавочник, жнец, швец, на дуде игрец, но уж никак не магистр искусств. Человек, воспользовавшийся случаем и возомнивший себя выше, чем он есть на самом деле, актер с огромным самомнением, превратившийся в сочинителя. Он только и может, что пописывать пьесы для трупп, в которых сам служит актером. Губя Университетские Умы, он губит литературу. Несчастные, оскорбленные Умники, чьи заказы зависят от ничтожных подонков-актеров!

– И все это о тебе, Уилл?

Обо мне и мне подобных. Мои дружки-актеры и я сам – стяжатели, навозные черви – платили этим гигантам мысли несчастные гроши, и, пока они голодали, мы, грубые конюшие (так, кажется, он нас назвал?), пожинали славу, произнося прекрасные строки, которые рождались в их вдохновенных головах. Вдобавок ко всему такой безграмотный олух, как я, тупой, как сиденье в нужнике, имел наглость соревноваться в драматургии с людьми, превосходящими меня в познаниях, да еще их в этом превзошел! Более всего я был бессердечным и неблагодарным товарищем по цеху, злобной канальей, притворяющейся безобидным деревенским парнем, простым актеришкой. На самом же деле я был дьяволом, вышедшим на сцену. Переодетым тигром.

– А, он тебе нанес удар твоей же строкой!

Когда Грин писал свой пасквиль, «Генрих» еще не был напечатан, хотя все три части уже были поставлены в театре. Ты думаешь, что Грин подслушал, запомнил и потом спародировал строку о сердце тигра? Нет, Фрэнсис. Все было иначе. Это действительно была одна из немногих строк, сочиненных Грином в качестве так называемого соавтора, одна из немногих благозвучных строк, которую я оставил в тексте рукописи. Неудивительно, что он швырнул ее мне в лицо, вместе с завуалированным намеком на мой отказ помочь ему деньгами. Но чтобы, не дай бог, читатель не проглядел суть инсинуации, в конце он привел аллегорию о кузнечике и муравье.

– Рассказ в рассказе.

С наступлением зимы бедный голодный кузнечик (догадайся, кого он имеет в виду!) просит трудолюбивого муравья о помощи, и муравей говорит ему, чтобы тот сам себе искал пропитание, ибо «у того, кто занят делом, нет времени на праздных гостей». На этот раз Грин точно припомнил слова, произнесенные мною, когда он пришел ко мне побираться. «Бездельник, трудись, как муравей, и впредь будь умнее», – сказал я ему тогда. Он пришел к муравью, а тот отказал ему из элементарного бессердечия, проявив свою сущность «злобного червя».

Злобный червь, конечно же, был я. Муравей бережлив и рассудителен, но существо без вдохновения, и он, кажется, злорадствует над бедой кузнечика. Но истинный талант – это умирающий кузнечик. Парящие гении не обращают внимания на приближение зимы, их мысли витают намного выше полей и суглинка, по которому снуют муравьи. Да, работяги муравьи живут дольше, но им не дано узреть того, что видит с высоты своего полета он, кузнечик Грин, который теперь прощается и с публикой, и с жизнью.

– Он тебя разделал под орех! Ему наверняка после этого полегчало.

Вряд ли. Излитый яд оставил горькое послевкусие: все его оксфордское образование, привилегии и способности оставляли безучастными стоящих у сцены бедняков, а такому ничтожеству, как я, даже не нужно было учиться говорить на их языке. Беда Грина была не только в отсутствии дарования – он был оторван от публики. Ужасающая нищета, в которой он умирал, добавляла соль на его раны. «Его последние дни были – полная жопа, – не унимался кудахтающий фальцет безжалостного Марло, – которая осталась невытертой и на смертном одре. Да и смерть его была такой же дерьмовой».

– Не хотелось бы мне встретиться на узкой тропинке ни с Грином, ни с Марло.

И все же давайте вернемся в кишащий вшами дом башмачника в Даугейте, где Грин умирал в компании насекомых-паразитов, покинутый друзьями. Его завшивленное тело с каждым часом становилось все отвратительнее, жить ему оставалось меньше месяца, он ожесточенно расчесывал свою прогнившую плоть и царапал бумагу, трудясь над «Крупицей ума». Кроме этого памфлета, после него ничего не осталось. Даже чулки были проданы вместе с плащом и шляпой. Его недруги потешались над ним за кружкой пива, и некоторые насмешки просочились в печать.

Распутник, глупец из бумагомарак —

Средь неучей и средь ученых дурак.

Днесь хвор, словно пес, как был разумом хвор;

Такого беднягу кто знал до сих пор?[124]

Он молился, раскаивался, рыдал, писал письма с заклинаниями, стонал. Его, шалопая, мучил страх загробной жизни – путешествия в опасное неведомое. Окончив «Крупицу ума», он нацарапал последнее письмо своей давно покинутой многострадальной жене Доротее (той, чья цена была выше жемчугов) с мольбами о прощении. А! – и, между прочим, с просьбой о десяти фунтах, чтобы заплатить хозяевам, Айземам: «Если бы в пору тяжкой нужды они не позаботились обо мне, я умер бы бездомным».

– Такая уж у него была натура.

Неисправим даже на смертном одре. «Из милосердия, дорогая Долл, в память о нашей прошедшей любви и ради Христа, пошли мне денег!»

А потом, как рассказывала зареванная хозяйка, крикнул, чтобы на последний оставшийся грош ему купили мальмазийского вина, пробормотал что-то про зеленые луга, потом похолодел, как камень, и луговой кузнечик умолк. От него не осталось ничего, кроме букв после его фамилии, обозначающих его ученые степени. Выполняя его напыщенную последнюю волю, хозяйка увенчала его мертвую голову венком из лавра – похоронным венком и данью поэту. И усопший рифмоплет целый день с помпой пролежал в жилище над грязной лавкой башмачника, смеялся Марло, в лавровом венке, в котором ему отказала изменщица-судьба и которым его увенчали неграмотные недотепы: тот самый вожделенный лавр, вида которого покойный не терпел ни на чьем челе, кроме своего. Король-самозванец в картонной короне. Наступившая смерть как шутиха подошла и булавкой проткнула ограду замка его плоти – и прощай, король! Длинное пламя его медной бороды потухло.

Его похоронили в Мурфилдсе третьего сентября 92-го года, неподалеку от приюта сумасшедших, где под адский реквием Вифлеемской больницы он стал землей.

Не успело остыть и закостенеть его раздувшееся тело, как слетелись стервятники: Берби, Райт и Четтль[125], тот самый мерзавец, который, унюхав скандал, первым напечатал «Крупицу ума». Не прошло и трех недель после смерти Грина, как она появилась на книжных лотках, и всем стало ясно, о ком там шла речь. Как водится, гений был в могиле – обычном для него месте, а выскочка-ворона раздувала свои уродливые перья и пересчитывала барыши от «Генриха», пьесы, к которой прикоснулся талант обведенного вокруг пальца Умника. В конце года в «Розе» Хенслоу собирался ставить еще одну мою пьесу, которая потрясет сцену. Пока истинный талант лежал в земле, Нед Аллен женился на дочери Хенслоу – еще один простолюдин-актер свил себе уютное гнездо. И за все это время у Тигра Уилла не хватило капли милосердия, чтобы спасти собрата по перу (и более великого, чем он, писателя!) от голодной смерти и могилы. Какие все-таки скупцы эти гнусные, неотесанные лодыри! Это при том, что за наше краткое партнерство Грин одалживался у меня не раз и не два, покуда я не поумнел.

Жаль, что оно не было еще короче. Я немедля пошел с опровержением прямо к Четтлю и пригрозил ему кулаками и влиятельным другом. Обвинения Грина нанесли мне большой урон. Когда Четтль печатал памфлет, ему следовало принять во внимание, что, когда Грин писал его, он был – скажем из жалости – не здоров. Да и сам кузнечик мог бы умерить свое стрекотанье, будь он жив, когда его последнее творенье отправлялось в печать. Его литературное кляузничество и сутяжничество были так же широко известны, как и его игра в отвергнутого гения. О мертвых – или хорошо, или ничего, но, в конце концов, кем он был, как не кривляющимся позером-ослом? «И к тому же тупицей», – прибавил мой влиятельный знакомый.

Четтль увидел, что я был прав, и под давлением аргументов, поморщившись, напечатал извинения. Тирады Грина были большей частью клеветническими, и их следовало бы отредактировать. На самом деле ворона-выскочка был примерным гражданином, по-настоящему талантливым сочинителем, честным в делах и поступках, обходительным в поведении, с изысканными манерами – и обладающим железной хваткой.

– Я с трудом узнаю тебя в этом портрете.

Я сам себя в нем не узнал. Неужели это действительно я? Только ангелы могли так глубоко заглянуть в человеческую душу!

Меня это вполне устроило, хотя в томе в память о Грине, напечатанном на следующий год, все же упоминались те, кто омрачал его славу и рядился в похищенные у него перья. Знакомый образ пернатого был злобным намеком, и в другой легкой пьеске того же года высмеивался некий блудливый стрэтфордский воробей, покинувший свою супругу.

Но это было позже. А в 92-м году я спас свое достоинство и поправил репутацию. В декабре «Генриха» посмотрело рекордное для театра Хенслоу количество зрителей. Они требовали еще. Касса лопалась от сборов. Аллен был на седьмом небе от счастья. К этому времени Грин уже удобрял собой Мурфилдс. Если б его мертвые уши могли слышать громкие аплодисменты и взрывы одобрительных возгласов, доносящихся из «Розы» и парящих над Темзой до самого Бедлама, он так ворочался б в своей могиле, что заглушил бы крики душевнобольных.

34

– Ты знаешь, как пекут пироги?

Ну расскажи, если хочешь.

– От одной этой мысли у меня текут слюнки. Уж совсем недолго до ужина.

Еда меня никогда не интересовала. Мне было не до нее, я не замечал, что жевал.

– Вкусный пирог трудно пронести мимо рта.

Фрэнсис откинулся на кровати, закрыл глаза, сложил руки с толстыми пальцами на огромном животе и мечтательно улыбнулся.

– Я подогрею твой аппетит.

У меня его нет.

– Доктор велел уговорить тебя поесть. Начну прямо сейчас. Так вот: для хорошего пирога нужен кусок телятины, шматочек сала пожирнее, хотя баранина тоже сойдет, она даже дешевле. Посолить, поперчить, порубить, добавить лука, фиников и чернослива и выложить на большой противень на слой теста.

Фрэнсис, обжорство когда-нибудь тебя убьет. Поговорим о чем-нибудь другом.

– Это только начало. А там уже можно добавить какую угодно дичь: каплуна, дикую утку, вальдшнепа (лично я не люблю свинину в пироге), приправить специями – тимьян, корица, шафран, гвоздика – все сгодится, а потом туда же изюм и сливы. Представь себе на минуточку слоеный пирог в фут высотой, с хрустящей корочкой…

Фрэнсис.

– Терпенье, добрый Уилл. Накрыть еще одним слоем теста, сделать в нем прорези и смазать пирог взбитым яйцом. Пиршество, достойное короля.

Но не умирающего.

– Придут Том Рассел, чета Холлов, ну и конечно же, госпожа Энн, но она ест мало.

Как мышь.

– Ну и естественно, я!

Понятно.

– А ты выйдешь к столу?

Поживем – увидим.

Фрэнсис причмокнул крохотным ртом – на редкость маленькими воротами на лице щекастого толстяка и чревоугодника. Он слегка сощурил улыбающиеся глаза и проговорил:

– Представь себе лебедей, грациозно скользящих по глади теста, уже почти готовых лезть в печку. Запеченный лебедь придает пирогу особенно изысканный вкус.

Фрэнсис, ты опять размечтался. В лучшем случае пирог будет из курицы, говядины или какого-нибудь заблудшего воробья.

– А чем плох воробей? Особенно если его потушить в вине со щепоткой шафрана? Говорят, он хорошо помогает против моли. И помогает держать курок взведенным.

– Мало ли что говорят!

Порей и репчатый лук добавляют в пирог для усиления мужской силы, для продолжения рода, хотя, по-моему, это просто выдумка, которая возникла благодаря их форме.

– Чего-чего?

Лук-порей, а по бокам две луковки – так понятнее?

– А это еще зачем? Хоть я и мужчина, Уилл, но первым делом еда, а потом уже все остальное. Не надо смешивать два разных удовольствия. Когда я вижу порей, я представляю себе еду, а не бог знает что…

Есть части тела, которым трудно сказать прощай. Даже когда ты при смерти. Жить мне осталось всего-то с месяц, чуть больше, чуть меньше – уже не важно, пол качается подо мной, как море, которое я не в силах переплыть, стены встают, преграждая мне путь, другие комнаты – все равно что другие континенты, когда-то хорошо знакомые, а теперь чужеземные, и мне уже никогда и ни за что до них не добраться. Временами из знакомого мира, который мне теперь чужд, на мой остров заплывают такие гости, как Фрэнсис. Как бы мне хотелось носить одежду, как у них, настоящую, простую, вместо этого савана, в преддверии смерти! Еда – страсть Фрэнсиса, он говорит о ней без передышки. Живые все время тревожатся и говорят о хлебе насущном, о котором я постепенно начинаю забывать.

– …По крайней мере, он не умер с голоду, – неожиданно произнес Фрэнсис.

Не умер с голоду? О ком это ты?

– О господине Грине.

Ах, Грин! Нет, он умер не от голода. А ведь в самый разгар эпидемии могло быть гораздо хуже. Чума стала многоголосым реквиемом и подходящей декорацией для ухода Грина с житейской сцены, и колокол, который отпевал его осенью 92-го, в последующие четырнадцать месяцев прозвонил еще по десятку тысяч душ. Гигантская масса лондонской плоти сорвалась в бездну.

Она вернулась. Десятилетиями она таилась где-то в темноте и нагрянула в совершенно неподходящий момент: в разгар гуляний на Иванов день.

– Не вовремя.

Скорее, нечаянно, как любовь, Фрэнсис, и так же бурно. Вот только что ты молился, прелюбодействовал или совершал злодеяние, а через минуту, когда на тебе еще не просох пот, ты уж заболел. Voila. Только что ты был жив, занимался делами, предавался разврату, а в следующий момент непостижимая сила вдребезги разбила твой уютный мир. Больше всего чума поражала своей болью, стремительностью и полным отсутствием логики. Ее нельзя было ни понять, ни объяснить, а лишь принять как суровую кару Господню, безошибочно разящую точно в цель, болезненную, мучительную, смертельную – и, конечно же, божественную, – леденящую, как парящий ангел, ангел кровавой смерти. Кровавый – подходящее слово, Фрэнсис. Ты уорикширец и слишком молод, чтобы помнить ту эпидемию. Рассказать о ней?

– Не надо. Я хочу пирога.

Все начиналось вполне безобидно: апчхи! Ой, должно быть, я подхватил простуду. Надо было одеваться потеплее… А через три дня (четыре, если не повезло) ты был мертв. Но только после того, как тебя вздернули на дыбе, какую не мог изобрести даже чудовищный Эксетер. У изголовья этого прокрустова ложа не было заплечных дел мастера, у которого можно было вымолить пощады, и боль не утихала ни на секунду – не было милостивого палача, только незримая враждебная сила, вселяющая ужас. Тебе не дано было увидеть, кто затягивал на тебе удавку.

После первого чиха у тебя было два пути: сгореть или замерзнуть. Если температура резко падала, сразу становилось ясно, по какому пути ты пойдешь. Легкие наполнялись кровавой мокротой, которая выходила при кашле, чихании и разговоре, кровавые звуки плясали на твоих губах, пока ты лежал и трясся в студеном ледяном краю. Таков был путь, уготованный тебе Богом. При попытке подняться и походить, чтобы согреться, ноги отказывали повиноваться голове, подгибались, как бы по собственной воле, и в конце концов ты падал в цепенеющей неподвижности, из которой уже не было дороги назад.

– Никогда?

Никогда.

Если же тебя охватывал жар, ты сгорал заживо: конвульсии, головокружение, бред, оцепенение, озноб и лихорадка, кровавая рвота из глубины тела, распятого болью, набухшие сочащиеся бубоны – опухоли размером с куриное яйцо или яблоко, которые могли появиться в любой части тела, особенно в паху и под мышками – мягкие колыбельки для таких грубых и ядовитых деточек. Созревшие бубоны прорывались, извергаясь гноем, источающим адское зловоние.

Иногда два пути перекрещивались, и, при наличии тех и других симптомов, ты понимал, что был воистину избранным – Бог явно оказывал тебе двойное предпочтение. Ведь некоторые считали чуму не проклятием, а благословением: болезнь ставила тебя, как и прокаженного, в особые отношения со Всевышним. Ты был избран из всех остальных, божественный удар пришелся на тебя. Было о чем призадуматься, пока ты лежал, переживая стужу и жару: потоки пота и море льда, омывающие твое измученное тело; горло – как раскаленная пустыня, легкие – как айсберги, медленно тающие в кипящей крови; твоя когда-то гладкая кожа – мерзкая и отвратительная корка, как у Лазаря; крупные бубоны, нарывающие под мышками, головная боль как удары молота по голове, ломота в спине, кошмары и бред в воспаленном мозгу. Ты чувствовал, как гниешь, как сходишь с ума, разлагаешься, идя к единственно возможному концу, от первого невинного чиха до последнего бурного извержения крови и рвоты – темного преддверия комы. Ни одно из тысячи мучений, наследий праха не было хуже чумы, Фрэнсис. Да и что могло быть хуже?

– Ничего!

Нет, было. И гораздо хуже. Сами симптомы были не более чем внешняя, физическая боль, кромешный ужас проникал гораздо глубже, в самую суть человеческой природы, которая проявила себя во всей своей низости. Безумно боясь заражения, люди бросали друг друга на произвол судьбы.

О свирепости болезни слагались легенды. Эпидемия в Стрэтфорде в год моего рождения заставила бабушку Арден вспомнить истории из прошлого, которые она когда-то слышала от своих родителей, и она со странным удовольствием рассказывала мне о первой эпидемии черной смерти.

– В октябре 1347 года после длительного плавания в Крым конвой из двенадцати генуэзских галер прибыл в один из портов Мессинского пролива. Команды моряков на борту судов были при смерти.

Так начинался ее рассказ, такой точный и обстоятельный, что картина разворачивалась перед моими глазами, как на разрисованных холстах, которые украшали стены нашего дома.

– Зараза, которую привезли с собой моряки, обладала убийственной силой, и, перебросившись с ними парой слов, люди заражались ужасной болезнью и попадали в капкан смерти. Даже тот, кто только взглянул на них, был обречен.

Об этом говорилось в хрониках, и так дрожащим голосом рассказывала мне бабушка Арден.

Ее рассказы врезались в мою память, и, когда в 92-м году чума охватила Лондон, я убедился в их правдивости.

Ближайшие родственники покидали друг друга, узы крови и сердечной привязанности распались, перестали существовать. Жены бросали мужей, братья сестер, родители детей. Матери бежали прочь от своих плачущих младенцев. Груды трупов валялись на улицах, лавки опустели – их двери были открыты настежь, а ставни раскачивались на ветру. Преступники боялись грабить мертвых и умирающих, хотя можно было запросто войти куда угодно и взять все, что пожелаешь. Могильщики быстро обогащались и так же быстро умирали. Хуже того, охваченные смертельным ужасом, священники покидали прихожан, невзирая на свое Божественное призвание. Нарушая священные заповеди, они отказывались навещать умирающих, чтобы соборовать и упокоить их исстрадавшиеся души. Умирающих покидали друзья, семья и даже Бог. Ужасное зрелище. Умирать в одиночестве было страшно – без единого слова утешения, без малейшего проблеска человеческого тепла: ни стакана воды для жаждущего, ни тихо пролитой слезы, ни пожатия руки, ни долгого прощального взгляда. Ходили рассказы о том, как при малейшем намеке на озноб или чихание, принимая неотвратимость конца, люди зашивали себя в саваны или, вопя от нестерпимой боли, бежали на кладбище, раскапывали свежие могилы и на глазах ошеломленных могильщиков слабеющими руками засыпали себя землей – они были готовы на все, только бы избежать унизительного конца в неосвященной земле и ужаса вечного огня ада. Трудно было поверить, что все это могло происходить в последнее десятилетие правления нашей великой королевы. Но изумленному взгляду открывались картины и пострашнее.

Например, вид беженцев, бредущих по дорогам. Не только актеры спасались бегством в провинцию, чтобы под надтреснутые звуки старой трубы ломаться на подмостках, развлекая публику. Жители Лондона бежали из города, как крысы из горящего дома, с мешками за плечами, сгибаясь под тяжестью сундуков, с кошельками, набитыми деньгами – платой за жизнь. Их седельные вьюки позвякивали, когда они вскачь проносились мимо. Действующих монастырей не осталось, но даже если бы беженцы перебросили мешки с деньгами через монастырскую стену, монахи перекинули бы их назад. Их не интересовали ни богатства, ни нечестивые грешники, которые хотели спастись от заразы. В 92-м году боязнь заразиться была повсеместной. Radix malorum est cupiditas[126]. Оставляя позади себя Грина и умирающий город, состоятельные лондонцы обгоняли нас по дороге, убегая в деревни. Но они зря торопились – из страха смерти никто и ни за какие деньги не собирался впускать их не то что к себе в лачугу, но даже в сарай. Один такой богатый бедолага простоял ночь напролет у свинарника, моля, чтобы ему позволили прилечь хотя бы рядом со свиньями. Он цитировал Писание: «Даже блудному сыну, – увещевал он, – позволили переночевать в свинарнике и питаться объедками после свиней, пока Господь не спас его». Но крестьяне держали богатея на расстоянии вытянутых вил и, опасаясь дышать с ним одним воздухом, отогнали его камнями. «Блудный сын пришел не из зачумленного города, друже! Мы не хотим, чтобы ты заразил наших свиней, а они нас! Так что бери свою блудную задницу в руки и возвращайся в свой проклятый Лондон!»

В истории человечества редки времена, когда из-за страха смерти деньги теряют силу убеждения и способность растлевать и ослеплять людей. Наступили именно такие времена. Богачи умирали в деревнях, где все двери были наглухо заперты и забаррикадированы изнутри. Их трупы гнили на солнце, киша червями, как трупы собак в канавах, которых сторонились даже крысы. Кое-кто успел стать побелевшим скелетом, прежде чем к нему осмелились приблизиться, чтобы вытащить из его карманов серебро. Но многие не польстились бы и на золотые монеты, соблазнительно блестевшие среди реберных костей и переливающиеся в солнечном свете. Полагали, что чума настолько заразна, что выживает даже в побелевших костях и мертвом металле. И вообще, то были Иудины деньги, а место, где они лежали, – скудельница.

Через несколько дней после смерти Грина городской совет Лондона выпустил первый за многие годы чумной указ. По причине эпидемии на неопределенный срок запрещались все представления. Мы снова отправились на гастроли. Всем актерам запретили приближаться к Лондону ближе чем на семь миль. Но, невзирая на чуму, я не собирался отсиживаться, пока «Крупица ума» Грина поливала меня грязью. Порвалась дней связующая нить, и мне нужно было соединить те обрывки. Когда я вернулся в Лондон, чтобы переломать ноги Четтлю, я собственными глазами увидел жуткое зрелище, которое являла собой столица.

– Неужели ты вернулся, осел?! Вот уж не подозревал, что ты мог желать себе смерти!

Мне открылись картины апокалипсиса, и безмозглому идиоту и смельчаку вход в тот театр был бесплатный. Шла потрясающая пьеса, с реальными живыми актерами и большим количеством мертвых статистов, претендовавших на главные роли. Театр потерял свою злободневность.

В тот день, когда я вернулся, шел проливной дождь, длинные мокрые стрелы Господни с силой ударялись о землю. Я провел весь день в пути, и уже стемнело, когда я подходил к Ньюгейту. На всем пути от Чипсайда до Ломбард-стрит и от Грэйшес-стрит до Бишопсгейта и Шордича тянулись похоронные процессии с телегами и факелами. Факелы были излишни – повсюду пылали костры, и на каждом углу горели бочки дегтя, очищая воздух от заразы – таково было поверье, хотя зловоние стояло адское, и кровавые всполохи костров затмевали звезды. «Выносите своих мертвецов!» – орали они, останавливая свои телеги у дверей, помеченных красными крестами и с нацарапанными алой краской отчаянными надписями «Помилуй нас, Господи!». Они собирали трупы, некоторые из которых были совершенно голые, еще не остывшие, чаще всего дико обезображенные, изрешеченные, как пулями, черными бубонами, которые разворотили плоть от макушки до пяток, как у ветхозаветного Иова, сидящего в пепле выгребной ямы. «Друг, твои дни сочтены! Эй, ты тоже, выноси своих мертвецов! Выносите своих мертвецов!» Крики сопровождались леденящим душу звоном колоколов.

Но некоторые не выносили трупов, и особые надсмотрщики выявляли подозреваемых зараженных или тех, кто укрывал зараженную семью. Ясное дело, людям не хотелось, чтобы их вещи были уничтожены, дом заперт, а их самих посадили в карантин – пленниками внутри дома, запечатали их, как живых мертвецов. Они не хотели, чтобы те, кого они любили, подверглись бесчестию массовых похорон, чтобы их матери, сестры, дети были унизительно вывалены в яму с сотнями других на груды таких же ужасно раскинувших руки безымянных трупов, зачастую голых и без саванов. Они выносили мертвецов под покровом ночи и за баснословные деньги подкупали сторожей, чтобы самим похоронить их. Чума стала самым непростительным преступлением – никто теперь не обращал внимания на воров и убийц.

Некоторые заразившиеся, желая спасти свои семьи от подобных ужасов, сводили счеты с жизнью. Они бежали к реке и с проклятьями бросались в нее. Но у многих не хватало сил и на это. Подойдя к воде, они медленно опускались на мелководье, натягивая прохладную Темзу на свои гниющие тела, как одеяло, и тихо прощались с жизнью. Но, пытаясь потушить чумной жар, они одновременно опасались и огня ада, который теперь ожидал их, самоубийц. Пламя болезни бушевало в теле три, от силы четыре дня – ничто в сравнении с морем огня, которое пылает вечно. Но мучения были настолько невыносимыми, что хотелось положить им конец раз и навсегда и не было сил пережить еще хотя бы час на острове страданий, в который превратилась жизнь, эта горькая морская отмель. Огонь проклятия был предпочтительнее огня чумы. Не знаю, согласился ли бы с этим господин Ридли, сгоревший на костре у Балиольского колледжа. И что бы подумал богач из притчи о прокаженном Лазаре, взирая из ада на людей, сдирающих одежду со своих измученных болью тел и торопящихся на берег реки, чтобы умереть в ее водах? Успокаивающий речной холод заглушал их разорванные в крике рты, заставляя их замолчать и обрести покой в глубине прекрасной тьмы, вдали от воя гниющего города. Что бы отдал тот богач за хотя бы одну каплю драгоценной воды? О Темза милая, смири теченье.

Но встречались и менее самоотверженные люди. Заразившись и умирая, они высовывались из окон и дышали в лица безвинных прохожих, плюя в ярости сердца на тротуары, бросали чумные повязки в окна тех, кто был богат и здоров: «Вот вам, гады! Получите! Почему болезнь обошла вас стороной? Не желаете ли плевок кровавой мокроты? Не хотите ль составить нам компанию в ад?» Богачи в ужасе бежали прочь от повязок, пропитанных гноем и кровью нарывов, подброшенных к ним в дом или гниющих на улицах.

– Вот так да, черт меня побери!

Да ладно, Фрэнсис, все это легко понять. Человеку всегда хочется найти друзей по несчастью, особенно богатых и привилегированных. Хочется отомстить тем, кто родился в рубашке. Но было здесь еще кое-что: ощущение, что, несмотря на историю Лазаря, Бог несправедлив и великий уравнитель, смерть, все-таки предпочитала селиться не во дворцах знати, а в хижинах бедняков и в кишащих крысами трущобах. Бубоны охотнее плодились в заведениях, где публику увеселяли травлей медведей, или в притонах Кларкенуелла, Шордича и Саутуарка – на окраинах, оскверненных пороком.

И, конечно же, в театрах, где смерть разбила свой лагерь и настигала не богатых, а преимущественно бедных. Удел голодающих в тюрьмах заключенных был особенно жалок. Брат Джона Донна, Генри, встретил королеву-смерть в Ньюгейте, где дожидался суда по обвинению в укрывательстве католического священника. Сразившая его чума облегчила Тайберну работу. Палачи ворчали, что их заработок сильно сократился, а могильщики довольно ухмылялись, похлопывая себя по карманам, пока не подхватывали чуму, перетрудившись на рытье могил.

На чуме можно было заработать, пусть и жутким образом. Сестры милосердия крали у умирающих последнее одеяло и, если пациент-толстосум вдруг проявлял признаки выздоровления, оказывались изощренными убийцами. Каменщикам больше не нужно было платить за волосы, которые они добавляли в известку, а перчаточники набивали мячи волосами, и это не стоило им ни гроша, их теперь можно было достать бесплатно – волосы выпадали из человеческих бород и голов быстрее, чем их могла бы сбрить армия цирюльников. Волосы летали, покрывая землю, как сугробы. Как повезло бы портным, если бы в моде были бриджи из волос! Мой отец тоже мог бы сколотить состояние, но в то время об этом никто не думал. Выживание любым способом было важнее, чем привычная погоня за властью и деньгами.

Многочисленные шарлатаны превратились в проказу улиц. Их большие, как бычьи яйца, кошельки тяжело покачивались на поясах, хоть им и не удавалось вылечить чуму. Но утопающий хватается за соломинку, а человек, захлебывающийся в собственной крови, в городе, парализованном страхом, хватается за все, что попадется ему под руку, даже если жалкий и ничтожный шарлатан предлагает ему лекарство от неизлечимой болезни.

– Интересно, чем же они лечили неизлечимое?

Из лука и розмарина, лимона и полыни, уксуса и гвоздики, ртути и мышьяка делали примочки, чтобы вытянуть яд из бубонов. Лечили также курением табака и толченой сушеной жабой, белым вином с пресловутым куриным пометом, смесью хереса, пороха и подсолнечного масла, процеженным через марлю отваром аристолохии и весенних лютиков с добавлением митридата[127] и равного количества истолченной в мелкий порошок слоновой кости, с шестью столовыми ложками воды дракона – принимать ежеутренне, – корнем лесного дягиля, который надлежало жевать или нюхать на сухом конце корабельной веревки, компрессом из яичного желтка, меда и мелко порубленной руты, раскаленными кирпичами, приложенными к подошвам ног, даже прикладыванием к болячкам и опухшим местам молодой кудахтающей курочки, пока яд переходил в жертвенную птицу, которая тут же умирала. А некоторые доктора разрезали птицу пополам и прикладывали к нагноениям кровоточащую трепещущую плоть.

– Ужас! Твой зять ведь тоже доктор?

Самая главная панацея, на которой богатели мошенники и жулики, было горячее полоскание вываренным в вине, измельченным в порошок рогом единорога. Полагали, что он вызывает сильный жар и изгоняет чумной яд. Но где было взять этого самого единорога? Говорили, что шарлатаны толкли в ступке обрезки своих ногтей и выдавали их за священный порошок. Но вместо чумы негодяи изгоняли из своих пациентов остатки жизни, которая покидала их с потоком рвоты и крови.

– Доктор Холл наверняка лечит другими способами.

От чумы лекарства нет. Заразившись, ты обречен на смерть. Никакое лекарство в мире тебе уже не поможет. Ни мак, ни мандрагора, ни зелья все, какие есть на свете, уж не вернут тебе тот сладкий сон, которым ты спал вчера. Теперь сны жгли тебя, как серные рудники.

– А здесь, в нашей тихой уорикширской заводи, я спал прекрасно.

Причины и предназначение чумы были таинственны и непостижимы. Может быть, если бы мы их знали, мы могли б ее предотвратить? Откуда она бралась: из воздуха или со звезд? Где она зарождалась: в навозных кучах или борделях? Кто ее переносит: кошки, собаки, свиньи? Кто ее распространяет: шлюхи, цирюльники при кровопускании, продавщицы мясных пирогов, мясники, которые выплескивали помои с потрохами в канавы для воды? Или забойщики скота, которые сливали кровавые отходы бойни куда ни попадя? Виновны были все. Городской совет велел сливать отбросы в бочки, свозить их к Темзе и там безопасно опорожнять их. А потом мы пили из этой же самой реки, ежедневно укорачивая себе жизнь!

– Ноги моей не будет в Лондоне!

Обвиняли также театры, а причиной чумы называли пьесы. Может, и так. И театры закрывались, как маргаритки с наступлением темноты. Мы переставали существовать. Актерское ремесло так эфемерно. «Слугам лорда Пембрука» пришлось заложить костюмы. Когда-то знаменитые «Слуги королевы» превратились в толпу деревенских оборванцев, сломленных судьбой и гастролировавших по глухому захолустью. Выжили только мы и «Слуги адмирала».

Уезжая в Ньюкасл, Нед Аллен увещевал свою молодую жену, которая оставалась в Лондоне, принять все возможные меры предосторожности против невидимого врага, поджидавшего у ворот. Чума таилась повсеместно: в стенах, переулках, соломенных крышах. В свое отсутствие он велел Джоан не лениться выливать ведро воды перед входом и проложить окна рутой, а в сентябре вместо петрушки посадить шпинат. «И перекрась мои коричневые чулки в черный цвет, я их буду носить зимой». Я читал ей его письма, потому что она не знала грамоте. Короче, жизнь продолжалась, или, по крайней мере, мы делали вид, что все было как всегда. Джоан Хенслоу посеяла шпинат, а черные чулки Неда в ту зиму резко выделялись на фоне снега. Ему не понадобилось никакой другой черной одежды: его семья уцелела.

А семья Роберта Брауна не выжила. Он служил в труппе «Слуг Вустера» и в нескончаемо томительное знойное лето 93-го уехал на гастроли во Франкфурт. Когда он вернулся домой в Шордич, в живых не осталось никого: ни жены, ни детей, ни слуг. Прокатившись по дому, как лесной пожар, чума убила на своем пути всех поголовно: и старых, и малых. Браун был безутешен. Мы с Диком Бербиджем и Остином Филлипсом сидели в «Голове кабана», когда он вошел – белый как мел, не в силах дышать от того, что он только что увидел в опустевшем доме. Из соседей тоже никого не осталось в живых, и некому было рассказать ему, что же там произошло.

Всех моих малюток милых? Всех, говоришь ты? Адский коршун! Всех? Как? Милых птенчиков моих и их наседку одним налетом? Как же небеса не защитили бедных? И я там не был…

Он надвинул шляпу на глаза и больше не проронил ни слова. Я никогда не видел на человеческом лице горшей боли и вздохнул с облегчением, когда он скрыл ее под шляпой, хотя его молчание было, пожалуй, еще хуже. «Пусть скорбь твоя слезами изойдет: немая скорбь на части сердце рвет», – говорили мы ему. Прошло время, и Браун перестал молчать. Он влюбился, сделал предложение другой женщине, она его приняла, и у них появился еще один выводок детей, все премилые. Ведь жизнь продолжается, идет своим чередом, превозмогая боль. Это не классическая пьеса с выспренними жестами трагического героя: Жизнь, тебя утратив, я утрачу то, что ценят лишь глупцы. В театре актер бьет себя в грудь, а не чувствует ею, рвет на себе одежду, а не снимает ее, и голова ему нужна для того, чтобы посыпать ее в горе пеплом. Если девушки с золотыми гребешками в волосах ждут милых своих, те уже не вернутся назад. В мире театральных драм герой страдает по Гекубе, с которой он даже не знаком. Да и была ль она вообще? Может быть, и нет, но слезы ее настоящие, и рыдает она, как Ниобея. В настоящем мире жизнь продолжается, потому что всех нас ждет смерть, и, пока мы ее ожидаем, всем нам хочется жить.

– Естественно.

Чума проглотила 93-й и начало 94-го года и вдребезги разбила наш мир. Жизнь все-таки оказалась сильнее искусства. Мы разбежались, как стадо овец при виде широко раскрытой пасти волка. Я мог бы уехать путешествовать по рекам Италии, принимать целебные ванны в Бате или нежиться с Энн Хэтэвэй в Стрэтфорде. Но нет. Она больше не рожала мне детей, хотя сначала мы хотели еще. А потом перестали – и со временем стало казаться, что вроде уже и не нужно.

– Все же это лучше, чем жить в зачумленном городе. Знаешь, несмотря на все ужасы, мне хотелось быть в Лондоне.

Именно опасность заставляла меня чувствовать себя по-настоящему живым. Угроза жизни волновала кровь. Я даже пошел на дальние окраины Лондона посмотреть на открытые чумные ямы Финсбери и Мурфилдса. Меня влекло болезненное любопытство, которое всех нас заставляет глазеть на зрелища подобного рода. Эти открытые раны невозможно было не заметить. От них исходило зловоние опустошенных желудков и кишечников. Мы стояли на самом краю геенны и всматривались в ее мрак, бессильные оторвать взгляд от открывающейся нашим взорам картины. Теперь ад уже ничем не мог нас удивить. Городские кладбища не вмещали всех мертвецов, не хватало ни места, ни гробниц, чтобы похоронить всех умерших, и тогда в зеленых лугах вырыли огромные черные дыры и сбрасывали туда трупы.

Зрелище, вселяющее ужас. Среди куч трупов, белеющих в кошмарном свете факелов, мой взгляд то здесь, то там неожиданно выхватывал жутко завораживающий моргнувший глаз. Я рванулся было вперед, чтобы указать на тело и крикнуть: «Не засыпайте их землей! Здесь есть живые!», но застыл на месте и осекся. Какой безумец полезет в гигантское переплетение человеческих останков, чтобы вытащить одного живого? А я полез бы? Бросился бы в водоворот чумной заразы, чтобы заразиться самому? Взяв себя в руки, я стоял, глядя, как могильщики, невзирая на конвульсии и стоны, яростно засыпали людей, забрасывали землей сотни белеющих тел, засыпали слабые движения, заглушали стоны.

А как только земля скрывала тела, на этих самых чумных ямах начинались дикие танцы пьяных гуляк и бесчинствовал зверь о двух спинах. Говорили, что на чумных ямах женщины достигали экстаза легче, чем где бы то ни было, чем даже в надушенных опочивальнях аристократов, – таково было неистовое желание уцелеть, почувствовать себя живым, ощутить хоть что-нибудь, провозгласить силу жизни – смерти вопреки. Утверждали, что у приблудных детей, зачатых в этих упивающихся ужасом соитиях, был темперамент тигров и аппетит акул, так как они зародились в безумной адской пляске тел. А стены публичных домов сотрясались, как корабли в бурю. Шлюхи Кларкенуелла жаловались, что их клиенты совокуплялись с безумием в глазах и с женщинами, и с мужчинами и задали бы перцу самому дьяволу, окажись этот прохвост в их притоне.

– Лондон продолжал кипеть.

Вертепы бурлили, как никогда. Говорили, что в публичных домах Саутуарка бизнес шел на всю катушку и девки были нарасхват. А поблизости, в «Розе», где еще недавно невзыскательные зрители отдавали последний грош за стоячие места у сцены, только бы увидеть, как во Франции гибнет Тальбот, и великие строки Марло взрывали зал громом аплодисментов, было пусто и темно. Все ждали возвращения волшебства Марло, но вот тут-то, в самый разгар чумы, случилось то, что непоправимо изменило театральную жизнь.

– Что же?

Сам знаешь что, Фрэнсис. Колдовству Марло не суждено было возвратиться на театральные подмостки. В конце мая года Господня 1593-го в Дептфорде господин Марло погиб, сраженный ударом кинжала в мозг.

35

– Я послушаю тебя, пока не принесли пирог.

Да, вверься мне своей душою и выслушай рассказ мой.

Кристофер Марло приехал на Дептфордскую набережную в дом Элеаноры Булл в десять часов утра. Вскоре к нему присоединились трое: Инграм Фризер, Николас Скерес и Робин Полей. Они ели, говорили, курили табак, гуляли по саду – мирно и культурно, на редкость смирно для Марло. В шесть вечера они вернулись поужинать у Элеаноры, и ужин сопровождался обильными возлияниями. Много пили и плотно закусывали. После ужина Марло вылез из-за стола и повалился на стоящую рядом кровать. Остальные остались на своих местах. Фризер сидел в центре троицы, спиной к Марло. Комната была небольшая, и Фризеру, которого с обоих боков подпирали Скерес и Полей, было очень тесно – теснее не бывает. Можно было подумать, что мишенью был он, а не Марло. Все четверо в этой мизансцене были выходцами с самого дна секретных служб, и с любым из них было небезопасно сидеть в дептфордской пивной, особенно так близко.

Пришло время оплатить счет за гостеприимство госпожи Булл. Встал вопрос: кому ж платить? Лица спорящих мгновенно раскраснелись, и легко вспыхивающий и непредсказуемый в ссоре Кристофер Марло, Кошачий царь[128], показал свои коготки, продемонстрировав, на что он способен. Странно только, что на этот раз помимо его когтей ему потребовалось оружие, – выхватив кинжал из ножен Фризера, он нанес два удара ему в голову. Фризер, зажатый с обеих сторон своими дружками, не мог защитить себя от нападавшего. В воинственном настроении Марло был опасным соперником. Однако Фризеру все же удалось повернуться, одолеть соперника и отбиться от него. В потасовке он выхватил у Марло свой кинжал и вонзил его тому в лоб над правым глазом. В своих показаниях все трое свидетельствовали, что Марло завизжал, как резаная свинья, и, изрыгая ужасные проклятья, упал и замер.

– Провалился в пучину вечной ночи…

Хорошо сказано, Фрэнсис, к месту. Погиб автор «Фауста» и «Тамерлана», а вместе с ним все его смелые и далеко идущие замыслы. И он, и его драматическое вдохновенье превратились в воздух, огонь и землю (а все дело происходило недалеко от воды). Погиб из-за нелепого пустяка, из-за размолвки по поводу счета в харчевне. Наверняка размер счета склонил чашу весов, и состоялась большая разборка в маленькой каморке. Это случилось в семь вечера 30 мая 1593 года. Буря сломала майский цветок, и лето нашего любимца муз оказалось слишком недолговечным – ему было всего лишь двадцать девять лет.

Так говорилось в официальной версии, которую я в своем рассказе слегка драматизировал, чтобы поразвлечь тебя, Фрэнсис. Примерно так описывал ее два дня спустя королевский коронер, сэр Уильям Дэнби, после расследования, которое слушалось шестнадцатью присяжными – честными и достойными гражданами, если вы склонны верить таким определениям. По крайней мере, число их точно. Гнусное дело о непреднамеренном убийстве в ходе банальной заварухи из-за того, кому платить по счету. Звучит убедительно: когда ужинают четверо парней, кто-то из них вполне может хватить лишнего. Но твой натренированный нюх юриста не подсказывает тебе, Фрэнсис, что эта история с душком?

– Она и пахнет плохо, и звучит фальшиво.

В этом рассказе истинны лишь имена участников и место происшествия. Все остальное… Я предлагаю вернуться на тринадцать лет назад до смерти Марло и рассказать тебе историю поправдивей.

– И покороче, Уилл, идет?

Пусть на крылах воображенья рассказ летит с такой же быстротой, что мысль. Слушай, как все было на самом деле. В Кембридже Марло был необычным студентом. Политика и Овидий интересовали его больше, чем карьера церковного сановника. Его попытались завербовать секретные службы. Сотни иезуитов наводнили Англию по приказу папы, фанатично призывавшего к оружию. Среди них были Кампион и Парсонс – миролюбивые люди, в особенности Кампион, но папа ставил недвусмысленную цель – убить королеву, Иезавель, чья религия отравляла души ее подданных и вела Англию к погибели. Таким образом, цареубийство стало делом политическим. Облачитесь в доспехи Господа – наденьте кирасу праведности и шлем вечного спасения, защититесь щитом веры и поднимите меч духа, каковым является Слово Божье (разумеется, в интерпретации Рима). И запаситесь ядом и острым кинжалом. Ведь вы проповедники Евангелия мира.

Все та же старая песня. Даже дьявол цитирует Писание, когда ему нужно достичь своих целей.

– Особенно дьявол!

Папа показал свои Вельзевульи рога, и католики Англии были обречены. Кампион этого не понимал.

– Как он там говорил: «Нам нужны лишь ваши души»?

Что-то в этом духе. «Нас не интересовало ни государство, ни политика. Убийство? Цареубийство? У нас не было таких целей». И даже многочисленные пытки не пошатнули его идеализма. Я видел в его глазах истовый фанатизм пламенного миссионера. Топклифф сделал все, что мог, чтобы исправить и выпрямить Кампиона на дыбе. «Послушай, что я тебе скажу, Эдмунд. Виновна не только рука, сжимающая кинжал. Твоя рука, друг мой, повинна в той же мере, что и рука убийцы. Ты все еще не согласен? Значит, я не смог тебя убедить. Давай попробуем еще раз – иначе».

– Топклифф был сама обходительность!

Но даже когда все кости Кампиона были переломаны, он не в силах был подняться и ел хлеб, как обезьяна, зажав его в горстях изувеченных рук, он все равно отказывался смотреть на вещи глазами правительства, глазами Топклиффа. К их чести, члены Тайного совета были восхищены моральной чистотой и набожностью тихого богослова, а королева даже удостоила его аудиенции, предложив ему выход из создавшегося положения.

– Да, ты рассказывал.

Она лично вела допрос. Хватило б одного лишь слова. У него был прекрасный шанс, но он им не воспользовался. И его вывели на площадь и повесили.

– У него был выбор.

Нет. Выбор был у Бога и у папы.

Кампиона казнили в июле 81-го года, через полгода после поступления Марло в университет. На втором курсе Колледжа Тела Христова его завербовали – не знаю кто: католики или секретные службы. От него требовалось отправиться в Реймс, чтобы шпионить за истинными католиками – другими словами, предателями государства и врагами трона, – выдавая себя за одного из них. Задолго до окончания университета агент Марло уже поставлял важные сведения кабинету министров. Кроме сочинительства, то была его первая и единственная служба. Позднее он утверждал, что даже драматург зарабатывает больше, чем шпион.

К тому времени, как он закончил учебу, в Тайберне казнили тысячи католиков. В том числе и Фрэнсиса Трокмортона. Две пытки на дыбе и одно подвешивание заставили его запеть по-другому: Испания готовится к вторжению; Марию Стюарт освободят из заключения и провозгласят королевой Англии; страной будут править католики – все будет так, как было, страна вернется в истинную веру, к прежней религии.

– А королева Елизавета?

Очевидно, ей оставалось только преклонить свою беспокойную венчанную главу, которую могло облегчить лишение ее короны.

Бакалавр искусств Кристофер Марло вступил в мир враждебности, террора, интриг и политической паранойи.

– Безумный мир, господа!

Да, безумный, Фрэнсис.

Неистовая волна католичества захлестнула десятилетие, и ответ властей был таким же истеричным. Сотне семинаристов, посланных из-за Ла-Манша после подготовки в Дуэ, Реймсе и Риме, противостояла бесчисленная армия агентов, нанятая шефом секретной полиции Фрэнсисом Уолсингемом, чтобы разнюхивать заговоры, выявлять и ликвидировать завербованных агентов и тех, кто оказывал им поддержку. Агенты выдавали себя за католиков, сочувствующих Риму. Среди них были заурядные головорезы, прислуга и лакеи, осведомители и двойные агенты, agents provocateurs. Робин Полей, оказавшийся в доме Элеаноры Булл в мае 93-го, был католиком, работавшим против католиков, и заманивал их в ловушку мужеложества.

– Все лучшие люди всегда снизу!

И Марло тоже. С самого начала учебы в Кембридже он часто пропускал занятия. По поручению Уолсингема он сначала отправился в Париж, а затем в Реймс (куда в 78-м году из Дуэ переместилась иезуитская база) для того, чтобы следить там за известным аферистом, английским послом. Скерес тоже был агентом. Полей пел сладкие песни Бабингтону, водил его за нос и поглаживал по заднице, заведомо зная, что ее дни были сочтены. К тому моменту, как Марло получил степень магистра, они уже сошли со сцены. Полей провел два года в Тауэре – в качестве прикрытия после ареста правительством тех, кто уже был на заметке. Говорят, он там жил на широкую ногу, не испытывая недостатка в продажных девках и вине.

– О своих людях они заботятся!

Пока те не начинают причинять им неудобства. Полей и Марло вернулись в Нидерланды, где действовали английские шпионы. Поползли слухи о фальшивомонетчиках, подделывающих английские деньги, и Марло приказали вернуться домой. Он покончил со шпионажем и уехал в Лондон, где быстро добился успеха и стал театральной притчей во языцех.

В Лондоне он сдружился с Томасом Уотсоном, ученым малым, бражником и сочинителем сонетов, который был без ума от классицизма и пасторалей.

– Никогда о нем не слышал.

Неудивительно. Он был одним из плеяды рано умерших поэтов, не доживших до тридцати. Он умер в том же году, что и Марло. Марло и Уотсон снимали квартиру в Нортон Фолгейт. Они кутили и курили табак с другими бражниками – Нэшем, Грином и Пилем в Чипсайде в «Голове старой клячи». В 91-м году Марло жил в Шордиче и часто пьянствовал с Томасом Кидом.

– Два гуляки и содомита.

У Марло не было обыкновения ходить в Юбочный Переулок или Корсетную Аллею. Он был любитель черного хода и вот там уже превращался в ненасытного и умелого любовника, регулярного посетителя притонов. Он ввязывался в драки, например в известную потасовку 89-го года в Хог-Лейн, в которой он дрался с Уильямом Брэдли, сыном хозяина гостиницы, негодяем, враждовавшим с товарищем Марло Уотсоном.

Вскоре он вступил в скандально известную «Школу Ночи», основанную Уолтером Рэли.

– О них я тоже ничего не знаю.

«Школа» была сообществом географов, математиков, астрономов, картографов и поэтов. Иезуиты предъявляли им обвинение в атеизме. Очевидцы утверждали, что они сушили табак на страницах, вырванных из Библии, – и это еще цветочки! Также поговаривали, что это было то ли общество черных магов, то ли клуб дебатов, который пытался примирить религию с наукой и философией. Члены «Школы Ночи» вели более чем сомнительный образ жизни. Фердинандо Стэнли (также известный под именем Странный Лорд для одних и Лорд Педрило для других[129]) был отравлен и умер в ужасных мучениях. Генри Перси, девятый граф Нортумберлендский, рыцарь и эрудит, заика с длинным грустным лицом, был засажен за решетку королем Яковом. Генри Брук, девятый барон Кобэм, провел остаток своей жизни там же. Ричард Бэйнс был агентом, соглядатаем и наемным убийцей. Среди посетителей был даже прославленный черный маг – доктор Ди.

– Вот так властители дум!

Председательствовал Рэли. За секунду до казни, уже почти на плахе, Брук дал показания против Рэли, который якобы замышлял убийство короля. Последний отчаянный шаг спас Бруку жизнь, а Рэли оказался в самом дерьме, где по сей день прозябает, – в Тауэре, дерьмо среди дерьма.

– А.

Теперь понятно? Марло был одним из них. Образованные скептики один за другим покидали сцену, их сомнения пресекались (как правило, посредством отсечения головы), их вопрошающие рты засыпали могильной землей, их уши затыкали, и они становились глухи к любым сомнениям. Счастливчики отделались тюремным заключением, где каменные стены и железные решетки показались им лучшим местом на земле.

Но когда в Лондон пришла чума, эти птицы разлетелись кто куда. Те, у кого были деньги, в страхе покинули столицу. Чума сеет панику, паника вызывает подозрительность, а подозрительность – жестокости и зверства, ложь и клевету. Марло уехал в Кентербери, а в начале мая появилось антифламандское стихотворение, вывешенное на стене голландского погоста на Брод-стрит. В нем выражались сильные антисемитские настроения и призывы к расправам над евреями, если не в скифском, то, по крайней мере, в парижском масштабе. Даже в глубочайшем запойном угаре Марло не написал бы ничего подобного. Но сомнений не было: под воззванием стояла подпись «Тамерлан». Ей никто не поверил, включая правительство, которое пообещало вознаграждение в сто крон за информацию, ведущую к поимке истинного автора этого безобразия. На следующий день арестовали нескольких человек, включая Томаса Кида, привлеченного в качестве неохотного свидетеля.

– В чем же его подозревали?

После славы «Испанской трагедии» Кид запятнал себя соавторством в пьесе «Томас Мор»[130], где содержались неосторожные и даже подстрекательские высказывания. Его перевели в Брайдуелл к Топклиффу, и он дал показания против Марло. С дыбы его сняли изломанным человеком. Ему было тридцать четыре года. Он умер через год. И душа, и тело его были искромсаны до самых кончиков пальцев.

– Переломанные пальцы для писателя – просто беда. Серьезная помеха творчеству, но наказание всегда подбирается соответствующее. Да он и не писал в последнее время. При обыске на его квартире нашли еретические бумаги. Кид божился, что бумаги принадлежали Марло и, когда они вместе снимали квартиру в Шордиче, они случайно оказались среди его бумаг.

– Очень убедительно.

Кид утверждал, что Марло чрезвычайно небрежен. С каждой страницей допроса его обвинения становились все серьезнее и безосновательнее. Они были призрачные, как табачный дым, как болтовня, которую можно было услышать в любой таверне города, и были окрашены его пролившейся на дыбе кровью. У него оказалось богатое воображение, превзошедшее даже безжалостные подсказки Топклиффа. Тайный совет получил много новых сведений и выписал ордер на арест Марло.

– Захватывающая история! Тебе нужно было сочинить об этом пьесу.

Тут есть еще одна деталь. В то время Марло жил в поместье Чизльхерст в Скадбери, в доме своего патрона, Томаса Уолсингема, двоюродного брата Фрэнсиса Уолсингема, на которого он когда-то работал. Когда прибыл королевский курьер, Марло был увлечен сочинением легкой эротической и вполне пристойной поэмы о Геро и Леандре, начало которой уже несколько лет ходило в списках. Предъявив ордер, Генри Мондер вернул его к действительности опасного мира политики и закона. Его увезли прямиком в Тайный совет в Уайтхолле и приказали ежедневно докладывать о своем местонахождении до получения дальнейших распоряжений. Делать было нечего, и выбора тоже не было.

Через девять дней в Тайный совет попала докладная записка о «Школе Ночи» двойного агента Ричарда Бэйнса. В ней выдвигалось по крайней мере девятнадцать обвинений в адрес Марло – изобличающий список его взглядов и прегрешений, обычное для Марло богохульство с некоторыми небезынтересными добавлениями: Моисей был жуликом, Христос – незаконнорожденным, его мать, Мария, – блудницей, Гавриил – сводником, а Святой Дух – его клиентом. Варавва был честнее Иисуса, а Мария Магдалина – продажной девкой, как и ее сестра Марфа, обе имели сношения с Христом, который также мужеложествовал с Иоанном Богословом. Ад – россказни, религия изобретена с единственной целью – внушать людям благоговение и держать их в страхе, а Христос лучше бы засунул святые таинства себе в табачную трубку и пыхнул ею!

Следует заметить, что сам Марло дымил, как печь зимой, был активным гомосексуалистом, путеводной звездой лондонских содомитов и бесчисленное количество раз нарушал закон, карающий педерастию смертной казнью. Каждый из этих фактов был убийственным, хотя большинство из них служило прикрытием, чтобы отвести внимание от его главной деятельности – шпионажа. Совет, осведомленный о секретной деятельности Марло, предоставил ему свободу делать все, что он захочет. А докладная Бэйнса продолжалась следующим образом: «Вышеуказанный Марло не только сам придерживается подобных мнений, ной навязывает их другим, а также делится своими соображениями с некими влиятельными особами, чьи имена будут в скором времени названы. А посему истинным христианам необходимо принять все возможные меры, чтобы предотвратить распространение опасных идей из данного источника».

Записка была фактически смертным приговором Марло. Ему оставалось жить всего три дня. Утром 30 мая он отметился в Совете и направился прямиком в Дептфорд, к Элеаноре Булл – навстречу своей судьбе и двум дюймам лезвия ножа (как показал отчет коронера) стоимостью в 12 пенсов. Смерть его наступила от ножа ценою в шиллинг, вонзенного прямо в мозг, над правым глазом.

– Какая смерть!

Молниеносная. Дэнби приобщил к материалам дела показания Полея, Скереса и Фризера, трех человек из четырех, присутствовавших на месте убийства. То, что они были дерьмом, в юридическом смысле было фактом несущественным (даже прохиндеи иногда говорят правду). Однако маловероятно, что Фризер, сидевший спиной к Марло и зажатый с обеих сторон своими подельниками, сумел бы обернуть ситуацию в свою пользу, убить Кошачьего царя и спасти свою шкуру. По их собственному признанию, когда у них под носом завязалась потасовка, агенты Скерес и Полей сидели в оцепенении, и ведь они люди, выполнявшие самую опасную работу в Европе! Над таким объяснением хохотали во всех пабах от Истчипа и Нортон Фолгейта до Друри-Лейн, но королевский судья его охотно принял.

Марло был всего лишь козлом отпущения, пешкой, человечком, который попался между клинками двух могучих вспыльчивых врагов – Рэли с одной стороны, хозяином Полея, и графом Эссексом с другой. Может, Полей тоже был педерастом и убийство имело под собой сексуальную почву? А может, Марло спал не с Полеем, а с еще более влиятельными сановниками (например, женственным Уолсингемом, двоюродным братом покойного Фрэнсиса!) и мог об этом проговориться? Ведь в Англии нашей девственной королевы мужеложество каралось смертью, и если факт его становился достоянием гласности, виновным грозила плаха. А может, Марло слишком много знал о высокопоставленных особах и их уязвимость была не в сексуальных предпочтениях, а в их убеждениях? Он знал их душевные тайны, их мнения по щекотливым и опасным вопросам, например религиозным. Он знал, кто из них посещает «Школу Ночи» и какие именно ответы на вечные вопросы они там получают. Имена его любовников были неизвестны, как и то, что они могли ему рассказать. Подушки глухи к ночным разговорам, но у Марло был отличный слух. И члены Тайного совета заволновались.

Нетрудно представить, как кто-то отдает приказ: «Заманить его в Дептфорд, у меня там неподалеку от набережной живет родственница. Может же он утонуть? Нет-нет, подождите, пораскинем мозгами. Прикажите ему ненадолго уехать в Нидерланды, но корабль отходит вечером, так что пусть подождет. Говорите ему что угодно, кормите и поите пощедрее – за ваш счет. Хотя нет, не говорите ему, что обед бесплатный, а то он почует неладное и за милю унюхает шкворчание откормленного тельца. Тише, дайте подумать. Придумал! Поите его весь день, вино обладает силой убеждения, а потом заставьте его оплатить счет – он наверняка пошлет вас подальше. Агент Марло, наш неприрученный кот, вспыльчивый гость и большой спорщик. Идите. Сначала выясните у него, что именно он знает. Накачайте его вином и посмотрите, что он выболтает, не пропустите ни слова, а то вам самим не поздоровится. А потом уберите его, да так, чтоб наверняка».

И мошенник Скерес, сексот Фризер и двойной агент Полей, убийца и лжесвидетель, принялись за дело – далеко не святая троица, в которой каждый был иудой. Они пробыли с Марло целый день и разделили с ним последнюю трапезу, в стиле доктора Фауста. Измена была частью игры. Полубог был на волосок от смерти: прощай, звезда сцены!

Приди, густая ночь, окутанная мглистым дымом ада, чтоб острый нож своих не видел ран, чтоб небеса, прорвав покровы мрака, не закричали: «Стой!»

На суде Фризер показал рану на своей голове и несколько ссадин. Если бы в день своей смерти Кот и вправду выпустил когти, они наверняка оставили бы отметины посерьезнее. Но, господа, представление продолжается. Дэнби принимает их версию и кладет в карман взятку; Фризер получает королевское прощение и возвращается к своим обязанностям у Уолсингема; Полей и Скерес растворяются во мгле – их обычной среде обитания, ибо сами они – тени; Элеанора Булл не дает никаких официальных показаний, так же как и ее слуги, которые в тот день разом оглохли и ослепли; и свидетельствуют только трое убийц. Первого июня тело Марло отвозят на погост церкви Святого Николая и сваливают в безымянную могилу, так сказать покоят с миром.

Дальнейшее – молчанье? Нет. Нэш как-то сказал, что судьба саму себя порочит, когда позволяет умереть талантливому поэту. Каждая страница, написанная Марло, обжигала его читателей, как бокал огненной влаги. Он был талантливейшей бестией, когда-либо сотворенной Богом, и не пожалел бы собственной жизни ради красного словца. Спокойной ночи, милый Кошачий царь, должно быть, не хватило ангелов, чтобы твой сон лелеять.

– И все?

Он пал жертвой не чумы, а смертоносных бацилл политики, от которых никому не удается уберечься. Ее прикосновение оказалось смертельным. Прощайте еще раз, могучие строки! Досадно, что на сцене «Розы» не зазвучат больше слова, недавно отчеканенные в мозгу Марло. Наш поводырь был мертв, его больше не было с нами, и, как будто в трауре по нему, театры тоже угасли.

– Трудно себе представить Лондон без театров.

Попробуй, Фрэнсис. Пойдем со мной по безлюдным улицам, мимо опустевших лавок с распахнутыми ставнями, мимо чернеющих гигантских струпьев земли, которые обезобразили зеленые поля, став уродливыми памятниками безымянным мертвецам в общих могилах. Пойдем мимо молчаливых ночных сторожей. Мы жили в Лондоне как будто запертые в склепе: по булыжным улицам с грохотом тащились телеги, и сборщики трупов совершали свой страшный обход, собирая кошмарный урожай безумных ночей, освещенных всполохами пламени.

Картины дней, когда погиб Марло, остались со мной на всю жизнь, а Нэш создал из них стихотворение.

– Так это чума сделала Нэша поэтом?

Он не обладал особым талантом, но она заставила его написать стихотворение, которое вызвало у меня острую зависть.

– Прочти.

Оно бьет в ноздри, напоминая о чумном Лондоне 1593 года. Вы чувствуете запах смерти?

Прощай, о мир прекрасный!

Пусты твои соблазны,

Безумны увлеченья,

От смерти нет спасенья.

Не сплю, томлюсь на ложе.

Чума во мне, о Боже!

Господь, помилуй нас.

Живущие богато,

Вам не поможет злато;

Всех лекарей припарки

Бессильней ножниц Парки;

Мороз от них по коже.

Чума во мне, о Боже!

Господь, помилуй нас.

Увянут розы мая,

Померкнет воздух рая,

Прах скроет лик Елены:

Все люди в мире бренны,

И королевы – тоже.

Чума во мне, о Боже!

Господь, помилуй нас[131].

– Хорошо передает настроение чумного времени.

И придает райское звучание аду, демонстрируя мастерство поэта. Для Нэша оно стало итогом того лета, своего рода завещанием.

– Ба, завещание! Спасибо, что напомнил.

Не торопись, Фрэнсис, отведай сначала пирога. Нэш много еще написал. После своего поэтического завещания он прожил десять лет и умер молодым, в тридцать три года, оставив после себя лирическую картину города в момент великой катастрофы. Пиль умер раньше него, Кид раньше Пиля, Грин раньше Кида, а Марло раньше Грина, никто из них не дожил до сорока, а некоторые даже до тридцати. Лондон был смертоносным, но молодым городом – в нем никто не жил долго.

– А где был ты в это время?

Чума вынудила меня закончить «Тита Андроника», и если ты думаешь, что он беспросветен, значит, тебе неведома чума: будь бедствие разумным – я в пределах и скорбь мою успел бы удержать. Заплачет небо – залита земля, подует вихрь – неистовствует море и небу ликом вздувшимся грозит.

– Какое еще море?

В бессмыслице найти ты хочешь разум, я море, Фрэнсис, я море. Я, как Тит, объелся ужасами. Я чувствовал, как меня обдувает леденящий ветер – вот как сейчас… Слышишь, как оно вздыхает?

36

– Это я вздыхаю по пирогу.

Не вздыхай так горько, мне кажется, я слышу его вестницу.

Темные глаза Элисон заглянули в дверь, и милые губы попросили господина Коллинза спуститься к ужину в столовую.

– А ты, Уилл, осилишь лестницу?

Пускай Элисон принесет мне немного еды наверх – если после тебя что-нибудь останется. Скажи своей хозяйке, что господин Коллинз скоро будет.

– Если не возражаешь, старина, я пойду прямо сейчас. Адвокат поднялся с раскладной кровати и стал между мной и дверью, снова потирая руки, на этот раз с сильным нетерпением.

Подожди секунду, Фрэнсис, пока ты навсегда не исчез в том гробу внизу…

– Не надо об этом во время еды.

Ты ж пока еще не ешь?

– В моем воображении я уже ем, а ты меня задерживаешь. Что ты хотел спросить?

Я хотел бы оставить что-нибудь в своем завещании малышке Элисон. Как ты думаешь, какая сумма уместна?

На лице адвоката появилось хмурое выражение, усиленное голодом.

– Должен сказать, что это совершенно неуместно. Она ведь такая юная девушка. Уместнее будет не оставлять ей ничего. Разве у тебя нет других слуг – постарше и поважнее?

Ты прекрасно знаешь, что есть.

– Хорошо. А ты им что-нибудь оставляешь?

В этом нет надобности: они будут по-прежнему работать в доме.

– И, полагаю, горничная тоже?

Скорей всего.

– Так о чем тогда речь? Не советую тебе этого делать. Подумай, какие пойдут сплетни и слухи после того, как ты…

Как я умру.

– Когда тебя не станет. Потороплюсь-ка я на ужин!

Возвращайся скорее.

– Хорошо.

И пошли ко мне Элисон с куском пирога.

– Ага.

Снизу снова послышался смех, доносясь из мира, который я покидаю, сбрасываю с себя стежок за стежком, как будто стягивая с себя одежду. Я прислушался: Том Расселл что-то весело рассказывал, смех потоньше принадлежал Сюзанне, пронзительнее, чем у остальных. Неужели люди смеются, даже когда умирает отец? Конечно, печаль и радость идут рука об руку – нет тени без солнца, а наши сладчайшие песни, моя прелестная Сюзанна, проникнуты печалью.

– Господин!

Да, моя прелестная Элисон.

Она стояла рядом со мной, держа в руках тарелку бесценного пирога. У нее всегда такой нежный голосок – даже Фрэнсис подметил, – это так очаровательно в женщине.

Но сейчас не это главное. К черту этот пирог! Поставь его в сторонку. Я хочу, чтобы ты выполнила одну мою просьбу.

Она застенчиво улыбнулась. «Это не то, что ты думаешь, ангельские твои глаза», – подумал я. Она глядела глазами ангела на отдыхе.

Взгляни-ка на этот ключ (я снял его с веревочки, висящей у меня на шее). Открой вон тот шкаф, левый ящик, верхняя полка, принеси-ка мне кошелек, который там лежит. Ну, не бойся.

Она стояла в нерешительности. Примерная девочка. Но выполнила приказание и вытрясла содержимое кошелька на одеяло передо мной. Блестящие монеты тихо звякнули.

Ты умеешь считать, Элисон?

– Да, господин.

Сколько их здесь?

– Двенадцать, господин.

Двенадцать чего?

– Не знаю. Я таких никогда не видела.

Это кроны. Двенадцать золотых крон – все до единой настоящие, ни одной фальшивой.

– И что с ними сделать?

Это тебе, детка. Когда я умру, когда меня не станет, они обеспечат тебе существование.

Она подняла тонкие пальцы к лицу и расплакалась. Я быстро протянул руку и положил ее поверх ее руки.

Прекрати, Элисон, слышишь?

Грудь ее затрепетала, и я почувствовал, как она подымается и опускается под моей рукой. Я не убрал руку.

Птичка успокоилась, но отрицательно покачала головой, отказываясь от денег. Я напустил на себя свой строжайший стрэтфордский вид и проговорил:

– Собери монеты, Элисон, положи их назад в кошелек и никому о них не рассказывай.

Она повиновалась и беспомощно протянула мне кошелек, как бы вопрошая, куда его спрятать.

Конечно же, в лиф платья, куда же еще?

Она посмотрела на меня серьезными блестящими глазами и начала развязывать шнуровку.

Не стоит особенно церемониться, девочка, просто спрячь их, и все.

Но вместо того, чтобы приготовить гнездышко для золотого яичка, она решила отблагодарить меня единственным доступным ей способом. Трудно было бы попросить небеса о чем-либо лучшем. Передо мной возникли два райских холма, таких душистых, когда их целует влюбленный или, как пчела хоботком, ищет губами дитя. Благодарю тебя, Боже, за женскую грудь! Эти круглые башенки диковинных королевств, которых должны касаться лишь языки ангелов. Они – via lactea, голубки на высоких карнизах, дождевые капли плоти, виноград Гефсимании, воплощение слез Христа. Они – мужские грезы.

И, как грезы, они являются в тысяче форм и очертаний, которых я немало перевидал на своем веку, – опушенные персики, крошечные лимоны с выпуклыми пупками, дыни, которые вот-вот лопнут, как готовящиеся разорваться бомбы, сморщенные покачивающиеся мехи с вином, вымена, висящие так низко, что ими можно было бы грести туда-сюда по Темзе, как лопастями королевской баржи. Соски, которые пучились на тебя, как глаза рака, или набухали, как мужские органы, соски нежные, как бутоны роз весной, или жесткие, как зимние крабы, соски как морские анемоны, прилепившиеся к утесу, созданные для проголодавшихся ртов неистовых моряков, потерпевших кораблекрушение на чужеземном побережье и жадных до русалок, экзотической пищи океанских богов, и ореолы как сияющие нимбы вокруг голов святых…

– Господин.

Прости меня, Элисон, я задумался…

…о других грудях. Но ни одни из них не могли сравниться с прелестью, которую сейчас предлагала мне Элисон, склонившись надо мной так, чтобы я мог принять их благодарными губами и руками. Никакие груди не могут быть прекраснее тех, что утешают умирающего. Груди Элисон возвышались надо мной – небольшие, но круглые и упругие, такие невесомые, небесные тела, парящие в воздухе, случайные яблоки, изящно оброненные на Еву и на саму святую Мадонну.

В былые времена я бы принял их тяжесть, утонул бы в этой груди и вознесся бы на небо. Но сейчас – сейчас меня не объяла дрожь похоти, а она продолжала стоять передо мною, невинно-чистая и безмятежная. Я протянул к ней руки и трепещущими пальцами взмахнул на них, как будто они были двумя вспорхнувшими с жердочки перепуганными голубицами. Она взглянула на меня грустными глазами.

– Господин, жаль, что у меня нет для вас молока.

Соски, как блестящие каштаны, как два только что родившихся детеныша крота, – сама невинность.

Я покачал головой.

– Вы на меня сердитесь, господин? Вам не нравится?

Это молоко сердечных чувств, Элисон. О, если б ты, моя тугая плоть, могла растаять, сгинуть, испариться. И кожи не коснусь белей, чем снег и глаже алебастра…

– Господин!

Зашнуруйся, Элисон, да побыстрее, и положи деньги там, где много лет тому назад были бы мои губы. Будь счастлива и вспоминай меня иногда.

– Благодарю вас, господин.

Нет, тебе спасибо, Элисон. И скажи моему толстяку адвокату подняться наверх, чтобы закончить наше с ним дело. А то не вернуться ему в Уорик засветло.

37

– Если дело так пойдет и дальше, то обжора-адвокат останется у нас на завтрак!

Фрэнсис вошел, улыбаясь, как раз в тот момент, когда Элисон закончила зашнуровываться и поспешила уйти. Он казался еще толще, чем обычно.

– Подкралась тьма во время разговора. И мы должны природе подчиниться и дать себе хотя бы скудный отдых. Все ль обсудили мы? И что это ты такой довольный? И даже не притронулся к пирогу.

Есть вещи намного лучше пирога. Фрэнсис, я побывал в раю.

– Уже? Так чего ж ты вернулся? Я думал, что оттуда ни один еще доселе путник не возвращался.

Ах, пожалуй, я останусь здесь, потому что рай – это ее губы, и только она…

– Элисон?

Я имел в виду Елену – Прекрасную Елену. Троянскую царицу Марло. Фрэнсис скрестил руки на груди, кивнул на дверь и сурово посмотрел мне в глаза.

– Ты тут себя хорошо вел или как?

Я предавался воспоминаниям.

– Да ты опасный старикан. После того как мы закончим наше дело, тебе еще придется отчитаться пред Всевышним. Говорят, тебе есть в чем покаяться. У тебя есть время, у Марло его не было.

Марло скончался от политики, Фрэнсис, пружины которой еще более загадочны и непостижимы, чем сама чума, – а ведь трудно представить себе мир, свободный от болезни и от политики.

– Сдается мне, тебе надо свыкнуться с мыслью о жизни без женщин, дружище. Ты забыл, что на небе секса нет? Начинай привыкать сейчас.

Тогда рай не для меня. И что такое мир без женщин: ни горячки страсти, ни инициалов, вырезанных на коре дерева, ни жестокого пламени любви, ни богов, сходящих с ума от очарованья смертных, – немыслимо! Потому что если и есть что-то хуже чумы – и поверь мне, Фрэнсис, есть, – это чума любви. От бубонной чумы умирают за три дня, а чума любви ломает тебя, как дыба.

– Ты имеешь в виду сифилис?

Это не то же, что любовь.

– Однако тоже ведь плохо!

Мне нравился бордель Негритянки Люси. Мне нравилась она сама, а ей нравился я. Черная Люс.

Чарующая сорная трава, благоухающая так, что больно. Зачем… зачем ты…

– Не уходи от темы.

Ее мир был адом – черным, но ароматным.

– Наверняка в нем были темные стороны.

Если бы все женщины пахли так прекрасно! Она приказывала своим мавританским шлюхам прихорашиваться для меня. О чистота дыханья! Последний раз, последний. Так мы не целовались никогда…

– И часто ты туда захаживал?

Бордели были убежищем. Ни зависти, ни страха, ни сомнений, ни опасений предательства, ни зеленоглазой ведьмы ревности, которая смеется над своей добычей, ни того бедствия, когда догадываешься об измене и все же любишь, ни притворства ложных друзей, ни прокисшего пота пакостной постели, ни распутного ветра, целующего все вещи на земле, ни платков, клубникой вышитых, ни поспешных выводов – всякого вздора, убеждающего ревнивца в измене, ни пожатий рук, сплетений пальцев, игр руки с рукой, шептаний по углам, когда ты хочешь, чтобы время шло быстрее, желанья обратить час в минуту, а утро в ночь, льнуть щекой к щеке и носом к носу и целоваться в полуоткрытый рот, говорить так близко, что сплетается дыханье, язык во рту, и глубже, глубже…

– Ради Христа, прекрати!

Смех вздохом прерывать – такова была чума любви. А публичные дома были замечательны тем, что были чисты от заразы лжи, и гнусный дух любви не вмешивался в торговлю человеческой плотью. Они предлагали удовлетворение похоти в чистом виде. Ты был со шлюхой не для того, чтобы приблизиться ко двору – ничего такого в борделе не было. Там были только самцы и самки, купля-продажа, пришел-ушел, засунул-высунул – ни слова лицемерия и лести, ни малейшего намека на извлечение выгоды. Публичный дом, мой друг, был воплощением чистоты.

– Да, подлинно прекрасное лицо!

Но лучше туда не возвращаться. Когда приходила чума, бизнес нес убытки, проститутки сидели без дела. Пойти в публичный дом в чумные годы было все равно что подписать себе смертный приговор. Гораздо безопаснее было оставаться наедине с собой в собственной постели, с хрустящими к рассвету простынями.

– Давай не будем об этом.

А что еще оставалось делать? Исчезли даже леди ночных улиц, неизвестно откуда там появлявшиеся – без сомнения, прямиком из опустевших домов терпимости. Звезды публичных домов закрывали свои ставни. Даже заведение Хенслоу закрылось. И аристократам приходилось туго, ведь фрейлин королевы лапать не полагалось.

– Это приводило в ярость ее девственное величество?

Пембрук напроказничал с госпожой Мэри Фиттон, и по мере того, как рос ее живот, звезда Пембрука тускнела, сначала в тюрьме Флит, а потом в ссылке. Нижние юбки фрейлин таили свои опасности. Не говоря уже о плахе. Иметь с ними дело вряд ли стоило такого риска.

– Нет ничего зазорного в воздержании. Кстати, ты будешь доедать свой пирог?

Воздержание никогда не было веселейшей из забав, но невозможно быть более воздержанным, чем когда ты мертв, и мой риск не одному я вверил судну…

– Попахивает еще одной женщиной.

Старина Вотролье отправился к праотцам, и страшной весной 93-го года, чтобы избежать чумы, Ричард Филд удрал домой, оставив прелестную Жаклин – теперь его жену – управляться с их делом на ее собственный страх и риск, чтобы, несмотря на страх, «Распахнутые крылья» продолжали парить. Услышав об этом, я сразу поспешил туда. А что бы ты сделал на моем месте, Фрэнсис, когда внезапная смерть поджидала тебя на каждом шагу и в любой момент могла дать о себе знать у тебя под мышками? Филд был не орел, а слабоумная кукушка и заслужил участь рогоносца, которая вот-вот должна была его постичь. Потому что, если существовало противоядие от черной смерти, его можно было найти только между галльских бедер смуглой Джеки – огненной женщины, единственной, с кем я мог забыть зловоние смерти.

– Пожалуйста, без подробностей. В первом акте их было столько, что хватит на всю пьесу.

Второй акт имел и деловые стороны. Я пришел в «Распахнутые крылья» не только с похотливыми, но и предпринимательскими намерениями, в частности напечатать только что сочиненную мной поэму. Я принес с собой рукопись.

– «Венеру и Адониса»?

Закрытый театр означал пустой кошелек, Фрэнсис, но актеру тоже нужно есть. Увидев меня, Джеки отбросила приличия и с радостным возгласом бросилась в мои объятия. Я обхватил руками ее бедра, страницы рукописи выскользнули из моих пальцев и разлетелись по полу.

– Ти некороший, Уилль! Быль ли ти здоров весь этот время?

Благодарю: вполне, вполне, вполне. Уилл здоров.

– И ти сталь такой знаменитий. Весь город говорить о тебя.

Все та же нескладная музыка. Я сглотнул ее с ее французского языка и почувствовал его таким, каким я его любил и помнил. Она закрыла лавку, и мы без промедления поднялись в спальню, оставив «Венеру» лежать в беспорядке на полу.

Когда мы отдали дань Венере и привели себя в порядок, я вернулся к рукописи.

– Без сомнения, с еще большим воодушевлением.

Что неизбежно повлекло за собой возвращение на Вуд-стрит на следующий день. И ночь. И так каждую ночь, пока в городе свирепствовала чума, а бордели бедствовали. Среди всего этого безумия «Орел» парил над нами, распростерши свои покровительственные крылья, нежный, как голубица. Вуд-стрит стала нашим ковчегом в океане бед.

– С Жаклин ты был в безопасности.

Тебя, Фрэнсис, вряд ли удивит, что я счел необходимым проверить каждую букву моей «Венеры», пока она печаталась в издательстве Филда, так что я хорошенько потрудился в «Распахнутых крыльях» между разведенных колен смуглой Жаклин.

– Я же тебе сказал – я не священник, я адвокат!

Я должен был быть там. Я готовил к печати свою первую книгу. Мне нужно было сделать это ради Филда, которого не было рядом, ведь книга должна была соответствовать высоким стандартам его заведения. И мне хотелось их поддержать и довести ее до совершенства. Венера этого заслуживает и берет то, что ей причитается. К тому времени, как он приполз из Стрэтфорда, мы с Джеки постарались на славу, и его ждала тщательно отредактированная рукопись. Бездельник не торопился ее печатать, а через восемь месяцев по глупости продал другому издателю, о чем незамедлительно пожалел, когда узнал, в каких количествах она продавалась. Она такая, какой вылилась на белые страницы и простыни, когда перо и желание сочинителя слились в идеальном союзе.

– Итог бескорыстного труда.

Как я уже сказал, мой риск не одному я вверил судну.

– …Так были еще и другие?

Еще была Элизабет Дэниел – жена Флорио и сестра сочинителя сонетов Самюэля.

– Переводчика Монтеня?

И гувернера графа Саутгемптона. Флорио был еще одним сочинителем, который не пережил 92-го года. Его жена давно уж поняла, что Флорио обитал в мире слов. Именно так он назвал свой словарь и ежевечерне окунался в лингвистическую стихию, в своем мирке, вдали от черного флага, к которому его должно было бы тянуть, как мошку к луне. Ночь за ночью одержимый словами и посвященный в тайны грамматики ученый-эрудит оставлял жену одну в постели, и, пока он ночи напролет выискивал происхождение итальянских корней, я заполнял неучтивое отсутствие Флорио тем же способом, что и отсутствие Ричарда Филда.

– На моей супружеской постели он исполнял обязанность мою. Согревал ее теплом своего тела? Понятно.

Кто-то же должен был это делать – слишком холодна была супружеская постель.

Но как ты?..

Саутгемптон взял меня под свое крыло, когда я посвятил «Адониса и Венеру» ему – Генри Ризли, третьему графу Саутгемптону и барону Титчфилдскому. Посвящение было принято. Чума была несчастьем, без которого не было бы моего счастья. Я стал одним из домочадцев графа. Мы проводили много времени вместе…

– И с восходящей «Венерой». Не многовато вас там было?

«Венера» появилась, когда закрылись театры, и если бы я не написал эту поэму, чума в мгновенье ока превратила бы меня в нищего. Странно, но во время чумы я не писал трагедий. Трагедий с избытком хватало на улицах, в домах и общих могилах. Людям не нужно то, что у них в излишке. Когда ты по горло в дерьме, не хочется напоминаний о том, какая дерьмовая у тебя жизнь. Моя «Венера» дала лондонцам облегчение и освобождение от ежедневных ужасов, которые их окружали. Я был окном в почти забытый мир классической пасторали, описывающей языческую любовь.

– Поэма имела громадный успех: ты был сенсацией. Даже я, скучный адвокат, купил экземпляр.

Молодежь была от нее без ума, студенты брали ее с собой на свое убогое ложе, даже упоминали обо мне в своих дневниках, не считая ниже своего достоинства рассыпаться в похвалах У. Ш. Внезапно я стал сладкоголосым господином Шекспиром, достойным рукоплесканий, восторженных почестей и громких похвал. А то, что она выдержала двенадцать изданий, говорит само за себя.

– Лично мне больше понравилась твоя следующая поэма, «Лукреция».

Да, серьезным людям она больше пришлась по вкусу. Такие умные, хваткие и сообразительные люди, как ты, Фрэнсис, предпочитают благочестивую римскую матрону сладострастной богине. Но готов биться об заклад, что для чтения на досуге эти образованные и рассудительные души украдкой брали с собой в постель «Венеру», которая вышла в свет за год до «Лукреции», – на всякий случай, чтобы не быть застигнутым врасплох ночным желанием, – и сотни свечей оплывали и капали над ней в уединенные ночные часы.

– Да, Уилл, для рая ты действительно не готов.

Чумные годы убедили меня в одном, Фрэнсис: лондонской публике нужна была не драма. Слишком она мимолетна, она всегда – здесь и сейчас. Мне стукнуло тридцать. Я обдумал свое положение – драматург без театра – и сделал подобающие выводы. Нужна была не пьеса, а поэма. Совершенно необходима. Такова была непреложная истина 1593 года.

38

– Смена карьеры: развлекать не толпу, а благородного господина! Я готов был к переменам. В начале театрального сезона злополучного 92-го года кое-кто постучал в мою дверь.

– Господин Шекспир? – произнес посетитель. – Я представляю даму, чье имя вы в скором времени узнаете, а кроме нее сэра Уильяма Сесила (он же лорд Бергли), лорда-канцлера королевства, и, таким образом, саму ее величество королеву. Вы не могли бы уделить мне немного внимания?

Я слушал его внимательно. Внутри у меня все сжалось. То, что он принадлежал к благородному сословию, я понял еще до того, как заметил унизанные кольцами пальцы, а также воротник и кружевные манжеты, расшитые жемчугом, но его слова заставили меня заволноваться. Мой посетитель улыбнулся и твердо положил мне руку на плечо, то ли желая меня успокоить, то ли приказывая присесть. На нем были очень дорогие перчатки.

– Не стоит так тревожиться. Просто выслушайте меня, Уилл. Можно мне вас так величать? Видите ли, дело совсем простое. Я знаком с одним молодым человеком, который в настоящий момент чувствует себя нерасположенным жениться. Само собой разумеется, девятнадцатилетний мужчина не желает стеснять себя узами священного брака. Естественно и то, что до того, как он остепенится и войдет в управление своими поместьями, ему хотелось бы пожить для себя. Ведь всем известно, что, несмотря на свои безусловные преимущества, священный брак все же имеет некоторые недостатки. Но в данном случае речь идет о молодом Генри Ризли (третьем графе Саутгемптонском и бароне Титчфилдском). Его отец умер двенадцать лет назад, и, пока молодой Генри не исполнит свой долг и не произведет на свет наследника, четвертого графа не предвидится. А юридически это возможно только в законном браке. Как понимаете, незаконнорожденные не в счет.

– Но, позвольте, какое это имеет отношение ко мне?

– Я вижу, господин Шекспир, вы внимательно меня слушаете, а посему позвольте мне объяснить…

Вот так все и началось.

Так в мою жизнь вошел, подобно чуме, ворвавшейся в Лондон, Генри Ризли: по-женски красивый, самовлюбленный, честолюбивый, известный и богатый, баснословно богатый – в недалеком будущем, когда вступит в наследование. Парень без красотки – Генри Ризли.

Мне послышалось, что придворный посланец произносил его фамилию «Рислей», с пренебрежением подчеркивая свистящий звук, хотя носитель этого имени склонен был произносить его «Расли» – предпочтение, которое, вероятно, выдавало его тщеславие. А для поэта, зачарованного игрой слов и звуков, это было удачной поэтической находкой: «чтоб роза красоты цвела из года в год».

– Ты зашифровал его имя!

Мой юный Гарри и в самом деле был красив, как роза.

Его грубоватый подростковый юмор придавал ему особое очарование. Он пообещал, что мне больше не придется расшаркиваться и кланяться никому, кроме него, и что я больше не буду нуждаться в деньгах, и, несмотря на шутливый тон, в этом он был серьезен и сдержал свое слово.

Сам себя он называл «Генрих Третий».

– Насколько он был тебя младше?

На десять лет, он был 73-го года. У его отца были две опасные наклонности: католичество и гомосексуализм, он отсидел в тюрьме за участие в восстании 69-го года аристократов-католиков из северных графств и умер молодым при загадочных обстоятельствах. Возможно, не таких уж и загадочных, учитывая, что он когда-то помогал Кампиону. Он завещал огромную сумму денег некоему Томасу Димоку, простому слуге (злые языки болтали, что он прислуживал своему хозяину весьма определенным способом).

– Вот и я о том же – ни в коем случае нельзя вносить в завещание слуг!

После смерти отца жизнь маленького Гарри круто изменилась. Его взял на попечение Бергли, а он ничего не делал просто так.

– Бедняжка Генри!

Бедный богатый мальчик. В восемь лет он остался без отца, в двенадцать поступил в колледж, закончил его в шестнадцать. Бергли отдал его учиться в Кембридж, в тот же колледж Святого Иоанна, где когда-то учился сам. Колледж кишел стихотворцами и мужеложцами. Оттуда он прямиком направился завершать образование в Грейс-Инн, где в то время преподавал Фрэнсис Бэкон. Генри изучал юриспруденцию. Предполагалось, что по окончании Грейс-Инн он немедленно женится: так сказать, быстро зашагает к жертвенному алтарю.

– Из Бергли мог бы получиться неплохой палач.

Он им и был. Естественно, он мечтал, чтобы Генри женился на его внучке, леди Элизабет де Вер. Ее мать, любимая дочь Бергли, рано умерла, а отец, своенравный Эдвард де Вер (семнадцатый граф Оксфордский), пустил по миру свои имения и промотал состояние. Брак с Саутгемптоном должен был стать ее утешительным призом. Внучка Бергли, леди Элизабет, была не какой-нибудь молоденькой придворной шлюшкой, которую можно было прижать к обитой гобеленом стене. Де Веры считали, что Саутгемптон должен был быть им признателен.

– А что он?

Никакой признательности у него и в помине не было. Бергли спланировал окрутить своего подопечного, как только тому исполнится семнадцать лет, а невесте пятнадцать. Мать Гарри была вне себя от радости: ведь ее сын породнится с семьей самого влиятельного в стране государственного деятеля. Вдобавок Саутгемптонам во что бы то ни стало нужно было обеспечить продолжение рода. Никаких сомнений не было: необходимо было родить четвертого графа Саутгемптона. Молодая кобылка поджидала молодого жеребца, а пока их обоих холили в конюшнях Бергли.

– Вероятно, отказ жениться дорого ему стоил.

Расплата была жестокой. Когда неблагодарный мальчишка заявил, что он не хочет жениться, по крайней мере пока, Бергли вышел из себя. Гарри нужно было время подумать – хотя бы год, а покуда он раздумывал, он намерен был радоваться жизни.

– Законное желание.

Законное, ведь у него фактически не было детства: он учился с трех лет, включая пять лет в университете, и прямо из колледжа – да в семейную жизнь?

– К черту женитьбу! Она для дураков.

Он хотел быть военным и шагать победным маршем за своим кумиром и идеалом мужества – отважным Робертом Деверё…

– Это который граф Эссекс?

Сам Эссекс сделал блестящую партию, женившись на вдове сэра Филиппа Сидни, погибшего за четыре года до этого на полях сражений у Зютфена. Сэр Сидни олицетворял цвет английского рыцарства, увековеченный в военной славе и венке сонетов. Он завещал Эссексу свою саблю и супругу.

Эссекс отбыл во Францию во главе нормандской экспедиции в возрасте всего лишь двадцати четырех лет. Но стареющая королева Елизавета убедила Гарри остаться при дворе. Он не посмел ослушаться.

– Что до надежд в Нормандию поехать – эти планы нам положительно не по душе, и я прошу, раздумай и останься пред нами, здесь, под лаской наших глаз.

– Сударыня, всецело повинуюсь.

– Вот кроткий, подобающий ответ.

Его хандра рассеялась, хмурое выражение сошло с его лица.

– Но все же не разрешила уехать с Эссексом.

Когда она завела речь о его наследнике, он снова сдвинул брови.

– Нам не нужно, сударь, чтобы ваши семена просыпались в Нормандии. Интересы рода Саутгемптонов должны для вас быть превыше всего.

Вот почему передо мной сидел мой ранний гость в дорогих перчатках.

– Видите ли, Уилл, ее величество обеспокоена. Я здесь представляю графиню Саутгемптон, которая обратилась к лорду Бергли, лорд Бергли – к королеве, а ее величество к…

– Это приказ?

– Ну, скажем так: моя задача состоит в том, чтобы превращать желания в приказы, а приказы в свершившиеся факты. А посему нам хотелось бы, господин Шекспир (в данный момент я обращаюсь к вам как официальное лицо), употребить ваше перо на пользу нашего дела. Уверяю вас, вы об этом не пожалеете, не сомневайтесь – вам щедро заплатят.

– Так ты поэтому начал писать сонеты?

Не забегай вперед, Фрэнсис. Я понимал, что в тот момент мне нужно было заниматься чем-то помимо театра. Публика, когда-то толпившаяся у нашего входа, теперь заполняла собой чумные ямы. Театр опустел, мне нужен был покровитель. И вот он сам постучался в мою дверь. Высочайшие особы желали, чтобы я сочинил для юного графа что-нибудь, что отвлекло бы его от войны и натолкнуло бы на мысль о браке.

– Ты хочешь сказать, что «Венера и Адонис» обязаны своим появлением политическим интригам?

И денежным соображениям тоже. Деньги и политика – влиятельные рычаги, особенно когда у тебя нет денег и в политике ты ноль.

– Не понимаю, что они имеют общего с твоим искусством.

В поэме юный герой не внемлет голосу любви, поддается порыву действовать – и погибает, пронзенный клыком дикого кабана. Клык оказывается сильнее любви, и этот клык можно назвать чумой войны, просто чумой и даже, если угодно, просто клыком. Потому что, несмотря на всю свою красоту, Адонис не оставил копии себя на восхищение потомкам.

Погибни он – с ним красота умрет, а смерть ее ночь хаоса вернет.

– Но ведь ты уговаривал его сделать то, чему он так яростно сопротивлялся, – жениться!

Меня попросили – нет, мне приказали – польстить графу и убедить его сделать то, чего он делать не хотел. Я опасался, что, скорее всего, он даст гневный отпор начинающему поэту-деревенщине, вставшему на сторону Бергли. Мне нужно было завоевывать друзей, а не наживать врагов, и настроить против себя такого театрала, как граф Саутгемптон, в то время, когда театр был в глубочайшем упадке, казалось крайне неосмотрительным.

Но у меня был заказ, и я должен был его выполнить. Я привел доводы в защиту любви и против военной службы, к удовольствию его матери и покровителя и одобрению ее величества.

– Ему понравилось?

Как пчеле цветочный нектар. Он пропустил мимо ушей аллегорию, был польщен посвящением и щедро мне заплатил. А его мать втайне заплатила еще щедрее. Возможно, королева тоже вошла в долю, и даже старик Бергли распахнул свой кошелек, из которого наверняка выпорхнула не одна моль. Для меня это была тайна, покрытая мраком, и когда господин в перчатках нанес мне повторный визит, он принес мне свои извинения. А когда на стол лег увесистый кошелек, в серебристом звоне монет я услышал звонкое звучание рифмованных слов – за месяц я заработал больше, чем в театре за целый год, и явно преуспел там, где другие до меня (включая Нэша) потерпели неудачу. Сочинять для богачей было тоже своего рода актерской игрой, только более прибыльной. «Благодарю тебя, Боже, за чуму», – думал я, она меня не только пощадила, но и вознесла.

– Счастливчик Уилл.

Однако этим дело не закончилось. Я сделался своим человеком в доме Гарри и занял пост устроителя развлечений в Холборне и Титчфилде, где безбедно пережил чумные времена, став его наставником, собеседником и другом. Пока театры пустовали, у меня в распоряжении был целый частный театр, популярный в саутгемптоновском кругу.

Я написал для них «Бесплодные усилия любви» и «Укрощение строптивой» и задумал «Венецианского купца» и «Ромео и Джульетту». Для них я сочинил «Двух веронцев», где описал холостяцкую дружбу с ее достоинствами и недостатками в сравнении с романтической любовью мужчины к женщине. Благодаря Гарри я сделался известен при дворе. Я высоко поднялся на колесе фортуны и парил, как мыльный пузырь, в зачумленном лондонском воздухе. У меня и в мыслях не было, что сцена для предательства уже была приготовлена. Мне казалось, настали золотые времена.

39

«Казалось» – как часто я произносил это слово! И неспроста – в мире, похожем на театр, многое оказывается не тем, чем представлялось. «Венера и Адонис» были успешными во всех отношениях, но потерпели неудачу в главном: молодой Гарри не бросился к балкону Бергли и не прыгнул в постель его внучки де Вер, чтобы слиться с ней в брачном танце. Я добился признания читающей публики, но не выполнил частного заказа.

– И тогда ты начал сочинять сонеты?

– Для начала напишите несколько стихотворений, господин Шекспир, речь ведь идет о важном деле – сломить непреклонность этого шельмеца.

– Это был тот же самый дворянин?

Тот самый.

– Я гарантирую, что вам хорошо оплатят ваш труд.

– Труд? Смею вас уверить, милорд, я получаю истинное наслаждение от сочинительства.

– Когда грянет зима, наслаждение не подбросит поленьев в ваш очаг, и если наш молодой шалопай в скором времени не женится, она наступит гораздо раньше, чем вам кажется. Нас всех бросят в огонь, как эти самые поленья.

«Венера и Адонис» была аллегорической пасторалью в классическом стиле. Теперь же требовался разговор начистоту, рифмованные строфы, убеждающие Гарри в пользе брака. Но как в традиционных выражениях убедить молодого человека не совсем традиционных склонностей, что пора разобраться в своих пристрастиях и остепениться?

Я начал с обычных доводов: не будь скупцом и мотом, врагом потомству и себе. Создай подобного себе, свое отражение, в противном случае, когда ты состаришься и в твоих жилах остынет кровь, никто не вспомнит о розе твоей красоты. Тебя ведь ожидает красавица, чья девственная нива не отвергнет такого пахаря, как ты, и если она даст всходы, твои сыновья встретят солнце завтрашнего дня и станут продолжателями твоего благородного рода, а не то она (то есть нива) превратится в подобие гроба. Если ты этого не сделаешь, мой мальчик, ты – потерянный день, увядший цветок, сломанное дерево, чистый лист бумаги. Неужто чудный облик твой умрет? Таков уж удел всех нас, смертных. И даже мои бесполезные стихи не смогут воздать должное твоей красоте. Никто им не поверит, а потомки скажут: «Лжет старый плут, корыстный лицемер речист, да правды нет в его речах ни слова!» Только произведенное тобой потомство подтвердит справедливость моих стихов, а ты проживешь двойную жизнь – в моих строфах и в своих наследниках.

– Целое поучение!

Так и есть. Я даже порицал его за онанизм.

– Неужели!

О, расточительный! Зачем в расцвете юном на самого себя изводишь ты свой клад? И это в самом начале, в четвертом сонете. Я быстро дошел до сути дела.

– И когда говорил о его обильном даре, отвесил комплимент его размерам.

А также пожурил за эгоизм. Дальше я воззвал к страху того, чего мы боимся больше всего, – течения времени, страху быть сорокалетним, когда тебе двадцать, страху быть пятидесятилетним, когда тебе сорок пять. А если тебе пятьдесят один год, как мне, – страху не дожить до шестидесяти или даже до пятидесяти двух. Боязнь не быть вообще, никогда, стать ничем, минусом, скрыться в беспросветной ночи смерти.

– Этого все боятся.

И я пошел именно с этой карты: молодежь не хочет стареть, а старики не хотят умирать. Только подумай: если ты не родишь сына, тебя ожидает могильная мгла, белое безмолвие костей, полное небытие.

– А что он?

Я попусту тратил чернила и бумагу, я пускал слова на ветер. Никакие строфы, куплеты, пентаметры и рифмы не могли заманить его в постель к внучке Бергли, и никакие сонеты не могли убедить в необходимости жениться.

– По крайней мере, тебе заплатили.

По шесть пенсов за сонет – поэтому я и написал их так много.

– Не очень-то щедро!

Да. Чувствовалось близкое присутствие королевы.

– Результат намного превзошел то, что она заказывала.

И Гарри тоже не остался в убытке. Содержание стихов ему не понравилось, но он одобрил художественную сторону и то, что был увековечен: сонеты были его мавзолеем, памятником, который обессмертит его имя, хотя на самом деле я пытался убедить его в обратном. Строки мои иллюзорны, говорил я ему, а время быстротечно. Поэт создает призрачные миры, которые всего лишь вымысел, обман, бесполезное фразерство, уловка разума и игра фантазии. Будущие поколения не поверят моим словам, приняв их за поэтические страсти. Страницы моих стихов рассыплются в прах, их унесет ветер, а я сам прослыву выдумщиком и жалким старомодным рифмоплетом.

– Ты искренне верил в то, что писал? Ты и сейчас в это веришь? Конечно, верил, а Гарри нет. Он считал меня гением, и ему хотелось, чтобы я говорил не о браке, а о нем самом и его юной красоте.

– И сонеты поменяли направление.

Безработным актерам и сочинителям шестипенсовых сонетов не пристало пререкаться с аристократами. «Обессмерть меня в стихах, расскажи обо мне потомкам», – просил меня он. Я не верил в силу очарования своих стихов, но попал под воздействие других чар – его собственных. Я был околдован. Я пытался скрыть от себя этот факт – тщетно. В один прекрасный день я вынужден был признаться себе: я его боготворил. Я был влюблен.

40

– Как я сравню тебя с роскошным летним днем?

Теперь в разговор вступило мое сердце. Я писал от самого сердца. Я обожал этого бесенка.

– Это не трудно заметить. – Фрэнсис пошарил у себя в кармане. Что ты имеешь в виду? Что это у тебя там?

– Не борозди морщинами лица моей любви.

Оставь, Фрэнсис.

Он стоял у моей кровати, сжимая в пухлой руке пиратское издание Торпа моих сонетов, и, послюнявив палец, перелистывал страницы любви, которая, казалось, продлится вечно. На самом деле она длилась меньше двух лет.

Где ты взял эту книгу?

– Мне дала ее госпожа Энн.

Понятно. Прошу, не сыпь мне соль на рану, это меня убьет. Она знает, где я ее храню, – а ведь она едва умеет читать!

– Эту книгу трудно не заметить, и на ней твое имя – его-то она может прочесть. На титульной странице так и написано – «Сонеты Шекспира, никогда ранее не печатавшиеся». Если, конечно, это не какой-то другой Шекспир!

Нет, я один такой, а скоро не будет ни одного. Не нужно было их печатать. Я нарушил свое правило – не касаться частного. Эти стихи слишком личные.

– Как только известный стихотворец предает стихи бумаге, он теряет право на личные стихи. Ты знаешь это лучше меня.

Они были сокровенными, их содержание – ключ к моему сердцу. В сонетах истинный я.

– О, велики, мой друг, дары любви твоей… О, знай, мой друг, ты свет моих стихов… любовь моя сомкнуть глаза мне не дает на ложе… Я так люблю тебя! Мне лучше, знай, забытым быть тобою без возврата… Когда умру, забудь меня, мой друг… Люблю, люблю, люблю, – черт возьми, о чем ты только думал? Ладно если бы стихи были обращены к женщине… Прости, Уилл, но, знаешь ли, я человек простой и откровенный…

Я заметил, как он украдкой бросил взгляд на последний оставшийся кусок пирога.

– Но о какой именно – я с трудом могу вымолвить это слово – любви ты здесь говоришь? Э… насколько далеко… разреши спросить… ты позволил себе зайти?

Разрешаю. Спрашивай.

– Хорошо. Расскажи, только кратко, в нескольких словах. А пока ты рассказываешь, я перекушу, ладно?

Итак, как ты заметил, я был по уши влюблен. И он тоже. Самодовольный позер, острый на язык, красивый, общительный, амбициозный, мнительный, надменный – спесивый сукин сын, падкий на лесть, как кот на сметану.

– Поздравляю – отличный выбор.

Но он также был щедрым, порывистым, беспечным и превосходно образованным. Он мог легко пренебречь условностями и непринужденно болтать и с принцем, и с нищим. Он рос без отца, был подвержен искушениям и пока что зависел от других людей. Он вот-вот должен был получить огромное богатство, жаждал действия, хотел быть в центре внимания, и ему необходим был советчик. Он обожал театр, хвалил мои пьесы, ценил мои стихи и наслаждался моим обществом. Он внимал каждому моему слову. Я стал вхож в узкий круг его знакомых. Понимаешь ли ты, что это значило для меня – слышать, как гладкие плиты у аристократических особняков звенят под ретивыми копытами коней, когда я скачу рядом с сильными мира сего, и видеть, как от булыжных мостовых взлетают к звездам искры? Рука графа лежала на моем плече, весла с плеском окунались в воды Темзы, звуки лютни плыли над рекой, вызывая во мне внутренний трепет, королева протягивала к моим губам свои бледные пальцы для поцелуя – таким был вкус и запах успеха.

– Так какие у вас все-таки были отношения?

Это не была любовная связь в буквальном смысле этого слова. Скорее, любовь-дружба, товарищество, сердечная привязанность. И если стихи, которые ты держишь в руках, переживут меня, не они обессмертят графа после его смерти, а умерший граф обессмертит сонеты и, возможно, даже их автора.

– А не наоборот?

Нет. Сочинителю нужно вдохновение, и это главное, что он мне подарил. Он дал мне работу и кое-что важнее, чем работа, – круг, в котором даже в самых смелых мечтах я никогда прежде не вращался. Моя жизнь была так далека от его. Ранняя женитьба, финансовый крах отца, нужда на первых порах жизни в Лондоне, успех, вырванный из моих рук чумой. Генри Ризли распахнул мне двери в новый мир, не говоря уже об особом подарке – деньгах, которые помогли мне выкупить долю в труппе «Слуги лорда-камергера» и начать свое дело. Конечно, я перед ним преклонялся. Деньги вдохновляют. Но я был обязан ему большим, чем золото. Для меня он был «золотой парень»; когда я писал о нем, я был вдохновлен. Меня, его и сонеты соединяли слова. Ему было лестно, что он навсегда останется жить в моих стихах, а мне – что благодаря ему будут жить мои стихи. Конечно, не вечно – в это я не сильно верю. Но тогда мы хорошо дополняли друг друга: мы были Меркуцио и Ромео, Антонио и Бассанио, Протей и Валентино, Горацио и Гамлет, Фальстаф и принц Генрих.

– Мой нежный мальчик!

Этим все сказано. А теперь верни мне мою книгу. И если ты спросишь меня, почему я так сильно его любил, я отвечу только одно: потому что это был он, потому что то был я.

– И все?

Было кое-что еще. Мы были молоды, вертелись в мирском водовороте безумного города, и каждому из нас чего-то не хватало: у юного Гарри не было отца, а я был старше и жил в разлуке с сыном. В последние шесть-семь лет я редко виделся с Хамнетом. Я променял семью в Стрэтфорде на успех в Лондоне и стал отцом целого семейства драматических персонажей – сыновей и дочерей, которым я на короткое время дарил жизнь на деревянных подмостках. Но они были плодами моей фантазии. Гарри был мне вроде сына. Ради напыщенных теней сцены я пренебрег родным сыном, оставил его в Стрэтфорде, и тени поглотили моего нежного мальчика скорее, чем я мог себе представить.

Со временем Гарри тоже стал тенью, хотя было время, когда я думал, что он – навсегда. Казалось, он мог остановить падение песчинок в песочных часах, движение солнца в небе, косу, занесенную над травой нашей болезненной плоти. Наше золотое время было дивным, чудным, наши чувства лучше, чем любовь к женщине, и наше восхищение друг другом не было замутнено ничем мелким, низменным и грязным.

По крайней мере, мне очень хотелось в это верить.

Но как же я заблуждался, Фрэнсис, боже мой, как же я заблуждался!

41

Ты уже почувствовал запах женщины? Ждешь ее появления? Втягиваешь в себя воздух, и ее аромат щекочет твои ноздри? Если да – ты ошибся. То была не женщина, а адское отродье, дьявольская тварь, которая принадлежала мне и половине Лондона. Я чувствовал ее похотливость задолго до того, как входил в нее. Я чувствовал ее присутствие за кулисами, в облаке зловония особого рода, в смраде сладострастья, ощутимого еще до того, как она входила в комнату.

Я втягивал ноздрями воздух и чуял вонь чужого семени. Она была гаванью, где бросали якорь корабли всего мира. Целомудренная, как кошка, шалая, как июньская телка, она была сукой, у которой никогда не кончается течка. По сравнению с этой всеядной шлюхой, чья цель была перепробовать как можно больше мужчин, Негритянка Люси была безгрешной настоятельницей монастыря! Она была как раскладная кровать – всегда к твоим услугам, готовая к использованию. Ее юбка поднималась и опускалась с той же легкостью, с какой всходила и заходила луна. Она сношалась, как крольчиха.

– И королек, и золотая мушка пускай блудят при мне?

Нет, она была далеко не мошка, о, кто угодно, только не она! Мошкой был я, она была пауком, а паутиной служил секс. Поглядите, сколько их было до меня. Вот так, поближе, ближе, и вы увидите трепыханья еще одной мухи. Она была моей погибелью, Фрэнсис. После нее от меня осталась шелуха.

– Выводи ее на сцену – пусть сыграет свою роль.

Она играла саму себя, исполняла эту роль со всеми. Позволь представить тебе, Фрэнсис, Эмилию Бассано, дочь Маргарет Джонсон и Батиста Бассано, одного из итальянских музыкантов ее величества. Она была шестью годами младше меня. От матери она унаследовала бледно-матовый цвет лица, а от отца – черные как смоль волосы. Ее отец умер еще до того, как Бербидж основал «Театр». Его похоронили в Бишопсгейте. В тот год, когда я прибыл в Лондон, ее мать отправилась вслед за отцом. По пути в Шордич я наверняка неоднократно проходил мимо их заросших цветами могил.

– Остаться без отца в шесть лет и круглой сиротой в семнадцать? Она достойна жалости.

Музыка и похоть были у нее в крови, в игре на клавесине она была чародейкой, и ее прилежное музицирование привлекло внимание нашей девственной королевы. В отличие от королевы, она так же усердно практиковалась и в постельных упражнениях, и поверь мне, если ты не побывал в постели с Эмилией Бассано, ты в этой жизни ничего не испытал. Это знали все, да и какой молодой мужчина не захотел бы ее?

– И старый тоже, а, Уилл?

Особенно старый. Лорд-камергер Генри Кэри (барон Хансдон, племянник Анны Болейн) был на полвека старше ее, когда она стала его любовницей. Он купил ей роскошную квартиру и ежедневно навещал ее там, чтобы потешить свою похоть. Он поставил жесткое условие: если его древний жезл окажется плодовитым в ее лоне, она съедет с квартиры и выйдет замуж. Ей предоставлялось самой заботиться о камергерском семени, и если его старая стрела попадет в мишень, в этой непреднамеренной меткости будет повинна Эмилия.

Их связь длилась пять лет, что само по себе было чудо. Служанки судачили, что старик Хансдон был феноменально стоек и неимоверно сластолюбив и никакой другой мужчина не выдержал бы таких марафонов. В свободное от визитов время, когда он был занят государственными делами и его старческий взгляд был обращен в другую сторону, она блудила с многочисленными любовниками. В конце концов она забрюхатела, и ей пришлось выйти замуж – «чтобы соблюсти приличия», как деликатно выразился старый хрен.

Его выбор не вызвал у нее восторга: королевский музыкант Уильям Ланьер, или, как безжалостно выразилась она сама, «жалкий тренькалыцик и ничтожный менестрель» – она любила хлесткие выражения. Все вернулось на круги своя, и она снова оказалась среди придворного мелколюдья, как ей казалось, на одном уровне с женой какого-нибудь лавочника – совсем не то, к чему она привыкла. С ублюдком Хансдона в разбухшем брюхе и женихом-музыкантишкой у алтаря она была посмешищем двора, и свадебные колокола звонили фальшиво и надрывно.

– И вот тогда-то ты в нее и влюбился – когда она была на самом дне унижения?

Когда гонимый и людьми, и роком… Я не просто влюбился – я ощутил всю ее боль.

– Ручаюсь, все из-за похоти?

Именно так.

Все началось в один прекрасный зимний день в дворцовом коридоре. Я был с Гарри, его рука привычно лежала на моем плече (о, эта легкость прикосновений!), мы медленно прогуливались вдоль портретов поджавших губы Тюдоров после аудиенции с их нынешней представительницей на династическом троне.

И вдруг мое внимание привлекло нечто, что заставило меня остановиться. Всего лишь звуки музыки, но какой! Они обольстили мой слух, как ветер юга, что веет над фиалковой грядой, повеяв в душу сладким ароматом. Клянусь Богом, тот, кто в тот момент играл на клавесине, был мастером своего дела. Мелодия доносилась из отдаленной залы, но, казалось, лилась с небес, такая она была нежная и обворожительная. Какая-то старинная баллада, но я никогда не слышал, чтобы ее исполняли так изящно, как будто искусно вышивая. Я представил себе ангела с золотыми локонами, чьи воздушные пальцы едва касаются клавишей. Гарри рассмеялся и дернул меня за нос, потом за бороду и сдвинул мне шляпу набок: «Пойдем, пока не стемнело. Лошади готовы».

– Постой, Гарри, что это?

– Не узнаёшь? Это ж «Уолсингем». Еще затасканнее, чем «Зеленые рукава».

– Да не мелодия, а исполнитель.

– Откуда же мне знать, черт тебя подери?! Пойдем.

– Нет, извини, приятель, но мне нужно знать, кто играет.

– А!

Кто знает, как сложилась бы моя жизнь, если бы не моя настойчивость. На все Господня воля – даже в жизни и смерти воробья, в гибели поэта, в крушении человека. Но Гарри позволил мне увести себя в коридоры с гулким эхом, мимо хмурых Тюдоров, теперь уже мертвых, но все еще влиятельных, к распахнутым дверям залы, где играла она – конечно же, то была женщина! Я заглянул в залу и увидел, что мой златовласый ангел был черноголов, как дьявол.

Клавесин стоял в центре комнаты, и исполнительница сидела лицом к двери. Волна черных, как смола, волос обрамляла ее лицо, закрывая его, когда она в такт мелодии склоняла голову. За ее спиной гневным пурпуром полыхало закатное солнце, и на его фоне ее силуэт выделялся ослепительно-зловещим всполохом Судного дня. Платье дамы было глубоко декольтировано, и обнаженная грудь была на виду, выигрышно подчеркнутая модным покроем лифа, более подходящего незамужним девам. При ее положении при дворе оно было неуместным, но какая мне была разница? Даже издалека я заметил ярко-голубой рисунок вен, проступающих на этих матовых полушариях. У основания ее горла выдавалась большая родинка, черная, как сосок Люси Морган, бесстыдно передвинутый туда, где к нему мог припасть дьявол – как говорила бабушка Арден. У меня в паху вспыхнул пламень и быстро распространился по всему телу – я был в огне.

– Кто она? – сказал я неожиданно охрипшим голосом.

– Уверяю тебя, дружище, тебе лучше этого не знать. Она одна из тех, кому, чтобы привлечь воздыхателей, не нужно класть лаванду под подушку: даже запах чеснока не отгонит желающих.

И мой друг осторожно потянул меня за рукав.

– Отчего же мне нельзя с ней познакомиться?

Его губы придвинулись к моему уху и выдохнули в него слова:

– Потому что, милый Уилл, девка, играющая на клавесине, отнюдь не леди, а бывшая шлюха старика Хансдона. Ее юбка поднята для всего Лондона.

Я хотел было что-то сказать, повернув голову к темноволосой даме, но Гарри осторожно взял меня за подбородок и, повернув его к себе, заглянул мне в глаза.

– А чтобы ты получше понял, скажу кое-что еще: она содомитка. Я пытался повернуться, но он снова развернул меня к себе. Я встретился с его серьезным взглядом.

– Доступность Эмилии хорошо известна. Так что не тяни руки к этому фрукту, старина, не путайся с этой истекающей соком, растрескавшейся от спелости грушей! Предупреждаю тебя.

В этот момент блудница за клавесином доиграла пьесу до конца, подняла голову, отвела назад волосы, и с ее молочно-белого лица на меня взглянули темные, широко раскрытые глаза. Это была моя первая встреча с Эмилией Ланьер, в девичестве Бассано.

– Прошу вас, играйте дальше, не останавливайтесь, – прошептал я осипшим голосом.

Она снова взглянула на меня.

– А это позвольте мне решать самой.

Дерзкая женщина. Похотливая ухмылка. Хитрая венецианская потаскуха.

– Коль музыка, ты – пища для любви, играйте громче.

Гарри застонал.

– И пусть, насытившись, желанье звуков от полноты зачахнет и умрет.

Она слегка кивнула в молчаливом согласии, а потом с притворной скромностью куртизанки склонила голову набок и сыграла еще раз заключительные аккорды «Дороги в Уолсингем».

– Еще раз тот напев, он словно умер!

Словно умер? Я напророчил себе судьбу. Я погиб. Я вошел в залу околдованный, прельщенный источником заразы. Я был как Понтийское море[132], и ни один отлив не мог бы повернуть меня вспять. То была не любовь, то была страсть – не простая похоть, как в борделе Негритянки Люси, а что-то грязное и зловещее. Я понимал, что она приведет меня к отчаянию и даже безумию, но я уже хлебнул зелья и был неизлечимо болен – на дне кубка был паук. Стоя у клавесина в тот зимний вечер, я хотел лишь одного: чтобы черная волна ее волос накрыла меня, словно мантия, и вслед за ее губами спустилась вниз по моей груди и животу.

Не останавливаясь, она заиграла «Гринсливс», напевая под музыку:

Увы любовь, мне жизнь губя,

Ты рвешь со мною без стыда.

Клавиши целовали ее легкие белые пальцы, и под густой копной ее смоляных волос в мерцающем свете розовели матовые щеки. К тому моменту, как она пропела все восемнадцать куплетов, начало смеркаться, но на последнем куплете она театрально замедлила темп и пропела его особенно жалобно, несмотря на прерывистое дыханье:

Гринсливс, навек прощай, прости,

Я небо за тебя молю,

Но если вновь решишь прийти,

То знай, что я тебя люблю.

И с этими словами, еще играющими на ее ярко-красных губах, она грустно и задумчиво посмотрела мне в глаза. Какая актриса! – И какой я был простофиля! Я знал, что она притворялась, но в голосе ее было волшебство: Пением своим она бы медведя сделала ручным. Она закончила припевом, который пропела в таком быстром темпе, что вся баллада не заняла и пяти минут. Она сняла руки с клавиш подчеркнутым жестом, переводя дыхание, откинулась на спинку стула и, сверкнув черными глазами, рассмеялась.

Гарри принял привычно-высокомерный вид:

– Может, еще и спляшете?

Он опирался о косяк распахнутой двери и присовокупил скучающий зевок к ироническому замечанию. Эхо последних аккордов все еще трепетало в воздухе, наполненном горением свечей. Не обращая ни малейшего внимания на его очевидное презрение, она резво поднялась и протанцевала шагов сорок, вращая поднятыми в воздухе руками. Когда же она остановилась перевести дыхание, недостаток в ней стал совершенством: едва дыша, она дышала красотой.

– Я, господа, перетанцую любого!

– Вы имеете в виду танцы с развалиной Хансдоном? – усмехнулся Гарри.

Он явно желал ее, и это меня настораживало и раздражало.

– И такого полного сил мальчишку, как вы, тоже!

Граф пропустил мимо ушей оскорбление его титула и возраста и ответил просто:

– Чем же вы подтвердите такие голословные утверждения?

Намеренно грубо игнорируя ее, он преувеличенно громко прошептал мне через комнату:

– Представь себе, она заставила даже Кэри вытащить свое старое орало. Он ее вспахал, и она дала всходы.

Ее ответ был быстрым и точным, как удар бича:

– И с тех пор в одну ночь я затупляла плуги поновее вашего, мой юный сэр.

Гарри фыркнул.

– Ну так покажите нам тогда, что у вас там есть – вашу борозду.

– Не сейчас, мой маленький пахарь, я готовлюсь к выступлению перед королевой.

– А вы уж решили, что я имел в виду что-то неприличное? – поинтересовался он.

Ее щеки пылали в колеблющемся свете свечей.

– Не важно, что я думаю, милорд. Обязанности двора важнее дел постельных.

Гарри улыбнулся, а я стоял уставившись на нее – намек был слишком явным. Актер во мне пришел мне на подмогу.

– Не лечь ли на колени мне к тебе?

– А это еще что такое, господин Шекспир?

– Ничего.

Сладка и мысль в ногах у девушки лежать.

– О! – вмешался Гарри, издевательски хохоча и преувеличенно артикулируя звук «о». – Ты ее еще не познал, а она уже знает твое имя.

– Это, господа, потому что я все-знайка.

– Тогда, сударыня, мне и в самом деле хотелось бы узнать вас получше.

Гарри надоела игра словами.

– Мадам, вы едва сносная клавесинистка, но виртуозная блудница. Пойдем, Уилл, оставим клавесины девам, а потаскушек – бренчащим на них простолюдинам.

И он с силой вытолкнул меня из залы.

Она продолжала стоять, смеясь и подбоченившись, с откинутой головой и раскрасневшимися щеками. И еще долго после того, как мы вышли из Уайтхолла, ее смех эхом отдавался в коридорах моего воображения.

42

Я испытывал нечто большее, чем желание, и безжалостнее, чем любовь. В этом было что-то дьявольское, злодейское. Похоть? Его слова о ее пристрастиях были как влага, вызывающая проказу, влитая мне в ушную раковину и отравляющая меня. Когда в тот вечер мы с Гарри ускакали в темноту, всем моим существом владело одно мучительное стремление. Чума настигла меня в своей самой заразной форме – моя единоличная черная смерть.

Я упросил Гарри воспользоваться его титулованностью, чтобы он написал ей от моего лица, и он не задумываясь оказал другу любезность. Неизвестный провинциал и сочинитель пьес умирает от желания провести хотя бы час с куртизанкой высшего класса, чтобы ублажить свою плоть и самолюбие. Отчего же ему в этом не посодействовать? «Когда подойдет моя очередь, я тоже пересплю с ней, а потом удалюсь, удовлетворенный своим триумфом, и это нисколько не повредит нашей дружбе», – думал Гарри.

Он дразнил меня нещадно.

– Мясо, мясо! скажи мне, как могло ты сделаться рыбой? Бедняга Уилл, влюбился в пару сисек, ранен черными глазами белолицей девки, голова его прострелена любовной песнью! Повесился на подвязке после нескольких куплетов «Уолсингема», четвертован «Гринсливс». Какая жалость! Кто бы мог подумать? Потаскушка заливается румянцем и дышит, как пойманный воробей. Она всего лишь игрушка прихоти, порочное созданье, белянка резвая с густою бровью, с кругами смоляными вместо глаз. И, клянусь Богом, одна из тех, что удовлетворят тебя за шесть пенсов и одну песню. Отменнейшая шлюха. А ты по ней вздыхаешь да и вообще чуть дышишь.

– Чтоб сгнить твоим губам за эти речи, прелестный Гарри!

– Вот уж нет. А вот твои отсохнут, если она хоть раз позволит тебе поцеловать те самые голубые жилки на ее груди. Да, старина, она гонялась за сладкой добычей задолго до тебя и, несмотря на свой юный возраст, растравляла проворных пареньков в самых разных постелях, наполненных похотью, препровождала цветущую молодежь в лечебницы, бани и сажала их на особую диету[133].

– Гарри, не преувеличивай.

– Верь или не верь, мой друг, и называй меня как хочешь, но поверь, то, чем она занимается, здоровья тебе не прибавит. Танцующая fille-de-joie[134], сюсюкающая, жеманная, нелепая ломака, кокотка, виляющая охочим и продажным задом!

– Мир, любезный друг!

– Вам, сэр, придется запастись силенками, чтобы быть ей под стать. Ни Хансдону, ни ее мужу не понравится, если вы, сэр, решите поднять ей настроение, постучавшись в ее дверь с черного хода, которую она вам с готовностью распахнет.

– Довольно, хватит!

– Хватит? Это только присказка, проповедь впереди.

– Умоляю, милый Гарри.

– И придут на тебя все благословения сии: и будет вместо благовония зловоние. И ты знаешь, зловоние чего это будет, Уилл?

Гарри не унимался.

– И в тот день Господь обнажит срамоту ее. А посему я заклинаю тебя, Уилл, ради темных глаз Ланьер, высокого лба и алых губ, стройных ног и трепетных бедер…

– Ты еще не все сказал?

– …и всего того добра, что по соседству с ними…

– Заткнись!

– Пусть облекутся в траур небеса: сцена для трагедии готова!.. Но письмо он все же написал. Вот тут-то все и началось.

«Ухаживания» – если их можно так назвать – оказались «успешными», если можно обозначить этим словом мой сомнительный триумф. Естественно, я посылал ей сонеты, но не показал ей и половины того, что написал. Когда ты, музыка моя, играя, приводишь эти клавиши в движенье… Глаза ее сравнить с небесною звездою я не дерзну…Ты не для глаз моих пленительно-прекрасна… В ответ она посылала записочку: «К чертям собачьим эти слюни, господин стихотворец, – напишите что-нибудь фривольное!» Она желала двусмысленности, а не совершенства, и я написал ей о своем желании и о ее, способном удовлетворить желания Уилла Ланьер, Уилла Шекспира и любого другого мужчины.

Желаньем безграничным обладая,

Не примешь ли желанья моего?

Неужто воля сладостна чужая,

Моя же не достойна ничего?[135]

Это ее разохотило, и мои мольбы были удовлетворены.

Гарри был нашим сводником: его письма служили мостиком, предписанным этикетом даже для внебрачных связей еврейско-итальянской шлюхи. На самом деле тот мост был веревочной лестницей над пропастью, но я был слеп, и ничто на свете не могло меня остановить.

Что там долго рассказывать? Я был допущен в постель Эмилии Ланьер, и она переспала со мной так же откровенно, как я воображал себе в тот первый чумной день: мой язык глубоко в ее рту, до миндалин, и в ней самой, ее губы смыкаются вокруг моего естества, я вхожу в нее сзади, ее срамные губы раскрыты над моим лицом. Зверь о двух спинах – опрокинутый, на боку, вверх ногами, навыворот, его ноги в воздухе и везде сразу. Эмилия Ланьер предавалась разврату во время месячной крови тоже, не боясь ни оспы, ни родовых уродств. Она высасывала меня досуха и проглатывала мое семя, пока я пил ее сок. Я извергался ей в лицо, и ее ресницы, казалось, покрывались белой морской пеной. Я побывал во всех ее отверстиях и наполнил их изливающимся из меня горячим молоком.

Я оскорбил твое чувство приличия этими бесстыдствами, Фрэнсис? Ты даже перестал жевать!

– Ничего-ничего, ну какие обиды?

А бесстыдства были, Фрэнсис, в большом количестве. Или ты предпочтешь прикрыть факты фиговым листом? Здесь трудно что-либо приукрасить. Мы делали друг с другом все, на что хватало нашей фантазии. И когда я брал ее сзади, она кричала «еще» и велела мне оставаться внутри нее, чтобы продолжать дальше.

– Представляю.

Все происходило почти без слов, беззвучное покачивание грудей и гениталий, рычание и вздохи, безумные стоны, краткие приглушенные ремарки одного актера другому, пока разворачивалась эта скотская пьеса. Слова были излишни – нам нечего было сказать друг другу. У нее был зуд, а я до смерти хотел его удовлетворить. Ни одно животное на земле не спаривалось с такой безудержностью. То было позорное дело, не приукрашенное ни одним нежным прикосновением. Ни крупицы порядочности или человеческого тепла. Главенствовало triste post coitum[136]. Деянье похоти было тратой духа в преступном мотовстве стыда. Несколько месяцев я был одержим ею, и она щедро одаривала меня своими милостями. Но я был не единовластным господином ее укромных мест. Она была блудницей, укорачивавшей жизнь тем, кто попадал в ее объятия и терял разум, становился таким же умалишенным, каким он был, пока преследовал цель и обладал той роковой шлюхой.

А я был безумнее всех остальных. Как только я удовлетворял свою похоть, влечение сменялось отвращением. Если я не имел ее, я был в погоне за обладанием ею: я был как бешенный кобель, несущийся за жестокой сучкой. То была пора случки. У нее всегда была та пора. Ее целью был секс, а она сама – сточной канавой.

– Это для мира путь известный. Но всех приводит в ад его соблазн небесный.

Сказано к месту, Фрэнсис. А теперь закрой книгу. Я зол не на нее, а на себя. Никто не знал дорогу в ад лучше меня, и никто не знал хуже меня, как ее избежать. Широки врата и просторен путь, ведущие в погибель. Нет, тот путь не был усеян цветами, и он не вел к наслаждению. Да, она была такой – только без цветов. От нее разило зловонием греха.

43

– И ты с ней порвал?

Скорей, меня от нее оторвали – или просто разорвали на куски. По причине чумы театры закрылись на всю зиму. Мы открылись только в апреле. А летом 94-го, когда из-за жары чума вспыхнула с новой силой, нас снова закрыли.

Я помню, как я вышел из театра и побрел в Святую Елену[137]. К тому времени я переехал из Шордича в Бишопсгейт. Но я шел не домой. Я пошел дальше по Бишопсгейт-стрит, заходя в знакомые пабы и таверны. «Дельфин», «Лоза», «Белая лошадь», «Голова сарацина», «Четыре лебедя», «Зеленый дракон» и «Ангел», заказывая выпивку в каждом из них – лондонское пиво со странными названиями: «Пищу ангелов» в «Ангеле», «Молоко дракона» в «Драконе», «Бешеную собаку», «Левую ногу» и крепкий эль там, где их подавали. Когда я добрался до «Скрещенных ключей», я уже окосел.

– Очень не похоже на тебя, Уилл.

Не похоже: брести в отчаянье куда глаза глядят – по Чипсайду, мимо Святого Павла, через Ладгейт по Флит-стрит и Стрэнду, мимо Чаринг-Кросс и опять на юг – в Лонгдитч, Вестминстер, почти до Уайтхолла. Но ведь себя не обманешь – нет, я шел не бесцельно. Уставившись на свои башмаки, я услышал голос из Писания: «Ноги ее нисходят к смерти, стоны ее достигают преисподней». Дьявольская тварь жила в Лонгдитче, и помимо моей воли ноги привели меня в дом, к которому меня сотни раз влекло желание. Я поднялся по лестнице в комнату, где Уильяму Ланьеру круглый год и днем и ночью наставляли рога; приближаясь к спальне, где я тоже участвовал в многочисленных изменах, я услышал стоны зверя о двух спинах, опять взявшегося за свое. Да и чему было удивляться? Что и сейчас она предавалась «делу тьмы», извечному ремеслу, в котором она была ведьмой, королевой вульв, хладнокровной разбивательницей сердец? Таково было ее предназначение, в этом она была мастерицей.

Если б только я тогда развернулся и ушел! Но как мы мучаем себя: я не мог остановиться, медленно, шаг за шагом приблизился к двери и приоткрыл ее, чтобы дать пищу мыслям и еще больше распалить свою ревность. Еще чуть-чуть, пошире – они так увлечены, что не заметят. Ну конечно! Как я и думал: она лежала сверху, ногами ко мне, и только слепой глаз ада взирал на меня, когда она ритмичными толчками надвигалась на мужчину под собой. На ее бедрах теперь смыкалась другая пара рук, нежно-белых, с аристократическими пальцами, унизанными кольцами. Как же иначе? Но странно, что благородная эрекция, на которой она так энергично поднималась и опускалась, была такая же, как у любого другого мужчины независимо от сословия – актера, крестьянина или вашего покорного слуги. Только когда мужчина издал исступленный крик, я узнал пронзительный, еще ломающийся голос и в отчаянной ярости, идущей из самой сути моего существа, осознал, что это был не просто какой-нибудь аристократ. О нет!

Господи, неужели?..

– Уилл, не надо всех подробностей.

Ни одна сцена, в которой она участвовала, не выглядела привлекательной, а эта и подавно. Что было дальше? Я услышал, как кто-то безудержно зарыдал, пока не понял, что рыдания вырывались из моего горла; вбежала встревоженная горничная, а я швырнул пригоршню серебра хозяйке притона, и разлетевшиеся монеты со звоном покатились по полу. На вот тебе за труд, мы кончили, умоляю, открой мне дверь и сохрани все в тайне. Их тела наконец-то разъединились, и ужасная унизительность всей этой пошлой сцены стала очевидной – его клинок, вытащенный из ножен, на виду, его семя, сочащееся из нее, выражение исступленной ярости на ее лице, стыда и боли на его, – о небеса! – ведь он был еще совсем мальчишкой; и оправдания, ах да, оправдания, змей искусил меня, и я съела, ах этот грязный змей! Продолжать не буду, я ведь обещал пощадить тебя. Давай опустим занавес над этой сценой.

– Пожалуйста.

Но пьеса продолжается, не прекращаясь в моем воображении и за задернутым занавесом сна.

– Он был для нее просто плотской утехой.

Любой мужчина был для нее утехой. Но на этого она имела особые планы. Он был молод, до нее у него не было женщин (поверьте моему слову!), красив, богат, неженат, влиятелен и титулован. Кто бы мог устоять, а она в особенности! Рядовой актер не шел с ним ни в какое сравнение.

Гораздо позднее со слезами на глазах он рассказал, что его манило к ней как раз то, что она была моей любовницей. И знаешь, я поверил ему тогда и верю в это сейчас. Очень похоже на правду: мальчик ревновал, он хотел стать ближе ко мне, своему другу. По-своему он был мне верен даже больше, чем раньше. Переспав с ней, он стал ближе ко мне.

Прелестный вор! Прощаю я тебя… Ты полюбил ее за то, что я ее люблю… Когда, любя, любовь мою возьмешь, я буду рад, что ею обладаешь. Время понимания и прощения пришло позже – о том, что сделано, напрасно не тоскуй. Сначала он тоже не мог выпутаться, как мошка, увязшая в паутине, как мотылек, летящий на огонь, такова была сила ее рокового притяжения. Кто одарил тебя такою силой властной? Как мог я злиться на беспечные обиды юных лет? Должны мы слабости друзьям прощать. Он был ходячим искушением для любой женщины, и если ищет женщина любви, сын женщины ль ответит ей презреньем? Только не мой Гарри. Так оправдывало его мое растерзанное сердце. Она погубила его невинность и осквернила нас троих – колодец был отравлен.

Меня приводила в ужас мысль о том, что я мог бы потерять его, а не ее. Об этом я рассказал в сонетах, которые хлынули из меня потоком.

Что ты ее имел – не в том беда!

Хотя, скажу, ее любил я нежно.

И то, что ты ей сердцем отдался,

Тревожит скорбно сон мой безмятежный.

Я писал совершенно неприкрыто – как никогда до этого. Я раскачивался, как маятник, между унижением – Все, все мои любви, да, все возьми! Но станешь ли от этого богаче? – и ненавистью – Так красота от скверны и обмана как сгнивший цвет – зловоннее бурьяна.

А потом буря улеглась, и я убедил себя в том, что я тихо буду проводить все годы жизни моей, помня горести души моей.

Но знаешь, Фрэнсис, развязка наступила гораздо позже, через много месяцев нашей связи, которая все длилась, несмотря на мой зарок. Тайные встречи, доходившие до меня слухи, разоблачения, ссоры, примирения, клятвы, нарушенные обещания – то была катастрофа. Однажды она спросила меня: чем это я был так недоволен? Я ведь тоже нарушил брачные узы: «Сам-то сбежал из Стрэтфорда! Ты ничем не отличаешься от остальных, так что перестань так сокрушаться и ужасаться». А потом поднимала юбку, клала мою руку у себя меж ног и говорила: «Ну что ж, старина, так уж и быть, пересплю с тобой по старой памяти – из сострадания» – и глядела на мою боль с притворной жалостью черными, как бы траурными глазами, которые хоронили меня. Я покорялся – что мне еще оставалось? – и ложился с ней в постель, возвращаясь в безобразный водоворот похоти, ревности и отвращения. Ревность стала смыслом моей жизни, и с каждой четвертью луны рождались новые сомненья. Какая пытка! Мне хотелось забыть их похоть, когда они вели себя как козлы, как одуревшие от жары обезьяны, как волки в течке. Я страшился обнаружить поцелуи Гарри на ее губах, застать их в тот момент, когда он ее покроет. Моим утешением стала ненависть, похожая на мух мясных рядов, что в мерзости роятся от рожденья. И вот однажды, когда после жестокого деяния она заснула, я посмотрел на ее освещенную светом свечей белоснежную шею: черная родинка едва заметно подымалась и опускалась в такт ее дыханию. И мне на ум пришло убийство: задуть свечу, задушить ее в постели, ведь постель так и так была осквернена. Но потом я подумал: загасив светильник твой, найду ли где я пламя Прометея, чтоб вновь зажечь потухший твой огонь?

И, содрогнувшись, я поспешил уйти.

В конце концов она нас обоих заразила сифилисом, что было неминуемо, и, больной и телом, и душой, я уехал лечиться в Бат. Я был жалким и унылым пациентом. Утратив разум, я был неизлечим, безумен от не проходящего смятения. Я мог выжечь рану, только говоря о ней в стихах, и бороться с болью только горшей болью. Изнуренный трудами, я хотел уснуть. Я вернулся к Гарри с затаенной незаживающей раной в сердце.

Как было на зиму похоже это время, которое провел с тобой я не вдвоем. Что за мороз и мрак спускалися, как бремя, и как все вдруг в глаза глядело декабрем.

Он встретил меня, покаялся и одарил деньгами, большими деньгами. Прося прощения, он не скупился – вот тогда-то я и купил себе долю в только что созданном театре «Слуг лорда-камергера». Чума наконец-то решила, что с Лондона довольно горя. Вновь открылись театры. Настало время оставить позади мою личную чуму и те две любви отрады и мучений – две безнадежные мои любви. Я любил мужчину, которому я был неровня, и желал женщину, которую не в состоянии был уважать. Сонеты стерли из моей жизни и вытеснили из моего сердца мою жену, покинутую и преданную мной – а ведь она была лучше, чем та женщина, которая предала меня, та, что была, коварна, как вода.

В октябре 94-го Гарри достиг совершеннолетия, и ему пришлось заплатить Бергли за нарушенное обещание жениться на его внучке. Штраф в пять тысяч фунтов едва не разорил его. Но вскоре настал его час: он отправился в плавание в составе команды своего кумира Эссекса. По иронии судьбы в нее также входили Уильям Ланьер и молодой Джон Донн. Он стал капитаном антииспанской экспедиции на Азорские острова и так долго прощался со своей новой возлюбленной, Элизабет Верной, что та забеременела. Позволив испанскому флоту ускользнуть без боя, Эссекс вернулся с позором. А вот Гарри удалось потопить военный корабль, и он стал любимцем флота и предметом гордости своей молодой жены.

Теперь он был семейный человек, нехотя отрастил бородку и с годами утратил красоту.

И души у него тоже поубавилось. Он превратился в политика и члена Тайного совета и в одного из тех холодных и властных людей, которые, унаследовав землю, не проявляют ни малейшей кротости. Наши пути разошлись. Печально, когда проходит любовь. Ее больше нет, а то, что остается – кивок при встрече, становится особенно мучительным напоминанием о том, что когда-то было между нами, о том, что мы когда-то знали, о том, кем мы когда-то были друг для друга.

Ответь мне, Фрэнсис: куда девается любовь? Куда уходят страсть и красота? Любовь, начиная хворать и чахнуть, становится натянуто учтивой. Лучше уж совсем ничего, чем эта пустая вежливость, холодное и неловкое узнавание, которое переполняет тебя сожалением и грустью. Встречаясь на улице, вы произносите что-то совершенно незначащее, пустое, как будто разделенные огромным пространством. Все прошло, ничего не осталось. Вот что делает с нами жизнь; вот что она сделала со мной и с третьим графом Саутгемптоном, от которого я когда-то был без ума, с моим Гарри.

Прелестного мальчика больше не было.

44

– Вот так история, Уилл, пищи для сонетов у тебя было предостаточно.

Древнейшая на свете история трех людей, вечный треугольник. Мне этой истории хватило не только на сонеты: откуда, ты думаешь, взялись Леонт и Отелло?

– Но они ведь были позже?

Поэт копит переживания, откладывает их про запас. Иногда они наплывают вновь и терзают его. В то время я еще только пробовал свои силы в драматургии. Вместе с молодым Бербиджем, в то время королем актеров, и комиком Кемпом я решил вступить в труппу «Слуг лорда-камергера». В дождливое, но уже свободное от чумы лето 94-го года «Слуги адмирала» обосновались в «Розе», а мы – в «Театре». Из моего нового жилища в приходе Святой Елены, меньше чем в четверти мили от «Театра», я слышал крики бедламцев за лондонской стеной, приглашающих каждого прохожего в театр безумия. Большей частью их крики пропускали мимо ушей – кого интересует лай бешеной собаки? Но безумие великих заслуживало внимания, и я много писал о нем в своих пьесах.

Ты думаешь, я сидел и плакал у рек бишопсгейтских? Лил слезы каждый раз, когда вспоминал Генри? Нет, я сидел и обдумывал, где будет происходить действие моей следующей пьесы: в Вероне пышной, в одержимой наживой Венеции, в тихом состоятельном Бельмонте – не имело особого значения. Истинным местом действия был Лондон, и ход пьесы уже выстраивался у меня в голове, как будто в прошлом, но на самом деле в настоящем, ожидая момента, когда она воплотится в жизнь, в будущее. Пьеса была у меня в черепке – зрелище вырванного из груди сердца, души, перемолотой в адских жерновах, и разума, готового со всем этим справиться. «Слуги лорда-камергера» были звездами дивного нового Лондона, очистившегося от заразы и готового для покорения. В следующие двадцать лет двумя геркулесовыми столпами моей жизни стала работа в театре и получение прибыли, и они поглотили меня целиком. Они снабдили меня необходимыми подпорками. Опираясь на них, я чувствовал себя Самсоном, на которого снизошла Божья благодать, прикосновение Господне, – то было вдохновение.

– Ты полагаешь, вдохновение – от Бога?

Прокаженные считают, что проказа – Божье прикосновение. Помнишь Лазаря? У прокаженных особые отношения с Богом – ты избранный. Без сомнения, я тоже был прокажен. А заболев проказой, ты либо несешь свой крест, либо один за другим выдергиваешь из него гвозди. Каждая пьеса, которую я написал, была таким выдернутым гвоздем. Не было бы пьес – не было бы гвоздей.

– Получается, что тайна вдохновения в страдании?

Сочинительство – это своего рода болезнь. Счастливые люди не пишут пьес, счастливые люди играют в мяч.

– Выходит, твой «Сон в летнюю ночь» написан несчастным человеком. Неужели!

Именно поэтому, Фрэнсис, ты не художник, а адвокат. Когда Бербидж играл Основу, он осознавал иллюзорность жизни, ее комедийную поверхность и трагическую сущность, все яркое так быстро исчезает, когда его поглотит бездна мрака. Он все понимал глубже, чем Кемп, и умел заставить Основу звучать, как Гамлета, в мире, где плотники разговаривают, как боги. Видишь ли, Фрэнсис, нужно иметь мудрость, чтобы понять бездонную глубину сна Основы. И, сам того не подозревая, Бербидж обладал такой мудростью. Он понимал, что пьеса с феями и ремесленниками-актерами только выдает себя за комедию. Он понимал, что если выбор всем хорош, – война, болезнь иль смерть всегда грозят любви и делают ее, как звук, мгновенной, как тень, летучей и, как сон, короткой…

– Так молния, блеснув во мраке ночи, разверзнет гневно небеса и землю.

Отлично, Фрэнсис, и к месту. Такова жизнь, такова любовь и такова иллюзия выбора. Как с чумой – ведь невозможно предугадать, в чьем обличье, где и когда поразит тебя любовь, известно лишь, что она будет опустошающей и у тебя не будет выбора. Кто же выбирает – луна? месяц – лук из серебра, натянутый в небесах? или звезды пронзают нас своими копьями? И какой бы ни был ответ, какова бы ни была причина, несомненно лишь то, что человеческая жизнь – смятение и хаос. Пирам и Фисба из «Сна в летнюю ночь», Ромео и Джульетта умирают по ошибке. Бесплодные королевы, такие как Розалинда в «Как вам это понравится», уходят в мир иной свободные от хаоса – в безбрачии и целомудрии – и грустно поют гимны холодной луне. Но иногда целомудрие – хуже бесчестия, и уж лучше погибнуть от стрел Купидона. Пусть цветок девицы станет алой раной любви: кинжал, вот твои ножны – останься в них. И за «Сном в летнюю ночь» последовала моя первая пьеса для «Слуг лорда-камергера» – «Ромео и Джульетта».

– Ну это уж точно трагедия!

Да, но говорю ж тебе, Фрэнсис, она полна жизни. Старики сетуют на старость и болезни, слуги бранятся из-за пустяков, семейства враждуют, а словоохотливая нянюшка подначивает свою тринадцатилетнюю подопечную влюбиться. Это не трагедия, это жизнь. И, несмотря на трагедию, стол должен быть накрыт, и семья обязательно соберется за ним к обеду. Ты, Фрэнсис, может, понимаешь это даже лучше, чем остальные. Как наверняка ты понимаешь земные хлопоты, которые позволяют нам увидеть любовь в истинном свете. И здесь-то и кроется отличие. Трудно себе представить, что Корделия умирает в четверг, как это делает Джульетта. Или что Дункана убивают кинжалом в среду – ведь убийство свершается в мозгу Макбета, он истекает кровью и умирает там. А Меркуцио убивают в понедельник. Ты думаешь, это банально, Фрэнсис? Да, наверное, действительно банально, что, когда жизнь обесценена и зависит от случайности, можно умереть в любой день недели, например от хладнокровного удара Тибальта под руку Ромео, что придает пьесе жизненно правдивый поворот.

Все это и то, что трудно понять на самом деле, кто твоя семья, кто твои друзья и кто ты сам, пока не станет слишком поздно. К тому моменту, как трагедия освободит из изумленных оболочек истинных людей и их скрытую сущность, сцена, как и подмостки нашей жизни, уже усеяна трупами, и мы спрашиваем себя, как же это все произошло. Нас снова поражает роковая истина, что свобода воли – лишь иллюзия. Как на собственном опыте испытала чета юных возлюбленных из пышной Вероны, родившихся под злосчастной звездой.

45

– Не знаю, как у тебя хватало времени, Уилл.

На что, Фрэнсис?

– На такие тонкости. Я имею в виду – вложить все эти раздумья в пьесы.

Какие раздумья, Фрэнсис? Нет, в них нет раздумий, ни тени мыслительной жвачки. Если бы я хоть на секунду остановился что-нибудь обдумать, пьеса не сдвинулась бы с места. Я писал пьесы за считаные часы, к определенному часу, на потребу публики, они были лишь на листе бумаги. Нет, если бы я остановился подумать, я не окончил бы ни единого сценария. Это теперь они «пьесы», но только потому, что их таковыми считают. Тогда у меня не было выбора, об этом не могло быть и речи, я был одержим – до безумия, я был не в себе, я был сумасшедшим, помешанным, спятившим, вдохновленным и ошеломленным. То, что водило моим пером, не имело ничего общего с рассудочной мыслью, было целиком неосознанно – безотчетно, непознаваемо, даже безрассудно.

– Но безумно не как у буйнопомешанных и душевнобольных в Бедламе?

Нет, их безумие было пагубным для окружающих и для них самих. Мое было творческим, но, в принципе, это ведь звенья одной цепи, и их можно легко поменять местами. Когда сочиняешь, пьеса не всегда выходит так, как ты ее задумал, и иногда это к лучшему. Если бы я начал обдумывать, пришлось бы подправлять здесь и там, и пьеса от этого только бы пострадала. Возьми, например, «Венецианского купца». Он замышлялся как незатейливая любовная история с дополнением злобного еврея. Но посмотри, что вышло – ведь Шейлок превратился в главного героя пьесы.

– Потому что ты ему позволил им стать.

Так вышло помимо моей воли. По-видимому, я был не властен над своей симпатией к нему и она одержала верх над сочинителем. Наверное, из-за того, что произошло с Лопесом.

– С доктором, который замышлял отравить королеву?

Ничего такого он не делал, это Эссекс пытался отравить ей мозг.

Лопеса убили старые добрые английские христиане-жидоненавистники. Может быть, я сочувствовал ему потому, что мой собственный отец был ростовщиком и мясником, хорошо владел обоими ремеслами и, чтобы выжить, вырезал по фунту мяса и со скотины, и с человека? Может быть, поэтому я отчасти сопереживал Шейлоку? И вообще, велика ли разница между мерзким евреем и грязным, отверженным актером? Как бы там ни было, он вырос под моим пером, требуя, чтобы его выслушали. Да, он скуп, он зол, он дьявол из старинных драм, он христоубийца и отец-тиран, но и у него тоже есть глаза, руки, другие части тела, ощущения, привязанности, страсти, и все они попираются. Выселенный в трущобы, задавленный, забитый, сжигаемый заживо, он голос всех угнетенных – повсеместно и на всем протяжении истории. Он заставил меня прислушаться к нему. Даже бедняки, стоящие у сцены, ему внимали. Они рукоплескали актерам и выходили после представления, протирая глаза, изумленные тем, что они только что услышали. И долго еще помнили Шейлока после того, как забывали лирическую сцену, освещенную лунным светом.

Этим я был обязан Бербиджу. Раскланяйся, Ричард! Он выходил на сцену не как Варрава из пьесы Марло. Он знал, что моя пьеса на голову выше «Мальтийского еврея». Он мог сыграть кровожадного подлеца, черного демона в огненной мантии, и все, что к этому прилагалось. Вместо этого он позволял тебе разглядеть под засаленным габардином и услышать измученное, озлобленное, сильно чувствующее существо. Он заставлял тебя почувствовать то, что чувствует он.

Он заканчивал, стеная и скуля, как умирающий Лир, как растерзанный медведь, которого для потехи добрых христиан выволакивают из ямы по окончании представления. Он был человек на дыбе, и нежная Порция затягивала на ней веревки.

– Не действует по принужденью милость.

Какая тонкая насмешка! Мало кто заметил, что его наказывают не повешением, обезглавливанием или тюрьмой, а заставляют сменить веру – предельное проворачивание ножа в ране, которое далеко превосходит все, до чего мог додуматься Топклифф.

– Да, но как же жуткий «фунт мяса»?..

Он – символ, и не в нем дело. Плоть жива, но слаба, золото мертво, но могущественно, способно развращать плоть, но само по себе беспристрастно. Его можно с точностью измерить в унциях. А плоть кровоточит, сердце тоже, особенно сильно – когда его предают, когда любовь изменяет и ее лилии увядают.

– Но в конце концов к Лопесу проявили своего рода сострадание. Переодетая Порция не пришла в Тайберн, чтобы спасти Лопеса, и никто не знает, сколько крови пролилось, когда ему сначала вспороли живот, а потом четвертовали, или сколько весили его внутренности. Этого никто не считал, за исключением Эссекса, который, как Грациано, затравил Лопеса до смерти под одобрительные возгласы христиан. «Не бросай его срам собаке – он же обрезанный, а это верные христианские псы!» Кровопролитие, баллады, шутки, тело, разорванное на части на съедение псам, – еврей умер в диких мучениях. В общем и целом публика прекрасно провела воскресный день. Она не хотела пропустить ни секунды его мучений, и драматург – меньше всех. Каждому из нас хочется фунта плоти, драматургу в особенности.

Мне был ненавистен смех, издевки, то, как глумились над Лопесом всю дорогу до и во время его казни. Мне был отвратителен циничный и кровожадный Марло вместе с его «Мальтийским евреем». Но все же я извлек выгоду из мифа о жидах: что они ловили христианских детей и пекли из их крови хлеб, отравляли колодцы и распространяли чуму, что жидовки испускали семя, а жиды менструировали.

– Я видел «Мальтийского еврея», но ни о чем таком не думал.

Меня вскормили предательство и кровь. Я перепробовал другие дороги, но они завели меня не туда, и я заблудился. Я не состоялся как муж и отец, не преуспел на поприще учителя или торговца, хоть и не по своей вине. Я не сделался религиозным мучеником, воином Господним. А когда прелестный мальчик и черноволосая женщина предали меня, когда чистая дружба и похоть потерпели крах – спрашивается, что еще мне оставалось делать, что могло меня спасти и принести мне удовлетворение?

– Что? Скажи.

Сцена. Меня спасла сцена. Она сохранила мне рассудок. Когда-то она означала потерю респектабельности, изгнание, оскорбления и поношения, совсем как у Шейлока. Но в актерской компании я обрел чувство великого товарищества. Мы были сплоченной семьей, скрепленной общим ремеслом – созданием иллюзий и нашими страданиями, ведь терпенье – рода нашего примета.

Я был во власти вдохновения. Я не был себе хозяином, потому что писатель, у которого все под контролем, – это труп, в нем нет, если так можно выразиться, прометеева огня, а я был вдохновлен этим самым страданием и желанием использовать его, раствориться в строках и потрафить желаниям публики. И тогда казалось, что ничто не могло пресечь к златому дню желанную дорогу.

Я не мог себе представить, какая боль меня ожидала. Личное страдание, которое вырвало меня из моего времени и сделало еще безумней. Генри возвратился из Кадиса триумфальным Цезарем, королеве исполнилось шестьдесят три года – не предвещавшие добра девять раз по семь лет, но она не умерла, чем поставила в тупик своих астрологов и осушила слезы Иеремий. Смертельный месяц мой прошел свое затменье назло всем прорицателям, и оливковая ветвь принесла благой мир. Однако выпавшая роса не смогла утешить боли, которую мне в скором времени предстояло пережить.

46

Рассветало, когда 10 августа 96-го года я сидел за письменным столом у себя на квартире в Святой Елене. Моя труппа гастролировала по Кенту, а я остался в Лондоне, пытаясь вдохнуть жизнь в «Короля Иоанна». Послышался стук в дверь. Я с грохотом сбежал вниз по лестнице, чертыхаясь и желая выпроводить посетителя как можно скорее, чтобы снова вернуться в начало XIII века. Я надеялся найти в хитром самодержце благородство царственного сердца, которое видел в нем Холиншед. Мой Иоанн был другим. Распахнув дверь, я увидел всадника на фоне синего неба в обрамлении ранней бишопсгейтской зари и тотчас понял, что сердце короля Иоанна никогда не забьется. Мое сердце замерло.

Почему гонцы всегда прибывают на рассвете? Он слегка нагнулся из седла и, не спешиваясь, протянул мне послание, как бы снимая с себя ответственность за его содержание. Я взял письмо из обтянутых перчаткой пальцев. Курьер с силой дернул поводья и ускакал прочь по Грэйшес-стрит. Его малиновый плащ мелькнул, как рассветный луч, а булыжник продолжал звенеть под копытами лошади. Он не издал ни звука, не произнес ни единого слова.

Ему и не нужно было ничего говорить. Я сразу узнал почерк Энн. Когда мы поженились, она едва умела читать и писать, да и теперь то ли не могла, то ли не хотела читать, но явно приложила героические усилия для того, чтобы нацарапать мне письмо, а ее знаний арифметики хватило на то, чтобы подсчитать, во что обойдется курьер. Как только я взломал красную печать, сердце мое гулко забилось. Печать была кровавым солнечным сгустком, такого же цвета, как лучи солнца над Бишопсгейтом, которые упали на шпиль Святой Елены и озарили огненными всполохами окна церкви. Я все еще стоял на пороге распахнутой двери.

Через секунду ноги мои подкосились, голова закружилась в этой невообразимой синеве, и в невидимо сгущающейся полнейшей пустоте я рухнул наземь. Неловко поднявшись и превозмогая головокружение, как изможденный старик, я медленно поднялся по ступеням наверх. Только тогда я опять взглянул на письмо. Глаза выхватили строку, написанную расплывшимися от слез чернилами: «Наш сын, Хамнет, при смерти. Ради Господа Бога Иисуса Христа, приезжай как можно скорее!»

Каждое движение пера было для нее мукой, физической и душевной. Никаких подробностей не сообщалось. Что с ним произошло: чахотка? горячка? несчастный случай? Что бы то ни было, я знал, чего ожидать. Я медленно сел за письменный стол и посмотрел на седьмое явление заключительного действия, на котором остановился. Господи, прости меня, если сможешь, – я не мог превозмочь себя. Я поднял еще влажное, блестящее от чернил перо и дописал последние строки умирающего короля.

В моей груди такой пылает зной,

Что внутренности иссыхают в прах.

Я – на пергаментном листе рисунок,

Начертанный пером; в огонь я брошен

И корчусь.

Впервые мне удалось влезть в шкуру несчастного короля. Его отравили. А что ж стряслось с моим сыном? Я был рад хоть на миг найти убежище в вымышленном мире пьесы и заглушить проклятые вопросы, которые меня осаждали. Пусть ненадолго – через сорок минут король Иоанн был мертв, пьеса окончена, а я отправлялся в Стрэтфорд.

Всю дорогу домой мой мозг гудел, меня терзало чувство вины. Может, смерть Хамнета была карой за то, что я тогда перешел Клоптонский мост и покинул Стрэтфорд?

Я вспомнил нестерпимую боль бедного Брауна в «Диком кабане», когда тот узнал, что чума унесла всю его семью. Он хотел одного: быть с ними в Лондоне, чтоб разделить их участь. «А я покинул их», повторял он как заклинанье, «а я покинул их», а потом сжался в тугой комок боли и от горя лишился дара речи. «Стенай, не уходи в себя», – твердили мы ему. Скача теперь в совершенном безмолвии, я с горечью вспоминал тот совет. Излейся! Не переносят горя только те, что цепенеют в гордой немоте. Но теперь говорить было не с кем.

В Чилтернсе я нагнал гонца, который привез мне письмо. Когда я обогнал его в туче пыли на ослепительно-белой раскаленной дороге, мы молча обменялись краткими пронзительными взглядами. На мгновение мне показалось, что под ним был бледный конь, но нет! – конь был гнедой. Мы не проронили ни слова, ни один мускул не дрогнул на наших лицах. Доставив гибельную весть на мой порог, он неторопливо держал обратный путь. Страх и ужас переполняли мое сердце, я сильнее пришпорил свою лошадь и поспешил на север.

Когда я въехал в город, на ветвях вязов оглушительно орали грачи. Я понял, что они пели реквием, еще до того, как увидел бледные лица родных, поджидающих меня у порога. Ставни спальни на втором этаже были затворены. Десять рук крепко обняли меня со всех сторон. Я подхватил на руки Джудит и Сюзанну и с силой прижал их к себе, но оставшиеся руки в слепом отчаянье цепко держались за меня. Мне вспомнился Лаокоон и двое его сыновей, задавленных чудовищными морскими гадами, которых Бог послал, чтобы заставить их замолчать. Ни я, ни они не произнесли ни слова, слышались только всхлипывания и рыдания. И опять на Хенли-стрит зазвучала вечная песнь, которую женщины поют по своим умершим детям. Ту самую, что Мэри Арден пела своим усопшим дочерям Джоан и Маргарет до того, как родился я. А теперь Энн Хэтэвэй пела ее нашему сыну.

– Я хочу его видеть.

Я поднялся наверх, чтоб побыть наедине со своим горем. Горе всегда одиноко. Пусть Джон Донн говорит, что нет человека, который был бы как остров, сам по себе, что каждый человек есть часть материка, часть суши, я думаю, что перед лицом смерти каждый из нас – остров и каждый сам по себе. Я тихонько отворил дверь, как делал всегда, чтобы не разбудить его. Может, он только спит? Ведь сказал же Иисус начальнику синагоги: «Не плачь, твоя дочь не умерла, она спит». Но мой сын был мертв. Маленькое тело под одеялом было пугающе неподвижно – и не от оков сна. Леденящим душу шепотом я повторял строки своих сонетов. Так для меня в час утренний, ликуя, сияло солнце сердца моего, – увы, на краткий час! С тех пор, тоскуя, за мглою туч не вижу я его. Или слова Капулетти: Остыла, замер пульс! недвижны члены! Жизнь отлетела от нее давно! Мертва, мертва, как скошенный цветок рукой холодной осени!..

Но Джульетта и библейская дочь пробудились, открыли глаза, вздохнули, потянулись: «Где я была?» Здесь же чуда не предвиделось. Настой из трав брата Лоренцо не поможет Хамнету очнуться от сладостного сна. И, несмотря на увещевания Христа, я плакал. Обжигающие слезы падали на белоснежные простыни рядом с лицом, которое было белее их. Я услышал придушенные рыдания женщины, такой далекой от меня и такой мучительно близкой, – звуки пронзительней, чем крики грачей.

Побудь со мной еще чуть-чуть, Фрэнсис, на зеленом берегу реки, где в разгар жаркого лета я предал земле маленькое тело моего сына. Постой со мной тихонечко, пока я освежу воспоминанием его печальную могилу.

Одиннадцатого августа я похоронил своего единственного сына. Ему было одиннадцать лет. Сквозь покосившиеся надгробия на кладбище я видел, как по безмятежно серебрящемуся Эйвону следом за родителями плыли лебедята. Слышались звонкие голоса школьников, возвращающихся из школы домой. Хамнет был бы среди них, но подхватил сильную горячку, и ничто не могло потушить ее жар. Никто из вас не позовет зимы, чтобы она холодными перстами коснулась моих уст, никто не скажет, чтоб реки королевства моего пролились мне в горящую утробу. Вы севера не просите, чтоб он холодным ветром поцелуй послал моим устам запекшимся. Немногого у вас прошу я – холода мне дайте! И пока долгими знойными днями в Лондоне я сочинял «Короля Иоанна», а наши английские брандеры прорвались в Кадис, мой лебеденок горел и умирал в горячке. И теперь я был беспомощным ребенком, глядящим на мертвое тело моего сына, стремительно ускользающего в вечность.

Да и сейчас, Фрэнсис, я все тот же – птенец больного лебедя, который смерть встречает скорбным гимном, слабым вздохом органных труб, успокоенья песней.

Куда же смотрел мой мудрый и милостивый католический Бог? Какой чудовищной издевкой звучали теперь мои обращенные к Гарри сонеты об отцовстве, о необходимости продолжения рода! Мне было тридцать два года, лицо Энн Хэтэвэй хранило заметные следы ее сорока зим, и ее зимнее лоно уже десять лет как не плодоносило. Мужской побег фамильного древа был отсечен. Мой Флеанс[138] не избежал удара судьбы. Братья – тридцатилетний Гилберт, двадцатидвухлетний Ричард и шестнадцатилетний Эдмунд – стояли у могилы рядом со мной, и все они легли в землю прежде меня. С моей смертью род Шекспиров угаснет. Глядя в могилу Хамнета, мы переживали начало конца Шекспиров.

По горькой иронии судьбы Королевская Геральдическая коллегия со дня на день должна была присвоить нам родовой герб, которого так жаждал, но почти тридцать лет не мог получить мой отец. Его внук, который унаследовал бы эту честь, умер. Меньше чем через три месяца нам пожаловали герб – Non Sans Droit[139] – в утешение деду умершего Хамнета. Как ни странно, он был вне себя от радости. И на тысячу семейных гербов я не променял бы одного потерянного сына, чья смерть опустошила дом и душу. Я знал, что у меня больше не родится детей. С того момента все мои будущие дети будут лишь плодами моего воображения. А единственное дитя, которым я дорожил и которое покинул, лежало мертвым в холодной стрэтфордской глине.

Пора было ехать назад. Каким бы нежным ни было прощание, каким бы долгим – рукопожатие, мне всегда надо было возвращаться в Лондон. С кладбища я пошел назад в дом на Хенли-стрит и снова поднялся в его комнату. Я присел на опустевшую кровать, на которой лежали его аккуратно сложенные вещи. За окном сгустились сумерки, наступила ночь. Я продолжал сидеть, не в силах оторваться от его кровати. Мне никуда не хотелось ехать.

47

Я вернулся в свои комнаты в Святой Елене и, тяжело поднявшись по лестнице, нашел рукопись «Короля Иоанна» на том же месте, где ее оставил, беспорядочно разбросанной на столе. Я перелистал страницы до четвертой сцены третьего акта, где кардинал говорит в утешение Констанце, скорбящей по сыну, что близких нам узнаем мы на небе. – То правда ли? – говорит она, – увижусь ли я с сыном?

Чернила в чернильнице пересохли от неистового августовского зноя. В раскаленной как печь комнате воздух был спертый. Я отворил ставни, чтобы впустить лондонский ветер, налил свежих чернил и тремя росчерками пера перечеркнул сцену. Я сел за стол и переписал ее, но на этот раз скорбящая мать не нашла утешения в мудрых обетах церкви. Пока я писал, перед глазами у меня стояли осиротевшие стены дома на Хенли-стрит, в котором когда-то раздавались смех и голос Хамнета.

Мне горе заступило место сына:

В его кроватке спит, со мною ходит,

Глядит как он, твердит его слова,

Напоминает милые движенья,

Собой его одежду заполняет.

Я вспомнил маленькую стопку детской одежды и как я сидел в своем стрэтфордском доме, перебирая его вещи, сжимая их в руках, прижимая к губам. Я заметил в зеркале отражение незнакомца, одетого в мою одежду. В Бишопсгейт вернулся призрак, чтобы продолжить существование, заполненное трудами и тревогами – кроме них, у него ничего больше не оставалось. Я знал, что он уйдет в них с головой, добьется финансовых успехов, заслужит почести, уважение, славу. Так и вышло. Но он продолжал носить в себе скорбь по умершему сыну, и это были далеко не последние строки, в которых он говорил о своем мальчике. В будущих стихах он будет писать о нем снова и снова. Так, Фрэнсис, меняет нас смерть близких нам, любимых людей, она делает нас чуждыми жизни и самим себе. После похорон мы взираем на мир с отсутствующим выражением луны, обратную сторону которой никому не дано увидеть.

Несколько лет спустя умер семилетний сын Бена Джонсона. Его убила чума. В тот день, наливая ему выпивку, я сказал ему, что иногда короткая жизнь намного совершеннее долгой. Он посмотрел на меня красными от слез глазами, а позже, когда у него умерла еще и дочь, украл эту строчку, включив ее в посвященную ей элегию. У старины Бена все шло в дело. Но сыну он посвятил краткую и трогательную элегию своего собственного сочинения:

Прощай, мой светлый мальчик!

В том лишь грешен я,

Что слепо верил:

Счастлива звезда твоя.

Я был грешен в другом: я редко вспоминал о своем сыне после того, как оставил его глядеть мне вслед на Клоптонском мосту. Бен Джонсон ни в чем подобном виновен не был. Я похоронил свою вину под грудой многочисленных строк, а скорбящая любовь Бена была чиста и светла:

Спи, сын мой! Схоронил здесь, без сомненья,

Бен Джонсон лучшее свое творенье

И клятву дал: столь сильно, как его,

Не полюбить вовеки никого.

Неплохая эпитафия. Но, излив в ней горе, Бен никогда уже больше не возвращался к этой теме. Жизнь потекла своим чередом.

И моя тоже – подобие жизни. Но прошлое не оставляло меня в покое. Горе не всегда прорывается наружу сразу после смерти любимого человека. Иногда оно зреет годами и со временем распускается в сердце черными цветами. Я был склонен к черной желчи, но мысль о Хамнете всегда гнала ее прочь. Наши редкие встречи излечивали меня от мыслей, сгущавших кровь. Своими детскими разговорами он скрашивал мою жизнь, расцвечивал ее красками. Каждый день после его смерти был для меня унылым декабрем. Каждый день я чувствовал холод того ужасного дня, он никогда меня не покидал. Любой холод был тем холодом, и каждый день – тем днем – днем его похорон.

«Какие же еще обряды будут?» – хотелось мне тогда крикнуть. Я снова вспомнил свою сестру и до неузнаваемости изменившуюся погребальную службу[140]. Что вы еще намерены добавить? Старинных обрядов, которые могли бы стать мне утешением, больше не было: «И посему предаем его тело земле». Когда-то одно то слово проливало свет на смысл происходящего. А теперь нельзя было помолиться за душу своего ребенка его святому, священнику нельзя было отслужить по нему панихиду, как в былые времена. Нас лишили наших вековечных обрядов, а с ними и наших верований, потому что вера соткана из слов.

И что же остается? Я остался наедине с болью. Мне хотелось прошептать: «Покойной ночи, милый принц. Пусть ангелы баюкают твой сон…» Я больше не буду об этом, Фрэнсис. …Ибо так было угодно всемогущему Богу – взять душу нашего дорогого, недавно усопшего брата. Потому мы приносим тело его земле, пепел к пеплу, прах к праху, в надежде и с уверенностью в воскресении к вечной жизни через нашего Господа, Иисуса Христа. С надеждой и уверенностью? Ни надежды, ни уверенности больше не было. Ни имени, ни даже слова «он». Дорогой брат? Какой еще брат? Что это за безличное существо? Боже правый, это ведь был мой сын, мой единственный сын! Горсти земли упали на крышку опущенного в землю гроба, могилу зарыли, и своими пуританскими словами, забиваемыми, как холодные гвозди, в гроб, разлучили меня с моим умершим ребенком. И больше ничего? Уже не в нашей власти помочь нашим прекрасным усопшим, тем, кого мы потеряли? Нельзя позволить им обратиться к нам, помочь нам – тем, кто скорбит? Нам нельзя поговорить друг с другом? Должна ли связь с ними быть так бесповоротно прервана смертью, голой мерзлой землей, непреклонностью протестантских слов? Нет, умерший мальчик был не на небе, а в земле, умер он теперь и сгнил.

И это все, с чем ты остаешься в безотрадный день, худший, чем гнев Божий – Dies irae? Божий гнев можно было бы принять, Божий гнев, ниспосланный на твою голову, все-таки лучше, чем эта пустота, этот лед в душе и непреодолимая тоска, от которой ты воешь в сердечной муке. Он не вернется. Нет, нет жизни! Зачем живут собака, лошадь, крыса – в тебе ж дыханья нет? Ты не вернешься – слова, которые точнее всего выражают боль потери. И даже десять лет спустя в «Короле Лире» боль была еще свежа.

И она усиливалась от пьесы к пьесе. Себастьяна удалось спасти из морских вод и вернуть сестре-двойняшке Виоле, и море бед в моем истерзанном мозгу превращалось в сладость сострадания соли волн. Леонт собственными глазами видел, как его мертвая супруга воскресает к жизни; он свидетель чуда, боль его утихает. А его сын Мамилий не вернулся из мертвых. Прощай, прекрасный принц! Отец, опять виноват отец. Нить, связующая век Джона Шекспира, порвалась, и мне, отсутствующему отцу, приходилось теперь соединять ее обрывки. Я должен был быть там. Жизнь Хамнета была расплатой за отсутствие: что ж, Уилл, на его могилу бросайся и вопи!

И пока я жил и сочинял, он умирал вновь и вновь, в каждой пьесе, которой я заполнял оставленную им пустоту. Он не переставал умирать, даже когда я был на пике славы. Так было нужно: он умирал потому, что мне все время было необходимо его хоронить, покоить с миром – не по запрещенному католическому обряду, а единственным доступным мне образом – театральным, и пьесы давали мне такую возможность. Меня не могли лишить этого права. Что вы еще добавите из службы? – Пьеса, театральное представление – вот что мне было нужно, снова и снова. Нескончаемые публичные похороны притягивали к сцене скорбящих со всего Лондона, но для меня это было выражением чего-то глубоко личного – такой вот парадокс, знакомый только актерам.

За смертью Хамнета последовали другие. Казалось, семейство Шекспиров было в черном списке у смерти. Вскоре после Рождества умер дядя Генри из Сниттерфилда – даже крепчайшие дубы когда-то падают. Тетушка Маргарет пережила его всего на два месяца. Их смерть была концом эпохи. Умер старик Хансдон, а лорд Кобэм ненадолго занял должность лорда-камергера. Нашу театральную труппу переименовали в «Слуг лорда Хансдона», в честь нашего нового патрона, молодого Хансдона. Но не прошло и года, как он сменил Кобэма на посту камергера, и мы снова стали «Слугами лорда-камергера».

– Очень все запутанно.

Запутанно? Напротив. В диком, безумно вращающемся мире, от которого рассудок немел, как пустая синь осеннего неба, театр был моей единственной надеждой и опорой. Другой точкой опоры, еще одним участком твердой почвы под моими подкашивающимися ногами стал этот дом – единственная причина, по которой я его купил.

– Расскажи-ка поподробнее.

Покупкой самого лучшего в Стрэтфорде дома, который когда-то принадлежал Клоптону, я пытался заглушить свое горе. Шестьдесят фунтов за дом в шестьдесят футов длиной, тридцать высотой, углубляющийся в переулок на семьдесят футов, кирпичный, с деревянными перекрытиями и свинцовыми рамами. Трехэтажный особняк из десяти комнат, с пятью фронтонами и двумя пристройками с четырех сторон окружали сады (два из них фруктовых), и располагался он на участке в три четверти акра. По документам это была отличная сделка, вот только официальная стоимость – шестьдесят фунтов – была значительно занижена, чтобы длинная рука казначея не слишком глубоко залезла в мой карман.

– Будем считать, что я этого не слышал.

Отец Клоптона купил этот дом у Уильяма Ботта, когда я был совсем ребенком. На самом деле (но об этом знали лишь я и Уильям Андерхилл) дом стоил в два раза больше.

– Этого я тоже не слышал.

А ты слышал, что Ботт отравил свою дочь?

– Да ты что!

Сначала выдал ее замуж за молодого оболтуса Харпера, договорившись с ним, что если его дочь умрет, не оставив потомства, то Ботт унаследует земли Харпера. А дальше Ботт сделал так, чтобы так и случилось. Все это произошло больше чем за тридцать лет до того, как я купил этот дом. Благодаря юридическим ухищрениям Ботт избежал смертной казни.

Через два месяца после того, как я приобрел дом, Андерхилл скоропостижно скончался. Его убил его сын Фальк, такой же негодяй, как и его отец, и мотив был все тот же – наследство.

– Тоже отравление?

Да, яд. Фалька повесили, но по закону я вступил в права владения только через три года после того, как второй сын убитого Андерхилла, Геркулес, достиг совершеннолетия и подтвердил, что я действительно купил дом у пострадавшего, а не договорился о сделке с убийцей.

Вместе с домом я прикупил еще и парочку убийств – отец убил дочь, сын отравил отца, два преступления, совершенные двумя поколениями одной семьи, что, как ты сам понимаешь, несколько сгущало атмосферу. Их преступления были ядом, влитым в ушную раковину драматурга, который потерял одного Хамнета и искал другого. Однажды я услышал, как через дорогу от нас священники пели псалмы за упокой души старика Клоптона. По иронии судьбы Чэпл-Лейн, на которой происходила служба, называли также Мертвецким переулком, – и к тому моменту, как я купил роскошный дом, я был мертв внутри. Приобретение дома было пирровой победой. Истинную победу, как обычно, одержала смерть.

Я перевез семью в новый дом и подвел итоги. Мне было тридцать три года – идеальный возраст для человека, джентльмена, которого образованные люди со вкусом считали достойным занять место рядом с Овидием, и владельца особняка, герба и имени, напечатанного на титульных страницах книг. На другой чаше весов был мой сын в могиле у реки. Господь дал, Господь взял – не спрашивая моих желаний. Мой отец был счастлив как дитя. Они с матерью сделали все, что могли, чтобы подбодрить и развеселить меня, бранили: «…полно хмуриться, как ночь, ходить потупивши глаза. Так создан мир: что живо, то умрет и вслед за жизнью в вечность отойдет. Так создан мир…»

Да, да конечно. Но скорбь моя чуждается прикрас и их не выставляет напоказ.

Как только они сменили траурный креп на светлую одежду, я оставил их наслаждаться их гербом и тешить свое тщеславие и уехал в Лондон.

48

– Ты вернулся к «Королю Иоанну»?

Да. Я вернулся к истории. Я рассказывал печальные истории о смерти королей. Бен Джонсон, естественно, не одобрял того, что я трачу время на мертвецов.

Может, он был прав? Может, я с таким удовольствием погрузился в безопасный мир великих, которых давно уж изглодал могильный червь, чтобы избежать печального призрака недавно умершего Хамнета? В прошлом были спокойствие и полная определенность, в его бесповоротности – свобода. Это то, что прошло. История от Ричарда II (Бордо) до Генриха V принесла мне облегчение.

Генрих IV, как Эдип, принес много несчастий своему народу, свершив тягчайший грех – убийство законного короля, Ричарда II. Генрих был лучшим правителем, чем Ричард, но руки его были запятнаны кровью, и ничто не могло ее смыть. И он остался в истории тем, чем был: шутом в королях, карманником на царстве, королем в заплатах и лохмотьях, заурядным вором.

Вором и карманником. Речь Генриха IV была сдержанна и обдуманна, а для Ричарда II жизнь и язык были делом интуиции. Но в этом мире Ричарды – лишь марионетки истории. И они терпят крах потому, что, несмотря на их позерство, вне государственных ролей в них нет несгибаемого стержня, нет истинного себя. Они – расклеивающиеся бумажные куклы, слабый и податливый зеленый камыш и находят нелегкое удовлетворение лишь в поражении и смерти, признавая последнюю истину – что они неудачники, короли-тени, размышляющие о тенях королей, которые правили до них.

– Молчите о надеждах, поговорим о смерти, о червях.

Стареющей королеве уже ничто не могло помочь. Было очевидно, что ей недолго оставалось жить. Ее уже объяла печаль конца века и уныние конца жизни.

– Но нет покоя голове в венце…

Особенно когда корона узурпирована. Но наша Елизавета блистала под законной короной. Болингброк же никогда не поражал талантами, как его предки и потомки. Правление его было печальным, и сам он – ничтожным. Унылый главный герой, и две пьесы о нем были бы вдвойне унылы. Мне нужно было что-то, что могло б их оживить.

– Фальстаф?

Лжец, плут, хвастун, блудливый жирный трус – и за что я его так любил? Наверное, за то, что в нем не было ничего от брюзги пуританина, который так и норовит испортить всем удовольствие. Джек не патриот, который посылает тебя умирать за родину, и не бездушный набожный властитель, который желает сделать тебя винтиком в государственной машине. Он стареющий толстяк, грешащий библейский Адам, падшее человечество, черт с чувством юмора. Он Тарлтон, он Йорик, он восстает против морали, он ренегат, и его предает его друг, принц Генри. Фальстаф одалживается у судьи Шеллоу и тратит тысячу фунтов, не в состоянии расплатиться с долгом.

Так ему и надо – паразиту, живущему за чужой счет, праздному, нечистому на руку бездельнику. Неужто мы должны работать и воевать, чтобы содержать таких, как он? Жирного бесстыжего жулика, который подталкивает тебя в таверне локтем в бок, чтобы ты купил ему еще выпивки. Грязный лодырь и совратитель юношества.

Но если вам претит война, если вы не терпите пуритан, политиков и их пустословия, то вы на стороне Фальстафа. Он наглядный пример того, что можно иметь толстое брюхо и быть блестяще остроумным. Он любит жизнь. Он вышел из того же моря, что Венера, и в голове его шумят волны поэзии. Он помогает нам принимать жизнь такой, какая она есть, ощутить под ногами славную добрую землю родины. По сравнению с ним короли – далекие и призрачные планеты. Без него государство возвращается в свое обычное состояние скуки. Конечно, Генриху V пришлось от него отказаться, ведь, став королем, он превратился в достояние государства. Расставшись с Фальстафом, он перечеркнул свою юность и этим отказом от старого друга положил конец воображению и поэзии.

– Фальстаф пронзает душу, как осколок старой Англии.

И это потому, Фрэнсис, что настоящий герой этих пьес не Бог и не король, а сама Англия, не Англия великих, пусть даже Джона Гонта[141], а Англия Шеллоу и Сайленса[142], трогательных стариков, вспоминающих молодость. После Шрусбери[143] именно Фальстаф думает о судьбе трехсот изрешеченных стрелами рекрутов, которые теперь годятся лишь на то, чтобы попрошайничать на окраинах Лондона. Это они дали название Крипплгейту[144]. Это образ человека, который в Троицын день сидит за круглым столом у камина в дельфиновой комнате трактирщицы Квикли. Это солдаты, которые на прощанье пожимают друг другу руку, зная, что они никогда уже больше не встретятся так, как сейчас. Такова была моя Англия, Фрэнсис. И она не имела ничего общего с официозом: Святым Георгием, Святым Криспином и любым из Генрихов. Они нужны были королеве, правительству и Тайному совету. Я писал о них для распорядителя увеселений и цензоров, для герцогов, генералов и зрителей, толпящихся у сцены в бездумном патриотическом порыве. А может быть, даже для кассовости и зрелищности. Ведь никто не записал имена простолюдинов, погибших при Шрусбери и Азенкуре, увековечены лишь имена великих. Но именно из тех, не перечтенных и безымянных, состояла моя Англия. Храни их небо!

49

– Храни нас небо, Уилл. Вечереет, а ведь нужно, чтобы ты сегодня подписал завещание, не оставлять же его на завтра.

Тогда у нас времени до полуночи.

– Я приехал, чтобы записать твою последнюю волю, а не укоротить тебе жизнь.

Жизнь есть воля, Фрэнсис. Давай закончим наше дело.

– Ты имеешь в виду завещание?

Целиком и полностью.

– Тогда я, пожалуй, выпью последнюю оставшуюся бутылку хереса. Не отказался бы от стаканчика на ночь и вздремнуть минут так десять. А потом вернемся к делу. Что ты на это скажешь?

У тебя полчаса. Я пока подумаю.

Не успел он опрокинуть в себя выпивку, как мгновенно захрапел.

Как я завидую его откормленному довольству и способности легко забываться сном! Я никогда не умел так быстро найти дорожку к Морфею. Меня всегда мучили сны. Даже после утомительной дороги, падая замертво в постель, я отправлялся в путешествие другого рода, которое тут же начиналось у меня в голове, тревожа мой ум, не давая сомкнуть очей, и, как слепец, я видел только тьму.

Может, поэтому я так сочувствовал Болингброку? Я дал слово хворому королю, который не может забыться сном, даже отложив лихую радость и сладкую печаль, которые мешают ему спать, тревожа своей близостью больного, как многих английских королей до него. Завидую ли я Фрэнсису? Умирающий король завидовал счастливым тысячам своих беднейших подданных, которые крепко спали в убогих жилищах. Сон, отчего, скажи, тебе милей моститься с бедняками на соломе под неумолчное жужжанье мух? Зачем бежишь ты, бестолковый дух, в сырой подвал из королевской спальни, из-под полога богача, где музыка баюкает твой слух и комната освежена духами?

Ах, Уилл, Уилл, как страстно ты желал забвения, обычного ночного бальзама сна! И твое воображение переносилось к промокшему юнге на вахте на самом кончике высокой до головокружения мачты корабля, где он спит, пока по морю гуляет смерч. Лишь только он закроет глаза, его, оглушенного ревом волн и убаюканного ветрами, укачивает колыбель моря, а здесь среди полночной тишины, где все к твоим услугам для отдыха, на тебя не сходит сон. Сон, легко и просто доступный на мачте юнге, не шел к обремененным заботами королям.

Генриху Болингброку тоже не спалось. Может быть, поэтому у него было так много детей? Нужно отдать должное его первой жене, Марии де Боэн, которую выдали замуж в десять лет, в семнадцать она родила Генриха V, потом еще пятерых, а в двадцать четыре скончалась в родах – мученица во имя принципа династического права престолонаследования.

Через девятнадцать лет после ее смерти Генрих V стал королем Англии и победил в одной из самых известных битв в ее истории. Его армия значительно уступала числом противнику, и вообще вся затея была незаконной и безответственной, а его претензии на Францию по сути безосновательными, но ему удалось привести ничтожные силы англичан к знаменитой победе на поле Азенкура. Генрих – проворный паренек, завсегдатай истчипских пивных, закадычный друг пьянчуг, не гнушающийся услугами доступных девиц, побывал в своем первом бою в возрасте двенадцати лет – только Отелло переплюнул его в этом на пять лет. Он победил при Шрусбери, при этом в действительности не убивал там Готспера, как у меня в пьесе, но на сцене это выглядело эффектнее.

Чтобы обуздать неистовый нрав, он отрекся от себя прежнего и стал до ужаса серьезным, даже на собственной коронации, где был мрачен и ел, как мышь. На улице бушевала страшная вьюга – предвестница войны и его будущей непреклонной святости. Хмурый молодой король показывал нового себя. Он был новым человеком для новой пьесы – о знаменитой битве и братьях по оружию.

Пять тысяч единиц убойной силы двинулось во Францию. Пять тысяч двухметровых луков из тиса, вяза и осины с весом натяжения сорок, а многие сто и даже сто пятьдесят фунтов, с пределом дальности при максимальном подъеме в четыреста ярдов, эффективные на расстоянии до двухсот ярдов и смертельные – на восьмидесяти. По команде короля лучники мгновенно выпустили свои стрелы. Через три секунды они выстрелили снова и еще через три секунды – опять, пока первый град стрел еще был в воздухе. Пятнадцать тысяч тридцатидюймовых стрел, сделанных из тополя и осины, оперенные лучшими перьями, со страшной скоростью взметнулись в воздух. Английские гуси вновь поднялись ввысь, но на этот раз от их неизъяснимой песни леденела кровь. Небо потемнело от штормовой тучи стрел, и она пролилась дождем ужаса на Францию. Наконечники стрел были заточены в форме ласточкиного хвоста так, чтобы наносить раны максимальной тяжести. Они были острые, как кинжалы, и их невозможно было остановить. Они поражали лошадей, пробивали броню, проникали сквозь шлемы, забрала, глубоко пронзали сердца, черепа, мозги. Это были уже не жалкие англичашки прошлых лет с кривыми бойцовскими палками.

Послышались крики неописуемой боли.

Железная армия французов запнулась и неожиданно остановилась, и ей дали почувствовать жестокий вкус страданий, хаоса и поражения.

Говорят, Генрих V был слишком знаменит, чтобы жить долго. Победителям часто изменяет чувство юмора; может, поэтому они умирают молодыми? Даже смерть не смогла заставить его улыбнуться. В свой последний путь он отправился, как всегда, серьезным: он лежал холодный в одинокой гробнице. Его трупу я дал роль в начале «Генриха VI». Умерший Генрих возвращается на сцену. Его безмолвный труп покоится в черном гробу, и, не проронивший ни слова, он – красноречивый символ исполинской задачи, которая выпала на долго политических карликов, которые унаследовали власть. Некоторых из них вдохновит огненный пример Генриха: упрямый Йорк с большими притязаниями, гордый граф Уорик, который возводит на престол и свергает королей, жена Генриха VI королева Маргарита, которая стоит на палубе под вихрем, старый лев Солсбери, что в гневе забывает и раны времени, и гнет годин, – но они всего лишь мясники на скотобойне под названием Англия. Дни славы кратки.

Моей темой стала слава Азенкура, моя пьеса отразила военные события времен Генриха и наших тоже, ведь в это время Эссекс готовил силы для подавления восстания Тирона в Ирландии, и в Лондоне ему устроили пышные проводы. В 1599 году вся молодежь Англии была воспламенена военной бравадой, шелковые одежды были спрятаны в сундуки – над нами реяла надежда в вышине…

Я лично произносил Пролог со сцены и, как в древнегреческой пьесе, описывал дух воинской доблести. Естественно, я не включил в свою многоголосую пьесу шлюх, вопящих и лягающихся, когда их заволакивали или даже вносили на борт привязанных к горизонтальным шестам, как свиней, ведь каждый корабль получал свою квоту, и они были чем-то вроде принадлежностей для удовлетворения нужд английских солдат и моряков во время плавания. Подобные звуки были слишком грубы и резали бы ухо. Не стоило портить картину. Побольше военной романтики, Уилл!

Смотрите, надул незримый ветер паруса, влекущие громады кораблей наперекор волнам. Вообразите, что с берега вы смотрите на город, качающийся на крутых валах, – так представляется могучий флот.

Могучий флот! Генрих V покорил Гарфлер, а теперь Эссекс отправлялся в Ирландию. Премьера пьесы состоялась летом, вскоре после отбытия его экспедиции. Публика была в восторге, и пока она упивалась славой преступной войны, Эссекс еще раз продемонстрировал, что, несмотря на притязания, ему было далеко до Генриха V, и как век доживал свои последние краткие месяцы, так сам Эссекс был обречен умереть, как Генрих, в возрасте тридцати четырех лет. Эссекс подражал ему больше, чем того хотел, но не привез домой победы.

«Генрих V» был поставлен, когда еще теплилась надежда, что Эссексу удастся стать героем дня. И я снова показал своим зрителям героику, патриотизм, монархию, рыцарство, славу и темные стороны войны. Я показал им милитаризм, беспринципность, измену, сострадание, тяжесть забот, двуличие властей и человеческие потери. Я сделал молодого Генриха человечнее, показав, что в его душе противоречия между виной и славой были глубже, чем столкновение между французами и англичанами. Разумеется, настоящий Генрих не испытывал угрызений совести. Королям не свойственно чувство вины. Они знают, что Бог на их стороне, и при Азенкуре Бог был на стороне Генриха, Англии и святого Георгия.

Значит, я написал пьесу для правящего класса – горсточки счастливцев, благородных братьев по оружию, аристократической элиты. Из-за этого она им так полюбилась. Но и простолюдинам она тоже пришлась по душе. Я уже овладел искусством превращать пьесы в зеркала, в которых каждый видел то, что хотел увидеть – отражение самого себя.

50

Новый театр был деревянным и круглым, и в его волшебном зеркале зритель видел себя. Публика приходила себя показать и пьесу посмотреть. «Генрих V» и «Юлий Цезарь» были первыми постановками, «Генрих VIII» – последней. В промежутке между двумя «Генрихами» театр прожил краткую, но яркую жизнь. Он распахнул свои двери, когда высокий прилив Темзы в районе Саутуарка помог зрителям с северного берега быстрее добраться в театр на южном берегу, а после захода солнца на небе ярко засветились новые миры – Венера и Юпитер, хорошие предзнаменования.

– То был твой мир, дружище, то был твой мир.

А, Фрэнсис, ты проснулся? Да, Бог сотворил мир из ничего, Иисус был плотником, а мы были простыми смертными, и нам позарез был нужен строительный материал.

– Он у вас уже был, просто его нужно было по-новому использовать. Чтобы создать наш новый мир, мы взяли старый материал, свежие идеи и новых людей. Заботы и тревоги свели в могилу старого Бербиджа. Аренда «Театра» истекла. Его хозяин, Джайлз Аллен, был алчным мерзавцем: не желая продлевать аренду, он потребовал, чтобы ему вернули земельный участок вместе с построенным на нем театром. Лазейки в контрактах были в его духе. Сыновья Бербиджа оспорили его требование в суде, и Ричард Бербидж признавался, что он борется с непреодолимым искушением засунуть фунт крысиного яду в глотку Аллену.

До этого дело не дошло, но его брат Кусберт все ж не поленился купить отраву. Бербиджи в ярости не бросали слов на ветер. На сцене им явилась тень их отца, говорили они, и его разгневанный призрак требовал отмщения. Ему не пришлось являться вторично, чтобы вдохнуть жизнь в их почти остывшую готовность. Вскоре Аллен объявил, что он разберет «Театр» по бревнышку и пустит древесину на другие нужды. Мы собрались на военный совет в «Театре» и глядели друг на друга в растерянности – группа дураков на пустой темной сцене. Слов было больше, чем нужно, но дело не двигалось с мертвой точки. Конечно, хотя крысиный яд изменил бы мир к лучшему, избавив его от Аллена, он не спасет театр, а Бербиджей упрячут за решетку за убийство.

– И когда же созрело ваше гениальное решение?

Слава небесам, именно тогда от отчаяния мне в голову пришла дерзкая мысль, как потом утверждали, изменившая наше будущее.

– Друзья, послушайте!

Меня слушали во все уши.

– Есть только один способ не позволить этому подлецу сравнять театр с землей – наше единственное спасение.

Все внимательно поглядели на меня.

– Мы сами разберем театр по бревнышку!

На меня смотрели так, как будто я был не в себе.

– Ага. И что мы с ними будем делать – сожжем их на костре?

– Нет. Мы сделаем то же, что собирается сделать мерзавец Аллен: построим из них что-нибудь получше.

– А на что еще годятся эти бревна, Уилл, скажи на милость!

– На что же еще, как не другой театр? Мы построим другой театр! Разумеется, на новом месте.

– Да где же, позволь спросить?

Но я заметил, что все присутствующие повеселели и оживились.

– Есть одно место на другом берегу реки – неподалеку от «Розы», в приходе Святого Спасителя.

В глазах, устремленных на меня, загорелась отчаянная надежда.

Земельный участок был возле Мэйд-Лейн. Мы действовали решительно и незамедлительно подписали договор об аренде, чтобы «Слуги лорда-камергера» получили землю в пользование уже 25 декабря, в Рождество. Все упиралось в деньги, но и за этим дело не стало. Половину вложили Бербиджи, а другую половину на паях – Хемингс, Филлипс, Поуп и Кемп.

– И ты, Уилл.

И я, Фрэнсис. Десятая часть нового театра теперь принадлежала мне, вместе с моим паем в труппе.

– Тебя это наверняка окрылило.

В делах людей бывает миг прилива…

В ночь на 28 декабря 1598 года группа подозрительных людей, закутанных в плащи и в надвинутых на глаза шляпах, собралась в Шордиче, вооруженная не шпагами и кинжалами, а пилами, молотками и другими инструментами плотницкого ремесла.

О заговор, стыдишься ты показываться ночью, когда привольно злу? Ни сам Эреб, ни весь подземный мрак не помешают разгадать тебя. У нас была союзница, которая вступила с нами в сговор и сделала так, чтобы нас не обнаружили. Зима 98-го года была суровая и такая морозная, что незадолго до Рождества Темза в районе Лондонского моста замерзла. На следующий день лед растаял, но на Иоанна Евангелиста, 27-го числа, река опять подернулась ледком. Чудо свершилось 25-го числа, когда Мороз Красный Нос возвратился и к полудню с неистовой силой вновь сковал реку. Мороз сопровождался сильной метелью, и улицы Лондона обезлюдели – за исключением группки актеров, которые приготовились к бою.

Стемнело.

Какая была ночь! Какая ночь! Бурная, но незабываемая. К нам присоединился наш новый пайщик по имени Уилл Смит и бригада из двенадцати нанятых рабочих под руководством плотника Питера Стрита. Пришли Хемингс, Филлипс, Поуп, я и остальная труппа. Кемпа не было. Кто-то спросил: «А где ж удалец Основа?» Мы не придали значения его отсутствию. Сыновья Бербиджа вышагивали во главе своих войск, как генералы, и в кромешной тьме вели нас по Кертэн-роуд, белой от кружащегося снега. Снежинки жалили нам глаза и, как адские пчелы, застревали в бородах. Ветер рвал с нас плащи и тряс их, как ванты кораблей. Мы постояли несколько мгновений, глядя на наш старый «Театр», Бербиджи – с особенным чувством: двадцать два года назад он был построен их отцом. Теперь мы собирались его сносить. Торжественная минута. Мы вошли в театр не говоря ни слова.

– Где они, мои молодчики? Где они, мои сердечные дружки? – донесся крик с темной сцены. Мы разом вздрогнули. Неужели наш план раскрыт? Неужели Аллен натравил на нас дозор? Мы крепко сжали в руках молотки и топоры.

– Ну и чудной же мне сон приснился!

То был Кемп, поджидавший нас в темноте, в последний раз на этой сцене, наедине с собой.

– О добрейший Основа! – взревели мы все разом. – Вот благословенный день, вот счастливый час!

Кемп раскланялся и шикнул, чтобы все замолчали.

– Такой сон мне приснился, что не хватит ума человеческого объяснить его!

– Расскажешь позже, осел!

– Позвольте-позвольте, я не потерплю оскорблений в адрес ослов. Он превращал происходящее в спектакль.

– Пусть Питер Стрит напишет о твоем сне балладу.

Но в ту ночь Питер Стрит был слишком занят, чтобы сочинять баллады. Мы разобрали наш «Театр» по бревнышку, по досочке, скользя в снегу и обливаясь потом. Под покровом темноты мы перенесли их на телеги и перевезли по Кертэн-роуд мимо «Скрещенных ключей» в Даугейт, на запад от моста. Даже в таких суровых условиях нам не хотелось рисковать и везти древесину по мосту в открытую.

Нам не пришлось ехать по мосту. Приближался рассвет, и реку сковал мороз.

– Господь обуздал воду! – проорал Бербидж, довольно ухмыляясь и топая сапогами по толстенному льду. Дыхание обволакивало его клубом пара, как огненная туча. Он бил копытом, точно ребенок, изображающий лошадь.

– Мы избавлены от руки фараоновой!

Как потом выяснилось, во время этой операции нашего господина, «фараона» Джайлза Аллена не было в городе, а когда старый египтянин вернулся, он в изумлении воззрился на зияющий перед ним пустой, загаженный собаками участок земли в Шордиче, покинутый всеми, включая крыс. Он лишился нового контракта и старого театра.

Мы работали всю ночь.

Снегопад внезапно прекратился, и небеса над Дептфордом просветлели, кто-то сказал: «Кажется, получилось. Светает?»

Вниз по реке по серому небу одного из последних дней года расползалось розоватое пятно.

– Нет, – ответил Хемингс, – не в том месте. Восход будет вон там, у Тауэра. Посмотри, как поблескивают его стены.

– Да говорю ж тебе, вон там, дальше, вниз по реке. Первый предвестник рассвета – когда сереет кромка облаков.

– Джентльмены! Поуп шагнул вперед.

– Сознайтесь же, что оба вы ошиблись. Я покажу мечом, где всходит солнце. Сегодня заря за Капитолием блеснет.

Он указывал на запад, прочь от света, на огромную груду недавно разобранных бревен. Мы поняли, что он имеет в виду.

– Давайте назовем его «Капитолий», – предложил Кемп.

– А может, просто «Рассвет»? – сказал Филлипс. – Или «Солнце»? Бербиджи переглянулись и посмотрели на меня.

– А что ты думаешь, Уилл?

Я задумался на мгновенье, пока наши лица согревал громадный кроваво-красный мяч всходящего над Темзой солнца.

– Мы создаем новый мир для себя, для нашего круга, для избранных. Назовем его «Глобус».

– Божественное озаренье.

Мы вынули шпаги и, как Поуп, указали ими на груду бревен, освещенную утренним солнцем.

– Да здравствует «Глобус»!

51

Totus mundus agit histrionem. Весь мир – сцена.

– За такой латинский перевод Дженкинс тебя бы с удовольствием выпорол.

Подходящее изречение из древних для нашего театра. Оно было высечено под Гераклом, несущим на плечах земной шар. Исполинский подвиг – и «Глобус» стал адамовым Эдемом, tabula rasa среди других миров в театральном мире Лондона.

– Ты, наверное, чувствовал себя как Бог у истоков времени?

Чтобы создать мир, Богу понадобилось меньше недели. Питер Стрит пообещал восстановить «Глобус» за двадцать восемь дней.

Он был мастером своего дела. Наш грешный мир, который уже почти пять тысяч лет был болен, теперь чудесным образом изменился. Какому мастеровому удалось бы отлить земной шар в новой форме? Питер Стрит сделал так, что сцена выходила на север, чтобы дневного света было поменьше, а тени для ночных сцен побольше. Позднее авансцена станет стенами Гарфлера, сдающегося Генриху V. С нее в «Макбете» владелец неприступного Дунсинана без удивления увидит движущийся лес и не объявит капитуляции: Буду биться, пока не снимут мяса мне с костей. Взгляд зрителей будет прикован к занавешенному центру сцены, где влюбленные Фердинанд и Миранда, герои «Бури», которых играли актеры одного пола, будут играть в шахматы, а не в любовь. Там же будет задушена Дездемона и Отелло покончит с собой. Горестные сцены, когда на страшный груз постели не будет сил смотреть, будут скрыты от зрителей. А в кровавых трагедиях можно будет усеять авансцену таким количеством трупов, что в «Гамлете» ей ужаснется даже закаленный в боях Фортинбрас: Какому торжеству ты в вечных принесла своих чертогах, смерть гордая, так много царских жертв? Возьмите трупы доблестные эти: на поле битвы место их. Не то чтобы на лондонской сцене когда-то не были желанны трупы, и не имело значения, вставали ли они по окончании представления, кланялись толпе и уходили со свиной кровью на лице или, забрызгав лица тайбернских зрителей человеческой кровью, умирали по-настоящему.

На нее будет выходить Гамлет – под ним преисподняя, небеса над головой – и будет расхаживать, размышляя между адом и раем, сомневаясь в обоих и не решаясь действовать. Крышка люка, на которой он стоял, вела к призракам, могилам, таинственным звукам и была воплощением громадного мира – сам Лондон был сценой, и все мы стояли у входа в западню, которая могла распахнуться в любой день и час и катапультировать тебя в ад – в застенок в подземелье, на виселицу, на плаху, в чуму – самые известные пути к забвению. Туда же ушла Офелия, к яме, из которой удалось восстать Лазарю. Ее же смерть вызывала подозрения в самоубийстве.

Стоя на крышке люка и подняв голову, он видел этот чудесный небосклон, эту величественную кровлю, сверкающую золотым огнем и говорил собравшимся трем тысячам зрителей в деревянном театре диаметром в сто футов, что все это кажется ему только смешением ядовитых паров. И, вдыхая тот же воздух, что и он, публика слышала, как он бормочет свои мысли вслух и шепчет в глухое серое море зла о самоубийстве. Стоящие перед сценой бедняки и благородные господа в ложах слышали, как актер вступает в этот великолепный мир из ореховой скорлупы крошечной гримерки, где он переодевался для краткой жизненной комедии или трагедии в зависимости от того, что в тот день было в программе и какой он воспринимал жизнь.

Таков был наш континент на этом глобусе, к которому шесть месяцев в году, если позволяла погода, устремлялись благородные господа и их прекрасные спутницы. Они переходили мост под высунувшимися из окон головами, шли по Хай-стрит, по переулкам южнее собора, мимо дворца епископа Винчестерского, проходили еще триста шагов и попадали на Мэйд-Лейн, на южной стороне которой у Дэд-Мэнс-Плэйс[145] возвышался сам великий «Глобус», в удобном соседстве с пивными, притонами, борделями, медвежьей и бычьей травлей.

Весь мир был к их – и нашим – услугам. К дню летнего солнцестояния «Генриха» сменил «Цезарь», и французская кровь превратилась в римскую. Новая луна во время премьеры новой пьесы в едва открывшемся театре была хорошим знаком. Как и прилив, который обеспечил высокородным господам удобное путешествие на лодке. Им не хотелось пачкать платье и портить сапоги, чтобы увидеть, как трус Каска подкрадывается сзади к Цезарю, как пес, и ударяет древнего римлянина кинжалом в шею. Какая-нибудь обыденная подробность – глухота, ночная рубашка или не туда положенная книга – напоминали о том, что ужас – это не сон и он бьет прямо в сердце реального мира, того, в котором мы живем.

Пьеса не всем пришлась по нраву. Бен Джонсон высказался в том духе, что в окружении сточных канав она сама, казалось, возникла из вонючих топей. Он ушел от нас темнее грозовой тучи и в знак протеста против того, что мы сняли из репертуара его длинную и старомодную пьесу «Каждый по-своему»[146], переметнулся к «Слугам адмирала». Ей, как и ее автору, нужно было обрезать бороду – так я ему и сказал. Бен мог снести все, кроме нелицеприятной критики.

Наши конкуренты тоже не очень-то обрадовались. Фрэнсис Лэнгли открыл театр «Лебедь» в Пэрис-Гарден – слишком далеко от моста, лебедям туда было добираться удобнее, чем людям. А мы были совсем близко, в приходе Святого Спасителя, и умирающий «Лебедь» глядел, как толпы публики направлялись в наш театр, и в унынии повесил голову. Рядом с нами была медвежья потеха, где главные роли исполняли медведи по кличке Сакерсон, Джордж Стоун и Гарри Ханкс. Это здание позднее стало прославленным театром «Надежда», и оно вызвало во мне смех сквозь слезы – слезы по тем животным, которых ежедневно затравливали до смерти в заведениях, принадлежавших Хенслоу. Мы переиначили его название на «Оставь надежду всяк сюда входящий». Для медведей, быков и несчастных старых обезьян, для босяков, продажных писак и безработных актеров Хенслоу не был спасением. С годами его желание помогать уменьшалось, а бессердечие увеличивалось. Его «Роза» находилась в сотне метров от нас, была построена на топях и после десяти лет в болотистой почве стремительно увядала.

«Лебедь» пропел свою лебединую песню, «Надежда» угасла, лепестки «Розы» завяли и опали – и виновником их смерти был «Глобус». В конце концов Хенслоу признал за нами первенство, и они с Алленом снялись с лагеря и переехали из Бэнксайда назад на северный берег, за пределы Сити. Там, в Голден-Лейн, в полумиле от «Занавеса» и поблизости от зеленых лугов Святого Эгидия из Криппл-гейта, они получили участок от свободного города Финсбери. Они построили на нем преемницу «Розы», и когда наконец в 1610 году она подняла флаг, ей сопутствовала удача.

Пока мы властвовали на южном берегу, я переехал на другую сторону Темзы, чтобы быть ближе к «Глобусу». Квартира была в идиллическом месте Саутуарка, лесистом, с полевыми цветами и поющими ручьями – и пропитанном выделениями сочащихся выгребных ям и кладбищ, которые проникали в дома, вызывая горячку в теле и лихорадку в костях.

– Но теперь у тебя в кошельке деньжат-то прибавилось, а, Уилл? Наступило время серьезного бизнеса. Двадцать первого февраля 1599 года я подписал с синдикатом «Глобус» договор, имеющий обязательную силу на протяжении тридцати одного года.

– Что за договор?

Фрэнсис, зачем тебе все эти скучные подробности?

– Я адвокат. Скучные подробности – это по моей части. Рассказывай!

Нас было семеро: Уилл Кемп, Августин Филлипс, Джон Хемингс, Томас Поуп и братья Бербиджи – Ричард и Кусберт. Мы поделили между собой десять паев: пять – Бербиджам и по одному всем остальным. Это значило, что, как пайщик «Слуг лорда-камергера», я владел десятой долей компании. Когда Кемп ушел, мой пай вырос до одной восьмой; когда в дело вошли Гарри Конделл и Уилл Слай, он уменьшился до одной двенадцатой, а позднее до одной четырнадцатой, когда Уильям Остлер выкупил себе еще одну долю. К тому времени я уже на протяжении двенадцати лет зарабатывал по семьсот фунтов в год, и даже в самом начале набегала пара сотен. Компания брала половину прибыли с галерей, другая половина шла пайщикам, плюс поступления от кассовых сборов. Я писал пьесы, играл в них и участвовал в управлении театром, в котором играл. Пока театр был открыт, я был в барыше.

– Это точно.

Постепенно призрак нищеты отступил на задний план, хотя и не покинул сцену. По крайней мере, сцену в моей голове. Тревога осталась, опасение, что все может рухнуть, как у отца. Я не мог избавиться от чувства неопределенности и беспокойства. Я превратился в того, кого так сильно ненавидел Гамлет: владыку огромного пространства грязи. Я испытывал странную потребность покупать акры и акры того, чего нужно всего-то шесть футов, и копить деньги для того, чтобы их тратили другие.

– Отлично, что затронул эту тему! Сумма скопилась действительно значительная. Если не возражаешь, давай вернемся на мгновенье к завещанию и обсудим, как ее разделить. Все остальное почти что улажено, мы не совсем зря потратили сегодняшний день.

И ты хорошенько угостился за мой счет. А когда меня не станет, будешь кормиться еще лучше.

– Я пропущу мимо ушей твою остроту. Я сейчас говорю о твоих собратьях-актерах, твоей второй семье…

Моей единственной семье.

– Если они так много для тебя значили, оставишь ли ты им небольшие суммы, разумеется нескольким избранным? Самым из самых. Например, ты упомянул Кемпа.

Он ушел из компании и из жизни.

– Филлипс?

В своем завещании он оставил мне тридцать шиллингов золотыми. К сожалению, он тоже сошел с великой сцены жизни.

– Еще был Том Поуп. Мертв.

– Слай?

Умер он давно и сгнил.

– Господи, да хоть кто-нибудь остался в живых?

Остлер, Брайан, Кросс, Гилберт, Кук – никого нет.

– Вот это да! Их убило актерство?

Напротив, большинству из них актерство принесло хорошие заработки. Почти все они были семейными людьми, отцами больших семейств. У Хемингса было четырнадцать детей, у Конделла – девять, Дик Бербидж насчитывал семерых (это из тех, которых я знал), у Каули четверо, у Филлипса на момент смерти – пятеро. Дел у них было невпроворот. Многочисленная недвижимость, городские дома в Лондоне и загородные поместья за его пределами. Они жили в мире фантазий и воображения, галопом проносясь по ролям, влезали в чужие шкуры и сбрасывали их, пока простые смертные стояли раскрыв рот от изумления. Но все они до единого были реалистами и имели три цели в жизни.

– Какие?

Семья, деньги, приобретение земли. Не удивляйся, Фрэнсис. Ричард Бербидж только кажется обреченным героем, умирающим на сцене тысячью трагических смертей, но когда после финального поклона он покинет сцену, он оставит жене и детям богатое наследство.

– Возвращаясь к вопросу о наследстве…

Хорошо. Давай, записывай.

Также я даю и завещаю товарищам моим Джону Хемингсу, Ричарду Бербиджу и Генри Конделлу по 30 – нет, 26 шиллингов 8 пенсов каждому на покупку ими колец.

– И все?

Сувениры на память. Я же сказал, они состоятельные люди. Поминальные кольца не отражают того, насколько мы были близки. Ричард Бербидж назвал свою дочь Джульеттой (она умерла в малолетстве), вторую дочь – Энн, сына Уильямом. Говорит о многом. Лучшее подтверждение нашей с ним дружбы.

– А с Кусбертом Бербиджем?

Если мне не изменяет память, ему что-то оставил Слай. Он подвизался в управлении театром, а не в актерстве. А вот его брат Ричард был человеком искусства.

– А Хенслоу?

Что?! Что Хенслоу?

– Шучу.

И не очень удачно. Он умер в позапрошлом месяце. Ты разве не слышал?

– Упокой Господь его душу.

Слишком поздно. Она уже наверняка досталась дьяволу. Нет, Фрэнсис, моим товарищам по цеху будет довольно колец.

– Отлично. Так ты действительно был дружен с ними и их семьями? И да, и нет. Мне кажется, я был лишним, шел не в ногу со всеми: жил один, переезжал с одной съемной квартиры на другую – Шордич, Бишопсгейт, Саутуарк, а потом на другой берег реки в Крипплгейт.

– Тебе было легче одному?

Ты не перестаешь меня удивлять, Фрэнсис. Да. Я писал в одиночестве, моя подлинная жизнь была в сочинительстве. Я зарабатывал себе на жизнь покупкой собственных рукописей, игрой в театре и распределением прибылей. Мне нужно было постоянно сочинять, и я сочинял, потому что это у меня хорошо получалось. Нам повезло, что над нами не было хозяина, подобного Хенслоу. Его компания была у него под каблуком, и все авторы пьес были его рабами. Даже хороших поденщиков, таких как Деккер, приходилось вытаскивать из тюрьмы через месяц после того, как они начинали сочинять для Хенслоу. Слава тебе господи, что надо мною не было такого злого гения. И что я не зависел от какого-нибудь патрона-аристократа, окруженного слугами и подхалимами. Я был самим собой и наедине с самим собой. Свободный сочинять для любой компании, какой пожелаю, и когда захочу. Казалось бы, я должен был чувствовать себя счастливым.

52

Счастливым? Счастливы только мертвые. Только они свободны. А я никогда не был свободен по-настоящему. Я был свободен настолько, насколько мне позволяла быть свободным труппа. Я подгонял роли под наличествующие таланты или отсутствие таковых. Недалекий Кемп так и не догадался, что Основа – это он сам, что роль была написана специально для него. Сам того не подозревая, он пародировал себя, разыгрывал аудиторию, вмешивался в сценарий, важничал, желая сыграть каждую роль в пьесе, особенно главную, и затмить остальных, не говоря о сильном переигрывании и грубом фиглярстве. Зрителям это нравилось, роль Основы ему сильно шла, он в ней блистал. Но однажды, когда он заболел, Основу сыграл Бербидж и вложил в нее такую тонкость и глубину, о которой никто, кроме меня, не мог и мечтать, и он превратил незамысловатого ткача в полутрагический персонаж – к изумлению труппы и неудовольствию Кемпа. Это послужило началом размолвки, которая в конечном итоге привела к разрыву.

Я был рад его уходу. Он укатил в Норидж, где и умер, влезши в долги у Хенслоу. Одолжиться у такого неумолимого кредитора значило обречь себя на смерть. Говорили даже, что, чтобы ускользнуть от Хенслоу, Кемп только притворился мертвым, что он прожил еще пять лет в нужде, но в безопасности. Судачили, что королева, которая позволила Тарлтону умереть в нищете, поступила точно так же с его толстяком преемником. Что может быть грустнее, чем выдохшийся шут в руках у близкой смерти? Старость только умным вредит, а дураков совершенствует. Смерть усовершенствовала его комические номера еще больше, положив им конец.

И вот тут появился Роберт Армии, гений улыбки сквозь слезы, тонкой насмешки, скрытой за остротами, более изысканной разновидности комедии, написанной не для обычного клоуна, а для остроумного дурака, едкого, даже горького, такого как Оселок в «Как вам это понравится», Фесте в «Двенадцатой ночи», или верного слуги и шута короля Лира, – он играл эти роли. К тому времени, как он сыграл Терсита в «Троиле и Крессиде» и Калибана в «Буре», он уже далеко ушел от жанра комедии. И я тоже. Мы оставили позади времена толстяка Тарлтона и королевы, которая среди всех развлечений ставила пьесы немногим выше, чем травлю медведей. Возможно, я даже ей льщу: она вполне могла предпочитать медведей актерам. Да, она была умна, но в искусстве видела лишь политику, и в этом она была истинным представителем холодных Тюдоров, этих лавочников королевства.

И Эссекс решил выгнать старую усталую лавочницу из-за ее прилавка[147]. Но он слишком поздно понял, что англичанам не нужны звезды, лавочники их вполне устраивают. Потому что звезды падают с небес, а лавочники спят в мягких постелях.

Невозможно сказать, но легко представить, о чем думал граф в холодное утро Пепельной среды[148], когда он всходил по финальным ступеням в своей жизни, чтобы обнять последнюю возлюбленную – плаху. Должно быть, он уже понял, что игры кончились. Все было всерьез, и даже его старая любовь – рыжая Бесс – не вмешается, чтобы его спасти. Она не получила кольцо, которое он послал ей из тюрьмы – ее давнишний подарок ему – его последний козырь. Вероятно, он был рад тому, что умрет как дворянин – с нетронутыми внутренностями и гениталиями – и что над ним не будет глумиться чернь, чьим героем он был когда-то. Он опустил воротник своего красного кафтана и прочитал молитву Господу за долголетие королевы. Ей оставалось жить два года.

Ничто в его жизни не удалось ему больше, чем уход из нее. Он умер, как будто вся его жизнь была лишь подготовкой к смерти, отбросил самое драгоценное, что у него было, небрежно и легкомысленно, как какую-то мелочь. Мятежники и изменники тоже умеют красиво умирать, дать славное представление. Говорят, Рэли разрыдался – стоявшие поблизости видели, как по его щекам ползли крокодиловы слезы. Говорили, они были сладостными и даже благоухали.

Последними словами графа была благодарность Господу за такую казнь. Но палачу не удалось оборвать его жизнь с первого раза. Только с третьей попытки красивая голова графа распрощалась с телом. Ему было тридцать пять лет. Сын Бергли, Роберт, наблюдал за казнью, потирая свои сухие руки, возможно вспоминая то, что когда-то сказал об Эссексе его отец, предсказывая его конец: «Кровожадные и коварные не живут и половины положенных им дней».

Накануне казни, проводя вечер в Уайтхолле, королева решила посмотреть пьесу. Нам было приказано явиться. Она потребовала, чтобы «Слуги лорда-камергера» сыграли пьесу по ее личному выбору – «Ричарда II», ту самую, которую мы играли в поддержку неудавшегося переворота Эссекса. Ей захотелось, чтобы мы сыграли ее полностью – со сценой свержения с престола, и она потребовала, чтобы короля Ричарда исполнил не кто иной, как сам господин Шекспир, потому что он лучше других знает, что значит быть низверженным принцем. Старая карга! Я пропотел все представление, роль мне явно не подходила, и я чувствовал, как с того места, которое когда-то было ее лицом, в мою сторону поблескивали холодные глаза.

После исполнения приговора Эссексу она ходила туда-сюда по своей опочивальне, топала ногами, терзалась, клокотала от злости и в бешенстве и диком гневе пронзала старым ржавым мечом гобелены – «Что! Крыса там? Мертва, червонец об заклад».

Зло переживает человека, добро же погребают вместе с ним. Но в случае с Эссексом предпочли забыть его капризную жестокость, нерешительность, позерство и непостоянство. Он был человеком с шальными глазами, который ворвался в королевскую спальню, безумный как море и ветер. Задним числом вспомнили, что он был искренней и свободной натурой, остроумным и образованным человеком, верным, преданным и обходительным, милостивым к нижестоящим, щедрым себе в убыток, верным супругом и мужественным солдатом – пусть даже посредственным военачальником и профаном в политике. Странно, как смерть меняет характер человека, особенно в мире своекорыстных карьеристов, льстецов и циничных честолюбцев. Уж лучше быть идеалистом-неудачником, оплакиваемым народом. О, что за светлый ум погиб! Взор царедворца, меч воина, речь мудреца, надежда, цвет прекрасной родины, изящества пример и лоска образец, цель подражанья для подражателей – все, все исчезло! Лучше пусть поэт напишет ему эпитафию, и он оживет в «Фениксе и голубке». Если верность иль – увы! – красоту найдете вы – то обман, они мертвы. Ты, кто верен и любим, помолись на благо им перед камнем гробовым. Чтобы даже враги, когда накатит теплая волна воспоминаний, вспоминали его воплощением классических добродетелей: «Он римлянин был самый благородный. Он человеком был».

53

– Печально, Уилл. Однако ж ты продолжал писать комедии. Да, но они помрачнели. А трагедии все больше превращались в комедию.

– А где находится Иллирия из «Двенадцатой ночи»?

Это не столько место, сколько душевное состояние, измерение, в котором можно быть переодетым в другого человека, пока не найдешь себя истинного. Место, где нужно обязательно влюбиться не в того человека, чтобы в конце концов отыскать того, настоящего. Это Арденнский лес, лес около Афин, – комедийная противоположность пустоши короля Лира, – в котором все так, как есть, и люди видятся такими, какие они есть: ангелы, акулы, драконы, черви. В трагедии люди не переодеваются, они надевают внутренние маски – притворство! ты придумано лукавым… ведь так легко на воске наших душ красивой лжи запечатлеть свой образ, – чтобы спрятать свое истинное «я» от самих себя и остальных. Трудно заглянуть за эту маску, а в комедии можно просто стянуть с себя дублет и панталоны и сказать: «Глядите, я же женщина!»

Конечно, театральные условности, которым мы подчинялись, добавляли комизма ситуациям. Виолу в «Двенадцатой ночи» играл молодой актер, который изображал молоденькую девушку, притворяющуюся парнем и соответствующим образом одетую. С Розалиндой в «Как вам это понравится» все было еще сложнее: ведь она попросила Орландо представить себе, что она – или он – женщина, каковой она и являлась (в исполнении молодого мужчины).

Трудно разобрать, что истинно, а что ложно в «Двенадцатой ночи». Себастьян оказывается Виолой, Орсино, похоже, влюблен в Оливию, которая верит в то, что влюблена в Цезарио. Она скорбит по брату и думает, что навсегда останется старой девой, хотя эта ее роль становится все более неубедительной: Виола и Себастьян убеждены, что потеряли друг друга, Мальволио мнит, что Оливия влюблена в него, и верит, что шут Фесте – это сэр Топаз; сэр Эндрю считает Цезарио демоном со шпагой; он надеется на успех у Оливии и считает сэра Тоби своим другом. Они не сумасшедшие, но иллюзии иногда сродни безрассудству, а Мальволио и в самом деле балансирует на грани безумия.

Чтобы стать счастливыми, им нужно отбросить иллюзии и зажить по-настоящему. Жак и Мальволио в «Как вам это понравится», циничные пуритане, испорченные мизантропией и болезненным себялюбием, не способны на это потому, что, несмотря на высокое самомнение, они тоже играют навязанные им роли, пока роли не начинают играть ими, и они продлевают свой причудливый уход в себя, в печальное одиночество, пожинают плоды своих действий или замышляют мщение. Они окружены женатыми парами, которых они жалеют, презирают, над которыми насмехаются и которые в конце концов с ними поквитаются. Их высокомерное превосходство – еще одна завистливая иллюзия, и, что бы они себе ни думали, у них, однако же, нет исключительного права на правду. Но они все же высказывают свою точку зрения: вся жизнь – игра, она – не пироги и пиво, и жизнь прожить – не поле перейти.

Моя последняя настоящая комедия уже приближалась к Гамлету. Одетый в черное, он ярче всех в Эльсиноре. Без Гамлета двор, погрязший в распутстве, лести, пьянстве и отсутствии ума, обеднел бы. А вот у Виолы в «Двенадцатой ночи» ума в избытке. Она выходит живой и невредимой из моря бедствий, с которых начинается пьеса, интересуется богатыми холостяками и оказывается в Иллирии, которая, в отличие от Эльсинора, одета в траур, – в мире, правители которого заняты исполнением ролей, в основном невеселых. Иллирийское общество – вялое и безжизненное, за исключением дяди Оливии и нескольких других приживалов в ее доме, в нем преуспевают пуритане, и у шутов немного работы. Его нужно оживить и освободить от запретов, и она – как раз подходящий для этого парень.

В этом печальном, полумертвом, скорбном мире самообмана, ограничений и крушения надежд она появляется, пропахшая морским ветром, чтобы обновить и преобразить его, преодолев разделившее ее и брата бурное море. О да, я смотрел даже дальше «Гамлета», я уже замышлял «Перикла» и Просперо в «Буре». Для семьи, друзей и даже врагов герцога бури оказались благодатными, а кораблекрушения помогли спасти их души.

Но жизненная сила из варварского моря не умиротворяет Мальволио. И дело тут не в судьбе, а в характере, и в пьесе есть и жестокость, и мучения, немножко мести и жестокие розыгрыши. Мальволио и Жак противятся удобному и благополучному финалу. Мальволио отказано в семейном счастье, да и едва ли он мог бы стать хорошим мужем. Его собственный ум тому помеха. Его история печальна и поучительна, как ни неудобно в этом признаваться. Можно притвориться, что ты нашел того «другого», который освободил тебя от себя, прибиться к другой половинке или стать частью общества – но твое «я» так и остается неполным. Неопределенное и неуверенное в себе «я». Виола все еще переодета в Цезарио, Мальволио уходит обиженный, Фесте покидает сцену, и сэр Тоби Белч и Эндрю Эгьючик теряют его, своего печального менестреля, и теряют друг друга. Их иллюзии разрушены. Стареющий пьяница с побитой головой осознал, что больше не может драться так, как раньше. А старый кретин сэр Эндрю наконец-то понимает, что все это время его дурачили.

И все же они нужны друг другу. Отчаянное ликование и печальная необходимость заставили этих никчемных людей водиться друг с другом, сойтись с еще более отчаянным Фесте и далеко не святой Марией, бессердечной камеристкой, чьи отношения с сэром Тоби не заходят слишком далеко. Они неудачники во всем – в драке, попойке, любви, жизни. Им нечем заняться, они ни на что не надеются. Они часть этого круга, но чужды ему.

А самый лишний из них – шут Фесте, которого гонят из дома, как бедного Тома из Бедлама, назад, в лучшем случае в богадельню при церкви, а в тяжелые времена – бродить по дорогам и клянчить хлеб, глядеть в лицо ведьмам и голодным демонам, и лишь одежка из песен прикроет его наготу от безумных буйных бесов. Только сова да падающая звезда будут свидетелями его злосчастий.

Так подайте мне хоть сухой ломоть,

Хоть какой-нибудь одежки!

Подойди, сестра, погляди – с утра

Бедный Том не ел ни крошки.[149]

Но эта «сестра» существует только в его песнях. Хотя он не испорчен себялюбием Мальволио или холодностью Жака, он все же остается одиноким и нелюбимым, грустная фигура с задумчивыми песнями, которые звучат как куплеты из пьесы – и ведь так оно и есть! Он – развлекающий вас актер, отчужденный от семейной жизни, оставшейся в Стрэтфорде, и он обретает одинокий ночлег под чужой крышей.

Ему, конечно же, нельзя не посочувствовать. Всю свою жизнь я твердил себе, что не хочу закончить жизнь, как Фесте, я стремился избежать участи шута и добился денежного преуспевания. И все же я – это он: шут, который вне любви, который стоит на ветру под дождем и печально поет о любви, ветре и дожде. Любовь – бесконечное в своей мощи море, но она конечна, она проходит, как вода утекает между пальцев. Настоящая же стихия – это дождь и ветер, они – советчики, которые не разочаруют ни шута, ни короля.

Помню, в молодости я грезил, что мне удастся оставить ветер и дождь позади и присоединиться к тем, кто ест пироги и пьет пиво в замке. Теперь, много лет спустя, в шаге от смерти, я знаю истину. Трезвость скучна, но шумное веселье – это отрыжка в лицо маринованной селедкой и чумой. У Оливии было подлинно прекрасное лицо, но оно не пережило бы непогоду. Мы ведь молоды не век: красота тускнеет, пироги черствеют, пиво киснет. Единственное, в чем я не разуверился, – это в неизбежности смерти. Судья Шеллоу из «Генриха IV» и царь Давид сказали об этом до меня. Даже такие противоположности, как Виола и Оливия, если присмотреться, всего лишь анаграммы друг друга.

– А как же любовь?

Ну знаешь ли, Фрэнсис, плотская любовь все же лучше хорошей отрыжки, но даже в ней предвкушение акта любви дольше, чем сам акт. Он сродни театральному. Вся жизнь – театр, и любовь в особенности: пролог, завязка, развитие и его венец – кульминация, развязка. И многочисленные телодвижения между прологом и развязкой. Романтическая любовь – это зрелище, великий благородный обман. Нам любовь на миг дается. Тот, кто весел, пусть смеется… А женщины, как розы – помнишь?

– Да, ты сказал: все женщины как розы: день настанет – цветок распустится…

И вмиг увянет. Как жаль мне их, о, как мне жаль цветы, чей жребий – вянуть в цвете красоты… Молодые пряхи за работой и старые вязальщицы на солнышке поют ту песню, перебирая костяные клюшки. Она полна сердечности и правды, как старина.

Поспеши ко мне, смерть, поспеши, и в дубовом гробу успокой, свет в глазах потуши, потуши, – я обманут красавицей злой. Две песни Фесте многое говорят о любви и разочарованиях, комедии и трагедии, первая восхваляла Венеру, любовь и веселье, а вторая окутана в траур. Шут Фесте безутешен; его печаль – грусть художника, который знает, что песней за шесть пенсов он лишь помогает зрителям скоротать время, отпущенное нам в этом старом-престаром мире, и по мере того, как мы взрослеем и становимся опытней, этот мир не становится лучше. Чванливость, плутовство, воры-карманники, шлюхи и бравада подвыпивших громкоголосых бражников никуда не деваются. Никуда не деваются разочарования любви; а за пирогами и пивом следует черный гроб.

И треклятый дождь льет каждый вечер.

Да, я не был расположен веселиться и сочинять утешительные сказки, которые помогают нам жить. Мне больше не хотелось смешить. Я нынче здесь не для веселья, нет! «Двенадцатая ночь» была прощанием с комедией – смерть Эссекса положила ей конец.

54

– Еще одна печальная повесть о смерти принцев, Уилл? Это она навела тебя на мысль о «Гамлете»?

В 1601 году смерть Эссекса стала самой громкой смертью.

– А смерть твоего отца, невзирая на его фамильный герб, прошла почти незамеченной.

Воплотив свою мечту, мой отец-король начал понемногу угасать. Казалось, кроме герба, его уже ничто не интересует. Возможно, смерть внука потрясла его больше, чем я предполагал, ведь люди по-разному переносят горе: кто-то прячет его глубоко внутри себя, кто-то сам начинает умирать. Джон Шекспир слег еще до того, как Эссекс затеял свое последнее рискованное предприятие. Я начал писать «Гамлета» в меркнущем свете этих двух звезд: яркого светила и второго – слабо и тускло мерцающего.

Отцы и сыновья. Я потерял сына и теперь смотрел, как уходит отец – лишенный сил, таинственный и бледный. Как выстоять, когда рушатся основы и твое прошлое и будущее разбиваются вокруг тебя? Как выстоять в открывающейся перед тобой пустоте, когда ты оказываешься в преддверии ада, когда чувствуешь себя призраком? В следующей пьесе для меня не нашлось лучшей роли, чем роль духа – оболочки короля, скорлупы Джона Шекспира, который когда-то мог в нетерпении пожать плечами и убить животное и всегда производил впечатление человека, прожившего жизнь без тени сомнений: И так же грозно хмурил он чело, когда на лед, в упорном поединке, низвергнул поляка.

Странное дело, но, когда умирает любимый человек, ясно понимаешь, насколько ты корнями уходишь в ваши отношения и как сильно от них зависишь, и теперь, когда его или ее нет, частица тебя покидает твою душу вместе с умершим. Ты уже больше не знаешь, кто ты такой, часть тебя отсечена и больше не вырастет заново – должна увянуть сорванная роза. А чтобы выжить, нужно найти костыль и продолжать ковылять в безмолвие. Некоторым это удается.

– А тебе, Уилл?

До известной степени.

– И что уцелело от тебя?

Я же тебе сказал: я никто, я призрак, я всего лишь автор «Гамлета». Актер, играющий призрака, – двойная нереальность. Я не существую. Где тот стрэтфордский мальчик, сын, которого я потерял, внук моего отца, который теперь сам исчезал, как призрак исчезает с рассветной росой, сквозь карнизы Хенли-стрит, где хранилось спрятанное, но не забытое им тайное завещание? Светляк уж близость утра возвещает, и меркнуть стал его бессильный блеск; прости, прости! И помни обо мне. Пускай отслужат мессу по моей душе, помолись обо мне в чистилище. Да, отец. Мой сын, мой сын! Покуда в этой голове растерянной есть память… Голос мертвого отца, голос умершего сына, мой собственный голос, вторящий им, восклицающий: «Гамлет, Гамлет!» Каждый раз, когда я писал это имя, я как будто пронзал свое сердце пером – тем самым пером, что забрало жизнь моего сына. Я не был с ним, и теперь мой отец взывал о мщении. Я был отец, сын и свое собственное борющееся «я», разрывающееся между тремя поколениями, спаянными в одной пьесе: Гамлет, Гамлет, помни обо мне.

Помни? Да как я мог забыть ту непосильную ношу, которую он возложил на меня своим падением – отыграть у жизни то, что потерял он. И чтобы ее выполнить, мне пришлось покинуть их – всех птенчиков моих. Чтобы решить эту задачу, нужно было получить герб и сочинить пьесу, которая ярче всех выразила суть моего существа, стала кровавым отмщением, кровавей, чем отмщение за отца, которое стоило жизни сыну.

Тема отмщения витала в воздухе. Воскресла «Испанская трагедия» умершего Кида. Его пьеса о Гамлете двенадцатилетней давности была вконец заиграна в театре «Ньюингтон Баттс». Героем дня был Марстон с «Отмщением Антония»[150], наряду с тернеровской и вебстеровской[151] трагедиями о белых демонах, герцогинях, безбожии и мести. Косяки бессчетной рыбешки плавали рядом с ними, ныряя и выныривая из голов читателей. Пришла пора показать, насколько далеко могла пойти пьеса об отмщении – в направлении, о котором призрак Сенеки[152] не мог и мечтать. Мой «Гамлет» вступил на подмостки с задачей, с которой сцена никогда раньше не сталкивалась, с чередой промедлений, опасений и сомнений, мешающих действию, и вместо мстителя я выдвинул на передний план мыслящего человека. Теперь интерес состоял не в убийстве другого человека, а в самом существе смерти и в природе недуга души, который заставляет тебя жаждать смерти, когда умирает любимый тобой человек, и ты страдаешь тысячей мучений, наследьем праха, жесточайшее из которых – быть отцом, скорбящим по сыну, или видеть, как умирает твой отец.

Связь времен не распалась. Мы понимали, что, когда на престол взойдет шотландец, у нас в Лондоне будет королевой датчанка, а в датском королевстве, стяжавшем худую славу среди других народов, было явно что-то неладно. В будущем могла понадобиться шотландская пьеса, но тогда нужна была история датчанина, уходящая корнями в самую толщу истории и человеческой жизни, в темнейшие джунгли – к первому убиенному, к проклятию Каина, к Эдипу, прелюбодеянию, кровосмешению, самоубийству и отмщению.

Предыдущие инсценировки истории Гамлета оставляли желать лучшего. Завернутый в грязную простыню призрак сверкал глазами и бросал злобные взгляды на зрителей в партере, жалобно скулил или орал, как недорезанная свинья, выкрикивая: «Vindicta!», а в старой пьесе Кида – «Гамлет, отмщение!». Отмщение не твое, говорит он Господу, его воздаст герой, который покарает убийцу, а грязный призрак явится в момент расплаты, как простолюдин, пришедший в театр насладиться каждой секундой торжества над погибшим убийцей. Тот, кто воздает, тоже не выживет, и его труп ляжет рядом с теми, которыми усеяна сцена. Мы покупали свиную кровь ведрами, и ее зловоние присоединялось к общему запаху смерти и преступления.

Вот с какими штампами мне пришлось столкнулся.

Придворный подхалим Фрэнсис Бэкон как-то сказал, что, если человеку все ясно с самого начала, в конце его ждут сомнения, но если он благоразумно начнет с сомнений, то к концу ему все станет ясно. Это житейское правило кажется непреложной истиной для всех, кроме Гамлета, который начинает с сомнения и заканчивает еще большей неопределенностью. Чтобы разобраться в этом, необходима пьеса, но она лишь иллюзия реальности. Нужно было наполнить ее вопросами, которые заставили бы сомневаться и в действиях, и в тех, кто их совершает, вопросами, которые стерли бы своей глубиной и размахом до нелепости простую цель – убить убийцу. Ведь такая месть – награда, а не мщение. Перед ним задача поважнее, нечто большее, чем отмщение, что-то такое, что приостанавливает действие и заставляет нас задуматься. Что же это?

Сама смерть.

Я же уже говорил, что смерть несомненна. Ничто не является данностью, даже рождение, потому что кто-то рождается мертвым, погибая еще в материнской утробе. Можно присоединиться к рекам пролитого семени, растраченного в ходе времени, и вообще не появиться на свет. Быть или не быть? – вот в чем вопрос, и в этой дилемме больше шансов не быть. Но если ты родился, то смерть неизбежна, и хотя мы всю жизнь бежим от этой определенности, каждый день приближает нас к ней, и по мере старения все быстрее и быстрее. Работа, удовольствия, политика, любовь, деньги, музыка, дружба, вино – мы находим тысячи коридоров, чтобы избежать того единственного, который ведет к черной двери, и трудно быть счастливым, так как невозможно вполне забыть о смерти. Та дверь всегда зияет, ведя все к тому же вопросу: что ожидает нас в конце последнего коридора? Конец плоти – да, гниение в земле – да, но что же, что после этого? Переход в другое состояние, мучение, угасание, прекращение существования? следующий мир? И если так, то какой, католический или протестантский? ад или рай? или мир теней, в которых верили древние греки? Возможно, сон без сновидений, конец душевных мук? Или бесконечная тревожная ночь, когда в твоей голове свирепствует прошедший день, сожаления о прожитом и беспокойная вечность со всех сторон, как море.

Нет, Уилл, нет. Кроме смерти, мы убеждены лишь в одном: что действие бессмысленно, кратко и абсурдно, а страдание бесконечно долго и необъяснимо. Мы постигаем эту истину, но осознаем, что ничего не изменить, и продолжаем работать на износ, укорачивая себе жизнь, ввергая себя в безумие, стремясь забыться, – и теряем из виду действие, но не в состоянии избежать однообразия существования и вопроса о том, кто ты такой, боясь выбрать запрещенный путь к развязке, к острому кинжалу или прыжку в воду. Мы лишь уверены, что правда сковывает любое начинание, что мысль убивает действие, что для того, чтобы действовать, нужна пелена иллюзий. Мы понимаем, что Гамлет был единственным, кто столкнулся с этим напрямую, все ясно увидел и верно осознал – целиком и полностью, непоправимо. Мы сознаем, что его выбор самоубийства был предопределен его философией и что мы сами никогда не восстанем против моря бедствий, а будем продолжать питать одну иллюзию за другой. Для меня такой иллюзией была покупка недвижимости и сочинение пьес.

– Ты явно в этом преуспел.

У меня не было другого пути, Фрэнсис. Совсем как у Гамлета: но хоть я здесь родился и привык к повадкам здешним, все ж я делал, что мог и как велел мне долг. А жизнь все шла и шла, и вот я в конце пути.

55

– Ну знаешь ли, для человека, который, как ты говоришь, всего лишь ожидал смерти, ты много чего достиг. Сколько же всего пьес ты настрочил?

Бог его знает. Порядка сорока. На нашей кухне было много поваров.

– Дай-ка я составлю список их названий. Ведь твои творения – часть твоего наследства.

Что за ерунда, Фрэнсис, кому нужны эти развлекательные однодневки? Их время прошло, половина из них никогда не была напечатана. Их все равно что нет. Они лишь примечания к истории. Лучше сосредоточимся на моей собственности.

– Ее мы описали в подробностях. Итак, после смерти отца дом на Хенли-стрит перешел к тебе.

Смерть всегда кого-то или что-то обогащает, пусть даже землю.

– Половину дома ты сдаешь своей сестре Джоан.

Другую половину я тоже сдаю.

– Да, и сто семь акров пахотных земель в Старом Стрэтфорде – Льюису Хикоксу.

Ему и Джону Хикоксу. В 1602 году я купил двадцать акров частных пастбищ.

– В тот же год, что и домик на Чэпл-Лейн. Зачем он тебе понадобился?

Мне нужен был садовник, а ему нужен был дом.

– Я вижу, доходы с аренды поступали в большом количестве.

Приходные книги пухли от цифр, а в саду наливались соком мои сливы.

– Потом ты стал откупщиком церковной десятины.

Там же, в Старом Стрэтфорде.

– А также в Бишопстоне и Вилкоуме. Тебе палец в рот не клади! Беспроигрышный вариант. Первый взнос в размере 440 фунтов и ежегодная аренда в 22 фунта, с гарантированным доходом в 60 фунтов в год. А покупка церковной десятины сделала меня (на бумаге) мирским ректором, с правом быть похороненным в ограждении алтаря церкви Святой Троицы, где у меня уже была своя скамья (а не в безликой земле снаружи, как Йорик), рядом с отцом и сестрами и с моим бедным мальчиком, которого я потерял.

Для моего отца это много б значило, и, имея это в виду, я разработал план своих похорон – достойных моей славы, но не особенно роскошных.

Слава? О чем это я? Даже наша королева Глориана умерла, как любая другая больная старуха, испустила дух, ушла в дальнейшее, в молчанье. Никто за ней туда не последовал, за исключением нескольких литературных рабов, к которым, надо заметить, я себя не причислял. К тому времени она уже пережила себя. Ей было почти семьдесят. Три тысячи платьев пылились в ее гардеробах. Всегда скаредная в государственных расходах, но готовая тратить деньги на себя, она наконец устала выставлять себя напоказ. Тщеславие ее пресытилось, она впала в уныние, аппетит пропал, она умирала. Той суровой зимой ее придворные кутались в меха и держались поближе к каминам, дрожа от холода и попивая глинтвейн, она же легко одевалась, почти не двигалась и едва ела. Казалось, она требовала от Короля Ужасов явиться ко двору и предстать пред ее разъяренные очи.

Сперва он пришел за ее двоюродной сестрой и старой подругой, графиней Ноттингемской. И на смертном одре самая близкая ее фрейлина, Катрин Кэри, прошептала страшное признание: что намеренно не передала ей кольцо, которое Эссекс послал королеве в ночь перед казнью, то самое, которое Елизавета когда-то подарила ему в знак своего покровительства. Последняя в жизни Эссекса мольба осталась без ответа.

– Бог ее простит, – ответила королева, – я не могу.

Это признание ввергло королеву в меланхолию, которой она уже не преодолела, да и не хотела преодолеть, – с жизнью было покончено, она начала угасать, отказывалась от лекарств и развлечений. Знаешь, Фрэнсис, наступает время, когда тело, как эпоха, умирает, потому что хочет умереть. С него довольно.

Оказалось, что в последний раз мы выступали перед ней на Сретенье. С таким же успехом мы могли бы играть для трупа. Черные глаза, глубоко запавшие на сильно осунувшемся белом лице, уже ни на что не реагировали. И потемневшие зубы не обнажились в улыбке в ответ на шутки Армина, и даже Сесил[153] начал подхихикивать, чтобы приободрить ее. Никакой реакции. Ни одна складка не добавилась к чудовищно-морщинистой маске. Увидев ее такой, я понял, что только смерть заставит ее вновь усмехнуться. И может быть, в этой холодности она была лучшим критиком пьесы, которую мы давали. Вероятно, она ощутила иронию названия. «Все хорошо, что хорошо кончается» – невеселая история колец, ошибок и неудачной попытки подсластить горькое прошлое. А когда пьеса сыграна и костюмы сняты, короля не отличить от нищего – таков эпилог любой, пусть даже величайшей, жизни. Когда ее крестный сын Хэрингтон попытался было почитать ей свои шутливые стихи, она холодно ответила: «Когда слышишь, как к твоим воротам подкрадывается время умирать, такие глупости не радуют. Для меня они все в прошлом».

Год угрюмо продвигался к последнему месяцу ее жизни – марту.

Она все еще носила тоненькое колечко, которое ей когда-то подарил Эссекс, а коронационное кольцо, глубоко врезавшееся в ее плоть, которое невозможно было снять с пальца, после ее смерти пришлось распиливать. Она его носила сорок четыре года и пять месяцев. Она любила повторять, что хочет служить стране и подданным, и теперь признавалась, что день ее миновал, тьма сгущается и дело длиною в жизнь уж свершено. Она умирала.

Врачи говорили, что ей не давала есть гнойная ангина. Она потеряла вкус к жизни. Но все равно не хотела ложиться и сидела, облокотившись о подушки, опасаясь, что если приляжет, то уже больше не встанет. На протяжении четырех дней она сидела или даже стояла, умирая, такова была ее воля; не то чтобы ей хотелось жить – она не желала сдаться на милость вселяющему страх черепу, который усмехался ей из зеркала, подмигивал, заглядывал через плечо, глумился над ее немощью, позволял немножко передохнуть, поиграть роль королевы – смерть правила своим двором. Да, теперь она действительно была Ричардом II и всеми королями и королевами сразу.

Рассказывали, что когда у нее начались предсмертные видения, ей виделось ее тело – отвратительное, истощенное, окруженное пламенем адского огня. Начались галлюцинации агонии, проделки мозга. Совершались магические обряды, чтобы удостовериться в том, что злые духи, ниспосланные нечистой силой, чтобы терзать ее в последние дни жизни, изгнаны.

– Увы, всем нам предстоит умереть.

Что еще ей мерещилось? Привиделась ли ей ее мать, которую обвинили в прелюбодеянии с шестью мужчинами, включая собственного брата, и казнили, когда ее дочери было всего два года? Елизавета прожила нелегкую жизнь. Она видела, как женщин по воле мужчин отправляли на смерть, и это зрелище оставило глубокий след на объявленной незаконнорожденной дочери печально знаменитой блудницы. Постель и плаха слились и перепутались в ее израненном рассудке. С двухлетнего возраста ей был прегражден путь на трон, а чахлый бессердечный брат оттеснил ее еще глубже на задний план, пока не выхаркал с кровью свою беспросветную жизнь в подушки в пользу леди Джейн Грей. Кровавая Мэри снова объявила ее незаконнорожденной и обвинила в измене, виселицы были увешаны мятежниками, а ее саму под проливным дождем увезли на лодке через «Ворота предателей» в Тауэр.

Даже на смертном ложе Мария упорствовала, что с теологической точки зрения ее сестра была бастардом, ублюдком неверной и распутной жены Генриха VIII, и он не был ее отцом, хотя и слепой за версту распознал бы его в этой бледнокожей, рыжеволосой, темноглазой красавице с крючковатым носом. Мария сдалась и признала Елизавету своей преемницей только на последнем издыхании. Наконец-то Елизавета достигла своей цели.

Она добилась сорока пяти лет волнений и неимоверного напряжения сил – монархиня, к величайшему прискорбию своего отца рожденная «раздвоенной», а не «с гребешком», то есть девочкой, а не мальчиком. Он и представить не мог, что она станет ему лучшим сыном, чем настоящий мальчик. Она заявляла, что, если бы ее выгнали из королевства в одной нижней юбке, она смогла бы жить в любой точке христианского мира.

И что же скрывалось под той нижней юбкой – Венера или Веста? Льстивый Джон Лили[154], который лизал все, что хотя бы отдаленно походило на королевский зад, говорил, что она лучше, чем Венера, и величавее, чем Веста. Ей было за шестьдесят, когда я впервые выступал перед ней и с близкого расстояния увидел лицо с кожей трупа, крючковатый клюв, черные глаза и такого же цвета зубы, темные, как тростниковый сахар. Королева никогда не смотрелась в зеркало, не желая видеть голову смерти в парике. Огоньки фолликул давно погасли под рыжим париком, но огненный темперамент все еще бушевал, горя и сжирая ее.

Интересно, что было ее самым ярким воспоминанием – холодное зимнее утро коронации с первыми снежинками в воздухе? Горностаевый плащ с капюшоном, платье из золотой материи, колесница, задрапированная в пурпурный бархат, длинные распущенные волосы, как двадцать пять лет тому назад у ее матери, до того, как их подкололи, готовя ее к плахе? Или в ее угасающем мозгу возник дуб, под сенью которого стояла она молодой двадцатипятилетней девушкой в ожидании предложения взойти на трон и смотрела на приближающегося гонца, зная, что его послание будет безмолвным – протянутое кольцо с мертвого пальца злобной шотландской сестры?

Во что она по-настоящему верила в конце своей жизни: в дружбу? любовь? верность? религию? Трудно ответить. Вероятно, ни во что. Только в выполнение долга, а значит, в Англию, тот якорь, за который она держалась, когда все плыло у нее перед глазами.

Роберт Кэри[155] слышал, как она вздохнула сорок, а может, пятьдесят раз подряд, так глубоко, как не вздыхала с тех пор, как Мария легла под топор. Двадцать третьего числа она попросила смородины и розовой воды. Воспаленное горло уже не давало ей говорить, но, даже потеряв голос, она до последнего момента отказывалась назвать преемника, лишь подносила руку к голове, когда упоминали шотландского Якова VI, и пальцами показывала корону: почти полвека она правила без преемника. К Якову в Эдинбурге послали гонца – отсчитывать последние минуты Тюдоров. Часы отмеряли их век, как век любых других людей. Она повернулась лицом к стене и провалилась в глубокий сон, а 24 марта между двумя и тремя часами ночи тихо умерла в ричмондском дворце – как сообщили, кротко, как агнец, легко, как яблоко, упавшее с яблони, после недолгой и стойко перенесенной болезни, – королева Англии Елизавета, рожденная в 1533 году, умерла в 1603-м.

Что еще добавить? Человек не властен в часе своего ухода и сроке своего прихода в мир, но надо лишь всегда быть наготове. Престарелая, не по годам пышно одетая женщина, которая властвовала, сколько мы себя помнили, в парике, кружевном гофрированном воротнике и манжетах, увешанная драгоценностями, незаконнорожденная в глазах своих врагов, обрученная лишь со своей страной, была мертва. Наконец-то закрылись ее глаза черного мотылька, которые глядели так, как будто они никогда не спали внутри пустой короны, венчающей ей бренные виски. Шотландского Якова VI провозгласили королем Яковом I, и мало кто жалел о том, что она умерла, – десятилетия неуверенности и уныние ее последних лет и печальных месяцев миновали.

Из Ричмонда тело доставили на барже в Уайтхолл и выставили для прощания; труп, переливающийся драгоценными камнями, взамен потухшего пламени Англии. В ту ночь в своей камере с башенками высоко над Темзой Рэли снова пролил сладкие крокодиловы слезы, глядя из окна на скорбную вереницу кораблей с приглушенными веслами, проходивших в мерцании факелов мимо Тауэра. Грузом была сама эпоха, а главная баржа везла набальзамированное тело старой девственницы, наконец-то соблазненной женихом, от которого нельзя было отделаться. У бывшего капитана ее гвардии было больше причин для слез, чем он мог предположить. С уходом его защитницы волки уже собирались у его ворот и скалили зубы. В их глазах тоже поблескивали слезы, но они были такими же крокодиловыми, как слезы Рэли по Эссексу. Смерть сокола влечет смерть одного-другого воробья, даже того, кто перед червями ведет себя как орел.

Лондонцы вышли на улицы оплакивать великую монархиню. Улицы, дома, окна, крыши и сточные канавы Вестминстера были запружены народом, великое множество людей собралось посмотреть на ее финальное шествие. И когда они увидели изображение, вырезанное на крышке гроба, поднялась гигантская волна горестных стонов, которая захлестнула шпили лондонских церквей и насаженные на пики черепа. Настало время сладкой ностальгии – как всегда, когда вспоминаются славные времена, а они всегда вспоминаются в такие моменты, для того и существуют славные времена. Героизм ее эпохи затмил ее жестокость. Но Деккер[156], как всегда, преувеличивал, когда описывал потоки слез, проливаемых по престарелой королеве. Ее опустили под своды Вестминстерского аббатства, рядом с могилой без памятника, принадлежащей ее сводной сестре, верной католичке чистейших кровей – Марии Стюарт. Теперь они сравнялись. Многократный муж-рогоносец Эмилии Бассано был одним из придворных, организовывавших погребение, на котором было изрядно притворных вздохов и мало истинного горя. Нет ничего хуже, чем пережить себя и свою славу.

Поэты безмолвствовали. Мое молчание было замечено Четтлем и другими, и стрэтфордскому пастуху настоятельно рекомендовали помянуть Елизавету в стихах и воспеть ее похищение Тарквинием – смертью. Четтль лично пропесочил меня за то, что я не откликнулся на его благородный призыв: медовая муза среброязыкого Меликерта не проронит скупой слезинки, чтобы оплакать смерть той, что удостоила его своего королевского слуха.

Да, Меликерт. И даже, если хотите, среброязыкий. Однако ж, как говорится, молчание – золото. Мое было действительно драгоценным по сравнению с пьесами, которые начали тогда появляться. В моих не было особой ностальгии по хорошо прожитой жизни. В ушедшей, как и в наступающей, эпохе я находил мало достойного прославления. В эпохе, которая потрясла все определенности, я шел своим путем. Новым инструментом изучения наступившей неясности стала трагедия. Вокруг нас снова сгущался мрак. Казалось, я вошел в туннель. Свет в конце него погас, как когда-то он погас в моем стрэтфордском доме. Мы снова погружались во тьму.

56

Новый король ехал из Эдинбурга в Лондон шесть недель. Робин Кэри проделал тот же путь сломя голову за три дня. К вечеру третьего дня, грязный и потрепанный в дороге, он въехал в Эдинбург и передал Якову кольцо с синим камнем – от прекрасной дамы. Человек, к которому он приехал, рассчитывал заполучить английскую корону и забросить в канаву старую, шотландскую, но ему не больно-то хотелось утомлять себя, ему хотелось устроить большое показательное представление. Он решил превратить свое путешествие в Лондон в триумфальное шествие.

Но новоиспеченный король опасался самого вида своих подданных, расталкивающих друг друга, чтобы подойти к нему поближе, и не горел желанием выставлять себя на всеобщее обозрение. Когда народ шумел и пытался протиснуться к нему поближе, чтобы разглядеть его получше, он смутился, но преодолел смущение шуткой.

– Боже милосердный, куда ж еще ближе? Неужто эти сволочи хотят увидеть, что я ел на завтрак? Может, мне еще и стянуть бриджи, чтобы они заглянули мне в задницу?

На смену Елизавете пришел человек с телом, похожим на полевой сорняк, с трусливым сердцем и душой и грубыми манерами, невоспитанный, хоть и образованный, напыщенный и педантичный осел. Чудаковатость нового правителя казалась более уместной в какой-нибудь новомодной пьесе – он мог бы играть викария, мнящего себя Богом, или герцога, прячущегося по углам. Но в одном отношении он сильно походил на свою предшественницу – он обожал развлекаться травлей животных. Он полагал, что они существовали для бесчеловечных забав или для того, чтобы набивать ими свое ненасытное брюхо, причем в огромных количествах – он был обжорой.

И хотя он прибыл из дождливой Шотландии с ее мрачным кальвинистским богословием, он оказался на удивление приветливым и до странности крепким для такого физически хрупкого человека. Хотите взглянуть на него поближе? По правде говоря, не советую, но вам, наверное, самим любопытно, и нет никакой необходимости залезать ему в задницу. Позвольте мне описать вам, что я увидел пред собой в мае 1603 года.

– Я слышал, он был зрелищем не из приятных.

Большеголовый, с реденькой бородкой, влажными заячьими глазами навыкате, которые смотрели в упор, оценивающе, осторожно, с любопытством, он был далеко не дурак, хотя лицо его говорило об обратном. Слюнявый язык, слишком длинный, вываливающийся из влажного рта, – описания его были правдой; когда он разговаривал, слюни летели во все стороны, включая глаза придворных. Казалось, он не пил, а ел вино, и оно стекало у него изо рта назад в чашу. Должно быть, четверть жидкости выливалась назад, и чем больше он пил (вернее, хлебал), тем полнее становился его кубок. А когда, изображая покорность, вы опускали глаза (на самом деле пытаясь избежать брызг слюны), вы замечали пару длинных тонких ног, торчащих, как у клоуна, из брони подбитой толстой ватой одежды, которая должна была остановить или, по крайней мере, замедлить неожиданный удар стилета или клинка убийцы. Несчастный жил в постоянном страхе за свою жизнь.

К сожалению, он не унаследовал и капли печально знаменитой красоты своей матери. Проявилось в основном телосложение его отца. Он еще был во чреве Марии и, по сути дела, в одной с ней комнате, когда его отец, лорд Дарнли, и несколько пьяных головорезов на ее глазах убили Риччо[157]. Едва Яков покинул ее чрево, как ее следующий любовник убил Дарнли. И даже после того, как он водворился на шотландском троне, его преследовали ведьмы, восковые куклы с его изображением, живые кошки, привязанные к костям скелетов и брошенные в пенистое море, чтобы поднять бурю, которая должна была утопить его на пути в Данию, куда он отправился, чтобы жениться на принцессе Анне. Он был королем ужасов, по пятам за которым следовал сам Король Ужас. В Шотландии Сатана жил и здравствовал, вынашивая планы уничтожить Якова, которому с самого детства приходилось туго – его пытались перетянуть на свою сторону враждующие шотландские дворяне (в чьих руках король, у того в руках королевство), а по его сутулой спине гуляли розги всезнающего Джорджа Бьюкенена[158], который, не щадя своего ученика, обучал Якова наукам. Он увлекся Библией, но также увлекался книгами по истории и ведовству. Неудивительно, что у него было такое выражение лица и что он глядел на всех отвлеченными, всегда тревожными глазами. Он не знал, получит ли английскую корону, но, когда она ему наконец досталась, он готов был дать себе волю.

Не все выиграли от его восхождения на престол. Уолтер Рэли отправился прямиком за решетку. Якову претило в нем все, и серьга в ухе тоже, он ненавидел его за то, что тот познакомил придворных с табаком – порок, который Яков проклял в одной из своих книг, – за то, что Рэли обогащал испанских купцов и приучил к вредной привычке двор, ненавидел его за то, что тот привез в Англию дикарей-рабов. Через два месяца после воцарения Якова господин Табачный Лист сначала лишился своего чина капитана гвардии, затем дохода, а потом и дома. Король сострил, что дом ему уже больше не понадобится, потому что отныне он будет жить в Тауэре, вместе с графом Саутгемптоном. Его продержали в заключении все лето, обвинили в заговоре и измене и в ноябре судили. Суд приговорил его к повешению, вспарыванию живота и четвертованию. Как же он, должно быть, перетрусил! Он прекрасно представлял себе, что это значит. Но рассудок черни непредсказуем – бедняки, которые прошли сотни миль, чтобы поглядеть, как его будут вешать, пошли еще дальше и спасли его. Король уступил настроениям толпы и уже на эшафоте даровал ему помилование, но дни Рэли были сочтены.

А тем временем молодой (по правде говоря, стареющий) граф Саутгемптон был выпущен из-под стражи, и ему было дано двойное вознаграждение за пребывание в Тауэре – эссексовские доходы с десертных вин и титул рыцаря Подвязки. Джону Донну тоже повезло. Королева Бесс отправила его в тюрьму Флит за то, что он сбежал с шестнадцатилетней племянницей своего хозяина, Анной Мор. При Якове он был прощен, и отныне он вел себя как паинька. Поговаривали, что Яков и сам бы не отказался от статного, хотя уж и не совсем юношеского зада Донна – тому шел тридцать первый год. Но было бы непросто мужеложествовать с самым популярным проповедником при дворе. Донн занимал престижный пост декана собора Святого Павла, но был всегда с собой в разладе, и его назначение было ему не по душе, он вечно чувствовал себя отвергнутым судьбой. Ему казалось, что он достоин большего. Он сам себе был худший враг. Ему посчастливилось заслужить благосклонность короля, и Бэкону тоже: ловкий пройдоха даже был пожалован в рыцари.

Но лучшим деянием Якова за все его правление, далеко превосходящим все остальные и всего лишь на десятый день царствования (говорит твой беспристрастный клиент, Фрэнсис), было то, что он взял под покровительство нашу труппу и выдал нам жалованную грамоту с большой правительственной печатью. Ордер скрепили печатью через два дня после выдачи. В нем говорилось: Его верным слугам – Уильяму Шекспиру, Ричарду Бербиджу, Августу Филлипсу, Джону Хемингсу, Генри Конделлу, Уильяму Слаю, Роберту Армину, Ричарду Каули и их компаньонам разрешается свободно использовать свое искусство и уменье в постановках комедии, трагедии, исторических пьес и тому подобного как для развлечения преданных ему подданных, так и для его королевского удовольствия, когда он пожелает видеть их для сего удовольствия и т. д. и т. п. Горчайшая пилюля для отцов города, которую им пришлось принять залпом, проглотить и поклониться. Ура Якову I!

Кроме того, упомянутые комедии, трагедии и тому подобное для большего удобства должны показываться в их привычном театре под названием «Глобус» в графстве Его Величества Суррей, а также в любом городском зале, ратуше или другом удобном месте в свободных районах любого другого большого или малого города или университета.

И так далее в том же духе.

Прости за официоз, Фрэнсис, но теперь мы стали называться «Слугами короля». Признаюсь, в новом названии было нечто чарующее. Король оказал нам честь. Изголодавшись по театру за бесцветные годы кальвинизма, он намеревался с лихвой вознаградить себя за это упущение. Не процарствовав и двух недель, он уже обзавелся собственной театральной труппой. Один росчерк пера удвоил нашу ставку оплаты с десяти до двадцати фунтов за представление. Мы жили припеваючи, все шло как по маслу.

И не мы одни. После того как Хенслоу сдал «Розу» в аренду «Слугам Пембрука и Вустера», те обосновались в «Занавесе», воссоединившись с остатками «Слуг Оксфорда», и стали «Слугами королевы». Их домашним актером и сочинителем в моем стиле стал Томас Хейвуд. Аллен все еще был звездой у «Слуг адмирала», переименованных в «Слуг принца Генриха». Но мы были лучшими в стране и, как оказалось, давали больше представлений, чем все другие компании, вместе взятые. Мы больше не страшились конкуренции. Пробил час нашей славы.

Королевским актом меня назначили Придворным Королевской Опочивальни, и, хотя рядом с королевской опочивальней меня и близко не было (все, кто мог, стремились избежать этой чести), на следующий год на коронацию мне пришлось разодеться соответствующим образом. Магистр Высочайшего Гардероба выдал причитающиеся мне четыре с половиной ярда алой ткани, и в сшитой из нее красной ливрее, состоящей из дублета, чулок и плаща с вышитыми на рукавах королевскими гербами, я шел в процессии по улицам Лондона в Уайтхолл. Когда я глядел на ревущее море лиц, мне невольно вспомнилось, как много лет назад (сколько мне было тогда – шестнадцать?) я украдкой вошел в город испуганной тенью из Стрэтфорда, безликий и незаметный. А теперь я был одним из немногих избранных и с большим шиком шел на виду у всех, наряженный и украшенный плюмажем, горделивый, как павлин, – как нам приказали. Несложная роль для опытного актера, и хотя мне было совершенно все равно, в глубине души я сожалел, что отец не видел, как его сын шествует в свите короля. Он был бы неподдельно горд, если бы заметил меня в процессии позади йоменов и унтер-офицеров, но все же впереди мальчиков-пажей. Я следовал за путеводной звездой науки – шотландским чучелом на белом муле. От Тауэра до Вестминстера мы шли полдня, и у меня нестерпимо болели ноги.

Мартовское солнце ярко освещало процессию, которая сильно отличалась от нелегких времен в прошлом, когда я тащился за телегой под ветром и дождем, а потом на нас плевал свысока какой-нибудь выскочка-чинуша, а толпа трясла перед нашими лицами палками и веревкой с петлей. «Это уже никогда не повторится, – подумал я, – лучше не вспоминать», и, когда я присоединил свой голос к молитве о том, чтобы Господь защитил нашего короля и пожаловал ему счастливое и долгое правление, я был искренен в каждом слове – или почти в каждом. Не важно, будет ли оно счастливым, главное, чтобы оно было долгим и ничем не омраченным.

Но заговорщики хотели другого. До Порохового заговора оставался лишь год, и недовольный ропот слышался даже в разгар чествований. Но об этом позже. Все по порядку. В то ясное мартовское утро я обещал хранить верность королю и быть верным самому себе. Моя личная вера не зависела от государства, от обстоятельств, ей были чужды роскошь льстивая и рабский гнет нужды, она не боялась пустой политики, которая живет короткие часы, у моей веры была своя политика. Если хотите, она была выше всего этого. Она ни во что не вмешивалась. Мне хотелось лишь одного – жить спокойно.

Спокойно? В тот год не только Яков посетил Лондон, после почти десятилетнего отсутствия вернулась и набирала силу наша старая знакомая – чума. В первое лето умирало по тысяче человек в неделю. К сентябрю количество умерших выросло до трех тысяч. К концу первого года нового царствования умерло тридцать пять тысяч человек, одна шестая всех лондонских душ. Я жил в Крипплгейте, где обстановка была еще хуже – погибло пять шестых населения, если вам понятнее в дробях. Иначе говоря, из трех тысяч человек здесь выжило меньше шестисот, и я был одним из них. Меня тогда не было на Сильвер-стрит, и я остался в живых. Мы были нарасхват за пределами зачумленного города.

Когда эпидемия закончилась, мы часто выступали для короля, и он нам щедро платил. Я за многое был ему благодарен. Его предшественница платила за пьесу столько же, сколько за петушиный бой или джигу. У нее было прозаическое мышление, умное, но скучное, без фантазии. А теперь прощайте, все невзгоды! Счастливые нас ожидают годы!

Но чувствовал ли я себя счастливым в 1603 году и потом? В последние дни королевы с небосклона пропали радость и яркость красок. Глориана превратилась в скупую старую мегеру, жесткую и холодную. Теперь, когда ее не стало, забрезжила надежда. Но в эпоху Якова сгустилась еще большая тьма, болото еще больше помутнело, сюжеты пьес помрачнели. И вправду неладно было что-то в королевстве мужа датской принцессы. Золотое время, которое я искал и обрел, прошло как-то незаметно, утекло между пальцев, как в пустыне вода в песок.

Всю жизнь борясь с обстоятельствами, судьбой, своими личными недостатками и безрассудством жизни, ты добиваешься признания, стабильности и надежности – и больших денег в кошельке. И что же дальше? Неожиданно приходит старость, ты пресыщаешься и вместе с эпохой начинаешь сомневаться: может, дело не в королях и королевах, не в том, кто взошел на престол и кто его покинул, а в том, что ты и история вместе поседели, покрылись позолотой горя и потускнели от разочарования? Дни славы остались в прошлом, а вместо героев и принцев тебя окружают квакающие жабы. Увял военный лавр. Копье солдата сломалось. И больше под луной нет ничего достойного вниманья. Даже плотские утехи потеряли свою привлекательность, и их покинули трепет, страсть, веселье, безумство и даже ощущение вины. Остались только случайные соития и циничные расставания под крышей борделя. Нравственность и порядочность тоже ушли из жизни. Трагедия измельчала, история неизлечимо больна, комедия уже больше не только не исправляет нравы, но даже не смешит. Все трещит по швам. Неуверенность держит тебя крепкой хваткой, беря за душу. Драматургу легко потерять нити фабулы или взяться за сюжеты, о которых и не помышлял. Я задумал пьесу под названием «Мера за меру».

57

В первой пьесе, которую я написал для короля, я предложил ему зеркало, в котором он увидел почти что самого себя. Назначение театра не в том, чтобы держать зеркало перед природой, как полагал Гамлет. Если театр – зеркало, то это зеркало кривое. Пьесы не копии, а иллюзии действительности. Яков всегда видел только то, что хотел увидеть. В пьесе нового и более изысканного стиля, который отражал дух новой жизни, его легко было высмеять без страха быть воспринятым как его критик.

Посмотрите, как он играл в кошки-мышки с заговорщиками. Во времена Елизаветы их бы судили, казнили, и все. А Яков упивался психологической игрой, давал им краткие передышки, отсрочивал приведение приговора в исполнение, неожиданно миловал, заставлял своих подданных недоумевать и беспокоиться, играл роль Бога. Он был отличным прототипом переодетого Герцога.

В основе пьесы был старый-престарый сюжет о переодетом короле, который отправляется странствовать, идет в люди, чтобы исправить несправедливости, чинимые его народу. Но одновременно это и история о развращенном правителе, который использует власть для удовлетворения своих сладострастных желаний. А если добавить сюда еще один бородатый анекдот об опозоренной жене, которая, чтобы вернуть своего мужа, прибегает к уловке с постелью, – вот вам и тройной сюжет.

Яков волен был видеть в Герцоге лестный образ самого себя – великодушной власти, заботливого короля, доброго отца, примера небывалой щедрости, сценариста бытия, драматурга судьбы, актера и режиссера собственного творенья, врачевателя своего больного и пресыщенного города. В зеркале искусства легко было представить себя не просто земным королем, но самим Богом, божественной милостью, райской благодатью, Христом с карающим мечом, всепрощающим спасителем, а Анджело – ветхозаветной буквой закона, Изабеллу – целомудрием и добродетелью, Луцио – дьяволом, а Клавдио – духовно не перерожденным человеком. Такая интрига была нужна для того, чтобы понравиться королю, убежденному, что он на короткой ноге с самим Господом. Чтобы утвердить свой авторитет заместителя Бога на земле, он даже сочинил книгу.

Но он предпочел не заметить другую сторону Герцога: человека, отчужденного от своего народа, от людей, которых, несмотря на свои речи, он не любит, а рассматривает как источник своей силы и причину тревог и разочарований. Король без подданных, над которыми он властвует, – это король теней, живущий в картонном замке. Герцог запустил королевство, нравственные устои пошатнулись, и теперь необходимо принимать жесткие меры. Но ему не хочется быть непопулярным преобразователем, он хочет, чтобы ему продолжали льстить и восхищаться им, и пусть кто-нибудь другой ворошит эту нравственную навозную кучу. Ассистент врача, вскрывающий нарыв, – это Анджело. Пока Герцог тайно исследует раны общества, упивается игрой, плетет интриги с настоящими людьми на своей сцене, заставляет их действовать, вступать в диалоги, дает им уже написанные речи, но не говорит зачем. Он правитель, которому претит слишком близко приближаться к толпе, которой он манипулирует: Народ люблю я, но выставляться напоказ ему я не люблю. Мне не по вкусу громкие восторги и возгласы, а тех, кто это любит, я не считаю умными.

В конечном итоге он оказывается театральным герцогом, куклой, марионеткой, созданной лишь для того, чтобы ставить пьесы перед королем. Но все же эта мелкая, но противоречивая фигура в конце пьесы завоевывает любовь женщины, вопреки его утверждению, что он неуязвим для стрел любви, что против него они бессильны. Стрела здесь – символ мужского желания, и именно те, кто, накрепко сжав колени, разглагольствует и насмехается над человеческой плотью, обычно первые подхватывают любовную лихорадку. К концу пьесы он без ума от Изабеллы – она возбуждает властных мужчин и уходит со сцены, чтобы получить то, что ей предназначено природой, кое-что получше, чем бессильная стрела.

А теперь, любезный Фрэнсис, представь себе, пожалуйста, гримерку в «Глобусе» и несчастного Сэма Гилборна, которому выпало играть Изабеллу. Он бился головой о сцену от отчаяния, не зная, как ему играть эту монахиню-послушницу, которая воспламенила страстью даже Анджело, в жилах которого кровь как снежный студень.

Бедняга Сэм! «Ни в коем случае не играй ее прелестницей, – сказал я ему в шутку. – Она несовершенная Диана, тоскующая о плотской любви, и сквозь поры ее слов сочится страстное желание – рубцы бичей носила б, как рубины, с восторгом в гроб легла бы, как в постель, – она раскалена добела. Так пусть ее присутствие возбудит Анджело, а король похохочет, ведь Анджело не одобряет биенья сердца и жара сердечных чувств».

– Не слишком ли ты к нему строг?

Так ему и надо, Фрэнсис. Пуританин Анджело – это падший ангел, фальшивая монета, гнусный тип. Я показал, какой была бы жизнь, если бы пуритане получили власть – наказывали бы порядочных людей, прелюбодеев карали бы даже смертью, а сводники ходили бы безнаказанными, потому что их разврат вполне приемлем, они как слизняки на листьях салата или дерьмо в нужниках – часть нашей падшей человеческой сущности, часть Божьего плана. Пуританин Анджело получил по заслугам. Мальволио я наказал лишь унижением. Брюзга, отравлявший удовольствие другим, получил по самому чувствительному месту: критик похоти сам воспламенился огнем желания, и его ханжество выставлено напоказ.

«Но что все это значит, Уилл?» – раздавался страдальческий вопль из-за кулис. Актерам ведь хочется понять, что они играют. А ты даешь им сценарий и говоришь: «Не спрашивайте меня, я всего лишь автор». Это лишь слова, слова, слова, слова, слова, которые возникают откуда-то из глубин или откуда-то извне. Но нельзя понять их источник – что именно они значили, когда пришли к тебе. Такова природа вдохновенья.

– Что они значили, Уилл, – если вообще что-то значили?

Пьеса кажется комедией: в ней много переодеваний, путаницы и неразберихи, столкновений и разоблачений, но в ней нет ни приветливого леса, где все распутается, ни зеленой листвы, ни лирических песен. Не цветущая природа расставит по своим местам все грязное и лживое. Затруднительные положения, волнения, сомнительные идеалы, потерю нравственной точки опоры и ощущение, что люди обмельчали: отсутствующий правитель – Винченцио, лицемер судья – Анджело, холодная, чопорная сестра – Изабелла, распутный брат – Клавдио, сводники, шлюхи, содержательницы публичных домов, убийцы, осужденные на смерть и само государство, которое приговаривает человека к смертной казни за то, что он переспал со своей женщиной. С жизни сошел глянец, но смерть все еще пугает, спасение маловероятно и нереально; секс – грязь, болото, трясина; брак – наказание; и в конце пьесы снова раздается резкий и надсадный звон свадебных колоколов. Свадьба Анджело напоминает казнь, Герцог помечает Изабеллу как свою брачную собственность, а сводник Люцио принужден жениться на блуднице.

Пьеса соответствовала тревожной эпохе, она предназначалась для невеселых людей среднего возраста. Горькая комедия сплетена и сжата в произведение неопределенное по своей сути. Пьеса смущает и будоражит, оставляет читателя в раздоре с собой, неуверенным в своих идеалах, более циничным, недовольным и утомленным жизнью. А тем временем посланница смерти, чума, продолжала свирепствовать. Она сопутствовала плотским утехам, и король приказал сравнять дома терпимости с землей. «Меру за меру» невозможно понять, как невозможно сформулировать, о чем она: о сексе? о смерти? В конце концов, вся жизнь сводится к этим двум вещам. А смерть – конец любой истории.

58

– Только рождение может побороть смерть.

Я вижу, ты следишь за моей мыслью, Фрэнсис. Мой тогдашний сосед по Сильвер-стрит, Уильям Тэйлор, попросил меня стать крестным отцом его только что родившейся дочери. Ее окрестили Корделией.

– А!

Что «а»?

– Так вот откуда взялось это имя. Ничто не тратилось попусту. Вплетал в полотно все, что мог: многое черпал из книг, остальное брал из того, что витало в воздухе: пылинки, семена чертополоха, паутина слухов. Оброненное птицей перышко вырастало в перо сочинителя.

– Все шло в дело.

Я жил в Крипплгейте, районе на северо-западе города, недалеко от городской стены, там, где Сильвер-стрит пересекала Маггл-стрит. Оттуда было рукой подать до собора Святого Павла, я видел его из окон верхнего этажа поверх моря крыш – в Лондоне я редко ходил в церковь, лишь на похороны и крестины.

Я снимал квартиру у Маунтджоя, с женой которого познакомился через Жаклин Вотролье – Вуд-стрит была за углом и вела вниз к Чипсайду. Рассказать поподробнее, Фрэнсис?

– Еще одна смуглая дама?

Я увяз в них по уши.

– Надеюсь, не в буквальном смысле этого слова!

Мэри Маунтджой – узнаешь ли ты это имя из «Генриха V»? – соответствовала своему имени[159] и спала с кем попало. С особенной радостью на нее взбирался (чтобы заставить меня ревновать) некий Генри Вуд, торговец шелком, бархатом и другими тканями со Свои Эли. Когда она подумала, что понесла, она стремглав помчалась на прием к популярному тогда доктору Саймону Форману. Оказалось, что она была беременна не более, чем я или, если уж на то пошло, сам Генри Вуд.

Но ее муж заподозрил, что она развлекалась на стороне, и по иронии судьбы излил свое горе Уиллу, который принимал в сей славной даме самое деятельное участие. Я повел себя как Яго: «На твоем месте я держал бы Вуда в стороне. Следи, как проявит госпожа свое участье в его судьбе. Наблюдай за ним на расстоянье. Это на многое раскроет тебе глаза. А пока, умоляю, не думай о ней плохо». Потом я дал совет госпоже держаться подальше от Свои Эли и в последующие несколько ночей быть поласковее с мужем. В благодарность она переспала и со мной. К тому времени я уже перестал ходить в бордели и тряхнул стариной. Несомненно, она переспала и с Форманом, он это делал с большинством своих клиенток.

– В твоем описании Крипплгейт – это просто какой-то рынок плоти!

В пятидесяти шагах от нас были приюты, богадельни, мертвецкие и несчастные старики, которые жили на семь пенсов в неделю, пять мешков древесного угля и четверть вязанки хвороста в год. Четыре раза в год цирюльники-хирурги прилюдно вскрывали трупы преступников, чтобы показать, что плодилось в их сердцах. Трудно было выдержать такое представление. Побывав на нем, мне хотелось напиться. В «Дельфине» на Милк-стрит за два пенса можно было перекусить и пропустить стаканчик в укромном уголке, а для сочинителей свечи были бесплатные.

– В Крипплгейте ведь много мастерских, где делают парики?

И шляпы. Кристофер Маунтджой как раз был по этой части. Старина Бен говорил, что зубы королевы были сделаны в Блэкфрайерсе, брови в Стрэнде, а волосы на Сильвер-стрит. Там было несколько таких лавок, одна из них – Маунтджоя, и он занимался тем, что украшал головки прекрасных дам. Но в его доме оказывалось внимание и другим частям тела, как ты сейчас увидишь, Фрэнсис.

– Слушаю тебя внимательно. Похоже, у меня нет выбора!

У Маунтджоя была дочь, которую в честь матери назвали Мэри. Молоденькая Мэри втайне от родителей завела шашни с одним из подмастерьев, Стивеном Белоттом. Я знал об этом, ведь спальни размещались над лавкой и ее комната была рядом с моей. И если у стен нет ушей, у меня-то они есть, а француженки достигают блаженства так громко, как будто грядет конец света – с трубный гласом, бубнами, кимвалами и т. д.

Белотт был молодой плут с притязаниями – типа Ричарда Филда. Он имел виды на лавку, но ему хотелось приданое больше того, что мог ему предложить Маунтджой. Они и меня втянули в свои тяжбы, и ради мира в моем пристанище и в качестве расплаты за услуги госпожи Маунтджой я сделался арбитром и уладил их договор к явному удовлетворению всех участников: шестьдесят фунтов выплаты, как только молодые пойдут под венец, а последующие двести наличными, когда месье Маунтджой скажет «au revoire» этой жизни. По негласному соглашению и поскольку молодая Мэри была единственным ребенком и наследницей после смерти Маунтджоя, подмастерье также унаследует и семейный бизнес. Белотт вытянул выигрышный лотерейный билет. Они обвенчались в церкви Святого Олава, и я думал, что теперь стены моих покоев будут сотрясать законные соития, но, поскольку узаконенный секс, как правило, менее част и энергичен, чем его незаконный собрат, я предвкушал больше вожделенного сна.

Я его получил, но все вышло иначе. К моему изумлению, соития полностью прекратились, а вместо них из-за стены начали доноситься звуки сдерживаемых рыданий. Спать они мне не мешали, и я не придал им особого значения. Какое мне было дело до того, что юный Белотт не выполняет свой супружеский долг и отказывает молодой Мэри в брачном блаженстве? Хотя, если бы мне было столько, сколько ему, я бы не раздумывал. Юная Мэри была прехорошенькая, пухленькая, с ямочками и маленьким смуглым задом, который я мельком увидел в действии однажды ночью. Проходя мимо приоткрытой двери, я заметил, как весело она скакала верхом на Белотте. Теперь Белотт показал свое истинное лицо. Не желая ждать смерти своего хозяина и bon-père, он увез Мэри с Сильвер-стрит, не сказав ни «ave», ни «adieu», и начал собственный конкурирующий бизнес, намереваясь пустить в дело обещанные ему шестьдесят фунтов.

Ничего у него из этого не вышло. Маунтджой пришел в ярость, выплатил ему только десять, навязал им какое-то старое тряпье и кое-какую рухлядь: «Voilà! Если вы так хотеть, обустраивайть вот этот мебель в свой дом и лавку». Ведь если Белотт не выполняет условия их сделки, Маунтджой тоже может поступить точно так же? А после скоропостижной смерти мадам Маунтджой (без сомнения, от одного из снадобий Формана) блудная пара вернулась в безрадостную овчарню, чтобы присматривать за отцом и вести дело совместно.

Перемирие длилось недолго. Начались перебранки по пустякам, и разгневанная парочка съехала снова, оставив стареющего парикмахера в компании Вакха. До Белотта начали долетать слухи, что его тесть вздумал пропить как можно больше приданого, чтобы оставить зятя без гроша в кармане. «А когда я это сделать, он не иметь единый гвоздь, чтобы почесать об его свой английский жопа!» – говорил Маунтджой.

Эта сага тянулась несколько лет. Когда дело дошло до суда, я уже закончил свою театральную деятельность и уехал в Стрэтфорд. Мне пришлось тратить личное время и средства, чтобы приехать в Лондон. В суде я заявил, что не помню всех подробностей дела. Да, я припоминаю Стивена Белотта, который, казалось, был неплохим работником, да, была договоренность о некой сумме, что-то около пятидесяти фунтов (на самом деле речь шла о шестидесяти, но я не хотел быть уж слишком точным), и я совершенно ничего не помнил о двухстах. Но двести фунтов – внушительная сумма, и Белотт был хорошим работником, ведь так же? Ну да, ну да, но месье Маунтджой ценил его за его скромные услуги в должности подмастерья, и я никогда не слышал, чтобы месье говорил, что Белотт приносит ему какую-то особую прибыль. Давайте вернемся к решающему вопросу о деньгах, к размеру обещанной суммы. А! Я не могу утверждать, какая она была в точности, и не могу присягнуть, что точная цифра вообще когда-то существовала, – если мне не изменяет память, существовало только что-то вроде благородного соглашения.

– Старый ты лис!

Я был сыт по горло Белоттами и Маунтджоями, с меня было довольно! Я не собирался подыгрывать ни одной из сторон. Жизнь – сложная штука, и осторожность – главное достоинство свидетельских показаний в суде. Пусть другие во всем этом разбираются. Дело Маунтджоя – Белотта передали старейшинам французской церкви, те постановили в пользу Белотта и приказали Маунтджою выплатить две сотни. Насколько мне известно, он не выплатил ни гроша. В суде объявили, что и тесть, и зять любили выпить – в своих путаных свидетельствах я не сказал об этом ни слова, хотя мог бы пролить свет на их попойки. Я мог бы много им порассказать, если б захотел, но чем старше я становился, тем больше ценил молчание, а также непредвзятость и осмотрительность в высказывании своих мнений.

Даже вынося суждения на сцену, я делал это так, что правдивое зрелище человеческих страданий доминировало над вопросами вины и невиновности.

Особенно в пьесах, которые вышли из-под моего беспокойного пера в последнее десятилетие.

59

Чума, Пороховой заговор, великое затмение солнца, убийства и увечья, исчисляемые в грандиозном масштабе, дьявольская беспощадность, злоба и безнравственность тех, кто готов был во имя религии взорвать в Лондоне своих собратьев. Калечить, увечить, убивать во имя Бога. Боже правый, Фрэнсис!

– Так «Король Лир» об этом?

И другие пьесы тоже.

– Я, знаешь ли, всего лишь простой адвокат, не чета тебе – английскому Овидию, но в одном вопросе, если можно, я с тобой поспорю.

Поспорь, Фрэнсис. О чем?

– О Корделии. Какой был смысл ее убивать? Ты повесил единственную оставшуюся у Лира дочь и заставил его быть свидетелем этому. Кроме нее, в его жизни не было ничего хорошего; кроме нее, у него никого не осталось; кроме нее, он по-настоящему никого не любил. А ты раздавил их обоих.

Да, раздавил.

– Но зачем? Ведь это бессмыслица.

Ты так думаешь?

– Ты изменил фабулу, изменил исторические факты. Зачем? К чему?

А зачем искать во всем какой-то смысл? Моя задача состояла в том, чтобы умножить мучения, усилить драматичность трагедии. Но я мучил не только своих героев, мне хотелось, чтобы и зритель тоже помучился. Жестокость была намеренной, она заметна в словах, и их беспощадность позволила мне сохранить рассудок.

– Парадокс!

Я подошел к черте, за которой пьеса стала дыбой, а зритель – моей жертвой, и я играл с ним в бесчеловечные игры. Даже когда пьеса заканчивалась, боль не проходила. Зритель уже никогда не был таким, как прежде. Даже ты, Фрэнсис. Пьеса уже внутри тебя, будоражит твое воображение. Старинная легенда о короле Британии Леире имела счастливый конец, как Книга Иова, но моя пустошь была не похожа на Арденнский лес и сильно отличалась от Аркадии. В моем «Лире» сюжет существовал исключительно для боли, для высшей меры мук.

Я нагромождал страдания, усилив впечатление тем, что лишил пьесу быта. Несмотря на некоторые бытовые детали, на белки и лыка для перевязок Глостеру, когда ему выкололи глаза, на скучные домашние жестокости и уродливую мелочность, здесь нет фона истинной жизни, нет знакомых нам ежедневных банальностей, нет утешительности повседневной будничности. Можно представить себе, как леди Макбет одевается к ужину или Дездемона торопится из уборной, чтобы дослушать рассказы Отелло о его путешествиях. А в «Лире» герои проживают жизнь в медвежьей яме с громкими воплями, в совершенно другом измерении, далеком от провинциальных определенностей Стрэтфорда, грубоватого добродушия Сниттерфилда, христианских ценностей, сельской нравственности, человеческих связей, которые скрепляют всех нас. Мужчины и женщины в «Лире» всего лишь актеры, ходячие символы на сцене без декораций. Их слова отдаются гулким эхом в окружающей их пустоте, и у их действий нет протяженности во времени.

– Все понятно: у тебя были свои причины.

Представь себе разговоры, которые происходили в гримерке «Глобуса» во времена «Лира»:

– Ты заболел, дружище?

– Думаешь, сифилис или что другое?

– Возьми отпуск, поезжай за границу. Может, море, новые края и люди выбьют у тебя из сердца то, что там сидит.

– Так ты был болен, Уилл?

И душой, и телом, и «Король Лир» – лучшее тому подтверждение. Была ли жизнь, описанная в нем, глупой сказкой в пересказе глупца? абсурдом? Была ль смерть Корделии после того, как погибли ее враги, среди друзей, финальным глумлением судьбы? А заключительные слова Лира, когда ему кажется, что ее губы шевельнулись, были ль они последней уловкой измученного мозга? От чего он умирает – от разбитого сердца или от нахлынувшей радости? Был ли «Король Лир» пьесой о разложении двора Якова I и о том, что аристократия под угрозой, или отчаянным криком возмущения против любой формы несправедливости, неблагодарности, невежества, страдания, насилия, жестокости и боли? Особенно боли мучеников, которые говорили, что мы хотим сказать, а не то, что должны. Был ли то образ Судного дня или притча о гордыне и власти, слепоте и зрячести, безумии и здравомыслии, силах тьмы и необходимости самопознания? Или о необходимости сохранять человечность даже в условиях, когда человеческое существование – состояние войны, где все против всех, а жизнь – медвежья яма?

Не совсем. Да, Корделия была воплощением любви в чистом виде, и вот она мертва, лежит на сцене и уже не вернется к жизни.

Никогда. В этом леденящая суть пьесы. Но все же, несмотря на все зло – неблагодарность, жадность, похоть, честолюбие, жестокость, вероломство и все остальное, несмотря на страдания, несправедливость, смерть и уничтожение, она была, она существовала, и в конечном итоге ее любовь достучалась до отцовского сердца, в тот невыносимо трогательный миг, когда он видит ее мертвой и, воображая ее живой, сам умирает. Я мог бы окончить пьесу, лишив своих зрителей последнего проблеска отчаянной надежды, и выдать им билет в ад. Но я предоставил им огонек свечи, мерцающей в кромешной тьме.

– И все?

И все.

– И больше ничего нельзя сказать?

Больше ничего. По крайней мере, публично. Но тебе в частном порядке я скажу: «Король Лир» – пьеса об отце и детях. Шут – это сын, которого у Лира никогда не было, сын, которого он начинает замечать лишь тогда, когда становится поздно. Корделию и Шута играл один актер. И моего бедняжку шута удавили? Да это же Корделия! Но уловка языка производит удвоение и заставляет вас, посмотрев на труп шута, услышать в тоне короля леденящую душу нежность. В этот момент вы вспоминаете другого его шута – мальчика, который прилег отдохнуть и не проснулся, исчез из жизни, совсем как Хамнет.

– Ты все еще страдал.

Шло время, а мой умерший сын умирал снова и снова. После горького шута короля Лира были юный Макдуф в «Макбете», молодой сын Кориолана Марций и Мамиллий в «Зимней сказке». Все потерянные дочери возвращались к своим отцам: Корделия к Лиру, Утрата в «Зимней сказке» к Леонту, Марина к Периклу, Имоджена к Цимбелину и пятнадцатилетняя Миранда в «Буре» к герцогу Просперо.

Тем временем моей дочери Сюзанне исполнилось двадцать лет, а через два года и Джудит, и в Стрэтфорде они были завидными невестами. Их отец уже в сорок лет мог уйти на покой и вернуться домой. Но другие мысли роились в моем мозгу, в моей страждущей душе и измученном теле.

60

Огонь Венеры был зажжен – в моих гениталиях и других органах: в глазах, во рту, в ноздрях. И больше всего в моем мозгу, воспаленном гнетущими мыслями о гниении тела. Я хорошо представлял себе, чем могла обернуться для меня болезнь: незрячестью, хромотой, облысением, безумием – возмездием за бесчисленные грехи в бессчетных притонах и многократный дьявольский пламень неисчислимых смуглых шлюх. Я приковал себя к любовно заточенному столбу для медленного сожжения на костре. «Летать я больше не смогу, – сказал я себе, – но, как израненному медведю в яме, на которого для потехи возбужденной толпы натравили собак, мне нужно продолжать вести бой».

Черт побери, мне всего-то было чуть больше сорока. Казалось бы, совсем немного, вполне еще молодой, в расцвете сил. Но я уже был на пять лет старше среднестатистического лондонца и по уши в аду. Нэш когда-то сочинил стихотворение «Слезы Христа по Иерусалиму». На самом деле это был плач Нэша по Лондону и его порокам. Он назвал его созревшим садом греха и оскверненным морем, которое засасывало мутный ил из каналов королевства. Окраины города были узаконенными притонами; его шлюхи к пятнадцати годам заражались сифилисом, к двадцати становились смертельно опасны, к двадцати пяти от них оставались только кожа да кости, а умирали они в тридцать, если не раньше.

– Это просто какой-то плач Иеремии!

Я не преувеличиваю. Три четверти потока тупой человеческой массы, которая, как густая жирная грязь, стекалась в больницу Святого Варфоломея, были венерическими больными. Как правило, они заражались от шестипенсовых шлюх, а часто и девиц подешевле, если к ним задаром прилагался сифилис. Население, стремительно перемещавшееся из деревень в Лондон, попадало в капкан большого города.

– И ты был одним из них?

Кто я? Для чего живу? Сын умер, отец в могиле, предыдущий век кончился, и наступила какая-то странная новая эпоха. Душу свою я погубил. Жить оставалось только ради пьес.

Я был одержим работой, Фрэнсис, я работал как вол. Я сжигал свой мозг, создавая другие миры. Я не знаю, откуда бралась такая работоспособность, где она таилась. Наверное, где-то в фибрах души, глубоко в самой ее толще. Я говорил тебе, что вдохновение – это недуг, в этом у меня нет сомнений. Понятия не имею, откуда оно приходит, но знаю, на что оно тратится – на те самые другие миры. И я знаю, что остается после – я потерял вкус к жизни, я провел полжизни снимая углы, и даже когда мне давно уже не нужно было сочинять ради денег, я все еще не мог остановиться. Все, что у меня осталось, было сочинительство. Знаешь, как это бывает, Фрэнсис, в один прекрасный день ты идешь с товарищами помоложе в сортир помочиться и внезапно поражаешься клубящимся паром потокам, которые они извергают, бьющим, как мощные водосточные трубы. Как сильно они отличаются от твоей слабой тоненькой струйки! И на тебя находит такая тоска.

– Ну что ты, Уилл! Неужели серьезно? Из-за какой-то струйки!

А полноценную жизнь все чаще заменяет работа. Она день за днем вынуждает тебя продолжать жить в этом изобилующем мухами, зловонном, зачумленном городе, который завладел тобой. Он дал тебе все, что у тебя есть, и ты полностью зависишь от него; он твоя зараженная любовница, а ты его изнемогающий, проституирующий себя партнер, и в немочи своей души ты продолжаешь петь ему свои песни. Я ненавидел Лондон. Он меня прославил, он же меня и сгубил. Лондон был истинной Смуглой Леди. Он был музой адского огня.

А еще я достиг возраста, когда, взаймы давая, часто теряем мы и деньги, и друзей. Я начал бояться внезапного стука в дверь и курьерских писем. Все они сводились к просьбам родственников одолжить им денег: «Теперь, когда ты добился успеха, дружище, и не знаешь ни забот ни хлопот…»

Не знаю забот?! Неужто они думали, что «Лир» написан от нечего делать? Неужели они думали, что супружеская измена была единственно в словах, написанных на бумаге, а смрад совокуплений – лишь запахом чернил? Что горячка и измождение были только плодом моего воображения? Дай мне унцию мускуса, добрый аптекарь, прочистить воображение. Наполнить его благоуханием. Уйдите, кровопийцы! Вот вам деньги. Мне же подать врачей! Я ранен в мозг.

Прибавьте к этому сифилис – и чем я не Тимон Афинский? Тимон и Лир не выходили у меня из головы. Стоит подхватить заразу, как начинаешь страстно желать, чтобы другой разделил твои мучения, чтобы ее последствия умножились и поразили весь зловонный город, а затем весь мир. Ты слагаешь гимны сифилису, чтобы повергнуть неблагодарных в небытие. Нет, проклятья Лира слишком слабые. Тимон просит богов навлечь на людей чудовищные болезни, перебить их градом, посеять истощение в костях, сломать их голоса. Слуг алтаря, кричащих против плоти, заразою дарите; проваливайте и разрушайте совсем, вплоть до костей, носы; плешивьте всех мерзавцев завитых; каким-нибудь страданьем наделяйте тех храбрецов счастливых, что войной пощажены; все в мире заражайте и заглушить старайтесь и иссушить источники людского плодородья! Опять они – источники людского плодородия, укромные минутные соития не раздеваясь, примитивное освобождение, удовлетворение животных желаний, пролитая мерзкая вонючая жидкость. А любовь – лишь дверь, ведущая в болезнь.

Тимон отвергает Афины точно так же, как я отвернулся от Лондона. Мысленно я уже решил вернуться домой. Я хотел одного – чтобы деревенский воздух Стрэтфорда унял мою боль. Но я не мог явиться домой в таком состоянии, обремененный смертоносными лондонскими дарами, пресыщенный смертным грехом, который терзал мое тело и душу. Не закончив «Тимона», я сослал его в вечный дом на берегу, куда, шумя и пенясь, однажды в день стремится дико море и кроет все соленою волной – эти строки были пропитаны порывистостью, свежестью и нетерпением моих последних пьес – там я его и оставил. И себя, погубленного, тоже. Ни он, ни я больше не могли терпеть боль бытия.

Первым делом я пошел не в Стрэтфорд, а в Крипплгейт, где находилась приемная доктора Саймона Формана – последняя надежда истерзанной плоти и растоптанного духа.

61

Формана создала чума. Каким-то невероятным образом он излечился сам и лечил других – настолько успешно, что подвергся судебным преследованиям Королевской коллегии, которая не терпела медицинских удач в случаях, когда доктор не имел формального медицинского образования. Не было недостатка в знахарях, самозванцах и шарлатанах, которые выдавали себя за врачей и астрологов, рылись в навозных кучах в поисках грязных коробок и пластырей и из поджаренного сыра и огарков свеч варили мази и сиропы, которыми с большим успехом дурачили деревенских жителей. Когда Саймон Форман появился в столице, он сразу стал предметом всеобщих разговоров. К моменту воцарения короля Якова у него перебывало больше половины лондонского населения, той, которой его услуги были по карману. Это дает вам некоторое представление о его любовной жизни, потому что большинство его посетителей были женщины, и, по общим отзывам, включая его собственные, похоже, он переспал с ними всеми. Только несколько избранных ушли из его приемной незапятнанными, virgo intacto. Бен вывесил в «Русалке» список, который он еженедельно пополнял, – поименный перечень соблазненных Форманом дам увеличивался с поразительной скоростью и, казалось, был бесконечным.

– Да ты что!

Он навсегда запечатлелся в моей памяти. Их имена? Сара Арчдейл, Аппелина Фэрфакс, Энн Уоллер из Ашби, вдова Бузби с переулка Святого Лаврентия, вдова Калвервей из Холборна, дочь госпожи Визиполл из Стауэрбридж Фэер, Катрин Гиттенс, Энн Еглсфилд, сестра капитана Монсона госпожа Ли…

– Довольно, хватит!

…Энн Нерс, Джудит Анкере, Джоан Уест, Элизабет Хипуелл, госпожа Энн Кондуелл, Фрэнсис Хилл (его горничная), Бесс Паркер, Актеон Дав, Аквила Гоулд, Темперанс Слотер, Когната Стокер, Кассандра Поттер – вот только несколько имен. Бен утверждал, что доктор не чурался и мужчин, но лично я думаю, что в этом отношении Форман был таким же допотопным, как Олд-стрит[160]. Не говоря уж о его многочисленных любовных романах – с Энн Янг, Эйвис Аллен и Джейн Бэйкер. А дамы всё шли да шли. Имени Эмилии Бассано в списке не было, но это ничего не значит.

– И с чем они к нему обращались?

Как все женщины – с беременностями, ложными беременностями, за помощью при родах, при задержках, для предотвращения выкидыша, чтобы сделать аборт. Он прославился своей черной магией, гороскопами и спиритизмом. Он был нашим лондонским Фаустом. Поговаривали, что он знал все обо всем под солнцем, включая само солнце, а чего не знал, о том догадывался, и иногда его догадки были провидческими. Я подумал: человек, который вальсировал с черной смертью и переспал с третью Лондона, должен же был когда-то заразиться сифилисом. Стоило спросить его совета. Он был жив-здоров и процветал в Ламбете, чуть выше по Темзе от того места, где жил я. Мне нечего было терять.

– Кроме своей репутации, Уилл?

Ну да, я знал, что он вел записи о своих посетителях в специальной книге и его перо знало больше, чем ангел, записывающий у врат рая. Но я пришел к нему при золотых деньгах и объявил, что готов заплатить не только за лечение, но и за конфиденциальность, имея в виду его тайное досье: Перо не проболтается бумаге, и т. д. и т. п. Он сказал, что обожает мои пьесы, видел их в театре и окажет мне уважение как один правдоискатель другому. Мне был симпатичен этот рыжеволосый коротышка с курчавой бородой и веснушчатым лицом, который смотрел мне прямо в глаза поверх стопок справочников, историй болезней, между покосившимися башнями коробочек с пилюлями и висящими чучелами животных с блестящими глазами, которые умели хранить тайну. Вся обстановка действовала на меня успокаивающе. Не внешние атрибуты: астрономические карты на стенах, рог единорога, приятное благоухание лекарств, книги авторитетных авторов на полках – Гиппократ, Гален и другие гиганты медицинской мысли, – а что-то в самом человеке. Возможно потому, что он заговорил о моих пьесах. Он знал, как расположить к себе пациента, и не успел я оглянуться, как почувствовал себя легко и непринужденно, и мы разговорились о наших ремеслах. Я с наслаждением внимал его рассказам о болезнях его пациентов – без разглашения имен.

Одной даме кровь ударяет в голову, у другой рак груди, третья страдает меланхолией и метеоризмом. Они толпились на его пороге с бесконечными вопросами: что случилось с моим мужем, отбывшим за границу на «Белом льве»? что значит сон о лебедях? беременна ли я? меня отравили? выношу ли я ребенка? потерпит ли корабль неудачу? мой сын – подкидыш? неужто я родилась под несчастливой звездой? продавать ли нам дом? остаться в Лондоне или уезжать жить в деревню? как бороться с демоном самоубийства, который предлагает нож, веревку или воду? помогите отыскать зарытый клад, найти потерявшуюся собаку, сучку с шестью серебряными колечками на зелено-голубом бархатном ошейнике. Любознательные посетители толпились в приемной занятного карлика, который вещал, прорицал, находил, ставил диагнозы и иногда излечивал. Помнится, Ричард Филд наведался к нему, когда проглотил португальскую монету, но если бы он позволил природе пойти своим путем, он мог бы оставить ее себе, вместо того чтобы потратиться на Формана. Маунтджой консультировался с ним, спала ли его жена с другими, – и Форману не нужно было обладать особой проницательностью, чтобы ответить на этот вопрос. Я до сих пор спрашиваю себя, имел ли Форман Эмилию. В то время меня это уже не волновало, но казалось вполне вероятным, принимая во внимание характер доктора и натуру его пациентки.

– …Но большей частью, – продолжал он, – это обычные, скучные мелочи, с которыми ежедневно приходится иметь дело любому доктору: не могу уснуть – не могу проснуться, нет аппетита – страдаю от обжорства, у меня запор – у меня понос, не встает —…

– Не опускается?

На это жаловались немногие мужчины. Чаще их жены.

Я слегка улыбнулся, внезапно вспомнив о цели своего визита, и он это почувствовал.

– А теперь, господин Шекспир, давайте посмотрим, как можно излечить ваш люэс.

Я еще ни слова не сказал о своей болезни, но совсем не удивился, что он догадался сам.

Начался опрос: когда? сколько раз? со сколькими шлюхами? как они выглядели? их возраст, пожалуйста, адреса публичных домов? мочился ли я с силой после акта? (в лучших домах терпимости, Фрэнсис, под каждой кроватью было два горшка, чтобы клиенты, помочившись сразу после секса, выплеснули из себя заразу). И кстати, были ли у меня еще эрекции, за исключением утренних, конечно? не болезненные ли они? другими словами, как поживает мой старый Адам? имеются ли трудности с мочеиспусканием – ну, как будто из вас выходят испанские кинжалы?

Я почувствовал себя гигантским членом, выжженным сифилисом и грехом от мочеиспускательного канала и до мошонки, а все другие части меня – руки, ноги и голова – будто бы просто не существовали. Тебе знакомо это чувство, Фрэнсис?

– Конечно же, нет!

Все твое тело и существо сведено к одной больной части твоей анатомии, и ты теперь объект беспристрастного и полного анализа того, кто многое повидал на своем веку.

– Я могу вставить вам тоненькую трубочку, господин Шекспир. Вкрадчивое, успокаивающее оглашение пытки казалось нереальным. Это сон?

– Со времен Армады некоторые из моих коллег используют тонкий стебелек петрушки или просвирника, но, если он сломается, это причинит пациенту существенные неудобства. Я лично предпочитаю свинец. Мучительно, конечно, но не более, чем сифилитическое сжатие во время непроизвольного возбуждения или при мочеиспускании. Ну и сужение канала может в конце концов привести к смерти.

Смерть, смерть, смерть, смерть, смерть.

– Дайте-ка я вас обследую.

Сладкоголосый господин Шекспир, английский Овидий, златоуст Меликерт, звезда сцены и гений «Глобуса», снимает бриджи и ложится на стол. Выдающийся врач, доктор Саймон Форман, наклоняется и, поджав губы, вглядывается в моего Джона Томаса. Он потянулся было к записной книжке, но при одном ее виде Уилл протестующе замахал руками.

– Ах да, конечно, никаких записей, я совсем забыл. Ну да ладно, не суть важно. Уверяю вас, ваша болезнь далеко не смертельна. Мне кажется, друг мой, что вы слишком чувствительны. Я предлагаю свинцовую трубочку, а для профилактики – окуривание ртутью.

И вот она – ванна прокаженных, ванна бесчестия, в которую я поместил Долл Тершит[161], умирающую от французской хвори в «Генрихе V». Ее подвергли окуриванию парами киновари, разогретой до пара на нагретой тарелке, а оставшимся порошком присыпали измученное тело. Ее лечили в больнице Святой Марии в Спиталфилде, в которой когда-то лечили прокаженных. Теперь настал черед ее создателя. Я лежал в Ламбете, и запах моря с Темзы заглушался зловонием сульфида ртути, киновари и ртутной руды. Но это сначала, а потом все пошло обычным ходом – обмазывание мазью, обматывание простыней с горячими грелками, раскаленными кирпичами и нагретыми камнями на несколько часов в день много дней подряд, чтобы выпарить болезнь, вышибить клин клином. Многие умирали в кромешном аду лечения. Другие просто сдавались на волю медленного гниения, которое их добивало.

И потом многие годы мне снились скамьи с сидящими на них людьми с перевязанными перепачканными бинтами ногами, их плоть испещрена болячками. Они являются мне во сне, и я пробуждаюсь не в Стрэтфорде, а снова в тех ужасных парилках, где мне помогают раздеться и где я, как лунатик, направляюсь в комнату с курящимися лоханями, кадками и сидящими в ряд трупами. Жара стремительно усиливается, видимость ухудшается. Безмолвные очертания проплывают мимо, наполовину скрытые клубами пара. Они наносят на себя ядовитые снадобья, намазывают ими раны на спинах, животах и половых органах, серебрят свою кожу лекарством, которое, попадая внутрь, вызывает больше боли и отравления, чем сама болезнь. По совету Гиппократа они борются с адом адскими методами, и огонь Венеры трудно отличить от огня доктора. Волдырей становилось все больше, десны начинали кровоточить и гноиться, сознание меркло, и в борьбе за сохранение здравого рассудка я пытался вспомнить врача из Вероны, который давным-давно написал стихотворение, в котором Сифилис – как невинно и идиллически звучало это имя! – оскорбил бога Аполлона и был наказан мором, который могла излечить только ртуть – та самая, которая убивает быстрее, чем сифилис. Они делили добычу пополам: тело, кости и мозг. Минус глаза, минус зубы, минус нос, минус все, кроме покоя смерти. Но иногда проходили долгие годы, прежде чем пациент умирал. Ночь с Венерой и остаток дней с Меркурием – такая была поговорка.

Непостижимым образом я выжил. Я выжил после одного курса лечения для тех, что вдыхали зараженный воздух, флиртовали со своей убийцей и жили на острие смерти.

И так живем мы все.

– Но некоторые из нас помогают смерти своим образом жизни, господин Шекспир, – неодобрительно выговаривал мне доктор Форман. – И дело даже не в сексе – вы заверили меня, что это все в прошлом. Совершенно очевидно, что вы совсем не следите за собой!

И вправду, пересоленное, слишком острое мясо, производящее жар в кишках зимой (плетьми гоните, бесы, прочь меня!), раздраженная увеличенная печень, зудящая кожа, гнилые зубы. Как правило, я ел одной рукой, пока другая писала пьесы, ел стоя, быстро расхаживая туда-сюда по комнате и произнося строки монологов, то и дело откусывая от куска сыра или яблока. Я недосыпал, меня мучили тревожные сны, я просыпался на рассвете, чтобы избежать скорпионов рассудка, и, не умываясь, сразу брался за работу, которая, с одной стороны, приносила облегчение, а с другой, выжимала из меня все соки, убивая. Работа была моей жизнью. Я жил в Лондоне для того, чтобы трудиться. Я ведь за этим сюда пришел? Ну не совсем. Ведь Адам мечтал не о работе. Ему пришлось работать против воли. Нет, много лет тому назад я пришел в этот город не за одной работой, но, как часто бывает, я забыл, за чем еще. Единственное, чего я теперь хотел, – вернуться в Стрэтфорд и отдохнуть от работы, но до той поры оставались еще долгие годы. Я должен был сочинять пьесы, зарабатывать деньги и продолжал подрывать свое здоровье вопреки совету доктора Формана.

– А теперь идите домой, – приказал он мне. – Ступайте и хорошенько выспитесь.

62

В 1606 году Макбет зарезал сон.

Как и участники Порохового заговора в 1605-м. Я начал страшиться стука в дверь в четыре утра. Сон покинул мою подушку.

Вероятно, истинным вдохновителем католического заговора был Роберт Сесил, но нам внушили, что им был другой Роберт – Кэйтсби, старый друг моего отца, не просто товарищ, а сподвижник по вере. Отец лежал в могиле, ему ничто не угрожало и уже ничто не могло навредить. А вот его сыну грозили неприятности. Заговорщики ударились в бега. В ноябре их выследили в туманах и дождях на уорикширских тропках. Кэйтсби умер с оружием в руках. Остальных схватили, пытали так, что под пытками можно было сказать все что угодно, неважно, правду или ложь. Дыба говорит языком наветов.

Первой жертвой пал сон. Старый уорикширский призрак появился и прикончил его.

Неторопливая пытка продолжалась ночь за ночью. Морфей выпорхнул с Сильвер-стрит и больше не возвращался. Из заговорщиков в буквальном смысле слова вырезали имена товарищей, пока признавшийся не умирал. Имена выжигали, вытягивали, выкручивали, выколачивали, выманивали задолго до того, как вырывали сердце мятежника или сжигали его на костре. Какие имена выдавались под пытками, не имело значения, их даже не нужно было произносить, им довольно было лишь показаться на кончике перепуганного, наполовину вырванного языка. Но стоило их произнести – о, вот когда они становились доказательствами, неопровержимыми, как Священное Писание! И тогда уже найдется к кому их прикрепить, как мерзость, липнущую к грязным деяниям. Да, я часто воображал жуткий стук в темноте и представлял последующую сцену, объятый бессонными страхами и воспоминаниями о Хартли. Вяжите крепче высохшие руки! Вон, гадостная слизь! Он не увидит! Не знаешь? Конечно, ты ведь умер. Мертвые ничего не знают. Ты что, не читал Библию?

Настали страшные времена.

И моя следующая пьеса сочилась кровью и была взвинчена от продолжительной бессонницы, населена ведьмами, которые сбивали с толку и терзали мозг, давая волю глубочайшим и темнейшим страхам. Верны ль тебе друзья? уверен ли ты в будущем? достаточно ли у тебя мужества? доверяешь ли жене? можно ль верить своим снам – уклончивым речам судьбы, – значению их слов?

– Ты, наверное, хотел угодить «Макбетом» королю?

Да, угодить, потрафить, околдовать – его ведь так интересовало колдовство, – возродить старые ужасы, ведь Сатана опаснее пороха и дьявол был тем злом, которое король обожал, сыграть на его детских страхах, вознести его предков, установить его происхождение не от Дарнли, а от Банко, от бесстрашного мужества неподкупных, а также окружить его аурой божественности – он все съест.

Он и съел. Макбет убил Дункана не на поле боя, а в постели, нарушив священный долг хозяина. Я сделал его правление кратким и беспощадным, а не долгим царствованием, как это было на самом деле. Но я ведь писал не историческую пьесу, а выставлял напоказ цареубийц – и демонстрировал, что с ними случается.

– А именно?

Гнетущая неудовлетворенность, нещадное честолюбие, затаенные мысли, высказанные вслух в безлюдной степи не самим тобой, а тремя предсказательницами судьбы, которые исчезают, как звуки, выпущенные на ветер. Ты готов отказаться от того, что ожидает тебя в дальнейшем, но когда ты вонзаешь шпоры в бока лошади, чтобы перепрыгнуть через свою совесть, ты слышишь голоса в ночи, видишь картины в темноте – спящий король, чья невиновность взывает к тебе, как трубогласный ангел, призывающий к суду за смертный грех его убийства; мир, распростертый у ангельских ног; и жалость, как нагой, новорожденный младенец, как небесный херувим, по воздуху незримая помчится, дохнет ужасным делом всем в глаза, и ветр в слезах утонет. Et sepultus est in inferno[162]. И ты колеблешься. Но твоя жена полна решимости – рожай мне только сыновей, – и ты немеешь от удивления, когда она у тебя на глазах вынимает из лифа грудь и обнажает сосок, произнося непроизносимое. Тебя ошеломляет ее неустрашимый дух, ты заглушаешь голоса, гонишь прочь возникающие в воображении картинки, подавляешь совесть, продаешь душу. Ты становишься Фаустом, а может, даже хуже – Иудой. Иисус же сказал Иуде: «Что видишь, делай скорее». И ты теряешь все: лучшего друга, своего короля, семейную жизнь, репутацию, аппетит и сон, главное, что было в жизни, самоуважение, спокойствие духа, старость, честь, любовь, смирение, истинную дружбу – все ради нескольких лет власти, бремени короны, жалких сребреников. Ты остаешься со своим выбором: проклятьями, прикрытыми трусливой лестью, скорпионами в душе, отравленным мозгом, воспоминаний письменами в сознанье, истерзанной грудью и гнездящейся в ней печалью.

И это только начало. Добавьте сюда кошмары, демоническую одержимость, странные предсказания, парящие в воздухе кинжалы, обманы, заблуждения, нарушенные обещания, таинственные послания, передразнивающее эхо, сгустки крови, гнездящуюся печаль, вывороченные с корнем деревья, движущиеся леса, пирующих мертвецов, призрачные снадобья, отравленные чаши, сбитень со снотворным зельем, смертельный сок, повисший как слеза, украденное платье, безумные коренья, берущие в плен ум, сам Сатана – Эй, Сейтон! – Да, на сердце станет грустно, как поглядишь. – Эй, Сейтон! И зияющие раны короля в крови, позолотившей серебристость кожи.

Страдания безмерны, и будет ли им конец? Бесконечные, нескончаемые. Привидения, мерцающие убийцы, предсказывающие поражение, шпионы, полет ночного жука, окровавленные волосы трупа, размозженные мозги, странные предсмертные вопли, дикий, ужасающий голос кого-то рыдающего в ночи, сосок, вырванный из сжимающих его младенческих десен, женщина, ломающая в горе руки, стук у южных ворот, всегда с черного входа, дыба, грачовник, мыслей медленная пытка, блуждающая тень, окровавленный ребенок, великие узы судьбы, всяческая природная влага, брызжущая, как море, – кровь, молоко, слезы и вино, и вся вода морских пучин от крови покраснеет, и океана не хватит, чтобы отмыть руки, с позволения орудий тьмы, пир ужасов для души в мученьях, чувства, обостренные до предела, которого я уже больше не достиг ни в одной из пьес. Да мне и не хотелось. Такие пьесы пишут люди, не ведающие мирного сна.

«Отелло» не очаровал короля в той же мере, что «Макбет», – в нем не было ни ведьм, ни духов, ни повеленья звезд, ни метафизики, ни космических раздумий, ни загробных голосов из потусторонних миров, ни фатализма. Там зло было исключительно человеческим, неимоверно человеческим. Сокровенные страдания, выставленные напоказ, делали пьесу невыносимой. Предавая пытке Отелло, я вспоминал годы связи с Бассано, проведенные мной на дыбе. Превратившись в Дездемону, стала ли она невинной? Выйдя замуж за Отелло, она предала своего отца, кокетничала с Кассио, пела о легкомысленном возлюбленном и строила глазки Лодовико. Эмилия не была похожа ни на Офелию, ни на одну из непорочных дев из следующих пьес: Имоджену, Утрату, Марину, Миранду.

Или мою Сюзанну, хотя что я знал о том, как жила моя дочь в Стрэтфорде? Я-то проживал свою порочную жизнь в столице. Я был отцом на расстоянии. Прораспутничав до сорока лет, я приближался к пятидесятилетию.

Огни Венеры постепенно гасли. Бури средь степи случались все реже. Легко заметить перемену, Фрэнсис: «Клеопатра» была уже спокойнее, «Кориолан» – холоднее.

– Ты был умудрен опытом и с годами смягчился.

Симпатичное иносказание, Фрэнсис, для обозначения заката, медленного перезревания плода, пока он не упадет с ветки. Клеопатру я изобразил такой, какой мне хотелось бы видеть Эмилию. Клеопатра была списана с нее – за исключением измен.

– Ты-то сам был далеко не Антоний!

Он – солдат на закате карьеры, стареющий сладострастец, который не хочет и не может признать себя побежденным, до последнего вздоха безумно влюбленный в свою смуглую богиню. Когда-то в прошлом – бог, теперь он превратился в мехи для обдувания жарких нег цыганки: На волю из египетских цепей, а то я кончу размягченьем мозга. Время идет, волосы седеют и редеют, борода белеет, и кровь уже не так густа и горяча, как была в молодости, когда ты был опасным и непредсказуемым повесой, пушкой, стреляющей четырнадцатифунтовыми снарядами. Антоний знает, что Клеопатра – его последняя любовь. Она – все, что у него осталось.

Какая женщина! Для нее смерть – не конец сказки в пересказе глупца, не растворение в снах и мечтаниях, не ускользание в молчание и гниение, а оргастическая авантюра: К тебе иду, супруг мой! Как часто она, должно быть, произносила эти слова на берегах Нила, под звуки музыки, грустной пищи влюбленных душ. Рука с рукою мы появимся в обители, где души покоятся на ложах из цветов, и взглады всех умерших привлечем мы на себя веселым появленьем. Она вторит поэтическому прощанию с жизнью самого Антония: Но я просватан смерти и спешу к ней вслед за вами. Яркий день закончился, пред ними – темнота, но тьма открывает дверь не только смерти, но и страсти.

Прислужница Клеопатры Хармиона говорит, что их любовь затмевает даже их ужасную смерть: Гордись же, смерть, созданьем обладая, которого ни с чем нельзя сравнить. Закройтеся нежнейшие окошки; пусть никогда подобные глаза не созерцают Феба золотого!

В 1608-м, когда я писал «Кориолана», заболела и умирала моя мать. Присмотревшись, в нем нетрудно почувствовать Стрэтфорд: дудочка пастуха, загнанный заяц, горящая стерня, собаки гонятся за овцами, мальчишки ловят летних бабочек, мясники прихлопывают мух, трава погоста изранена могилами – и одна из них вскоре станет могилой мамы.

Я чувствовал усталость, в душу начали закрадываться воспоминания о первых днях моей любви к Энн, о женитьбе и о брачном дне, когда он был закончен и зажглись у ложа свечи. Ничего этого больше не было, Фрэнсис. Ничего. Сочинив «Трагедию о Кориолане», я захлопнул дверь.

Трагедия умерла.

63

– А сколько всего ты их написал?

Трагедий? Больше десяти.

– Тебя это не угнетало?

В смысле ремесла – нет. Они с каждым разом выходили все лучше и лучше. Сначала я выражал взгляды простолюдинов, толпящихся у сцены, – средневековую модель вращающегося колеса, безнравственного, механистического, бесчеловечного. И святой, и грешный может опуститься вниз, но сначала ему полагается вознестись вверх на колесе. Движенье вниз трагично. При таком раскладе у неудачников и мерзавцев не может быть трагедии – они уже в сортире. А когда ты в нужнике, чего еще тебе ожидать? Это не трагедия, а действительность. Но картина падения великих удовлетворяет сидящую во всех нас зависть и потребность в зрелищах, которые делают нашу бесцветную жизнь ярче. Хоть Бог их не одобряет, но даже ангел на небесах заливается румянцем удовольствия, когда ведет учет нашим проступкам.

– И ты усовершенствовал эту модель?

Я заставил колесо вращаться не случайно, а под влиянием подталкивающей его злонамеренной руки – злой женщины, жестокого честолюбца-подлеца, ведьмы, неблагодарной дочери, психопата. Я позволил еще одной невидимой руке добавить вес колесу – руке обстоятельств, случая, невезения – называйте это как хотите: судьбой, роком, расположением звезд или их неблагосклонностью и, если звезды погасли, темнотой или богами, для которых мы – что мухи для мальчишек. В такой схеме склонить чашу весов могут мельчайшие происшествия, как часто случается в жизни: досужая болтовня, доставленное, недоставленное или перехваченное письмо, случайная встреча, платок, весь вышитый цветами земляники. Или тридцатисекундное опоздание Эдмонда, чтобы предотвратить убийство Корделии. Вот так – ужасно и обыденно.

– Все-таки лучше, когда обыденное остается обыденным.

Вы с самого начала уверены лишь в одном – в обреченности героя. Никакого дешевого ожидания пошлой возможности бегства или спасения от действительности. Ведь в конечном итоге от смерти никому не уйти. И поэтому в трагедии больше напряжения – атмосфера накаляется, вы точно знаете, что герою грозит смерть, и перед вашими завороженными глазами мелькают картины того, как он к ней движется – как кошка крадется к мыши или мышь к кошке. Колесо проскальзывает в пальцах Фортуны, но хватка судьбы непреклонна.

Вы думаете, я сильно упрощаю? Я вижу по выражению твоего лица, Фрэнсис, что да. А что, если я заставлю героя потерять равновесие на колесе, то есть помогу его движению вниз, и моя рука поддержит силы, которые ему противостоят? Именно это я и делал. Когда какой-нибудь у них порок природный (в чем нет вины их, так как не вольна себе судьбу избрать природа), какая-нибудь жизненная ошибка или, если уж на то пошло, привычка, противная приличью, какой-нибудь недостаток характера – мнительность, высокомерие, алчность, честолюбие, тщеславие, доверчивость, ревнивость, слепота, похоть, даже ум и идеализм, невинное легкомыслие, неосторожность, отсутствие подозрительности – другими словами, все, что мы ценим и уважаем – в особых обстоятельствах, в которых по иронии судьбы он оказывается, может обернуться против героя – в неподходящем месте и в неподходящее время. Будь чище святости самой они, будь качеств в них, сколько человек в себе вместить бы мог, – во мненье общества за тот порок единый осуждены…

А дальше все внешние и внутренние силы объединяются для того, чтобы произвести катастрофу, в которой гибнет не только герой, но и его враги, друзья и те, кого он любит. Достается даже ни в чем не повинным или относительно неповинным наблюдателям. Мне хотелось заставить зрительный зал почувствовать, что все и каждый были виновны. Нельзя во всем винить лишь героя, но и нельзя полностью ему симпатизировать. Ведь у него была свобода выбора, свобода выбирать или не выбирать. И не выбрать – тоже своего рода выбор. Он же видел, что на него надвигалось. Жаль его, конечно, но вы допускаете и соглашаетесь со справедливостью происходящего, хотя это неверно. Вы попались и запутались в сетях немыслимых сложностей жизни – но почему-то чувствуете, что вы в ней теперь лучше разбираетесь, хоть это и заблуждение. Вы примирились не с одной точкой зрения, а с признанием того, что правда не исключает своей противоположности и что сегодняшние ответы на волнующие вас вопросы могут отличаться от завтрашних.

Из этого не следует, что такую трагедию легко пережить. Сын подозревает мать в измене мужу с братом отца, а потом выясняется, что все гораздо хуже, ведь речь идет еще и об убийстве. Его предают друзья и возлюбленная. Ему не хочется жить. А человека постарше раздирают на части подозрения, что его жена изменяет ему с его другом. Женщина бродит в одиночестве в ночи, ломая руки и раскаиваясь в убийстве, которое, как она думала, ее совесть позволит ей пережить. Ее брак на мели, муж продал свою бесценную душу дьяволу, всегдашнему врагу человека. Как и тот, кто задушил свою невиноватую жену, а потом понял, что был он как древний иудей, который собственной рукой поднял и выбросил жемчужину, ценней, чем край его. Как невыносимо! Какой доселе небывалый час! Отец обличает своих дочерей. Неблагодарные чудовища! Как будто в мире страшное затменье, луны и солнца нет, земля во тьме, и все колеблется от потрясенья. Но затмения не происходит, видно и луну, и солнце, а вместо них временно затмевается человеческая добродетель, но не человеческое величие.

И вот что неожиданно: перед тем как упасть, гаснущие звезды видят то, что возносит их на другую плоскость, и на мгновенье вам тоже разрешается на нее подняться. Но только на мгновенье. Вместе с ними вы видите все с космической точки зрения и чувствуете, что, как бы печально ни было положение дел, вас омывает волна непредубежденности. Мы знаем, что жизнь – череда лишенных смысла «завтра», которые ведут нас к смерти, и мы прокручиваем в уме человеческую жизнь: конец, конец, огарок догорел, жизнь только тень, она актер на сцене, жалкая сказка в пересказе глупца – и трескучие слова постепенно и как по волшебству стихают, оставляя нас неустрашимыми перед лицом небытия, которое всех нас ожидает.

И вот это сочетание действительного и идеального миров в едином новом мире пьесы, независимом, священном и правдивом, но в то же время хрупком, нежном, недолговечном и печальном, и делает театр волшебством, а трагический момент таким таинственным и проникновенным. Зритель возвращается домой в свой Мертвецкий переулок, зная, что человеческое существо благороднее, чем он полагал, и тем не менее сознавая, что людское своеволие все равно будет побеждено вселенной. Но дело не в этом. Зритель на седьмом небе со свечой в руке. Только что побывав в аду, он немного ближе к раю. И, несмотря ни на что, у него появился проблеск надежды в темноте. Только лишь потому, что какой-то безумный сочинитель, одержимый злым духом, нашел время выразить все это в словах, которые потом произнесли со сцены. Ведь где-то там внутри нас должно же быть добро. И в жизни, и в том, что он только что видел, возможно, даже есть какой-то смысл.

И последнее, Фрэнсис. В конце трагедии герой умирает – это прописная истина, обязательное условие трагедии, которое я никогда не пытался изменить. Но настоящая трагедия – в перенесенных душой страданиях. Отелло внутренне умер задолго до того, как убил жену, а потом себя. Макбет давно уж как утомлен солнцем и устал от «завтра». Лир умирает на дыбе жестокого мира в третьем акте, и человек на сцене, держащий в объятиях труп дочери, – давно мертвец. И Гамлет умирает не от яда – он исподволь распрощался с жизнью до того, как умолк навеки. И все же он должен был умереть.

Не потому, что все истории оканчиваются смертью, а потому, что смерть удовлетворяет нас художественно, создает ощущение, что колесо действительно провернулось, часы протикали, а на более примитивном уровне смерть героя удовлетворяет тягу зрителей к крови. Зрители жаждут крови. Кровь смывает кровь. Они много ее повидали и не пресыщаются ею. Печень грешного жида, палец задушенного младенца, рожденного в канаве шлюхой, – какие неприятные картинки! Да. Но то была их Англия. И принимайте ее такой, какая она есть. Другой у них нет. Жизнь продолжала быть медвежьей ямой, и они требовали развлечений на тот грош, что заплатили при входе. Вот вам и вся правда.

64

Становясь взрослее, мы вырастаем из трагедии. Мы привыкаем к ней, но не становимся к ней бесчувственны и вопреки горькому личному опыту надеемся, что за трагедией придет что-то другое, что жизнь не кончается после смерти, что есть что-то вроде искупления, освобождения. И даже понимая, что это не так, мы все равно продолжаем верить.

Странно, что настроение, которое приходит на смену трагедии, наступает в такую пору нашей жизни, которая по-своему трагичнее всех – когда начинают умирать друзья и родные, оставляя нас беззащитными наедине со старостью. Я стал ходить на похороны чаще, чем на свадьбы. В семье за три года мы похоронили семерых, а свадьба была одна. Трое похорон в один год. Даже нечастые крестины – обычно повод для светлейшей радости, – наоборот, обостряют сознание пропасти, разделяющей поколения. Да, Фрэнсис, мы седоки в неистовой колеснице и несемся в ней день за днем прочь с земли, от ее красот, запахов и звуков. И, направляясь в темноту, так хочется взять с собой хоть частицу света!

Смерть товарищей по театру была еще хуже, чем семейные утраты. Потеря в семье, естественно, больше затрагивает сердце, ее труднее перенести. Смерть собрата по цеху леденит душу, заставляет тебя остановиться и взглянуть на собственную жизнь – сколько ее там осталось? Ради чего были все эти труды и тревоги? И начинаешь отсчитывать крупицы песка, оставшиеся в песочных часах.

Том Поуп умер в год восхождения на престол нового короля. К тому времени он уже ушел из театра. Гас Филлипс еще служил. Весной 1605 года он заболел, составил завещание и умер в мае. После него остались жена Энн и четыре дочери. Сын, которого тоже звали Гас, умер в детстве, и я чувствовал особую близость к Филлипсу, как и к Бену Джонсону. В этом не было ничего необычного. Гас с семьей когда-то жил в Саутуарке неподалеку от театрального района Бэнксайд, в Хорсшу-Корт, в приходе Святого Спасителя. Незадолго до смерти он с семьей переехал в роскошный новый дом в Мартлейке, в графстве Суррей. Ясным майским днем вместе с Конделлом и Каули мы пришли туда для оглашения его завещания, чтобы послушать голос Гаса из загробного мира, который так надежно упрятал его от солнечного света.

Но дух старого Гаса никуда не делся. Своему бывшему подмастерью, Самюэлю Гилборну, от оставил «сорок шиллингов, бархатные чулки мышиного цвета и дублет из белой тафты. А также черный костюм из тафты, фиолетовый плащ, шпагу, кинжал и виолу. Другому ученику, Джеймсу Сэндсу, по истечении срока его договора – тоже сорок шиллингов, лиру, цистру и лютню». Как похоже на Гаса! Немедленно представляешь его расхаживающим по сцене в ярких павлиньих костюмах, выделывающим антраша и подыгрывающим себе на каком-нибудь музыкальном инструменте. Таким вспоминали мы его в нашем разговоре с вдовой и детьми.

Пять фунтов досталось внештатным актерам, по тридцать шиллингов золотой монетой – Конделлу, Крису Бистону и мне, двадцать шиллингов золотом – Флетчеру, Армину, Тули, Каули и Куку. Хемингсу и Бербиджу – по серебряной чаше в пять фунтов каждая. Тиму Визорну – блюдо за двадцать фунтов. Его сестра Элизабет получила только пять фунтов, два года назад она вышла замуж за актера из труппы и была полностью обеспечена. Еще пять пошло приходской бедноте (я не забыл внести в завещание десять фунтов, Фрэнсис? Мы так порешили?). И наконец, поскольку он недавно приобрел землю и недвижимость в Мартлейке, Гас хотел, чтобы его похоронили, как джентльмена, у церковного алтаря. Такова была его воля.

Уиллу Слаю досталась другая чаша, за пять фунтов. Но ему оставалось радоваться ей лишь три года. Он не был женат, его единственный незаконнорожденный сын умер, не прожив и двух недель, и был похоронен в Крипплгейте на кладбище Святого Эгидия. А Гаса похоронили в ясный солнечный день в августе чумного 1608 года на погосте Святого Леонарда в Шордиче. Свой дом на Холиуелл-стрит он завещал дочери нашего товарища – Роберта Брауна, всю семью которого выкосила чума 93-го года. Но, как ты помнишь, Браун снова женился, и Слай упомянул в завещании его дочь. Да и самого его не забыл, завещав ему свою долю в «Глобусе». Джеймсу Сэндсу снова повезло – Слай оставил ему круглую сумму, сорок фунтов. А вот Кусберт Бербидж ни в чем не нуждался и унаследовал шляпу и шпагу Слая. Оставшиеся сорок фунтов были розданы приходской бедноте.

И по мере того, как один за другим умирали мои сподвижники и зачитывались их завещания, я начал мысленно составлять свое собственное, надеясь, что, может, еще многие годы не понадобится звать адвоката – и вот наконец ты здесь, Фрэнсис. Еще тогда в уме я начал соединять воедино кусочки материальной мозаики моей жизни: дома, финансовые вложения, обстановку, – как поделить целое на части, кому что достанется – вплоть до серебряных блюд, дублета и чулок.

Шепот смерти еще больше усилился в моих ушах, когда я похоронил ту, с которой совсем недавно еще спал. Через год после Гаса умерла мадам Маунтджой. Мы похоронили ее в конце сентября. Листья кружились, как снег, и сыпались в холодную яму, которая ее ожидала. Я виновато глядел на незрячее существо в саване, которое вот-вот должны были закопать, и вспоминал прокисший запах постели, вороватые совокупления в комнате на Сильвер-стрит, звуки, которые доносились из-под меня, подмышечный запах прелюбодеяния. Ляжки, которые, бывало, так неистово вставали на дыбы под моими обуздывающими их руками – такие неподвижные и холодные в этой плотной мешковине, которую теперь опускали в темноту и тишину. Ее язык всегда был занят волнующим французским шепотом и поцелуями, но теперь он остался без дела. Боже, боже! Ее засыпали землей, и мы ушли, оставив ее с листопадом, который вспыхивал и гас на могиле.

Но свет и тень не прерываются ни на миг, день за днем, год за годом. На следующий год, в июне 1607-го, мы крестили мою первую внучку – Элизабет. Моя мать радовалась ей лишь полгода. Она умерла за две недели до появления на свет внука, Майкла Харта. Сестра моя Джоан вышла замуж за шляпного мастера, Уильяма Харта, чьим единственным достижением были произведенные им на свет четверо детей. Их трехлетняя дочь Мэри умерла в предыдущем году. Мы похоронили мать 9 сентября и покрестили Майкла 23-го.

– Как ты помнишь все эти даты!

Был бы ум, Фрэнсис, а помнить даты не так уж важно. К тому времени Мэри Арден уже стала лесом, чье имя она носила. Она вернулась к природе.

Она, родившая нас восьмерых и потерявшая первых трех, теперь лежала перед нами без кольца на пальце – игрушка ветров во времени. Она кормила нас, одевала, подтирала нам носы, перевязывала ссадины на коленях и осушала наши слезы. А теперь она больше не могла их высушить. От ее любви и энергии остались лишь серые крахмальные губы, очертания, которые больше не были ею, принадлежали земле, и земля ждала, чтобы взять свое. Я бессмысленно посмотрел на ее сложенные на груди руки, чьи объятия на протяжении полувека материнства защищали всех нас, насколько хватало ее сил. Неотвратимо и бесповоротно мгновенье, когда ты смотришь в мертвое лицо того, кто дал тебе жизнь, зная, что тугой житейский узел перерезан и его ничто уже не свяжет заново.

Но вокруг неподвижно застывшей матери в лучшей кровати Нью-Плейса в тот сентябрьский день стояло не пятеро, а только четверо ее детей. Один ушел в Лондон вслед за мной, чтобы стать актером. Потеря двадцатисемилетнего Эдмунда, младшего и самого любимого ею сына, стала началом медленного, невидимого перерезания узла. На протяжении девяти таинственных месяцев, которые были как бы противоположностью беременности, вызревал рак в ее матке, и потом она разрешилась от бремени жизни – смертью.

Эдмунд умер суровой зимой 1607 года, в жесточайшие морозы, подобных которым я не помню. Они без жалости сокрушили мое сердце. Темза снова облачилась в твердое одеяние с громадными льдинами у пирсов моста. Река превратилась в белую мраморную дорогу, которую хозяйки переходили с одного на другой берег так же безопасно, как свою кухню. На гигантском стеклянном тракте, который когда-то был лондонским водным путем, горели костры. Уличные торговцы предлагали прохожим согреть замерзшие за время пути руки у лотков с горящими угольями. Даже архиепископ Лондонский пользовался этим маршрутом из Ламбета до Вестминстера. Христос мог пройти по воде в любое время, архиепископ доверял только застывшей воде.

На замерзшей реке царил дух карнавала. Там играли в шары и футбол, стреляли из лука, катались на коньках, боролись; ларечники торговали фруктами, пирогами и жареными каштанами. Цирюльники устанавливали стулья на льду, вывешивали вывески и стригли волосы и рвали зубы любому, кто желал подправить прическу или избавиться от зубной боли к новому году. Лед вокруг их стульев был забрызган кровью, а за их спинами полыхал большой костер – для согрева клиентов. Тьма народу останавливалась постричься, пропустить стаканчик у подогревавших вино и херес мальчишек, которые предлагали их замерзшим прохожим. Существовала даже передвижная таверна на колесах. Это был истинный праздник.

В проигрыше оставались только лодочники, рыба и беднота. Перевозчики свернули свои просмоленные паруса. Жители же реки с жабрами и плавниками, непривычные к жизни под такой толстенной крышей, замерли в замерзшем потоке. А беднота мерзла потому, что, когда спрос начал значительно опережать предложение, торговцы дровами и свечами взвинтили цены, хотя баржи не прекращали доставку топлива. Бурлаки медленно тянули их по льду с помощью лебедок и веревок. Но бедняки всегда в проигрыше: на бедный люд всегда легче всего помочиться – так говорила моя мать. Сильная декабрьская стужа обогатила богачей, и алчность никогда не была менее милосердна.

Необычно было умереть от чумы в такую стужу. В тот год она свирепствовала с июля по ноябрь и в августе унесла сына Эдмунда. Мы похоронили малютку в крипплгейтской церкви Святого Эгидия – еще одна безликая цифра без надгробного камня, еще более анонимная по причине того, что в глазах строгой церкви он был незаконнорожденным. Но даже сильная стужа не положила конец чуме, которая по убийственной силе могла посоревноваться с морозом. Могильщики работали до седьмого пота, дробя кирками твердую, как железо, землю, и безобразно бранились, не в состоянии расколоть ледяной пласт, который, как они божились, уходил больше чем на шесть футов вглубь. Многих похоронили в неглубоких могилах, после первой же оттепели трупы показались из могил, и весной их пришлось хоронить заново. Эдмунд умер во время последнего безумного разгула чумы в яростной пляске жизни со смертью. Пока он был в сознании, он умолял меня предать его земле в могиле поглубже. Я пообещал, что он будет лежать под сводами церкви, как благородный человек.

Он умер утром 30 декабря. Его похоронили на следующий же день. Еще до того, как городские колокола пробили уход старого года, утренний похоронный звон большого колокола оповестил о кончине моего младшего брата. Звонарь обошелся мне в восемь шиллингов, захоронение внутри церкви – в двадцать. За колокол поменьше я заплатил бы всего двенадцать пенсов – какая разница, если брат все равно его больше не услышит? Большая – ведь я-то слышал. Два-три шиллинга купили бы могилу на погосте, но я избавил могильщика от напрасных трудов и заплатил больше, чтобы успокоить душу брата – и свою тоже. Почему мы платим огромные деньги за всю эту кладбищенскую мишуру, с которой нас оставляет смерть? Деньги, которых жалеют, пока человек жив, льются рекой, когда смерть срывает шлюзные затворы. Чувство вины? Безусловно.

Многие годы вины. Мой брат гордился мною и навсегда остался моей тенью, хотя в этом не было необходимости, потому что по своим человеческим качествам он был лучше меня. Эдмунд, как тень, последовал за мной в Лондон, хотел стать актером, хотел стать мной. Мне нужно было бы его поддержать, когда сердце его было разбито любовью. Ведь я же был его старшим братом, но, как всегда, моя собственная проклятая жизнь встала у меня на пути, а теперь он умер, и запоздалая любовь – последний тщетный флаг человечности – взметнулась болью, чтобы сказать ушедшей душе то, что многие годы хотелось, но никогда не удавалось.

В последний день года пришлось попотеть не могильщику, а одинокому звонарю, который поднялся на колокольню Святого Спасителя в Саутуарке и ухватился за веревку двухтонного колокола у себя над головой. Руки его, должно быть, посинели в белом морозном воздухе высоко в небе. А далеко внизу на Темзе народ взглянул вверх – лоточники, игроки в футбол, цирюльники, устроители медвежьей потехи и закоченелые шлюхи. Последние обратили на него внимание только потому, что, очевидно, хоронили богатея, не с такой зараженной плотью, как их собственная, а того, у кого есть деньги, чтобы заплатить за большой колокол. Душа шлюхи не удостоится такого звона, когда ее сифилитический труп отправится в безымянный участок земли в тишине, нарушаемой лишь стуком лопаты могильщика и его ругательствами.

Эдмунда похоронили в «актерской» стороне церкви. Он был всего лишь безобидной тенью, которая ненадолго стала актером на подмостках. Всего лишь три дня назад мы играли перед королем в Уайтхолле. Наши реплики еще звучали у нас в ушах, а мы уже стояли, думая о вечернем выступлении в «Глобусе», на который из-за мороза придет лишь кучка зрителей. Актерам приходилось немногим лучше, чем замерзшей подо льдом рыбе, – по крайней мере, вернувшись с похорон Эдмунда, мы все еще были живы. Но выручки у нас было не больше, чем у безработных матерящихся лодочников. Мне было все равно. После смерти брата мне все стало безразлично. После его смерти я начал ждать своей собственной.

65

В тот год мороз был не единственным врагом наших заработков. Кроме него нас пробрала еще и театральная стужа, которая сковала тип пьесы, который принес мне славу. Она из года в год все усиливала свою ледяную хватку. Сцена сильно потускнела со времен зенита «Фауста» и «Генриха VI». Время славы и величия прошло, и драма уже больше не открывала окно во вселенную. Вместо этого она захлопнула все ставни и заставляла нас смотреть внутрь ограниченного мира, социально узкого, как в пьесах Бена Джонсона, или духовно тесного, как у Вебстера. На сцене уже больше не было ни Бога, ни Дьявола, ни их героических противоположностей, было лишь собрание отвратительных, ограниченных и незначительных человеческих существ, жучков с мозгами, но без души.

Возьмите, например, Бомонта и Флетчера. Они были насекомыми, роящимися на поверхности театрального потока. Они писали пьесы вместе и по отдельности для детских трупп, а теперь и для нас и предлагали обывателю мечтательный бред, которого тот хотел, плели всякую небывальщину, которой был обеспечен успех. Легковесная писанина всегда пользуется большой популярностью у праздной и невежественной публики.

Эти двое поселились на холостяцкой квартире в Бэнксайде, и все у них было общее: и дом, и плащи, и даже подружка, от которой они были без ума и делили постель на троих. В 1613 году Бомонт женился и вскоре умер. Они, бывало, выпивали в «Русалке» с Беном Джонсоном и Джоном Донном, и Бен потом говорил, что Бомонт так привык делить все пополам со своим товарищем, они так славно друг другу подходили, что семейная жизнь его убила. В то время им было всего лишь по тридцать два года. Но довольно о них. Шутя и играючи, они сделались звездами, но успех положил конец их дружбе. Флетчер продолжал сочинять и, когда я уже удалился от дел, писал вместе со мной «Генриха VIII» и «Карденио». Позднее я приложил свою усталую руку к «Двум благородным родичам», большую часть которой сочинил Флетчер. Его рука неожиданно обнаружилась во многих пьесах. И он продолжал писать свои собственные, хотя лучше всего ему сочинялось в союзе с Бомонтом.

Союзы часто бывают плодотворными. Пока Бомонт и Флетчер были заняты драматическим сотрудничеством и делили одну красотку на двоих, моя дочь Сюзанна принимала ухаживания доктора, который как-то пришел к нам по вызову и продолжал ходить, пока не снискал ее расположения.

Доктор Джон Холл – чудесный человек и большой оригинал.

– Весьма образованный человек.

Да, у него степень бакалавра и магистра кембриджского колледжа Квинс, но диплом врача он так и не получил. В Швейцарии он изучал медицину по принципам главного авторитета – Парацельса[163], который когда-то изучал сифилис, – неплохо иметь в семье такого человека! Холл – ревностный протестант с уклоном в пуританизм, но это не имеет значения. Как и то, что он всего лишь на одиннадцать лет младше меня и на восемь лет старше моей дочери – у них такая же разница, как между мной и моей женой. Я благословил их на брак, и Сюзанна не пожалела о том, что вышла за него замуж. У них прекрасный дом неподалеку и земля в Эвишеме, где Холл выращивает лекарственные травы и лечит пациентов растительными снадобьями, которые сильно отличаются от подозрительного дерьма чудаковатого Саймона Формана и ему подобных.

Дерьма в буквальном смысле этого слова, Фрэнсис. К больному колену они рекомендовали приложить горячую коровью лепешку, при облысении использовали щелочную золу, полученную от сжигания собачьего дерьма, или пепел сожженных маленьких зеленых лягушек. А чтобы вылечить зубную боль, советовали приложить к зубу несколько сороконожек, найденных под старыми камнями или гниющим деревом, но каждое насекомое необходимо предварительно проткнуть ножом.

– Я вижу, тебе нравится вся эта лекарская болтовня – недуги и их лечение, больная человеческая плоть!

Разговоры с Джоном были возвращением в уорикширскую безгрешность, сильно отличавшуюся от Лондона. Джон мне сразу понравился, как только я услышал, как он говорит, – казалось, он излечивает самими словами: варенье из лепестков красных роз, фиалочный сироп, вяленный на солнце изюм без косточек, леденцы, курение ладана, можжевельник, стиракс, выжимка мать-и-мачехи, земляной плющ, вероника, васильки и скабица, зверобой, наричник, архантум, касатик флорентийский, лесной дягиль, анютины глазки, лекарственная мыльнянка, буковица. Для малокровных девиц он готовит эликсир из розмарина, огуречника, дымянки, горного чабера – проваривает на медленном огне в белом вине, процеживает и смешивает с гвоздикой, толченой корицей, мускатным орехом, изюмом, инжиром, шафраном и белым сахаром, все снова разогревает, помешивая и сгущая – приятное и дорогостоящее средство от болезни, которое иногда помогает, а иногда и нет. Если больному оно не по карману, Джон лечит даром. Одна горячечная девушка с Бридж-стрит изнурительно кашляла, и он восстановил ее силы телятиной и птицей, салатом, лягушками, улитками и речными раками, смешанными с грудным молоком. Когда Сюзанна закончила кормить Элизабет, она сцедила для нее немного своего молока. Он продлил девушке жизнь на год. Врач – не Господь Бог, и в непредсказуемом мире и один год – длинный срок.

Некоторые молодые стрэтфордцы приходят к нему при половой слабости. Я спросил его: «Неужто и молодежь теперь этим страдает?»

Он нахмурился, посчитав вопрос слишком фривольным для такого недужного старика, как я, состарившегося раньше срока и больного сами знаете чем. У меня с этим никогда трудностей не возникало. Я переспросил его, и он угрюмо взглянул на меня с еще большим неодобрением. Наш семейный доктор – человек чопорный, но он поделился со мной составом своего снадобья: циветта, картофельный корень и синеголовник из Колчестера – его длинные, как кочерга, фаллические корни надо проварить, нарезать и сварить с сахаром. Как видишь, жизнь меня все еще интересует, хотя моя собственная меня покидает, и с каждым днем все быстрее. Это единственное, от чего не может вылечить даже хороший врач, которому пришлось повидать много болезней в здешней местности – от кори до меланхолии, целый ряд недомоганий: колики, рак, черный стул, плеврит, воспаление легких, французскую болезнь. Он вылечил нашу горничную от кишечных расстройств. Он лечит малышей, которые писаются в постель. Цингу он лечит цинготным пивом, сваренным из кресс-салата, вероники и ложечницы, и снадобьем из трав и корешков, вываренных в пиве с сахаром, корицей и можжевельником. Когда у Сюзанны случилась болезненная колика, он вылечил ее, закачав ей в кишки пинту горячего хереса, – это произвело сильный взрыв газов и немедленное освобождение от боли.

– А до этого ты никогда не слышал, как пускает газы твоя жена? – спросил я его.

Насупленные брови, поджатые губы, отрицательное покачивание головой.

– Здоровье дает нам Бог, Уилл. Если выход газа неизбежен, то это звук рая, а не ада.

– Мне это никогда не приходило в голову.

Джон – один из тех людей, которые истово молятся в церкви, отчитывают опоздавших или тех, кто задремал, или забыл снять шляпу, или позволил своим рукам забрести под юбку сидящей рядом соседки. Но вера не превратила его в фанатика. Он в равной степени помогает и лордам, и их слугам, католикам и протестантам, бедноте, цирюльникам, детям и даже животным. Чтобы повидать пациента, он готов проехать за день сорок миль верхом и из-за практики отказался от предложения быть избранным гражданином города. Зять, которым можно гордиться, которому нужно быть благодарным и за которого нужно благодарить Бога.

– Однако Господь не осчастливил такого достойного человека сыном, а его тестя – внуком. О чем это говорит?

Мне – о многом, Фрэнсис. И обо всем этом я уже написал – в своих пьесах.

66

Мне уже немного оставалось написать. И мало что действительно хотелось сказать. В некоторых своих снадобьях Джон использовал кораллы и жемчуг, и неудивительно, что я их вставил в песню Ариэля. А в «Перикле» фигурирует доктор парацельсовской школы. Но если моему тогдашнему расположению духа необходим был новый тип пьесы, то нужен был и новый театр, чтобы такую пьесу поставить. Таким театром стал «Блэкфрайерс», когда мы на двадцать один год заполучили его в аренду.

Но я уже знал, что столько не проживу. Кроме нашего летнего помещения на Бэнксайде, у нас теперь был наш зимний, защищенный от непогоды театр «Блэкфрайерс». Он был под крышей, и при необходимости в нем можно было создать полумрак, и в нем было свечное освещение, и можно было устроить сценические эффекты. А в целом помещение было меньше и вмещало семьсот избранных зрителей, чтобы они могли получше распробовать странный новый вкус моих последних пьес. Времена титанических героев и кровавых деяний были позади, как и времена вульгарных шуток и однопенсовых мест для стоячих зрителей. Цены на билеты в «Блэкфрайерс» обеспечили нам более состоятельного зрителя. Вход на галерею – шесть пенсов, скамья в партере – один шиллинг шесть пенсов, ложа – полкроны, скамья на сцене – два шиллинга. С десяток павлинов в огромных шляпах с перьями, окутанные шлейфом табачного дыма, могли разгуливать по самой сцене, раскуривая трубки и выставляя себя напоказ.

Мы отметили успешное открытие кубками вина и многочисленными тостами в «Русалке». Непонятно, чему мы так радовались, ведь мы праздновали кончину моего типа драмы, тех самых пьес, которые принесли нам стремительную славу. Законодателями мод теперь были Марстон, Мидлтон и Мэссинджер; Джонсон считался мастером жанра маски[164] и некоронованным королем театра. Знатоки театра высоко его ценили и ставили выше меня. У меня было ощущение, что я пережил себя, но еще не готов уйти со сцены. Мы были частной труппой, вступившей во владение частным театром и подстраивавшейся под меняющиеся вкусы новой публики – избранной и более обеспеченной, ожидающей увидеть пьесы более диковинные, но которые не так смело и широко охватывали жизнь, как те, что мы ставили в «Глобусе». Наш новый театр лучше соответствовал старым рыцарским романам – последним творениям моего как-то вдруг состарившегося пера. Но до самого конца, насколько хватало сил, я старался плыть по течению. В 1608 году, как только мы получили аренду, я сочинил «Перикла», в 1610-м – «Цимбелина» и «Зимнюю сказку» и в 1611-м – «Бурю». 1609-й был бесплодным – театры больше года были закрыты, как всегда из-за чумы.

А теперь о финальных достижениях моего пера.

– О чем твои последние пьесы?

Мне кажется, они об авторе, идущем не в ногу со временем. Вечный неприятель дышит ему в спину, и спасающийся бегством драматург чувствует разверзшуюся перед ним бездну. Один за другим умирают его сотоварищи, и их, как картонных кукол, убирают со сцены. Друзья уходят в темноту. Автор еще не стар, но все более одинок. Его последняя надежда – на молодость и возрождение. Он возвращается к темам сонетов – любви и продолжению рода, – но на этот раз не как к литературному упражнению, а как к чему-то глубоко личному. У него рождается внучка Элизабет. Его настоятельно зовет назад в Стрэтфорд старый дом, из которого ему когда-то так не терпелось убежать. Рождение внуков оживляет былые желания и воспоминания. Но героини, которые, как цветы, украсили своим присутствием мои последние пьесы, больше походят не на новорожденного ребенка, а на умершего. Все они уходят корнями в историю моего бедного умершего сына, схороненного глубоко в земле, глубже, чем можно измерить. Мой младший брат мне тоже был почти как сын. Хамнет и Эдмунд перевоплотились в девушек-героинь. Снова и снова ваш автор молит умершего мальчика простить его за то, что позволил ему умереть, за то, что его не было рядом, чтобы спасти его, за то, что его просто не было рядом. Его боль не утихает ни на миг.

Последние пьесы – болеутоляющее от личной и театральной трагедии. Маловероятные сюжеты, неправдоподобные персонажи, экзотические места действия, кораблекрушения, бури, разлучения, воссоединения, признания, примирения – и все благодаря невероятной игре случая, природы, божественного провидения и невероятной силе человеческой любви, приносящей надежду и высшую гармонию. Проступки и пороки прощены, разногласия улажены, утраченная любовь возвращена, потерянные дети найдены, домашний очаг становится новым царством души. – И о чем же эти пьесы?

О состоянии души и ума. О необходимости примирения со Вселенной. Иов восстанавливает душевное равновесие не тем, что слушает философов, а размышлениями о красоте мира – бессмертии звезд, чуде снежинки, великой простоте природы. По-моему, я наконец-то начал что-то понимать. До этого я был болен. Боюсь, что даже не в своем уме. Мне нужен был доктор. Мне казалось, что Стрэтфорд станет лекарством, необходимым для сладкого сна.

Его время еще не пришло. Я еще не сказал своего последнего слова.

Не сказал и в «Перикле», который к тому же не был целиком моим. Его начал безвестный поденщик, а я, как будто вернувшись на двадцать лет назад, только закончил. Давно я не прикладывал руку к чужой пьесе, и для меня это был верный признак угасания творческого огня.

Но все же я любил «Перикла», как люблю его и сейчас. Возможно, потому, что я взял его фабулу из Джона Гауэра[165], которого всегда высоко ценил. Церковь Святой Марии Овери, где его похоронили, находилась неподалеку от «Глобуса», и я, бывало, останавливался постоять у могилы и изваяния Гауэра не столько в благоговейном молчании, сколько в безмолвном обожании. Мне нравится его памятник – старик поэт, голова которого покоится на стопке книг, среди них его «Vox Clamantis», «Speculum Meditantis» и «Confessio Amantis»; из последней я позаимствовал часть фабулы для своей пьесы – хороший способ почтить чью-то память. Я лично играл роль Гауэра, наслаждаясь легким ритмом тетраметров Пролога, в котором упоминания о посте и мясоеде, шумных пирах и беседах во время них создавали атмосферу былого Уорикшира и старой Англии, которая стремительно уходила в прошлое.

Для бренной жизни возродясь, из праха старый Гауэр встал;

Ваш слух и взор потешит он, спев песню дедовских времен.

Как хорошо было выйти перед избранной публикой и нарушить освещенную свечами тишину «Блэкфрайерса» песней моря – наполнить театр волнами, которые омывают и рай, и ад. Эх, будь бы мы в открытом море, было бы не так страшно! Волненья-то я не боюсь, пусть хоть до луны достанет… Лишь кит с разверстой пастью проплывает, когда вода сомкнётся над тобою и ляжешь ты, как раковина, скромно на тихом дне морском… За это мстить нам поклялась богиня и бьет волнами берег наш поныне. Моя задача была превратить крошечную сцену в открытое море, сделать каждую строку мокрой от вздымающихся волн, и я знал, что мне это удалось. Старик Гауэр восстал из гроба, чтобы поведать свою историю, и немудрено, что она была небылицей. Мне сходили с рук самые невероятные эпизоды, которые вызвали в зрителях тягу к удивительному и удовлетворяли их жажду чудес. Но жаждали не только они, но и автор, который от трагедии, истории и комедии теперь все чаще обращался к магии и волшебству, что свойственно старикам (вспомните хотя бы Гомера): Старцы ваши сновидениями вразумляемы будут, и юноши ваши будут видеть видения.

Мечты, с которыми двадцать лет назад я вошел в Лондон, больше не существовали. В каком-то смысле я их воплотил в жизнь. Возможно, не совсем, как я того ожидал, потому что мы всегда ожидаем счастья, зная, что оно – иллюзия того завтра, которое никогда не наступит. Я осознавал, что преждевременно состарился и изнемог. Моя следующая пьеса, «Цимбелин», тоже написанная в соавторстве, – пьеса уставшего человека, напрасные старания человека, страдающего от нервного истощения. И дело не только в нелепом сюжете – наборе нахватанных повсюду обрывков, которые так и не соединились в единое целое. Уверяю тебя, Фрэнсис, в том нет моей вины – эта пьеса, эта театральная чушь тоже была не вполне моей, я ни за что бы за нее не взялся, если бы не выдохся, не истощился. Теперь-то я вижу, что сочинитель зашел в тупик, растерял волшебство изображения. Я написал слишком много в слишком краткий срок. Я еще пытался что-то сказать, но говорил судорожно и лихорадочно. Если бы я не вернулся домой, у меня случился бы нервный срыв.

Я вернулся в Стрэтфорд, где меня ждал покой.

А также призрак мертвого Хамнета, который из своей по-прежнему опустевшей комнаты часто преследовал меня в моих пьесах.

Теперь тебе не страшен зной,

Не страшны вьюги снеговые!

Ты в вечный возвращен покой,

Рассчеты кончены земные!

Красотка, парень золотой, монах —

Все после смерти – только прах!

Погребальная песнь по умершему мальчику звучала в моем мозгу уже почти пятнадцать лет. Ему теперь было бы двадцать пять, а он стал тетраметрами, образами, рифмами. Он стал Филарьо из «Цимбелина».

А умер вновь уже Мамиллием из «Зимней сказки», мальчиком, который заболел, потому что рядом не было любимой матери, но, разумеется, по вине отца, которого я наказал в своей пьесе.

– Похоже, ты наказывал себя.

Кого же еще?

Перед смертью Мамиллий говорит, что зимой более уместна грустная сказка. Нет ничего грустнее, чем смерть ребенка, и нет ничего бесполезнее, чем тщетные попытки воскресить одного ребенка в другом, хотя актер, игравший Мамиллия, позже появляется на сцене в облике разлученной с ним сестры Утраты. Моей Утратой была моя незамужняя Джудит – живущая среди пастбищ и полевых цветов Уорикшира, потерянная для меня, отца, которого с ней не было, – и неважно, где происходило действие: в Лондоне или Богемии. Она была сестрой умершего Хамнета, имя которого, как всегда, обозначало потерю, указывало на того, кого не было рядом. Мне казалось, что это наказание оставленного в живых двойняшки, этого грустного, любящего и беззащитного существа.

Итак, Хамнет в могиле, Сюзанна замужем, у нее маленькая дочка.

– А Джудит?

Я больше не могу скрывать историю Джудит. Возможно, доктор Джон Холл теперь единственный человек, достойный стать отцом наследника – замены Хамнету, чтобы порадовать меня на старости лет и исполнить обещание бессмертия моих уже разрушенных хворью чресл, той самой вечности, о которой я писал в своих подслащенных сонетах.

Как безумен род людской!. Ну и что с того, что мои последние пьесы – старомодные сказки. Они близки моему сердцу. Умершая жена оживает, потерянная дочь возвращается непроторенным морским путем, обезумевший муж возвращается в здравый рассудок. Но неверной была не жена, а он сам – пусть только в своих мыслях. Теперь он пришел в себя, семья воссоединилась.

– Но он наказан смертью сына.

Хочу забыть, а ты напоминаешь – как ворон над жилищем, где чума, так это слово в памяти витает. Смерть сына в «Зимней сказке» – наказание, которым карают повредившегося в рассудке отца, измучившего себя, истерзанного, грешного человека, задающего себе один и тот же вопрос: «Была ли смерть Хамнета возмездием за мои грехи?» Неверность Гермионы была надуманной, ненастоящей, существующей лишь в болезненном мозгу ее безумно ревнивого мужа. Моя была настоящей. Возможно, так наказывают нас боги или Бог? Сын умирает, и вероломного отца, как Иова, поражает болезнь, Сатана стегает тебя адским бичом, а скорпионы вгрызаются в кости, обезображивая их и причиняя боль.

В пьесе все это есть – мучения, самоистязания, наваждения. Но она – всего лишь старая сказка и не более того, театральная пьеса, позаимствованная из «Пандосто»: «Триумф времени» Грина. И мой триумф над Грином, который насмехался надо мной двадцать лет назад, когда я появился на сцене. Я усилил звучание словесных отголосков и заимствований и позволил себе что-то вроде мести давно умершему и потому беззащитному Грину. Он назвал бы это кражей, а я ответил бы, что все поэты – сороки-воровки. Я с большим удовольствием разрисовал его блеклые перья и возобновил наш старый спор, превратив его бездарность в магию. У него был талант, вот только его талантишко был куцый, не более чем чтиво для горничных. В 1607 году «Пандосто» был переиздан, но я воспользовался первым изданием 1588 года – одной из первых книг, которую купил, когда пришел в Лондон. Сводя старые счеты, я взял из пьесы все, что хотел. Лопни от зависти, Роберто, и пусть твой призрак перевернется в гробу!

Такая была моя «Зимняя сказка», мой последний взгляд на уорикширскую жизнь и Англию, какой я ее знал: песни, пастухи без ума от Сильвии, влюбленная парочка, жаркие поцелуи – можно ль будущее взвесить? Ну, целуй – и раз, и десять: Мы ведь молоды не век, – цветы и сады Стрэтфорда. По мере того, как приближалось время моего ухода из театра, те цветы все более призывно кивали мне издалека. И дождь и град и ветер – а как же без них? Как без воров и бродяг, что ходят под ними, или тех, кто доит овец и плачет, как Утрата, позабывшая мечтанье стать принцессой. В пьесе был зловещий подтекст: природа безусловно жестока, и, как Леонт, я был несостоятелен в роли мужа и отца. Пора наверстывать упущенное – время вернуться к цветам, корням, семье.

Но до возвращения в Стрэтфорд к эйвонским лебедям мне оставалось написать еще одну пьесу – мою театральную лебединую песнь.

67

Последней пьесой до отъезда домой была удивительная морская история, начавшаяся, как и «Перикл», в 1609 году, когда экспедиция отправилась в Америку помочь нашей колонии под названием Виргиния. Там, в Джеймстауне, каждую зиму вымирала половина поселенцев. Второго июня из Плимута вышла небольшая флотилия парусных кораблей. Все они за исключением флагмана «Морское похождение» успешно добрались до Джеймстауна. Флагман со всей своей командой считался сгинувшим в белой утробе моря во время бури, которая рассеяла флотилию.

Ровно десять месяцев спустя в Джеймстауне пришвартовалось два маленьких суденышка. На их борту был полный экипаж «Морского похождения» – все до единого, ни одного раненого или пропавшего без вести. Случай небывалый. Сев на мель у бермудского Острова дьявола, они опасались быть съеденными обитавшими там племенами ну или, по крайней мере, столкнуться с такими же ужасами, как те, которые пережил во время своих путешествий Отелло. Вопреки ожиданиям, остров оказался безмятежной гаванью, где они нашли приют и наслаждались красотами природы. На протяжении многих месяцев им удавалось выжить, питаясь мясом диких кабанов, дичью и рыбой, ягодами и корнеплодами. Они жили в страхе, уверенные, что остров населен призраками, так много там было странных звуков – вероятно, обитающих там демонов и духов. Построив два суденышка, они добрались с Бермуд в Джеймстаун.

Моряки поведали о морском огне на вантах, который перебрасывался с паруса на парус и перебегал по снастям. Так родился мой Ариэль: напав на судно, я то на носу, то на корме, на палубе, в каютах смятенье зажигал, то, разделяясь, я жег в местах различных, и на марсе, на реях, на бугсприте пламя сеял и сталкивал. Морской огонь оказался огнями святого Эльма[166], но духи ведь зрелищней, и кто мог утверждать, что они не существуют? Страх перед людоедами, питающимися человеческой плотью, породил Калибана, имя которого напоминало по звучанию «каннибал». Я прочитал в какой-то книжонке описание чудесного происшествия в открытом море: когда на команду корабля напал непреодолимый сон, разразилась страшная буря, но ни один из моряков не пострадал.

И в моей «Буре» шторм тоже оказался не таким разрушительным, как опасались перепуганные моряки, потому что он был вызван искусством – или наукой – герцога Просперо, который подчинил себе аборигенов одного из островов в новом мире и водрузил на острове свой флаг. Калибан и Ариэль были двумя полюсами непорочного, первозданного мира, и пьеса ставила вопрос: а были ли они лучше образованных людей?

И снова закружился водоворот: бури, кораблекрушения, потери, оставленные дети, близкие, считающиеся умершими, взрослые не в ладах друг с другом, юные целомудренные возлюбленные, преодолевающие трудности, песни, божества, сверхъестественные силы, двойственность в людях, дуализм эпохи, но все заканчивается воссоединением, примирением и сказочным финалом – несмотря на зловещий подтекст, который сбивает с толку и заставляет призадуматься. Дикая смесь, не правда ли? Я смог преодолеть усталость «Цимбелина» и чувствовал, что могу завершить карьеру на высокой ноте классически сжатой пьесой.

Калибан сильно отличался от Шейлока, а от лесных фей – и подавно. Его согнали с его мест, он порабощен, и его горячая кровь может ввести вас в заблуждение, заставить думать, что он чист, невинен и даже благороден. Но тот факт, что его лишили собственности, что его притесняют, не меняет его натуры – звериной, безобразной, примитивной, грубой и бесстыдной. Он не невинный неиспорченный ребенок, который питается ягодами и любит музыку.

Он дикарь, который пытается изнасиловать вашу дочь. Пока не появился Просперо, Калибан не сильно-то облагородил свой остров, и не нужно быть провидцем, чтобы представить себе, что произойдет, когда колонисты уйдут и туземцы начнут сами управлять островом.

Но и Просперо отнюдь не образцовый правитель – и на острове, и у себя в Милане, и он становится интересным, только когда снимает обязанности строгого правителя и постигает азы человечности, кротости и сострадания, начинает задумываться о том, о чем я думаю сейчас, – о смерти, и любому властителю нужно начинать с этого.

«Буря» – о власти, естественной и сверхъестественной, мирской и божественной, о владении собой. Просперо учится быть лучшим повелителем – во всех смыслах этого слова. «Буря» – об искуплении, возрождении, о существовании сразу нескольких правд, о необходимости веры – но не в форме догмы, а веры в природные силы, без которой даже комедия жизни уже больше невыносима. Зовите ее молитвой, если вам так угодно, как это делает Просперо: И верно б гибель мне грозила, когда бы не молитвы сила. Но имеется в виду не англиканская молитва. Моя последняя пьеса ясно свидетельствует, как мало осталось во мне официальной религиозности: я понимал, что формальная вера – сказка. Все мы острова в океане, и ни один остров не околдовывает больше, чем остров театра.

И театральный остров никогда не выглядит пустыннее и печальнее, чем когда публика расходится, а у драматурга больше нет новых сценариев. Пора вернуться домой, отречься от чар магии, которые на двадцать лет превратили его в театральное божество, переодеться в затрапезную одежду заурядности и готовиться к смерти. Именно это я и прошу вас сделать – взглянуть на уязвимость, непрочность и непостоянство жизни. «Буря» – жесткая пьеса – о неясном, преходящем и бесконечно трогательном.

И об истинном, Фрэнсис. Об истинном.

– Забава наша кончена.

Актеры, как тебе сказал я, были духи и в воздухе растаяли, как пар. Вот так, как эти легкие виденья, так точно пышные дворцы и башни, увенчанные тучами, и храмы, и самый шар земной когда-нибудь исчезнут и, как облачко, растают. Мы сами созданы из сновидений, и эту нашу маленькую жизнь сон окружает.

Окружает, но не заканчивает, хотя можно рассматривать нашу жизнь как краткое пробуждение от окружающего нас забытья.

– Ну ты загнул!

Прости, дружище, что принимаю твое долготерпение как должное. Мой рассказ близится к концу. В финальной речи Просперо обещает поломать свой жезл и утопить магическую книгу, волшебник отрекается от своего удивительного чародейства и дара провидения и возвращается домой. Тому, кто так долго жил в мире фантазии, придется примириться с заурядностью, в которой он начал жизнь и о которой никогда не забывал. Что может быть печальнее того, во что я превратился, – актера без роли, волшебника без волшебной палочки? «Буря» была моим прощанием с искусством. Закончив ее, я купил недвижимость в Лондоне и распрощался с поэзией. Тогда я думал, что уже больше не напишу никаких других строк, и, как любая настоящая поэзия, они шли от сердца, а не от сухого интеллекта, который заставляет сочинителя тщетно марать бумагу. Я исписался, отгорел, но устроил финальный фейерверк былого колдовства.

Король смотрел «Бурю» в банкетном зале Уайтхолла. Дело происходило в ночь Всех Святых в начале празднеств 1611 года.

– Ну конечно же, празднества!

К тому времени я уже уехал к эйвонским лебедям и явился на показ своей лебединой песни из Стрэтфорда. А теперь я думаю о смерти, и мой терпеливый адвокат приехал из Уорика составить завещание – до того, как я засну навеки.

68

– Вот именно, «составить завещание», а посему нам обоим не помешает хорошенько выспаться. Но хотелось бы подкрепиться чем-нибудь на дорожку. Может, сырку, а? Как думаешь?

Я – пас. От сыра я беспокойно сплю.

– Какие грезы в этом мертвом сне пред духом бестелесным реять будут? Ради сыра я готов примириться с последствиями.

Шаги Фрэнсиса неуклюже прогрохотали вниз по лестнице и затихли в глубине дома в поисках малютки Элисон – теперь уже обеспеченной малютки Элисон.

Какие грезы в этом мертвом сне пред духом бестелесным реять будут?

Ты знаешь историю про императора, которому приснилось, что он бабочка, и когда он рассказал об этом одному из своих мудрецов, тот глубокомысленно спросил его: «А откуда ты знаешь, что ты не бабочка, которой снится, что она император?» Прекрасный ответ, Уилл. Откуда ты знаешь, что ты не сын мясника, которому приснилось, что он драматург? Или что он был драматургом? Сейчас все выглядит как сон, хотя и было лишь вчера. Вот что случается, когда истекает отведенное тебе время. Жизнь проносится перед тобой, как пред глазами утопающего. Для тебя она не более чем море бед, с яркими крапинками голов, медленно покачивающихся в бесстрастной бездне. Все, кого ты знал и любил, ушли от тебя, невозвратно потеряны. Отец твой спит на дне морском. Кораллом стали кости в нем. Два перла там, где взор сиял…

Элисон зашла с сияющим взором – и с блюдом сыра.

Зажарь его получше, Элисон, чтобы Фрэнсису приснилось побольше денег. Уж скоро явится Царица Маб.

– А это еще кто такая, Уилл? Что еще за Царица Маб?

Так, никто. Я замечтался.

– Грезы, грезы. Отведай лучше сыру.

Спасибо, не хочу. Запах такой, что скоро тебе на подмогу сбегутся все мыши в доме.

– Вкуснотища! Извини, что разговариваю с набитым ртом. Давай закругляться с завещанием – мы уже почти закончили.

Я помню, как покидал Лондон. «Просперо» был последней пьесой, которую я написал целиком. Меня ждал дом на Нью-Плэйс. Как Ариэль, я когда-то зажигал смятенье и страстно томился жаждой свободы, чтобы вновь предаваться стихии. В Лондоне я жил налегке, даже не столько на квартире, сколько в своих пьесах, и налогов платил всего пять фунтов. Конечно, у меня были кое-какие сбережения, сокрытые от взора сборщика налогов, хотя никакой особой погоды они не делали. Я рассовал свою лондонскую жизнь по карманам – у незнакомца, которым я внезапно стал самому себе, у такого перекати-поля, как я, это заняло не больше десяти минут. У меня не было собственности в Лондоне, и жил я как бродяга. Не осмеливаясь оглянуться назад и боясь разрыдаться, я захлопнул за собой дверь носком сапога.

Стрэтфорд образца 1611 года вполне мог бы сойти за Стрэтфорд 1601-го или 1581-го. Он ничуть не изменился. Немногие из тех, кого я знал, дожили до седых волос, дебелости или усыхания. Большинство уже умерло.

Зато неистовые пуритане пребывали в отменном здравии. Они запретили любые театральные преставления в приходе. Не удивляйся пуританам, Фрэнсис, меньше всего – их страху и ненависти к театру. В каком-то смысле я даже жаждал анонимности, забвения, свободы от разгоряченной человечьей беготни. На все это опустился занавес. Все было в прошлом и больше не существовало.

– Ой ли?

В Стрэтфорде не было волнующей непредсказуемости Лондона, где люди редко сидели или лежали, они всегда бежали. Я думал, что стрэтфордское уединение хоть чуть-чуть утолит мою боль, даст мне перемену, возможность немного отдохнуть и успокоиться вдали от шума и гама, неистовства и грязи, замкнутого круга лихорадочного сочинительства, репетиций, собраний, руководства театром, сумасшедшей, маниакальной необходимости зарабатывать как можно больше денег. Но в том-то и незадача. Человек привыкает к переутомлению, попадает от него в зависимость. Без него – таков уж безумный парадокс нашей жизни – он расслабляется еще меньше. Напротив, в его мозгу пульсация не только не утихает, но усиливается. Пальцы, больше не сжимающие перо, подрагивают, глаза беспокойно бегают по сторонам. Он ловит взгляд одержимого незнакомца, уставившегося на него из зеркала. Он спрашивает то, что ты боялся спросить себя: так это все? для этого я прожил жизнь в полузабвении реальности? Снова окруженный бесконечным притяжением горизонта, настойчивого, как сила прибоя, как буксир луны, он закрывает глаза и притворяется, что их нет и можно оставить без ответа их призыв, тихий, неспешный зов, которым он пренебрег четверть века назад.

Я собирал урожай с фруктовых деревьев, задавал корм скотине, размышлял о смысле закатов, высчитывал расстояния между тополями. Уехав с острова искусства, Просперо понял, что Милан не изменился и все такой же утомительный, надоедливый и скучный. Я заскучал. Я продолжал вставать чуть свет – натуру не обманешь – и сидел в кресле, вперив взгляд в пространство пред собою. Что ж мне теперь делать? Пересчитывать сливы в саду? «Да, – отвечала Энн, – вот именно, пересчитал бы лучше сливы. Хоть какая-то польза!»

Польза? Что значит «польза»? Я написал сорок пьес и сто пятьдесят четыре сонета, знаменитые поэмы и многое другое – а были ли они полезны? В чем она, польза искусства? Чем она измеряется?

К пятидесяти пяти годам в сексуальном смысле Энн уже угасла, просуществовав двадцать пять лет, не жалуясь, на бесполом положении соломенной вдовы. Теперь у нее снова был муж – сорокасемилетний пенсионер, и после многих лет разлуки мне пришлось заново знакомиться с семейной жизнью. В последний раз она у меня была, когда мне было чуть больше двадцати. Представьте себе двух чужих друг другу пожилых людей, которые ночью залезают в супружескую кровать и лежат рядышком, слушая дыхание друг друга в беззвучной тьме, а утром ждут, чтобы медленный рассвет просочился, как рана через повязку, сквозь ставни, над шкафами с одеждой и на стены. В арктических сугробах простыней между нами было несколько дюймов, но масштаб нашей карты был бесконечность, и самым маловероятным из ночных соприкосновений было случайно задетое плечо или мизинец ноги, за которые пусть и не ожидались, но предлагались извинения. Интересно, она хоть иногда вспоминала, как когда-то целовала в полях того восемнадцатилетнего паренька? Когда я думал о нем, сраженном в Шоттери как ударом молнии, я задавался вечным вопросом: куда делся океан любви, в который мы тогда нырнули с головой? Море движется в оковах приливов и отливов, но никуда не исчезает. Как же получается, что любовь вытекает по капле, пока от нее не остается и следа, вообще ничего? Она прошла, как великолепие юности, которая когда-то нас озаряла. Теперь осталось лишь сухое, иссеченное морское дно, бесплодное, как пустыня. А когда-то она остроумно шутила и хоть на краткое время, но всецело предавалась любви. Почему мы позволяем горящей в нас искре угаснуть? Позволяем умереть живущей в нас детскости? Во всем виним время, не признавая своей вины, но если обвинение справедливо и необходимо найти виновника, то да, наверное, время повинно во многом.

В ту первую осень, когда я вернулся домой, время было моим лютым врагом. Когда-то я играл им, теперь оно играло со мной. Дни длились бесконечно, и каждый день добавлял новые оковы узнику уединенной жизни. Осень угасла в зиму, и черно-белая волна накрыла Уорикшир. За ней накатила зеленая волна весны. И золотая волна лета. Еще одна зима настигала меня, как белокровие. А потом пришла пора снова пересчитывать сливы. Это было несносно.

Наверняка старик Иеронимо[167] снова сошел бы с ума, если бы не пришло спасение из прошлого, предложив мне сладкий фрукт, которого мне так не хватало, – возможность написать пьесу. Разумеется, тот плод был запретным. Я отправился в Лондон. Энн тихо клокотала от злости у порога.

– Ну вот, опять уходит, старый дурень, да еще зачем-то нацепил шпагу! Не лучше ли прихватить с собой костыль?

Холодная синьора Капулетти, как и другие персонажи, не всецело плод моего воображения, Фрэнсис.

– И как вы думаете, куда он навострился? В Лондон! Не успокоится, пока эта вонючая сточная канава не убьет его, как убила половину Англии!

В ноябре он убил принца Генриха[168]. Конечно, в смерти несчастного мальчика можно было винить и Лондон. Именно это читалось в черной книге лица моей жены. Единственная выжившая дочь бедного Якова, шестнадцатилетняя Елизавета, вскорости должна была выйти замуж за будущего короля Богемии, Фридриха, Электора Палатина Рейнского. Свадьба была назначена на День святого Валентина 1613 года, и король потребовал включить в программу праздника новую пьесу. Руководитель «Слуг короля» былых времен удалился от дел, но, насколько я слышал, еще жив. Велите ему немедля же взять ноги в руки и примчаться в Лондон. Яков отличался прямолинейностью характера и не стеснялся в выражениях. Одно последнее задание. Отлично, Уилл, каждый подданный – слуга короля, удалился ли он от дел или нет, желания его величества, и т. д. и т. п., а звон монет всегда был сладок моим ушам, и еще более отрадна была перспектива после года удушья на уорикширских просторах снова пожить в Лондоне.

Театральный Лондон сильно изменился, и в отсутствие стрэтфордского кота вволю откормились театральные крысы. Бен Джонсон наслаждался моим отсутствием больше всех остальных. В плеяде тусклых звезд он стал светилом сцены. Чэпмэн, Тернер и Хэйвуд казались ярче, чем на самом деле, потому что не было меня. А к мрачному Вебстеру слово «яркий» вообще не подходило. Бомонт уже покончил с холостой жизнью и со сценой, но, как я уже говорил, Флетчер все еще сочинял. Мы посовещались и придумали пьесу, подходящую для свадебных празднеств дочери короля. Что могло бы быть уместнее для такого случая, чем «Генрих VIII»? Я задумал завершить цикл исторических пьес, и теперь, когда Елизавета уже больше десяти лет была в могиле, написать, насколько это возможно, о современной Англии. Я выдержал приличествующую паузу. Напиши я эту пьесу раньше, старые кости королевы яростно прогремели бы в эхе глубокого склепа. Память о великих никогда не умирает, так что приходится ублажать даже их трупы.

Я написал большую часть пьесы, так как Флетчер ничего не смыслил в истории. Моя усталая рука помогла ему также с «Двумя благородными родичами», «Карденио» и несколькими другими пьесами. Но рука моя и вправду устала, я заметил это однажды, когда она неловко ползла, царапая страницу, как подергивающийся краб. Что со мной происходит? К тому времени я уже лишь изредка производил неплохие отрывки, и один-другой хороший монолог сиял, как светлячок во тьме. Я лишь слегка касался пестрых сцен. Даже в удачных монологах я повторялся, топтался на месте – мэтр, который пробавляется старыми запасами и почивает на лаврах. Былого буйства неукротимой магии уж больше не было. Я от нее отрекся, я устал, я выгорел дотла. «Буря» была моим последним ярким всполохом, и хотя я вздыхал и стонал на отдыхе, на самом деле ничего другого, как охать, мне больше не оставалось.

«Генрих» мог бы стать сенсацией, взорваться как бомба – пьеса о тирании и вере, – но оказался лишь отсыревшей петардой. Генрих Тюдор? Он приказывал срезать монахов с виселиц живыми, отрубать им руки, чтобы они не могли креститься, вырывал их католические сердца и тыкал их в них носом, потому что католичество за пределами Англии было теперь лишь мочой в сточной канаве, заражавшей его церковь, – а он хотел вывести новую породу ручных псов. Он был чудовищем, и в своей пьесе я мог бы показать дому Стюартов, как далеко они от него ушли. Вместо этого я дал королю то, чего ему хотелось: пышное, образцово-показательное зрелище, написанное по случаю.

А может, ему вообще было плевать – несмотря на то, что по иронии истории мы исполняли нашу пьесу в том самом зале «Блэкфрайерса», где восемьдесят лет назад заседал церковный суд по делу развода Генриха с Катериной Арагонской, положивший начало распахнувшейся бездне[169]. Какое дело было Якову до всего этого? Возможно, пьеса о Генрихе VIII напомнила ему о его Генрихе, который, будь он жив, мог бы стать Генрихом IX, но не пережил отрочества, а юный Карл[170] был ему неважной заменой. Видит бог, я знал, что значит потерять сына, я знал, что такое страх будущего. И посочувствовал ему, когда увидел, как мрачно взирали его печальные слезящиеся глаза на играющих для него «Слуг короля». В тот день я не играл, я был зрителем. Мои дни на подмостках были в прошлом.

– Да, но старый деляга, сидящий в тебе, все еще не потерял нюх!

Ты говоришь о Гейтхаусе? Да, правда. Когда я приехал на свадьбу принцессы, я присмотрел один домишко – сторожку у ворот Блэкфрайерского монастыря в двухстах шагах от нового театра. Для театрального человека он был удобно расположен по пути на причал Паддл, где занимались своим ремеслом лодочники – перевозили тех, кто направлялся в «Глобус». Местоположение домика было сподручно для обоих театров, и тебя в момент могли домчать с одного берега Темзы на противоположный. После многих лет переездов с одной съемной квартиры на другую оно мне показалось идеальным, ведь одна моя нога была на пенсии в Стрэтфорде, а другая в Лондоне. Я нашел тихое пристанище в Гейтхаусе, вблизи средневекового монастыря. Это любопытное место пользовалось дурной репутацией. В нем было много черных ходов, запасных выходов, закоулков, подвалов, темных углов и спусков к реке. Печально известное в свое время, оно было лисьей норой, укромным убежищем католиков-иезуитов. В топклиффские девяностые охотники на папистских священников установили за ним слежку. Такая вот ирония судьбы. Более существенным было то, что Бербидж жил неподалеку и «Русалка» была рядом. Этот домик мог бы стать моим прибежищем вдали от неперечтенных слив и холодной синьоры Капулетти, протягивающей мне костыль, от бессмысленных рассветов, сердитых стрэтфордских закатов и лица незнакомца, уставившегося на меня из зеркала. Я убедил себя, что домик был хорошим финансовым вложением, его можно было сдавать внаем.

Я был жалок, да? Хворый человек, готовящийся к будущему, которое, как он прекрасно понимал, никогда не наступит. Но мне так чертовски хотелось, чтобы сделка состоялась, что я заплатил его владельцу сто сорок фунтов и на следующий же день сдал его назад в аренду не просто за грошовую годовую ренту, а практически бесплатно. Хемингс, Джон Джексон и Уильям Джонсон, хозяин «Русалки», пришли вместе со мной, чтобы подписать и заверить договор. Продано господину Уильяму Шекспиру, дворянину из Стрэтфордана-Эйвоне, в графстве Уорик.

– Да, здесь в бумагах говорится – 10 марта 1613 года.

Я сдал его в аренду одному знакомому, Джону Робинсону, и вернулся в Стрэтфорд, мысленно планируя возвращение в театр. Как несчастный старый калека, который бормочет себе под нос, что он будет делать, когда встанет с постели, – глаза его блестят болезненной решимостью, но это лишь притворство: он знает, что уже никогда не поднимется. Я знал, что вижу Лондон в последний раз. Лондонская жизнь была позади.

И как знак того, что все прошло, именно представление «Генриха VIII» 29 июня того года послужило концом великого «Глобуса».

– А, пожар!

В пьесе в честь прибытия Генриха в дом кардинала Вулси палят из пушки. Искра от залпа попала в соломенную крышу театра и вспыхнула пламенем, которое превратило театр в дымящиеся руины. Слава тебе господи, что меня там не было и мне не пришлось стать свидетелем пожара. Труд всей моей жизни в считаные секунды поднялся в небо и через несколько минут осел пеплом на землю.

Древесина, из которой был сложен «Глобус», была еще от первоначального театра, где поставили мою первую пьесу. А теперь, на моей последней пьесе, театр сгорел. Во всем этом было нечто зловеще-символическое. Какой-то голос, казалось, говорил: «Оставь все это, Уилл, оставь!»

Пуритане ликовали. «Длань Господня, – злорадствовали они, – заставила мерзких актеришек отведать преисподней, которая их ожидала». Но ад был здесь и сейчас. Тогда это казалось истинным адом: сгорели все костюмы, декорации, тщательно выписанные суфлерские книги, сценарии пьес, а вместе с ними – средства к существованию всех сотрудников театра. Работу им давал театр, наш новый мир – который в конце прошлого столетия мы приветствовали шпагами на рассвете на замерзшей Темзе.

«Увидь руины мира», – написал Бен.

Но меньше чем через год мы обратили трагедию в триумф и на том же месте возвели новый «Глобус». Пайщикам он влетел в копеечку. К тому времени я уже продал свой пай и, чтобы избежать потерь, окончательно удалился от дел. Пожар убедил меня, что пришло время вернуться домой и остаться там навсегда. Конец театральных грез. После этого ноги моей больше не было в театре. Я уже никогда не посмотрю пьесы, за исключением финала этой.

– Которой?

Знаком ли ты со стихотворением Рэли, Фрэнсис? Наверное, нет.

Что наша жизнь? Плохая пьеса,

В которой выпало играть.

Сперва костюмы подобрать,

Во чреве матери одеться.

Десяток реплик, мизансцен,

Два-три удачных монолога…

Кто доживет до эпилога,

Тому не весело совсем.

Остатки славы и стыда

Укрыло занавеса бремя…

Мы поиграть пришли на время.

Мы умираем навсегда.[171]

– Есть и другие занятия, кроме актерства, старина.

Разве? Печаль, уныние, пустоту и неимоверную боль вызывало во мне сознание, что я никогда больше не увижу сцены и того, что составляло мою профессиональную жизнь, мое моральное и физическое существование: таверну «Русалка» на Бред-стрит, книжные лотки у собора Святого Павла, шпили и дворцы, сверкающие в лучах солнца, толпы зрителей, стекающиеся к «Глобусу», Лондонский мост, Темзу, сверкающую майским утром. И сцену, на которую я выплескивал все мое существо, снова опустевшую без меня.

Прощайте все. Я не был создан для жизни судьи с округлым брюшком или тощего Панталоне, серьезного читателя или сельского дворянина. Вот и я достиг седьмого возраста, выслушивал бабу, которая меня совершенно не знала, разговаривал с цветами, жил воспоминаниями детства и, разумеется, пересчитывал проклятые сливы.

Но иногда скуку развеивал Драйтон. Проездом из Лондона к другу, жившему неподалеку, в Клиффордских палатах, он привозил свежие сплетни. Пару раз приезжал Бен, а один раз, в ожесточенной, но заведомо проигрышной войне со своим брюхом, – даже пришел пешком. Радостные встречи, вне поля слышимости Энн, но очень редкие. Респектабельность набросила покров скрытности на шкуру актера. В его доме останавливался приезжавший на Троицу проповедник. Безукоризненно правоверный Уилл получил двадцать пенсов субсидии от городского совета за каждую кварту хереса и кларета, чтобы славный проповедник прополоскал себе горло и у него хорошо звучал голос во время проповеди.

– На этот раз ты удалился от дел окончательно.

Я начал удаляться двенадцать лет назад, написав «Короля Лира». Уход от дел должен был быть обыденным, естественным и непринужденным, но за пределами дворцовых ворот удалившегося от дел сочинителя ожидала мрачная пустошь. А также потеря авторитета, индивидуальности, смысла жизни и здравого рассудка. Противодействием этому глубоко сидящему страху была работа, работа и еще раз работа. А еще покупки, приобретения. Если честно, я начал удаляться от дел даже не двенадцать, а двадцать лет назад, когда умер Хамнет. Я начал уходить от счастья, начал удаляться от самой его возможности, чтобы приготовить себя к чему-то другому, чему-то, что не было счастьем. Я спустился в долину лет и дожил до пожелтевших листьев осени задолго до того, как пришла моя пора, и начал обдумывать конец. А ведь я был на самом пике славы. Но в чем она состояла? Создавать и разрушать миры, вызывать в людях страсти, воскрешать мертвых, чтобы отомстить живым.

Всему пришел конец. Остались лишь незначительные битвы, такие как с пьяницей и дебоширом по имени Джон Лэйн, который молол что ни попадя и пустил слух, что Сюзанна имела сношения с Рейфом Смитом, торговцем шляпами и галантереей, и заразилась срамной болезнью. В то время Сюзанне было тридцать лет.

– И, без сомненья, она была fedissima conjux[172].

Без сомненья, и матерью первого из своих пятерых детей. Но, будучи врачом, ее муж часто бывал в отъезде, и злые языки пустили слух о его жене. Лэйн был негодяем, и вся его семейка отравляла воздух Стрэтфорда. Кроме того, он был фанатичным противником живущих в городе пуритан, которые глубоко уважали Джона. Этому гнилому паршивцу было выгодно опорочить доктора Холла через его жену. Сюзанна привлекла его к ответу за клевету в консисторском суде при Вустерском соборе, заседание которого состоялось 15 июля 1613 года. Неудивительно, что Лэйн в суд не явился и был отлучен от церкви. Пятно позора было смыто, и буря в стакане воды улеглась.

На следующее лето в Стрэтфорде случился пожар, выжегший поля и разрушивший больше пятидесяти домов. Последовали тяжбы об огораживаниях. Говорили, что овцы сжирают людей. Но до овец мне не было никакого дела. Мне нужно было позаботиться о Джудит.

– А что там за сложности с Джудит, Уилл? Ты сказал, что расскажешь позже.

Слишком долго вдаваться во все детали. Подай-ка мой стакан, и на сколько нам хватит вина, столько и продлится мой рассказ.

69

Джудит уже перевалило за тридцать. Как ты знаешь, недавно, с отчаянья, она вышла замуж за бледное подобие мужчины, Томаса Квини, двадцати семи лет от роду. И зачем только люди женятся на женщинах старше себя? Я сам был когда-то на его месте, и, когда я узнал о предстоящей свадьбе, мне почудилось, что я слышу больше, чем звон свадебных колоколов. Я быстро понял, в чем тут дело.

Короче говоря, Квини никчемный, дрянной и безнадежный человечишко. Его высшим достижением в жизни было снимать в аренду трактир. Мне совсем не по душе, что такой человек теперь кормилец семьи моей Джудит. Радоваться тут нечему, но, если бы дело было только в этом! К сожалению, все гораздо хуже.

Квини долго приглядывался к Джудит, еще когда (не вполне успешно) управлял Атвудской таверной на Хай-стрит. Я умолял ее подождать, узнать его получше, но она говорила, что ей пора, возраст. Что я мог ей на это ответить? Старый Капулетти говорит, что и одной дочери слишком много. Жестокие слова, но моя дочь была в два раза старше его дочери и надеялась, что Квини исправится. Ей еще долго придется ждать – с малой вероятностью успеха. А я и не рассчитываю. Она пошла напролом, наперекор моим желаниям.

Из-за февральского поста свадьбу подготовили поспешно, нужна была особая лицензия, что показалось мне странным. Лицензия от местного викария, Джона Роджерса, который утверждал, что у него имелись полномочия на выдачу подобных документов. Тревога моя усилилась, когда епископ Вустерский оспорил лицензию, сообщив нам, что в таких случаях только он мог выдать настоящую, и вызвал счастливую парочку в консисторский суд Вустера. Квини пренебрег вызовом и в суд не явился. Его немедленно оштрафовали и отлучили от церкви – вместе с женой. А значит, если запрет останется в силе, они не смогут окрестить своего первенца. Вот так начало священного союза – пара закосневших в грехе отверженных родителей и младенец в лимбо! И хотя они в какой-то мере несли ответственность за несчастное стечение обстоятельств, ни гроша моего состояния не достанется церкви, которая ошельмовала мою дочь! Тебе это ясно?

– Ага.

Вот именно что – ага. И это, Фрэнсис, было только началом напастей, которые их одолели.

После церемонии в Святой Троице я попытался избежать лицемерных рукопожатий, сославшись на болезнь: Я пройдусь немного. Пусть немощность моя вас не смущает. Я слегка взволнован – душевное смятенье… И пошел домой по мерзлому февральскому полю. От холода мне вскоре захотелось помочиться. У старого больного человека на это уходит много времени. И пока я стоял, глядя, как чистый белый снег превращается в желтую лужу под жалким тонким ручейком между моими сапогами, я подумал: вот как закончились тридцать лет моего отцовства. Когда дочь, которую отец когда-то качал на своих коленях, наконец покидает его, чтобы лечь в постель со своим мужем, отец чувствует, что он не удался как отец, ему не удалось удержать ее около себя, его предали. Безрассудно, не правда ли? Пора невинности прошла, и чистые узы превратились в засаленные лохмотья, подобные лужице мочи. Брррр! Я встряхнулся и застегнулся.

Придя домой и стянув перчатки, я тупо уставился на свою правую руку – золотого кольца-печатки не было. Оно соскользнуло с моего тощего бледного пальца, когда я снял перчатки, чтобы помочиться. «В. Ш.» лежал где-то под снегом на холоде, как очень скоро будет лежать его хозяин. Потеряв Джудит, сестру Хамнета, я меньше чем за час потерял еще и свой герб – двойной удар. Я почувствовал опустошенность, хотя знал, что дни старого Уилла все равно сочтены. Если вернуться прямо сейчас, то рядом с предательской желтой дырой в снегу еще удастся найти кольцо. Я подошел к двери и выглянул наружу. Я устал и дышал, как кит. Стремительно сгущалась тьма. Пока я стоял в нерешительности, снова закружились снежинки. За несколько секунд они укрыли меня, как саван. Я захлопнул дверь и, слегка дрожа, сел во главе пустого стола. Я не мог понять, дрожал ли я от холода или меня знобило. Я знал лишь одно – дочь моя вышла замуж за осла.

Вскоре после свадьбы он переехал с ней в другую таверну с подходящим названием «Клетка». Надо было его там захлопнуть и выбросить ключи. На недействительном свадебном контракте едва высохли чернила, как над нашими головами разразилась буря посильнее – раскрылись его шашни с Маргарет Вилар. Семейство Виларов было из низов, даже ниже, чем Квини и Лэйны, – матерщинники, богохульники, развратники и клеветники. И с такой братией водил дружбу Квини, пока ухлестывал за моей дочерью. Только пару недель назад бабенка из этой компашки, Маргарет Вилар, умерла в родах. Ее похоронили вместе с мертворожденным ребенком. За секунду до смерти она прошептала имя отца несчастного красного недоразумения, которое превратило роды в постель позора и в смертное ложе.

– Отцом был Томас Квини?

Кто же еще? И завтра он должен явиться перед церковным судом.

– Без сомнения, вынесенное решение будет incontinentia cum quadam[173] Маргарет Вилар.

И несомненно, он прилюдно признает, что имел сношения с указанной женщиной.

– Fassus est se carnalem copulacionem habuisse cum dicta[174] Вилар. Адвокатская латынь сообщает достоинство происшедшему. Да, он владел ею. Но если выразиться менее формально, он трепался с нею в то же время, что и с моей Джудит, – был незаконно близок с двумя женщинами в одно и то же время. Теперь он женат на младшей из них – по утверждению епископа Вустерского, не совсем законно, – а другая женщина и внебрачный плод похоти Квини лежат в могиле. Как на все это посмотрит непредвзятый духовный суд? Хотя все это мелочи в сравнении с его виной. Завтра Квини поплатится за свой грех на суде церкви.

– Какой позор!

Ему присудят публичное покаяние: три воскресенья подряд он будет стоять в церкви, облаченный в белую простыню, а проповедник будет бесчестить его (и мою бедную Джудит!) перед всем приходом, что безмерно порадует здешних пуритан. Вся в папочку, вышла замуж за такую сволочь! Мерзкий актеришко получил в зятья того, кого заслуживает, несмотря на роскошный дом, Нью-Плэйс, и свое лондонское важничанье. Мне отмщение, как сказал Господь… И пусть не обманывается, Бога не проведешь. Короче, нетрудно представить, что они скажут.

– А можно что-нибудь сделать? Может, воспользоваться связями?

Я обо всем позаботился, переговорил с викарием и изрядно потратился на крупную партию кларета, чтобы смочить его глотку во время моих с ним обстоятельных бесед, да еще несколько бутылок, которые он прихватил с собой, чтобы тщательно обдумать окончательное решение. Даже умирая, я позаботился и спас Квини: он выплатил пять шиллингов штрафа на нужды приходской бедноты и понесет частное покаяние в Бишопсгейтской часовне, которая принадлежит стрэтфордскому приходу, но не имеет собственной церкви и расположена вдали от людских глаз. Таким образом, мы избежим унижения троекратного публичного выставления в белых одеждах под удовлетворенное перешептывание в стенах Святой Троицы.

– Уилл, ты гений.

– Dismissus[175]. Квини все сойдет с рук, и хотя он не избежит закона, по крайней мере, он не испытает в полном объеме гнева Церкви.

Но не моего гнева, Фрэнсис, не моего!

– Это мы ему обеспечили, черными канцелярскими чернилами на белом листе бумаге.

У меня никогда не возникало сомнений по поводу того, что заставило Квини так страстно возжелать несчастную дочку Шекспира – не любовь и даже не похоть, а откровенный поиск выгоды и жажда наживы. Ему не хватало денег, и, попивая пивко со стрэтфордскими пьянчужками, он, должно быть, решил жениться на моей единственной незамужней дочери. Шекспировская сучка засиделась в девках, а ведь она, поди, получит больше чем фунт-другой, когда старик отец наконец-то скопытится и оставит ей все свои лондонские заработки. Легче простого прочесть мысли Квини. И он сильно перетрусил, когда обрюхатил Маргарет Вилар. Ему позарез нужно было жениться на Джудит до приближающегося рождения ублюдка. Отсюда спешка и незаконная лицензия. Он набедокурил и подумал, что, если он не успеет жениться на Джудит, его могут заставить жениться на Маргарет или что я откажусь признать его зятем, что означало бы большие денежные потери для него в завещании будущего тестя, когда тот умрет. Все в Стрэтфорде знают, что я умираю, а Квини так хотелось поучаствовать в дележе добычи.

Не удастся! Удачно женившись, он будет присутствовать при дележе, но не участвовать в нем. Я сам все поделил.

– Что! Крыса там? Мертва, червонец об заклад!

Мне нужно наказать его и, к сожалению, Джудит тоже, чтобы не дать его блудливым и вороватым рукам прикоснуться к моим деньгам, заработанным адским трудом.

Что еще добавить? Все есть, как есть, ничего не изменишь. Сюзанна сделала прекрасную партию, Джудит – несчастливую, и это отразилось на их жизни. Сюзанна – сильная, умная, веселая и живая, Джудит – хмурая туча, печальная и задумчивая, сестра-близнец, потерявшая брата-близнеца, всегда неполная, постоянное напоминание о бедном мертвом мальчике, несчастная потерянная девочка, Утрата, напоминание о том, что было, а не о том, что есть или еще может быть.

Ей хотелось любви, ей хотелось выйти замуж, и в ухажерах недостатка не было. Не было недостатка в молодых людях, которые с надеждой в сердце стучались в нашу дверь, – но исход был всегда один и тот же. Кто давал им от ворот поворот? Отец, которому страстно хотелось издалека уберечь ее от недостойных поклонников, отец, который должен был приехать из Лондона, чтобы дать свое благословение, но либо не появлялся вовсе, либо запаздывал. Он уже отдал тьме одного из близнецов и боялся отдать какому-нибудь незнакомцу и второго. Он слишком сильно хотел защитить ее от всевозможных опасностей: предательства невинности и красоты, от неверности в любви, о которой он знал больше, чем многие другие. Но в конечном итоге он так трепетно о ней заботился, что сам ее предал. Такая отцовская любовь редко приносит счастье детям, особенно когда на пути стоит другой ребенок, мертвый или живой. Она жила в лучах слишком яркого солнца. Когда умер мальчик, я стал любить ее не меньше, а в два раза больше, чем раньше. Слишком сильно. Женихи убирались восвояси, женились и взрослели. А Джудит осталась несорванным цветком и чуть не превратилась в матрону. И тут откуда ни возьмись ее последняя надежда – очаровавший ее Квини, которому не понадобилось много усилий.

Немного усилий понадобилось и для того, чтобы свести в могилу ее отца. Я угасаю день ото дня. Когда я узнал, что вопреки моей воле она все же выходит замуж за Квини, я позвал тебя, дружище, и мы составили черновик январского завещания. Помнишь, ты хотел, чтобы я его сразу же подписал, а я отказался?

– Ты так и не объяснил почему.

Я ждал… И оказался прав. Я слышал перешептывания о возможной беременности. Но не Джудит была беременна. Когда скандал о шашнях Квини с Маргарет Вилар стал достоянием гласности, доктор Холл даже подумал, что со мной приключился удар. «Небольшой», – сказал он. «Нет, Джон, – отвечал я ему. – Я ранен в мозг, и мой единственный славный зять не в силах помочь мне залечить ту рану. Слушание и вынесение приговора назначено на завтра. Дело предрешенное. И завтра же, в День Леди[176], все в Стрэтфорде будут шептаться, что Джудит Шекспир не леди, а еще одна шлюха Квини!»

70

О моя бедная Джудит.

– Дело серьезное. Дай-ка я проверю, что мы там написали – нет ли там лазеек.

Их нет. Но сердце разрывается на части, когда я наказываю за этот неблагоразумный брак ее– Бог свидетель, Квини сам по себе уже наказание. Но у меня нет другого способа. Я не хочу допустить Квини к наследству.

– И ей-богу, в завещании он даже не упомянут: супруг, за которым она будет замужем – теперь понятно.

Единственное признание мною его существования – намек, из которого легко понять, что через три года она может быть замужем за кем-то другим. И если повезет, то этого кретина не будет в живых. Я от него так и не получил земли на сто фунтов по условию брачного контракта. А посему то, на что надеялся гнусный золотоискатель, женясь на дочке Шекспира, потеряло законную силу: он не получит и пенса.

– Из январского черновика ты исключил слово «зять».

Боже мой, как невыносимо называть его подобным образом! Я дал ему понять, что он мне не сын. Все остальное, надеюсь, тоже понятно, Фрэнсис?

Как божий день. Сто пятьдесят фунтов – в руки Джудит, из которых сто – наследство и еще пятьдесят – на случай, если Квини заплатит сто фунтов долга по брачному договору. В противном случае она получит лишь процент, а если у них будут дети, когда она умрет, они унаследуют капитал.

– Таким образом, Квини не получит ни гроша.

Главное – не перегнуть палку, иначе я рискую ввергнуть мою кровь и плоть в нищету. Напомни, Фрэнсис, оставил ли я ей блюдо в январской копии завещания?

– Теперь его получит Элизабет, а Джудит – только серебряное с позолотой. И все.

Прискорбно. Выскочила замуж вопреки моему желанию, да еще за такого негодяя. Ничего не попишешь. Они ранили меня в самое сердце.

Что-то еще? Вот что. Ты знаешь, что мой свояк, шляпный мастер Харт, при смерти. Дочь его умерла, и у него осталось три сына. Кроме детей ему больше нечем похвалиться. Но речь не об этом. За двенадцать пенсов ренты в год Джоан может жить в доме на Хенли-стрит до конца своей жизни. Двадцать фунтов стерлингов и всю мою одежду – Джоан, да? А деньги – ее мальчикам. Уильяму, Майклу, и я так и не вспомнил, как зовут третьего. Я не в себе. И десять фунтов – бедноте.

– Двух фунтов вполне бы хватило. Даже пять – щедро.

Какая разница? Я все-таки чего-то достиг в этой жизни, и когда-то я тоже был беден.

– В конце жизни людям нравится быть бедными – назад к наготе, раздать все, что нажил.

Да, раздать тому, кому хочешь, кому это действительно необходимо. Чем еще осталось распорядиться, Фрэнсис? Прости мне мой уставший мозг – он туманится, но я еще хорошо помню даты. Мы кольца для моих товарищей упомянули?

– Так точно.

Добавь-ка набожного католика Уилла Рейнолдса и Энтони Нэша, он взял на откуп мою десятину, а также Джона Нэша – двадцать шесть шиллингов и восемь пенсов каждому, и то же Гамлету Садлеру – Гамлет, Хамнет – сколько раз я писал это слово, произносил это имя! – и моему крестнику, Уильяму Уокеру, – нет, ему двадцать шиллингов. И пять фунтов Томасу Расселу…

– Постой-ка.

И не забудь про себя, Фрэнсис.

– Ну, в этом нет необходимости…

Помимо оплаты за твой труд, конечно же. Дружбы ради, Фрэнсис, дружбы ради.

– Ну…

Нет, ты уж запиши. И Фрэнсису Коллинзу из города Уорик…

– Куда я надеюсь добраться до наступления темноты…

…в графстве Уорик, дворянину – ты же дворянин, Фрэнсис…

– И?

Тринадцать фунтов шесть шиллингов и восемь пенсов…

– Это очень щедро, старина.

…которые должны быть выплачены в течение одного года после моей смерти. Если хочешь, можно ускорить выплату.

– Не нужно спешки, Уилл. Не торопи смерть…

Сюзанна точно обеспечена?

– Она не в проигрыше. Этот дом со всей утварью, два дома на Хенли-стрит, Гейтхаус в Блэкфрайерсе, земли за пределами Стрэтфорда и все остальные земли и владения станут майоратом ее старшего сына, если он у нее родится, и, уповая на милость всех святых, это произойдет. Майорат будет переходить от сына к сыну – и так семь раз, как ты указал, а если никто из ее отпрысков не выживет, он перейдет к внукам Джудит, если она переживет всех своих сыновей. Мы всё предусмотрели. Ты сделал все, что мог.

Состояние останется в целости и будет передаваться от одного ее сына к другому – и так семь раз.

– А дальше к сыновьям ее дочери, твоим внукам, и дальше к детям сыновей.

При условии, что они законнорожденные. Запомни, Фрэнсис, два условия: они должны быть законными и мужского пола. Наследование должно осуществляться по праву.

– Ты все еще думаешь о своем мальчике.

Мысль о нем меня не отпускает. Где-то в роду должен же быть сын, должен быть, должен быть!

– Ты сделал все, что мог.

А что я сделал? Зачем мы пишем завещания? Пытаемся изменить прошлое и повлиять на будущее. Хотим возместить утраты, положить конец горестям и сохранить нажитое в мире, который уже больше нам не принадлежит. А надо бы понять и примириться с тем, что будущее мертвых не касается и завтра им не принадлежит. Ложе смерти больше, чем любое другое место, преподает нам этот последний урок, только мы ничему не учимся. Ведь что такое завещание? Рука мертвеца, восстающая из могилы и указывающая вам путь, последняя попытка обмануть смерть, продолжить жить и влиять на жизнь тех, кого мы больше всего любим и ненавидим. Поэтому церкви, которая ошельмовала мою дочь, ничего не достанется и ни один Хэтэвэй не получит и гроша.

В ход идет все – даже кровать.

– Какая кровать?

А, я забыл. Запиши-ка, Фрэнсис. Также даю и завещаю жене моей мою вторую лучшую кровать с принадлежащей ей утварью. -И все?

Да.

– Но зачем?

Тебе лично о чем это говорит?

– Ничего, как любому другому человеку. И Энн это тоже ничего не скажет. Кровати не разговаривают.

А эта – скажет. Это говорящая кровать. Вот только о чем она говорит? о любви? о воспоминаниях супружеского блаженства? как ты думаешь, Фрэнсис?

– Я знал людей, которые неохотно завещали кровати своим вдовам, гоня прочь саму мысль о том, что она будет спать с другим мужчиной в той же самой кровати, что и с первым мужем.

И вновь упасть в объятия другого не все ль равно, что свесть в могилу снова того, кто умер уже раз?

– Но Энн уже за шестьдесят.

Да и что мне за дело? Нет, наша кровать мало что значила для меня, и, думаю, для нее тоже ничего не значит, постель, в которой мы наконец спим вместе, как две замороженные рыбины. Пусть она будет своего рода извинением за то, что большую часть нашей семейной жизни мы не делили ту постель, насмешливым поцелуем после долгих лет соломенного вдовства, рукой долго отсутствовавшего мужа, протянутой многострадальной супруге. Признание тридцати пяти лет холодности и угасания. Или намеком мертвеца на то, что в других местах я находил кровати помягче, женщин подостойней, больше близости и доверия и любовь почище. Если б только это было правдой, Фрэнсис! Но, может быть, хоть это убьет в ней желание разделить со мной мое последнее ложе, ложе праха. Ведь я ж не Джон Донн. Я не хочу в могиле «яркой пряди, кольцом обвивающей мое запястье». И вообще, та двуспальная кровать принадлежит ей, она привезла ее с собой из Шоттери. Я всего лишь отдаю ей то, что по праву ее, оставляю ей ее собственность, часть ее вдовьего наследства и положения старшей дамы в доме. Сюзанна проследит за этим. Об Энн позаботятся Холлы, и она ни в чем не будет нуждаться. Не вижу в этом никакой жестокости.

– Это даже не жестокость.

Всего лишь равнодушие – ты это имеешь в виду?

Это вопрос не холодности, это вопрос закона. То, что о ней позаботятся Холлы, – дело семейное. Но с точки зрения закона упоминанием конкретного предмета – вот этой самой кровати – завещатель отказывает вдове в обычной трети совместно нажитого за годы супружеской жизни имущества, другими словами лишает ее наследства. Я тебя прямо спрашиваю: ты это имеешь в виду? Что стоит за этим пунктом завещания?

Ничего подобного, Фрэнсис, и я не об этом тебя спрашивал. Я спросил, считаешь ли ты этот пункт безразличием с моей стороны?

– У меня имеется опыт в таких делах, и я знаю, как другие люди выражают волю в завещаниях: быть похороненным рядом со своей возлюбленной женой – моей дорогой Ребеккой, моей нежной Маргарет, да ты и сам знаешь: моя верная и любящая – и имя. А ты, Уилл, даже ни разу не упоминаешь ее по имени, в январском черновике она вообще никак не названа, да и в этом завещании она, как Квини, безымянна. Не пора ли исправить это упущение? Ни любви, ни теплоты, ни одного напоминания, ни малейшего подарка на память, ни кольца, ни любящего слова – ничего.

Но посмотри, Фрэнсис, в этом документе нет выражений чувств, признаний в любви – ни к кому, по крайней мере на словах. Лишь слова на службе закона. Это ведь последняя воля, а не «Король Лир». И вовсе не значит, что за словами нет эмоций. Напротив, здесь уйма сентиментальности, упрятанной между строк, за декорациями и персонажами. Мы провели за завещанием весь день, и в каждом пункте – чувство, только я не выставляю его напоказ. Ты же меня знаешь, Фрэнсис. Кольцо Бербиджу, блюдо дочери, кровать жене, то есть вдове – тут тебе и радость, и гнев, и разочарование, и товарищество, и чувство вины – весь документ пронизан ими. Ты думаешь, он не раскрывает нежных чувств к моей плоти и крови? Напротив – он красноречив, ведь я завещаю им все.

– Это не сразу бросается в глаза. Ты ведь с самого начала сказал, что завещание должно быть ясным и недвусмысленным, никакой неоднозначности, как в пьесах. А теперь оказывается, что, несмотря на намерения, и здесь то же самое.

Может, ты и прав, Фрэнсис, возможно, и в этом документе есть своя маленькая драма. Не в том, что я написал, а в том, о чем я умолчал. Он красноречиво говорит об аде навязанной женитьбы. И в моих пьесах можно найти отсутствующих жен, жен, которыми пренебрегают, жен, вычеркнутых из жизни мужей, несовместимых возлюбленных, женившихся в спешке, слишком молодыми, и узлы девственности, развязанные слишком скоро.

– Ты намеренно отклоняешься от сути вопроса. А кровать… Ах, если бы я мог завещать ей шоттерийские поля, чтобы она побродила по ним еще раз и вспомнила времена, когда юный Уилл Шекспир был без памяти влюблен в Энн Хэтэвэй, которая была для него всем. Но наша семейная жизнь прошла порознь, и мы возобновили наше холодное знакомство перед лицом смерти, которая нас вскоре разлучит. Зловещие предзнаменования, письмена на стенах, гласящие – дни твои сочтены, окружают меня повсюду. Я один в лучшей кровати в доме. И нечего добавить – только поставить подпись.

– В свидетельство сего я приложил к сему мою руку (и печать). Нам придется изготовить новую печать, а пока оставим «руку», кольцо свое ты потерял. Числа и года вышеозначенного, 25 марта в лето Господне 1616-е.

О! И моя шпага, я забыл про свою шпагу – один из Коумов когда-то завещал мне немного денег. Пусть Томас Коум возьмет мою шпагу. Она должна была достаться моему нежному мальчику Хамнету… У меня ведь был сын, Фрэнсис, пока его не поглотили тени…

– Отдохни.

Потом. Дай-ка мне документ, дружище. Три листа? Необходимо заверить каждый. Очень хорошо. Два слабых усилия, ты уж прости, последний нужно предварить словами – мной, Уильямом Шекспиром. Вот так. Умничка Уильям, как говорила когда-то мама, – написано твердо и разборчиво. Но силы на исходе, и имя оказалось скомкано в корявую паучью закорючку.

71

Нет, еще не время умирать, еще не время. Это ты, Фрэнсис? Узнаю – всегда с чашей у губ.

– Да, старина. Последнюю, на посошок. И еще одну, для моей лошадушки.

Можно и мне одну?

– А надо ли? Ты ж задремал.

Мне нужно взбодриться. У меня будет к тебе еще одна, последняя просьба.

– Все, что хочешь, старик, надеюсь, что не последняя.

Обещаю, что больше ты ничего за мной записывать не будешь.

– Дружище, мы же закончили завещание. Оно хоть и без печати, но уже подписано.

Это не завещание, это коротенькое стихотворение, которое я сочинил только что, пока дремал.

– Как это у тебя легко получается. Хотелось бы мне так работать! Иногда ум работает, как углекоп: пока мы отдыхаем, он делает за нас опасную и грязную работу.

– Хорошо. Что за стихотворение?

Записывай. Мои пальцы уже не держат перо.

– Секундочку. Вот так. Я готов.

Тебе мое завещание показалось слишком сухим, да?

– Пожалуй.

Так вот тебе мое последнее желание, Фрэнсис.

– Погоди.

Не беспокойся, всего четыре коротенькие строчки. Мои последние.

– Что ты задумал?

Приготовься записывать.

– Я готов.

Во имя Бога, друг, не рой

Останков, взятых сей землей;

Нетронувший блажен в веках,

И проклят – тронувший мой прах.

– Это ж эпитафия. Да.

– И что с ней делать?

Да что ж еще? Ее высекают на могильном камне.

– Может, ты хочешь ее напечатать?

На камне. Чтобы все видели. В особенности могильщик.

– Ты опять о нем?

Я не перестаю о нем думать. Это небольшое послание от меня к нему, чтобы он призадумался. Неплохая вещица?

– На мой взгляд, немного смахивает на Рэли.

Или на стихи Гамлета к Офелии, или молитву Просперо. Но это мои собственные стихи – слово напоследок местному могильщику, старому пердуну и пройдохе.

– Да тот уж давно помер.

А его род живет и никогда не умрет.

Хочу, чтоб он был ко мне добрее, чем его предшественник к обитателям склепа.

– И проклят – тронувший мой прах – страшная строка.

Он меня когда-то сильно напугал, теперь моя очередь. Моя последняя мольба, моя последняя воля. Ради Иисуса Христа и ради меня. Я же говорил тебе, Фрэнсис, что, как человек, платящий церковную десятину, и как светский ректор, я имею право быть похороненным не на погосте и намерен воспользоваться этим правом. Хочу, чтобы меня похоронили в восточной части церкви Святой Троицы и не тревожили мой прах. Это не гордыня. Страх, конечно, возвращение старого детского ужаса, который всегда был со мной и по мере приближения смерти охватывает меня все больше. Кости, которые пугают Джульетту и ужасают Гамлета, грубый старикан, роющий могилы в Стрэтфорде, – разве ты не видишь, как они толпятся в комнате, наполняя мои последние часы, и с ними остальные мои создания?..

– По-видимому, пора звать священника.

Зачем, Фрэнсис? Ты – мой священник.

– Я ж тебе говорю: я не священник, я всего лишь адвокат. Ты заговариваешься.

А зачем же, по-твоему, тебя кормили весь день, как призового кабана? Мы могли бы закончить завещание меньше чем за час. Ты, дружище, слушал мою исповедь. Неужели ты думаешь, что я доверюсь священнику? И что даже если я ему доверюсь, то признаюсь ему в том, что рассказал тебе? Ведь я приблизился к истинному, к главному, к тому, что называют смертью. И на пороге конца не время притворяться. Мне пришлось бы признаться в том, во что всю свою жизнь я верил на самом деле. Если я скажу, какого священника позвать, я выдам свою веру. А зачем? Ведь я сам до конца не уверен. Это между Богом и мной – если он есть и нас слышит. Я спросил тебя в самом начале: кем ты меня видишь, католиком или протестантом? И вот что я вам скажу: я умру, не раскрыв своей тайны, я исповедался толстяку отцу Фрэнсису, переодетому адвокатом. И советую любому и тебе тоже, если позволишь дать совет адвокату, умереть, так и не решив, какая религия лучше. Мне просто нужно было выговориться, а здесь поговорить не с кем: Джон занят – даже не зашел сегодня; Энн? – ты сам все видел; а о Джудит лучше не упоминать.

– Да ты старый лис, Уилл. И не думай, что я не заметил, что стоит за словами твоей эпитафии.

И что же, Фрэнсис?

– Это же очевидно! Наказав не тревожить твою могилу, ты запретил твоей вдове разделить ее с тобой, когда наступит ее черед. Отторгаешь ее целиком, не пускаешь ее в свою загробную жизнь.

Ты сам старый хитрый лис. Мы никогда не были одной плотью и никогда не станем одним прахом. Разъединенность продолжится и после смерти.

– Какой же ты все-таки странный человек, Уилл! Мне даже как-то стало не по себе.

«Фрэнсис и вправду был сам не свой, – подумал я. – Должно быть, после всего того, что он сегодня съел». Было уже за полночь, когда он поцокал домой. Лошади трудно было бежать рысью с тучным адвокатом на спине. А галоп с такой ношей был бы не под силу даже крылатому Пегасу.

72

Рэли уже давно освободили из-под стражи и приказали отправляться за золотом[177] – поди туда, сам не знаю куда… Слыхал, что в январе умер Хенслоу… Пасха в этом году была ранняя, в последний день марта. К тому времени, помнится, завещание было подписано: увяли розы мая, померкнул воздух рая – вспомнит ли кто Нэша после моей смерти? Наступил апрель, опять апрель. Говорят о чьем-то дне рождения. Дал жизнь мне этот день и жизнь возьмет, и там, где начал, должен я окончить. Круг жизни завершен, как говорит мой Кассий.

Кассий? Как потускнел светильник! Эй, кто там? Глаза мои устали; оттого почудилось им страшное виденье. Огонь блестит каким-то странным светом. Откройся мне! Кто ты?

Я твой злой гений, Брут.

Кажется, я действительно умираю. Потише, милые друзья. А, впрочем, спокойной музыке я был бы рад. Она б меня немножко усыпила. Музыка… – потерпи, мой мальчик… Я начинаю забываться. Дремотный звук. Не ты ли, сон-убийца, к нему жезлом свинцовым прикоснулся и музыку прервал? Какое здесь паденье было, Гамлет, о Гамлет!

Вот он ушел, и вновь я человек. Клянусь, я видел его и всех их, собравшихся здесь. Простите, господа, последние проказы мозга…

Но нет. Сознание вновь прояснилось, и я свободен от спутавших меня простыней и захлопнутых ставен. Я снова могу говорить свободно. Что вам рассказать? Ведь речь умирающего, говорят, как полный звук, вниманье поглощает. Хотите слышать мою исповедь? Нет, это для священников и палачей. Фрэнсис не разболтает мои признания. Религия, политика и могильщики опасны даже после смерти.

Хочется верить, что смерть – конец несчастьям, что она – сон со сновиденьями или без, черви, гниение и смрад, склеп, пердеж могильщика, безвестный край, холодная недвижность, кораллы, глина, жемчуга. Она вечный дом, который простоит до Судного дня, построенный крепче, чем строит каменщик, корабельный мастер или плотник… Она – тишина, у которой нет конца, покой, о котором мы мечтаем, нечто, то, что остается, последний враг и первый настоящий друг.

А, и будущая жизнь. Ни одной из известных религий не удалось соединить яркий день и тьму. Одно прошло, готовься к другому, веруешь ты или нет. Я насытился жизнью, любовью, смехом и болью. Я готов – не к аду или раю, но к тому, что будет: захватывающему приключению или забвению.

Я умираю.

Мой брат Гилберт, который был галантерейщиком в Святом Брайде, умер четыре года назад. Ему было сорок пять лет, он был неженат.

Он последовал за мной и Эдмундом в Лондон – губительное место для моих братьев. Он завещал, чтобы после смерти его тело перевезли назад в Стрэтфорд. Ричард остался в Стрэтфорде и умер через год после Гилберта. Я тогда еще жил в Лондоне, репетировал пьесу к королевской свадьбе. Бедняге Гилберту было всего лишь тридцать восемь лет. Из всей шекспировской семьи выжила моя сестра да я с двумя моими дочерьми. Я говорил, что шляпник Харт тоже в могиле? И тетю Маргарет, последнюю из сестер матери, забрала земля – в прошлом году или, может, в позапрошлом? Она была последней из сниттерфилдской родни.

Смерть…

Что это за звук? Должно быть, колокол часовни через дорогу звонит по моей уходящей душе. Когда умру, оплакивай меня, не долее… земною грубой оболочкой праха прикрыта грубо… сползает быстро… чем перезвон печальный, что возвестит отход из мира зла. Он звонит о том, что вот он я, лежу, ожидая смерти и воспоминая то, что хотел забыть: пламя в сниттерфилдском очаге, Агнес и дядя Генри, нужник и звезды, рука Саутгемптона на моем плече, и Эссекс, всходящий на плаху, солнечный свет, струящийся в окна Уайтхолла, и Эмилия у клавесина, черная и опасная, Эмилия верхом на мне в постели, вот она растворяется и превращается в Энн, молодую Энн, и мы жарко целуемся в шоттерийской траве, и у меня это первый раз в жизни, школьная комната и скотобойня, шлюхи и смрад греха, толпа зрителей, ревущих в одобрение Генриху в «Розе», беднота, стоящая у сцены «Глобуса», неистово орущая: «Смерть французам! Жги испанцев! Вспори ублюдку брюхо!», сердце Хартли, вырванное из груди, и гуси, пролетающие над головами, пустившиеся в путь по Англии, Англия, значит зима еще не закончилась, если дикие гуси летят в том направлении? – нет, но прошу вас, государи, это мои дочери сидят у моей постели?.. я старый дурень, боюсь, я не совсем в своем… я ошибаюсь или то мой сын, мой нежный мальчик, Мамиллий, Гамлет, юный Макдуф и моя бедная Утрата? печальная Марина, моя Миранда, Имоджена, Элисон, позволь мне прикоснуться к твоей груди, юная Элисон, видишь, они все пришли попрощаться, стены полнятся ими, мебель, простыни, тени, заберите их от меня, друзья, они повсюду, они оттягивают мне ноги, да, я знаю хорошо тебя: ты – Глостер, меня позором отметила судьба моя, неужели если б вот эта окаянная рука… что, если та рука… руки! мне их вид глаза из впадин вырывает, никакие ароматы Аравии не отобьют этого запаха у этой маленькой ручки, вот еще пятно, пятно от горчицы, вытру сначала – у нее трупный запах, как сказала бы моя мама – да, прощай, милая мама, твой любящий отец, нет, мама, мать и отец – муж и жена, одна плоть, и поэтому, милая моя мама, мой отец, ленивца сына ль вы пришли журить, что дни идут, а он под злую руку – нет, нет, мой отец, увы, на лед низвергнул он поляка, топор в руке, сдается, вижу я отца, увы, бедный дух, и пробил час, пора! Сигнал мне колоколом подан, молчание, не слушай, скажите там, чтоб больше не звонили, а колокол часовни все звонит, но сегодня он звонит не для того, чтоб я шел в школу, старый дядька Хиггс препровождает меня на тот свет, до конца, боже, смерть неминуема, Гамлет, как говорится в Библии, если не сейчас, все равно того не миновать, всему – свой срок, будь он в живых, он стал бы королем заслуженно, за него мой голос, на время отдали свое блаженство, пусть в честь его громко музыка гремит, и дыши с трудом в жестоком мире, чтобы рассказать историю мою, о, мой нежный мальчик, идите, идите, скомандуйте дать залп, спи спокойным сном под ангельское пенье, лучший отдых – сон, умереть – уснуть, уснуть и отдохнуть, дальнейшее – молчанье, дальнейшее – отдохновение, дальнейшее…

Покой.

Покойся, мятежный дух.

Эпилог

Как правило, призраки не произносят эпилогов, но я, освобожденный от любых пут времени, могу поступать, как пожелаю. И есть ли голос убедительней, чем снявшая оковы душа героя нашего повествования? Ведь нет уже земной и грязной оболочки праха, и я могу обращаться ко всем вам, милостивые государи, напрямую – кто бы вы ни были и где и когда бы вы ни жили.

Прежде всего вам, наверное, хочется узнать, как я умер. Не знаю, почему это всем так любопытно. Ведь сказал же я Фрэнсису: существует единственный способ прийти в сей мир, на это представление с шутами, но выходов – тысячи, и какая, собственно, разница, через какой ты вышел? Уходишь ли ты раскланиваясь, смеясь, проклиная, под бурные аплодисменты, равнодушное молчание или насмешки – все пути ведут туда же. Не важно, как человек умер, важно, как он жил. Возможно, я умер от болезни Венеры, поплатившись за грехи молодости. А может, когда во второй половине марта вдруг резко потеплело, я перебрал во время попойки с Драйтоном и Джонсоном и по неосторожности подхватил простуду, за которой последовала горячка, а потом пришла «подруга стариков» – пневмония, которая меня и прикончила. Может статься, я умер от последствий лондонской жизни: слишком много работал, слишком мало спал, ел в одиночку, пил, сочинял далеко за полночь, скрипел пером при свете лампы, чадящей вонючим салом, по грубому шероховатому пергаменту фолио, напрягая нездоровый мозг, следя за тенями, скользящими по стенам. Я уж перестал распутничать и пировать в компании лондонских весельчаков, пить до рассвета и затевать кулачные бои с подонками, воняющими потом, – все это было в далеком прошлом. Но и респектабельная жизнь тоже не прибавляла здоровья – постоянный литературный труд, чтение, редактирование, актерство, режиссура, управление театром, изнурительные гастроли, непрестанное сочинительство в водовороте жизни. А может, я умер от тифа или паралича? – или в конце концов, после многих промахов, за мной пришла и все-таки поймала в свои сети чума? Нет. После свадьбы Джудит со мной действительно приключился небольшой удар, здоровье мое пошатнулось и пошло на ухудшение. Но я уже так и так выгорел дотла или, как говорила мама, «напрочь изнемог». В итоге я умер от того, что я был Уильямом Шекспиром. Я умер от сорока пьес, ста пятидесяти четырех сонетов и всего остального. Не одно меня убило, так другое.

А разговоры о дне рождения, которые я смутно слышал в час, когда горит окно для гаснущего взора? Я умер в день своего рождения, 23 апреля, – верный себе апрель нанес очередной удар. Похоронили меня 25-го. Энн прикрыла мне глаза однопенсовыми монетами, проводила меня до церкви и в могилу и продолжила вдовствовать. В этом у нее был богатый опыт.

Последний путь человека бесконечно печален. Сама по себе смерть может быть ужасной, грустной, трагичной, отвратительной или просто банальной – несущественным событием. Большинство философов именно так и утверждает. Но, по-моему, особенно печально в траурном шествии то, что тело везут по улицам, хорошо знакомым усопшему, где прошла его жизнь. Мой путь был совсем незамысловатым: под перезвон ненавистного колокола по Чэппл-Лейн, мимо моей старой школы и вдоль сияющей реки по усаженному ивами берегу Эйвона к церкви Святой Троицы. Меня везли мимо липовых и ольховых деревьев, но я больше не мог слышать плеск речных волн и шорох тихо проплывающих лебедей. А дальше – на крыльцо церкви и вверх под неф перед алтарем, поближе к северной стене, на место упокоения, где по окончании церемонии могильщик закопал меня на глубине семнадцати футов под основанием церкви.

Объяснения излишни. Большинство стрэтфордцев довольствуется могилой в шесть футов глубины, но я рад, что заставил могильщика потрудиться и вспомнить эпитафию, известное вам четверостишие, которое я сочинил, а Фрэнсис записал. Вы мне не верите? Оно и понятно, кто ж верит призракам? Сходите на мою могилу в Святой Троице и взгляните на могильный камень. А если вы его уже видели, не показался ли он вам странным?

Бросается в глаза отсутствие имени. Поразительное дело, ведь он увековечивает память величайшего писателя всех времен – наконец-то я говорю об этом без всякого хвастовства, хоть и не без удивления. Не кажется ли вам, что, если бы я доверил погребение своим потомкам, они бы уж расстарались и высекли бы мое прославленное имя, названия моих творений, указали бы годы жизни, дворянское сословие и небезызвестный девиз – «Не без права». Но то, что я выбрал безымянное погребение в земле, уже и без того усеянной многочисленными известными людьми, доказывает, что я все организовал сам и сам сочинил свою эпитафию, продиктовав ее Фрэнсису.

Она одновременно запрет и проклятие. Я достиг своей цели. Финальная месть могильщику, который страшил меня, когда я был мальчишкой. Он и ему подобные с лопатой в руках приходили в церковь, перетаскивали кости в склепы и наводили ужас на будущих Уиллов и Джульетт. Мои опасения оправдались: позже даже останки моей дочери Сюзанны извлекли, чтобы освободить место для плательщика церковной десятины. Какое унижение! Тебя выкидывают из могилы, из черепа делают винную чашу, из костей – курительные трубки, чтобы пьяницы и хамы – работники кирки и заступа – могли курить свой черный табак. Что может быть хуже? Вот почему свои последние строки я написал намеренно безыскусно, чтобы воззвать к грубому невежеству могильщиков и церковных писарей.

Я достиг своей цели. Стрэтфордский могильщик внял проклятью (и кто бы не подчинился, чтобы обезопасить себя?) и, опасаясь за тех, кто придет ему на смену (возможно, его же сыновья и внуки), закопал меня поглубже, где меня никто и никогда не потревожит. Даже когда через семь лет умерла Энн Хэтэвэй и хотела быть захороненной со мной в могиле, ей отказали в ее последней воле. Как я завещал – чтобы мой прах не смешался с прахом женщины, для которой наш брак был обманом. Неужто союз костей в загробном мире возместит целую жизнь порознь? Какая ложь и лицемерие! Но проклятие подействовало, и могильщик, убоявшись потревожить мой надгробный камень, вырыл ей могилу неподалеку от моей, настолько близко, насколько осмелился, но отдельную. Мою не вскрыли, чтобы впустить туда Энн, два тела остались порознь и никогда не соприкоснутся, как почти на всем протяжении нашей жизни – ни душой, ни телом. Проклятие было больше чем проклятие, даже с того света мне удалось добиться ее изгнания из своей могилы.

Даже в смерти никакого уютного воссоединения. Могила и эпитафия были двойным оскорблением – ведь финальный акт не всегда заканчивается, как в пьесе. По крайней мере, для нас с Энн. Она, как всегда, всего лишь где-то сбоку – хоть и не сбежала от меня, как я от нее. Неромантично, но правдиво. Река протекает в нескольких футах от церкви, и мой прах давно просочился в глубь нее, она потихоньку сглодала мои останки, и они тонкой струйкой ушли в море. Все, что могло умереть, давно ушло из-под могильной плиты в море, где со мной больше не происходит никаких превращений – ни костей, ставших кораллами, ни перлов там, где раньше взор сиял, ни наяд, которые точно каждый час звонят в колокол. Никаких дивных перевоплощений. Я больше не одинок. Я нигде. Я везде. Мои атомы принадлежат вам, мои молекулы – часть вас, вы вдыхаете и выдыхаете меня. И возможно, это пышнее и грандиознее всего. Бен Джонсон назвал меня памятником без надгробия. Тогда мое место погребения в Стрэтфорде – это гробница без тела. Но во избежание библейских аналогий сменим тему. Скажу лишь, что писатели прокляты – их преследуют духи, и пусть будет благословен всякий, кто, как вы, не тревожит меня. Я рассказал вам все как есть. Больше не знаю даже я. И мое последнее слово – одновременно и проклятие, и благословение, потому что жизнь штука сложная.

Энн умерла 6 августа 1623 года. Ее похоронили два дня спустя слева от меня. Надпись на латыни на ее надгробии сочинили доктор Холл и Сюзанна. Она увековечила память матери, которая дала ей жизнь, вскормила своим молоком и взамен получила лишь надгробный памятник – пока не появится ангел, сдвинет его, и обитательница могилы выйдет и вознесется в рай. Так они себе это представляли в те славные добрые времена – но пока что камень еще на месте.

Я правильно сделал, что не допустил Квини к плодам своего труда. Он продолжал катиться вниз: разбавлял вино посетителей своей пивной и пьянствовал с дружками в неположенные часы. Кем он только не работал, и нигде не был на высоком счету. Он попытался продать аренду на «Клетку», но несколько его родственников с головой на плечах вмешались и не позволили ему это сделать – ради Джудит и детей. В конечном итоге таверна перешла в руки Ричарда Квини, который умер, завещав своему безалаберному брату двенадцать фунтов в год, чтобы тот не подох в канаве, и пять фунтов на благопристойные похороны. Но Квини был недостоин и самой презренной могилы.

Удивляюсь, как Джудит прожила всю свою жизнь с этим никчемным человеком, я бы сказал – ослом, но духам не положено ругаться, и мне тоже следует придерживаться этого правила. Интересно, что заставляет женщин терпеть таких надутых дешевок, как Квини? Она родила ему троих сыновей, но все они умерли раньше нее, первый – Шекспир Квини – в младенчестве, через год после меня; Ричард – в 1639-м, в двадцать один год, и Томас в том же году в возрасте девятнадцати лет, не оставив потомства. Звон большого колокола Святой Троицы был тризной по моим надеждам – внуки, продолжатели рода Шекспиров, умерли. Вымершее младшее поколение обрекло род на угасание. Женщины в нашей семье живут дольше мужчин: Джудит пережила всех своих детей и дожила до 77 лет. Ее похоронили 9 февраля 1662 года. Она пережила своего брата-близнеца Хамнета на 66 лет.

У Сюзанны и Джона Холла детей больше не было. Джон умер в 1635 году. Их единственная дочь (моя внучка Элизабет), вышла замуж в 17 лет за 33-летнего Томаса Нэша из Линкольн-Инна 22 апреля 1626 года. Они прожили двадцать лет в бездетном браке. Через два года после смерти мужа Элизабет снова вышла замуж, за Джона Барнарда из Абингдона в Биллесли, что в четырех милях от Стрэтфорда. Свадьба состоялась 5 июня 1649 года, а через месяц умерла ее мать Сюзанна. На следующий год после реставрации на троне Карла II король сделал Барнарда баронетом за службу во времена гражданских войн, и Элизабет умерла дворянкой. Джону Шекспиру это пришлось бы по сердцу. Она умерла в 1670 году в возрасте 61 года. Баронет Барнард не наделил ее потомством, и в этом не было его вины: побывав дважды замужем, леди Элизабет оказалось бесплодной, как смоковница. Только сын Джоан Харт понес дальше шекспировские гены и финансово преуспел. Сама Джоан умерла в 1646 году.

Несмотря на мое завещание, эту отчаянную попытку сохранить материальную выгоду от моего творчества в целости и в каком-то смысле продолжить существование, природа в конечном итоге победила искусство – такова печальная повесть Шекспиров. Что же касается материального имущества, неодушевленных вещей… После смерти Сюзанны состояние перешло к Элизабет, включая дом на Хенли-стрит и Нью-Плэйс, но она до конца своих дней жила в абингдонском особняке вместе с Барнардом. Отец ее завещал книги из своего кабинета зятю, ее первому мужу, чтобы Нэш располагал ими, как сочтет нужным. В его библиотеке были и мои книги. Старый Барнард завещал все книги, картины и утварь семье. Моя библиотека рассеялась, как пригоршня зерен, брошенных птицам или просто выброшенных на ветер, как и моя недвижимость, которую Харты прожили в пух и прах. Она стала моей не более, чем когда-то принадлежавший мне тлен, просочившийся в Эйвон и вместе с ним испарившийся и ушедший дальше, за пределы атмосферы. Так ушел со сцены Уильям Шекспир и его род.

Главные герои в некотором смысле еще остались у алтаря церкви: ваш покорный слуга, слева от меня – Энн, справа – Томас Нэш на месте, предназначенном для Элизабет, умершей и похороненной в Абингдоне; справа от Нэша – Джон Холл рядышком с Сюзанной, от которой теперь осталась лишь эпитафия в память о ее грубо потревоженных костях. Семейное собрание памятников и праха в стенах Святой Троицы, река, посеребренная лебедями, узкие улицы и закоулки, Стрэтфорд – Хенли-стрит, Нью-Плейс, Сниттерфилд, Шоттери, бывшая школа, мост, ведущий в Лондон, сам Лондон и все города мира, откуда приходят положить на могилу цветы, прочесть мои строки, а может, и сходить в театр, прежде чем отправиться дальше – в Венецию или Верону, все меньше понимая, что же делать с тем, что по-настоящему важно, с сутью вещей – с поэзией души, с душой эпохи.

Энн совсем немного не дожила до опубликования Первого фолио моих пьес. В 1623 году их подготовили к печати мои старые друзья Хемингс и Конделл. Невелика беда, я имею в виду, что не дожила. Не догадалась умереть попозже. Читать она не умела, издание первого собрания моих драматических произведений не имело для нее значения. Какое счастье, что меня уже не было на этом свете и я его не увидел. На титульном листе красовался кошмарный портрет вашего автора, выполненный бельгийским гравером Мартином Дройсхутом. Редакторы наняли художника подешевле – молодого и неопытного. Отчайтесь, исполины! Взгляните на сей труд, владыки всей Земли! У меня оказалось два правых глаза, а у кафтана две левых стороны. Не нужно быть ни художником, ни еврейским портным, чтобы заметить эти промахи. Голова, которая, кажется, лежит отсеченной на блюде кружевного гофрированного воротника, дьявольски непропорциональна телу. Ну, черт с ней, с этой гипертрофированно чудовищной головой, возвышающейся над нарядным дублетом, но откуда взялось это лицо в форме скрипки? Это портрет ярмарочного уродца и, хотя в нем можно меня узнать – чувствительный нос, губы, созданные для поцелуев и обходительных бесед, большие светящиеся глаза, которые всматриваются в суть жизни и отражают яркость ее красок, купол лысеющего черепа умника Уилла, – спешу вас уверить, что все это не более чем фоторобот – если вы позволите употребить это слово, – составленный с устного описания неопытной рукой подмастерья.

Кто он, ваш Уилл? Он человек. Если хотите понять, каким был истинный я, каким я был, посмотритесь в зеркало, и там вы увидите меня, только печальнее и мудрее, чем хотелось бы в моем возрасте – или в вашем. Я всего лишь один из вас, из людей, ничем не лучше ни невинного животного, ни мудрых богов. Я был отмечен не внешне, а своей судьбой, которая взвалила на меня груз таланта, дар слова. Я умирал в словах и воскресал как Феникс, преображенный. Слова были стихией, в которой я парил. Алогичные образы, странные и невозможные скачки воображения, ослепительно двусмысленные слова, гораздо менее надежные, чем старый добрый стрэтфордский суглинок. Но я писал их, как женщина говорит и думает одновременно, и одно предложение рождало следующее в непрерывной любовной игре, в которой одно слово флиртовало и спаривалось с другим, и так рождалась пьеса – вечная загадка моего таланта. Всю свою жизнь я нес его бремя и сполна им воспользовался. Бен Джонсон подчеркнул это в стихотворении-наставлении на форзаце книги, рядом с гравюрой: Смотри ж, читатель, вняв совету, не на портрет, а в книгу эту, что само по себе было забавно, ведь он сам был далеко не Адонис. Драйден посчитал стихотворение Бена, восхваляющее мои таланты, скупым, высокомерным и оскорбительным панегириком – и не один Драйден увидел между строк желание приуменьшить мой талант. Меня называли «памятником без надгробия», «дивным лебедем Эйвона», «чудом сцены и душой эпохи», а вдобавок провозгласили принадлежащим не какой-то эпохе, но всем временам – мне не на что было жаловаться. Бен писал свои пьесы для печати, я писал свои для сцены, и он знал это лучше чем кто бы то ни было. Старина Бен пусть неохотно, но заставил себя отдать мне должное и, по его стандартам, оказал мне великую честь. Я не мог ожидать большего от старого друга.

Хемингс и Конделл тоже не поскупились на подношения и поведали о своем друге и товарище, что его ум и рука были заодно и он выражал свои мысли с такой легкостью, что сразу писал набело. Они не видели клякс в моем мозгу, которых было так много, что даже Бен остался бы доволен[178]. Многое можно простить человеку, который честен с тобой наедине, когда это по-настоящему важно. Первое фолио имело немалое значение, и я прощаю моим товарищам-составителям все досадные ошибки и недоработки в их труде. Все это мелочи по сравнению с тем, что они сделали. Джонсон был прав: фолио – лучший памятник, чем фигура, встроенная прямо над моей могилой в стену за алтарем церкви, пусть даже она и совершеннее творения Дройсхута. К концу жизни я стал походить на дядю Генри, и грубое лицо старого селянина меня вполне устраивало. Я мог бы сойти за мясника, а не сочинителя. Внизу на мемориальной доске начертана хвалебная надпись, да еще и на латыни.

Judicio Pylium, genio Socratem, arte Maronem:

Terra tegit, populus maeret, Olympus habet.

Нестор по мудрости, Сократ по гениальности, Вергилий по поэтичности: его скрыла земля, по нему скорбят люди, он принадлежит небу. Шесть утверждений, пять из которых с большими притязаниями и одно лишь верно. А если вы думаете, что они все справедливы, я не попусту марал бумагу.

И я не попусту тратил чернила, если вы воспринимаете мои пьесы только лишь как пьесы, лишь плод моего воображения, фантазии, а не неоспоримые истины или руководства к действию, по управлению вашими империями и общественными институтами. Они не представляют непреложных истин о кажущемся и действительном, порядке и анархии, самопознании или потемках человеческой души, хотя в них есть и это, и многое другое. Они не претендуют на то, чтобы быть жизнью, они лишь ее отражение, они рождаются и живут, как люди, а потом, как люди, умирают. Им необязательно иметь глубокий смысл. Они всего лишь развлечение, пусть даже жестокое. На сцене одна голая фигура или двое-трое застигнутых бурей спутников. Они помогают друг другу выжить одной лишь силой воображения, воли и внутренней одержимостью, а не проповедями и нравоучениями. На подмостках жизни они утешают друг друга словами, как утешаем себя все мы – те, кто их смотрит и слушает. В этом единственный смысл моих пьес. Смысл жизни. Нет никакого другого вечного значения – ни в жизни, которая есть воплощенная драма, ни в драме, которая есть воображаемая жизнь. Имеет значение лишь творческая энергия, то, что ты испил чашу жизни до дна, что пьеса удалась. Да, в жизни и творчестве бывают мгновения, когда кажется, что правда постижима, – но это тоже иллюзии, прозрения, видения божественной истины – зовите их как хотите. Из волшебства театра мы возвращаемся в наши унылые рассудочные дома, где отворачиваемся от тайны жизни и сталкиваемся со смертью, которая, несмотря на все, что о ней написано, никакая не тайна. Жизнь – вот настоящая загадка, а в том, что ты познал смерть, нет никакого таинства, потому что мертвые, как известно, ничего не ведают.

Ага, подожди-ка, призрак! Постойте, сэр! Я слышу, как вы обрываете меня на полуслове. Как же ты можешь говорить, что мертвые ничего не знают, когда ты сам обращаешься к нам с того света? И голос твой звучен и ясен и хорошо осведомлен?

Но только неискушенные среди вас зададутся таким вопросом. Остальные же знают, что на самом деле это тоже пьеса. И ее делает еще более нереальным то, что она написана призраком. И что ж? Каждый из нас – актер, игрок. Ричард Глостер, например, говорит, что он играет несколько ролей. Жак утверждает то же самое обо всех людях. Яго еще более вызывающе произносит: «Нет, я не тот, каким кажусь». А Гамлет с ними не согласен, заставляя нас задуматься: есть ли настоящий человек, или человек – сумма ролей, которые он играет? В чем истина – в мысли или в действии? Кого выбрать – Гамлета и Яго? Оба убедительны. Про себя могу сказать, что никто и никогда не был таким множеством людей – мужчин и женщин, божеств и чудовищ. Я перебывал в шкуре и в душах колоссального числа всевозможных персонажей, ведь я полжизни посвятил намеренному обману чувств. Но, проснувшись однажды утром, я неожиданно почувствовал, как я устал существовать внутри всех этих страдающих душ полководцев, пронзающих себя мечом, или возлюбленных, умирающих в склепах. Я написал прощальную пьесу, продал свой пай в театре и отправился домой.

Вы знаете, что было дальше. Сын разорившегося перчаточника стал дворянином (не без права), вернул семье королевство, восторжествовал над неудачей, причиняющей людям столько горя, и вернул то, что потерял король-отец. В обществе, настороженно относящемся к бродяжничеству, я превратил скитания в добродетель, сделал актерство влиятельным и даже благородным поприщем. Но возвращение утраченного не принесло мне желаемого удовлетворения. Грусть осталась, и почему-то живут сомнения, разочарование, страх иллюзий, самообман, и тень утраты не покидает сцену. Дождь, град и ветер всегда неподалеку.

Я продолжал обманывать себя: занимался судебными исками, покупкой земель, давал взаймы, подсчитывал урожай, и эта так называемая «настоящая» жизнь была невыносима. Ничто не могло заменить соблазн и обольщение театра. За это я его так и любил. Для меня он был сутью жизненной игры, длинной или короткой, ее вечное присутствие. Мы играем роли, которые нам поручает история, наследственность, общество и которые мы создаем сами – для себя, своих родных, друзей и врагов. Мы задумываем сюжет, распределяем роли, приглашаем публику, сочиняем в уме сценарий. Мы верим или притворяемся, что верим в то, что наша жизнь в наших руках и будущее тоже. Мы обманываем всех и больше всех – себя. И всегда помним, что единственная цель слов – утаивать мысль. В эту игру я играл всю жизнь.

Ведь я же актер, пьеса – моя стихия. Действительно ли Глостер стоит на краю Дуврского утеса? Нет. Но он и вправду ослеп, потому что мы видели, как ему выкололи глаза. А тот селянин действительно его сын, потому что вы слышали, как он это сказал, слышали, как он сказал, что он всего лишь притворяется крестьянином. Эдгар произнес свои слова после того, как ему на сцене выкололи глаза. И неважно, что это были овечьи глаза и заученные слова. И их, и вас обманули. Отец и сын – актеры в пьесе. То же самое происходит с Кассием, который с кровью Цезаря на руках представляет себе будущую пьесу об его убийстве. Ведь пройдут века, и в странах, что еще не существуют, актеры будут представлять наш подвиг. Но ведь человек, произносящий те слова, – актер, который бросает взгляд не только вперед, но и назад – на того самого Цезаря, который, как все мы, тоже был актером на мировой сцене.

Цель драмы именно в бегстве от действительности – в ощущении свободы от того, что тебя выпускают в мир, где все по-другому. Ты быстро привыкаешь к миру персонажей из воображаемой жизни, и тебе до смерти хочется, чтобы они тоже испытали такое же освобождение. Когда оно наступает – это двойное удовольствие. Иногда с определенной целью, когда сэр Тоби Белч прячется за самшитовым деревом или во вставной пьесе в «Гамлете», иногда для атмосферы – как упоминание вороны, направляющейся в грачовник, или ради иронии, как тот стриж, гнездящийся в замке Макбета и, как кажется Банко, освящающий безопасное убежище.

Иногда это свобода ради самой свободы, как, например, когда Эдгар в «Короле Лире» приводит отца на обрыв утеса. Для чего? Просто так. Ради внезапного прилива легкости и радости. Вы вырываетесь из драмы. Пьеса улетучилась. Вместо нее – свежий воздух, рыбаки, морские птицы, собиратели морского укропа, моряки и приглушенный плеск волн прибоя о гальку, доносящийся с берега внизу. Круча так высока, что моря не видно, но вы его слышите в своем воображении…

И смотрите на сцену с неподдельной радостью, потому что автор дал вам свободу и показал вам, что, невзирая на трагедию, которая его окружает, повседневный мир занимается своими делами, совсем как пахарь на картине Брейгеля[179], терпеливо идущий за плугом, или рыбаки, разворачивающие лодку. Пока Икар падает с неба, люди вспахивают борозду за бороздой, прочерчивая путь, противоположный разрушению, и, несмотря на его трагедию, пахарь и лодка возвращаются домой.

Развивая мысль дальше, единственная правда, соединяющая жизнь с искусством, – это то, что жизнь – это бегство от себя, и что даже когда мы спасаемся бегством в искусство, именно оно описывает этот побег, постоянное спасение от того, что есть. Но это не уход в фантазию, а прочь от нее, назад к здравомыслию того, от чего мы бежим. От жизни мы спасаемся бегством в мир пьесы и на время оказываемся плененными ее миром. Но после благословенной волны утешения и облегчения действительность, как докучливое море, снова пытается вторгнуться в нашу жизнь. Реальность вторгается в пьесу, когда Ромео описывает лавку аптекаря, пусть нищенскую, убогую, но противостоящую судьбе и потере веры. Теперь и у аптекаря есть надежда. Приход Ромео, для которого в тот момент деньги не имеют значения, обогатил бедствующего аптекаря, его жизнь изменится к лучшему, нищенское убранство каморки преобразится. И на мгновение вы прекращаете думать о презренной нищете.

То же самое вы испытываете, когда вы слышите, как в сумерках Макбет говорит о грачовнике, пенистых волнах, всех океанах мира. Или когда в неожиданной тишине наемный убийца видит запоздалого путника, заплутавшего в темноте. Тот понукает своего коня, чтобы побыстрее добраться до постоялого двора. Вы не слышите, что для путника тот двор – укрытие от ужаса, но можете вообразить себе, как скамьи в нем отражают пламя факелов, поблескивающую оловянную и разномастную глиняную посуду, посыпанный песком пол, на котором среди тяжелых башмаков усталых землепашцев отдыхают овчарки. Также неподвижны и их губы. На изборожденных морщинами лицах усы белы от пены пива, утолившего их жажду. Адвокат или врач, чьи заботы не требует большой затраты физических сил, увлечены оживленной беседой. Пара юнцов пялится на девчонку за стойкой, перемигиваясь и слегка подталкивая друг друга локтями. Вы знаете, что не один, так другой сегодня вечером завоюет ее благосклонность. И можно бесконечно продолжать населять умы посетителей таверны воспоминаниями, надеждами, намерениями, всевозможными умыслами и желаниями, и все это в словосочетании «постоялый двор», куда с заметным облегчением торопит своего коня наездник запоздалый, а вокруг него убийственная темнота, и много пищи для размышлений внимательному зрителю. Но дело в том, что на самом деле никаких скамей, землепашцев, собак и очага не существует, как и самого постоялого двора. Все это выдумка придуманного персонажа, вымысел, чтобы в напряженный момент драмы освободить вас от жизни и от искусства и удержать вас там на время в легком недоумении, очарованным людьми, которые ступают на сцену безо всякого видимого усилия, кроме внутренней энергии, которая подталкивает их вперед и заставляет их действовать определенным образом, но сами они не знают, что именно ими движет. И если даже они не всегда это понимают, зачем понимать это вам, отражению отражений?

И эти незатейливые картинки сильнее, чем все слова и образы тьмы, несчастий и отчаяния, дают вам представление о том, насколько трагична трагедия. Трагические фигуры трагичны потому, что они отвергли безобидную обыденность очага и полей – заурядность, от которой они хотят убежать и в которую так жаждут вернуться. Мы ведь всегда тянемся к простоте и чистоте, к тому чтобы видеть, какой могла бы быть жизнь. Они – узкие бойницы в стенах крепости знакомых нам вещей, и по мере того, как вы поднимаетесь по винтовой лестнице драмы, вы смотрите на то, что могло бы быть, вы воображаете счастье.

А дальше зритель заселяет мир, созданный сочинителем, и делает этот мир своим не только на два часа, пока на сцене идет пьеса, но, если этот мир по-настоящему живой, помнит его всю жизнь, потому что необходимость в нем не может быть удовлетворена. Зритель требует быть освобожденным от своего освобождения, убежать от литературы в жизнь точно так же, как ему нужно спастись от жизни в литературу. Так устроен человек. Так всех нас совесть превращает в ангелов, парящих, как чайки, над морем бед, как свободолюбивые посланцы Бога.

Главное – свобода, и если тебе в ней отказано, тебе остается только плакать и смягчать боль тех, кто плачет, и ты сопереживаешь Макбету, сбитому с ног, прижатому к земле, отданному в добычу снам и страхам; Гамлету в его Дании-тюрьме, заточенному в скорлупу дурных снов; Отелло, погрязшему в трясине со скопищем кишмя кишащих жаб и стремящемуся вырваться из нее в Понтийское море, и Лиру, распятому и приговоренному к колесованию на огне.

Ты пришел в театр для освобождения, чтобы увидеть принцев в тюрьме, чтобы страдать и сопереживать каждому из них и хотеть открыть окна и избежать страдания.

И дело поэта – открыть окно, распахнуть ставни в темнейшие моменты драмы. Нежная элегия Гертруды по погибшей Офелии заново открывает для нас всю непорочность, грубость и простоту природы, отводит от нас навязчивые страхи, рожденные клаустрофобией двора, с их зловещими перешептываниями и роковым заговором. В воображении читателя элегия освобождает его даже тогда, когда она накладывает тяжелую обязанность на королеву сообщить Лаэрту о смерти Офелии. Кейт Хамлет умирает снова, возвращается к природе, из которой мы все вышли и в которую уйдем: лютики, крапива, купавы, «пальцы мертвеца», ручей с раскинувшейся над ним ивой и зеркальный поток Эйвона – реки, которая всегда присутствовала в моем воображении. В те жалких два часа, что вы в театре, вы воображаете себя свободными.

Но вы свободны не более, чем тот, кто вас развлекал: сам автор. Нас всех окружает пустота, которую нужно заполнить. Я особенно остро ощущал такую необходимость. Мне казалось, что мне чего-то не хватает. Например, у Кампиона была его религия и твердая вера в то, что он попадет в рай. А я избрал пустоту, театральную мечту, иллюзию, то, что не существует, нагромождение лжи. Теперь я вознагражден за это разочарование примирением с повседневностью.

Но ведь меня вдохновляла именно повседневность, то, из чего сделана наша приземленная ежедневная жизнь – простодушная физиономия Гарри Голдингама под маской Ариона, ощутимые детали – стоящий на задних лапках и навостривший ушки бедняга заяц – понимание того, как удивительно и необычно обычное. В моем начале – мой конец, а в моем конце оказалось начало: семья, дочерняя любовь, отцовская тревога, волнение, слабая надежда, что будущий внук продолжит род, вереница принцев, чтобы заменить потерянного сына, спасение Флеанса из пасти рока. Вот к чему я в конце концов вернулся, смирился с пошлостью слив в саду – созревших, сгнивших, упавших, но все же моих, с десятинами земли и плугом, который пахал приобретенную мной землю, с овцами, пасущимися на пастбищах, которые я огородил, с землей, которую я сделал своей, частью моей Англии. Наконец-то я вернулся к ней, к той земле, которую я так непреодолимо хотел покинуть, когда был молод. Наконец-то я осознал свою с ней связь, то вековечное родство, которое роднит нас с Адамом и которое в конце жизни все мы признаем.

Те, кто знал меня лично, часто называли меня мягким, любезным, очаровательным человеком с изысканными манерами. То был лондонский я. Но на этот раз я решил не надевать театральный костюм, в который многие рядят меня по незнанию. Вы, господа, среди тех немногих избранных, кто увидел Уильяма без грима и театрального наряда. Вы разглядели глиняные ноги моего колосса. Я могу много еще чем дополнить свой рассказ. Я был брезгливым, разборчивым, утонченным и слишком чувствительным для своего времени и эпохи. Я терпеть не мог коптящих ламп, грязной посуды, тошнотворной еды, неопрятности, потных подмышек, зловонного дыхания, неподтертых задниц, льстецов и подхалимов, лакеев, лицемеров, идиотических говорунов-аристократов, королей Генрихов, заплечных мастеров, задир, хвастунов и наемных головорезов, пуритан и повиновения псам, изображающим должностных лиц. Я питал отвращение к тем, кто злоупотребляет властью и извращает закон, к ренегатам, черни, к шаткости и непостоянству. А еще я ненавидел охоту. И насилие – в особенности по отношению к тем, кто слаб и беззащитен: животным, детям, нищим. Я был недоверчив к переменам и уважал общественный порядок. Я понимал, что любовь может быть иллюзией, секс – помойной ямой, политика – медвежьей травлей, религия – сказкой, а благородство – мечтой, фантомом. Меня не интересовали отвлеченные понятия. Но я никогда не терял веры в общественные основы, в обыденную жизнь заурядных обывателей, просто в жизнь.

А что касается жизни выдающихся людей, я относился к истории как к галерее плутов и негодяев, которой покровительствует ангел смерти. Как быстро идеалисты становятся тиранами и обманщиками, как скоро развращает власть! Только послушайте их блеянье. Их убеждения разделяют мир, и воссоединить его может только честное сомнение. Но у них застывшее и ограниченное сознание, и у них нет никаких искренних сомнений, и это делает их особенно опасными. Уверенность смертельна, убежденность губит – вот мое кредо. Я знаю точно только то, что я ничего не знаю и что правда – это двуликий Янус, который, как январь, глядит одновременно в прошедший год и в наступивший. Отец мой носил протестантское лицо, мать – свое собственное. И когда лицо ее мужа превратилось в забрало его души, между ними пошла трещина – так бывает между мужем и женой. В отце был раскол между показным и сокровенным, поверхностным и истинным. И эта раздробленность – лучший ключ к пьесам, которые написал его сын. Я понял, что можно жить двойной жизнью и быть двумя людьми сразу, и из этого родились Гамлет, Яго, принц Генрих и многие другие, хорошие и плохие, включая меня самого – того, кто насмехался над властью и авторитетами, аристократами, актерами и теми, кто незаконно захватывал чужие земли. Я стремился к материальному преуспеванию, положению в обществе, гербам и театральному капиталу и все же жалел о каждом дюйме, который выдвигал меня на обозрение публики и делал мое искусство прибыльным.

Внешне я был сама осмотрительность и благоразумие, умеренность и сдержанность. Как бережно, пускаясь в дальний путь, я спрятал вещи в лари под замками, чтоб, возвратясь, найти их мог, ничуть не тронутых преступными руками. Я спрятал свои верования в истории, похоронил свой голос в других временах и странах – у меня было неисследованное дно, как в Португальском заливе. Я не терпел ссор, и многие говорили, что я был трусоват и умолял каждого вероломного друга уделить мне каплю любви. Я был ненадежен, потому что человека, который, как вам казалось, был перед вами, никогда не существовало. Я был сочинителем пьес, избегал говорить от своего лица и в какой-то момент утратил свое собственное. Я доставлял временное облегчение себе тем, что писал о других. Я был уверен в себе, только когда сочинял пьесы. За рамками сочинительства я был человеком без воображения, завзятым приобретателем, землевладельцем, Озриком, который скрывает свои недостатки в собственности, в надежной осязаемости земли и дохода, стен и крыши, кирпича и черепицы. Я возвратился, отступил к засасывающему навозу моей юности, который прилип ко мне и из которого я так жаждал выбраться. Простая жизнь. Я помнил деревенские запахи даже сквозь грязь и смрад Лондона и удушливую фальшь королевского двора.

Я жаждал игры, как любой актер, и, как любой крестьянин, вожделел земли. Я любил красоту, особенно женскую, платил и поплатился за свои удовольствия, любил детей, птиц и цветы за их невинность и невзыскательность, я любил все, что отгоняло и побеждало скуку. Жизнь интересовала меня больше, чем чьи-либо мнения о ней. Я любил земную жизнь, а не метафизику, я обожал сам ход человеческого существования, который не переставал меня завораживать. Мне нравилось слушать болтовню бражников, распивающих эль, и того, кто их обслуживал. Для меня – наблюдательного, запоминающего, всепонимающего, бесконечно любопытного – человеческие истории были хлебом насущным. Таким был Уилл.

А как же история Англии?

Я был создателем ее мифа, но в этот миф поверил лишь презренный политик. Вглядитесь в меня. Вчитайтесь в мои пьесы. Вы думаете, меня волновала «английская идея»? Такие отвлеченности всегда были для меня анафемой. В больших количествах Англия скучна. Подайте-ка мне инородцев: Шейлока, Отелло, Меркуцио, Терсита, Гамлета, печального Жака и карибского островитянина Калибана – они ведь не англичане. Я приходил в волнение от обычного платка, если мое воображение могло окунуть его в чужеземную культуру и наделить его магическими свойствами. Даже в Шотландии упоминается косматый русский медведь, закованный в броню носорог и гирканский тигр, а английскую руку умащивают все ароматы Аравии. И в исторических пьесах вы обнаружите, что я больше очарован людьми других наций, валлийцем Гленауром, ирландцем Макморрисом, шотландцем Дугласом – и старым добрым нортумберлендцем Готспером.

За исключением, конечно, старины Джека Фальстафа, истинного героя пьес о Генрихе – и всех моих пьес. Вот тот англичанин, которого я знаю и о котором могу с уверенностью говорить, не полководец, который ведет завоевательные войны и зовет Джека и других своих соотечественников сразиться и умереть за лживое дело, заплатив за него высочайшую цену. Нет, не надо размахивать над моими костями вашими национальными флагами или кивать на меня вашей головой кровавой, как это делали многие ваши должностные Джеки. Моя Англия была не институтом, а страной, она была кругами, расходящимися от точки, обозначающей мой Дом. Моя Англия была солдатом Бейтсом, она была болтовней Шеллоу и Сайленса о прошлом, о быках и говядине и о стамфордской ярмарке, она была госпожой Квикли, обманутой честным Джеком, в ее «дельфиновой» комнате – припоминаете? – за круглым столом у очага в первую среду после Троицы, домом с высокими мальвами в саду в летнюю ночь под пение птиц. Вот чего человеку хочется на самом деле. Ему не нужно быть героем, он не любит отвлеченностей и абстрактных речей, еще больше он не уважает тех, кто их произносит. Вот поэтому я люблю Фальстафа.

Когда умирает Фальстаф, ноги которого крепко вросли в английскую почву, а голова в зеленую Библию, где всякая плоть – трава, он вспоминает зеленые поля. Он бредит зеленой Англией, что трогательнее и значимее любых имперских образов, придуманных болтливыми политиками, проворонившими мою страну, выхолостившими ее и выпустившими из виду ее границы.

Могущественное государство Елизаветы потеряло свои черты и, как Троя, стерто в пыль, в ничто. Ни слезы, ни войны, ни распутство и раздор, ни даже само время не смогло разрушить зелень моей земли и неповторимость ее народа, поэзию Писания. А презренные политики смогли. Они предали честного Джека Фальстафа.

Вы думаете, я злой дух? Да, но и печальный тоже. Душа эпохи, говорящая с эпохой без души. Слишком горько? Помните, мертвые говорят только правду, даже тогда, когда это порочит их самих, и, поскольку правду не скрыть, я мертвец, который не боится говорить. Кто из вас знает хотя бы себя? Не пытайтесь постичь суть моей тайны, не скорбите по мне и позвольте мне откланяться. Примите от меня благодарность и простите мне суждения о том, что выше меня. Я свой долг исполнил. И если, господа, я не смог вас позабавить, окажите снисхожденье. Помните, я всего лишь тень. Представьте, будто вы заснули и перед вами промелькнули сны.

Так что ж: ударим по рукам и дело с концом? Я завещаю вам мою историю. Я сорвал с себя маску. Моя последняя просьба такая же, как у Просперо: Теперь власть чар моих пропала. Дыханьем благостным снабдите и в путь направьте парус мой, чтоб цели я достиг прямой – вам угодить.

Спокойной ночи, господа, пусть будет милостив к вам Бог!

Слова Меркурия грубы после песен Аполлона. Разойдемся же в разные стороны: вам туда, а мне…

Примечание автора: об анахронизмах, фактической точности и языке

Доктор Самюэль Джонсон как-то заметил, что для Шекспира игра слов была роковой Клеопатрой, из-за которой он потерял весь мир. Не все согласятся с такой неодобрительной оценкой. Но, несомненно, многочисленные анахронизмы, встречающиеся у драматурга, не отвлекают нашего внимания от пьес, которые в конечном итоге о людях, а не о том, что они носили в XVI веке, было ли изобретено исподнее белье и тикали ли часы.

В своем романе о жизни Шекспира я следовал тому же принципу и позволил анахронизмам смело идти туда, куда они меня вели. То же относится и к языку. Елизаветинцы не думали о том, что они разговаривали на «елизаветинском» английском, и потому, щедро сдабривая диалог строками самого Шекспира и маньеризмами XVI века, я попытался придать словам своего героя современное звучание, позволяя Уиллу свободно говорить с читателями третьего тысячелетия в надежде, что, прочитав эту книгу, они не зададутся вопросом: «Может, все так и было, вот только почему они так странно разговаривают?» Мне хотелось сохранить равновесие между старым и новым, и надеюсь, у меня это получилось.

И последнее, к вопросу о точности: я лишь изредка «поправлял» дату или факт, чтобы привести их в соответствие с сюжетом, в остальном же тщательно придерживался исторической канвы жизни Шекспира – настолько, насколько нам дано ее знать.

Примечания

1

Здесь и далее курсивом выделены цитаты и перифразы из литературных источников и Библии. Произведения У. Шекспира цитируются в переводе Е. Н. Бируковой, П. И. Вейнберга, М. П. Вронченко, Н. В. Гербеля, Т. Г. Гнедич, М. А. Донского, А. В. Дружинина, М. А. Зенкевича, С. А. Ильина, К. Р., Ю. Б. Корнеева, А. И. Кронеберга, М. А. Кузмина, А. И. Курошевой, В. В. Левика, Э. Л. Линецкой, В. С. Лихачева, И. Б. Мандельштама, Д. Л. Михайловского, Б. Л. Пастернака, Н. Я. Рыковой, А. Л. Соколовского, С. М. Соловьева, А. М. Федорова, А. М. Финкеля, А. В. Флори, К. М. Фофанова, Н. А. Холодковского, М. И. Чайковского, О. Н. Чюминой, В. Г. Шершеневича, Т. Л. Щепкиной-Куперник, «Завещание» Шекспира – в переводе В. Д. Гарднера. (Примеч. ред.)

2

Букв.: «потрясающий копьем» (англ.). (Здесь и далее примеч. пер.)

3

От fall-stuff или fail-stuff – букв.: «падающий», «не стоящий» (англ.).

4

Место казни в Лондоне.

5

Вильгельм I Завоеватель (1027/1028-1087) – герцог Нормандии с 1035 г. и король Англии с 1066 г.

6

«Здесь начинается чума» (лат.).

7

Пьеса Томаса Нортона и Томаса Сэквилла (1561).

8

Из стихотворения Уолтера Рэли, современника Шекспира (перевод А. В. Ларина).

9

Место в Лондоне, где казнили еретиков и фальшивомонетчиков.

10

В театре времен Шекспира на сцене имелся люк, ведший в «преисподнюю».

11

Персонаж английского фольклора, волшебница.

12

Считается, что мандрагора издает крики, когда ее вырывают из земли.

13

Реджинальд Скотт – автор труда «Открытие колдовства» (1584), в котором он доказывал, что колдовства не существует. Яков I – автор книги о колдовстве «Демонология». В 1604 г. повелел наказывать смертной казнью любого, кто общался с духами.

14

Деятели английской Реформации.

15

Персонаж пьесы Шекспира «Генрих V», паж Фальстафа.

16

В городе Меннингтри разводили быков крупного размера.

17

Персонаж пьесы Шекспира «Сон в летнюю ночь».

18

Строки из пьесы К. Марло «Трагическая история доктора Фауста» (перевод Н. Н. Амосовой).

19

То есть смелые люди.

20

«Sunt lacrimae rerum et mentem mortalia tangunt» (Слезы – в природе вещей, и удел смертных повсюду трогает души (лат.)) – изречение из «Энеиды» Вергилия.

21

Напротив (франц.).

22

Милостивый Бог (франц.).

23

Возраст, которому, по Шекспиру, предшествуют пять периодов жизни (младенчество, отрочество, юность, молодость, зрелость).

24

Строка из «Белого дьявола» Джона Вебстера (пер. И. А. Аксенова и Т. Н. Потинцевой).

25

Из эпитафии, сочиненной Шекспиром и высеченной на его надгробии.

26

Первый понедельник после Богоявления.

27

11 ноября.

28

Прозвище Елизаветы I.

29

То есть заболел театром. Феспий – основоположник греческой трагедии.

30

Стрэтфорд – от староанглийского straet (улица) и ford (брод).

31

Это место ранее использовалось для свалки мусора.

32

Сыр, производившийся в Банбери, городе в Юго-Восточной Англии.

33

Вечный покой (лат.).

34

Варфоломеевская ночь.

35

Присяга на верность королеве как главе Церкви.

36

«Как говорится, не хлебом единым жив человек» (лат.).

37

Из трагедии Сенеки «Медея» (пер. С. Соловьева).

38

Отец Роберта Кэйтсби, руководителя группы католиков, готовивших Пороховой заговор.

39

Клятва верности католицизму.

40

Священник-иезуит и проповедник.

41

Английское название этого орудия пыток буквально переводится как «дочка мусорщика» и происходит от искаженной фамилии его изобретателя Уильяма Скевингтона.

42

Джон Сомервилль, психически больной зять Эдварда Ардена, был арестован в 1583 г. за высказывания и угрозы в адрес королевы Елизаветы. Повесился в своей камере накануне казни. Фрэнсис Трогмортон подозревался в участии в заговоре против королевы. Казнен в 1584 г.

43

В центре герба Шекспиров изображалось копье горчичного цвета. Его цвет высмеял соперник Шекспира Бен Джонсон, переделав девиз Шекспиров «Не без права» на «Не без горчицы».

44

Самоубийство (лат.).

45

В результате несчастного случая (лат.).

46

Теперь идите (лат.).

47

Разновидность дикой орхидеи.

48

29 ноября.

49

Первопричина, главная движущая сила (лат.).

50

Героиня песни «Зеленые рукава» (англ. «Greensleeves»).

51

Из пьесы современника Шекспира Джорджа Пиля «Бабушкины сказки».

52

Королева фей в пьесе «Сон в летнюю ночь».

53

По тем временам огромная сумма денег. Например, зарплата школьного учителя составляла 15 фунтов в год.

54

Одним из типов дел, которыми ведал консисторский суд, были гражданские дела, касавшиеся брака.

55

Из стихотворения А. Теннисона «Локсли Холл» (пер. Д. Катар).

56

Дословно (лат.).

57

Напиток из подогретого вина с медом, используемый в лечебных целях и в качестве афродизиака.

58

Разновидность имбиря.

59

Распространенная эпитафия на британских кладбищах.

60

Византийский император, автор масштабной юридической реформы.

61

Времена меняются, и мы вместе с ними (лат.).

62

Во времена Шекспира считалось, что кукушка пела мужьям о том, что они рогоносцы.

63

Персонаж пьесы Шекспира «Зимняя сказка».

64

Слова хора из финала «Доктора Фауста» К. Марло (пер. Е. Н. Бируковой).

65

Эшафот, на котором можно было повесить сразу несколько человек.

66

Елизавета объявила, что она «не хотела открывать окна в душах людей», подразумевая право подданных выбирать ту веру, которая была им ближе. «Окна в животах» – публичные казни на религиозной почве путем вспарывания животов.

67

Король Испании Филипп II, супруг королевы Марии, руководил заговором против Елизаветы.

68

По замыслу убийц, Эдуард, имевший гомосексуальные связи, должен был умереть унизительной и бесславной смертью преступника, так как в елизаветинской Англии гомосексуализм считался извращением и карался смертной казнью.

69

День победы при Азенкуре приходится на день памяти святого Криспина.

70

Игра слов: Робин – уменьш. от «Роберт» и «снегирь».

71

Магистр конницы в Римской империи был заместителем диктатора.

72

Королевский дворец в Лондоне.

73

Имеется в виду собор, стоявший на месте современного собора Святого Павла.

74

Обедневшие дворяне, не имея средств, проводили обеденные часы, прогуливаясь около гробницы Хамфри.

75

Деревянная арка на границе Лондона, в которой располагалась тюрьма.

76

Полуостров, с трех сторон окруженный Темзой, к востоку от Тауэра.

77

Старейшие тюрьмы в Англии.

78

Из стихотворения Т. С. Элиота «Бесплодная земля» (пер. М. Н. Бычкова).

79

Лоцман питается испражнениями акул и остатками их пищи.

80

Английский галеон «Золотая лань».

81

Король Яков I платил актерам гораздо щедрее, чем его предшественница Елизавета.

82

Вождь крестьянского восстания в Англии в 1450 г.

83

В цепях (лат.).

84

Особняк Савойского графа Петра II.

85

Епископ Винчестерский выдавал лицензии на работу проституткам на южном берегу. Проституция была запрещена на северном берегу Темзы, в самом Лондоне.

86

От англ. Inns of Court – традиционная форма самоорганизации адвокатского сообщества в Англии.

87

Мировой судья из пьесы «Виндзорские насмешницы».

88

Больница Святой Марии Вифлеемской, психиатрическая больница в Лондоне, известная как Бедлам.

89

Тюрьма, больница и работный дом.

90

«О, lente, lente, noctis equi!» («О, тише, тише бегите, кони ночи!» (пат.)) – цитата из Овидия в пьесе К. Марло «Трагическая история доктора Фауста».

91

Лэнем (Лейман, Лэнман) – владелец театра «Занавес», в котором Шекспир выступал со своей труппой.

92

Предприниматель и импресарио Филипп Хенслоу построил театр «Роза» на месте публичного дома «Маленькая Роза».

93

Район Саутуарка, знаменитый своей тюрьмой и улицами красных фонарей.

94

Знаменитый актер елизаветинского театра.

95

Жан де Бошен – автор первого учебника каллиграфии, напечатанного на английском языке.

96

Упомянутая книга Джона Бейлдона вышла в свет в 1570 г.

97

Сборник, составленный Джорджем Феррером, устроителем придворных развлечений при Генрихе VIII. В него вошли 20 трагедий различных драматургов о жизни английских исторических персонажей.

98

«О боже! Бедняжка! Как жаль! Мы убили бедного мальчика!» (франц.)

99

Распространенная оскорбительная фраза во времена Шекспира. Имеются в виду ослиные уши и их глупый обладатель.

100

О господи! Когда я был молодым (франц.).

101

Английский поэт эпохи Возрождения, создатель английского сонета, который впоследствии разрабатывал Шекспир.

102

Невероятно, не правда ли? (франц.)

103

Государственный деятель и поэт. Стихотворение, о котором идет речь, называется «Постаревший возлюбленный отказывается от любви».

104

Ах, боже мой, языки мужчин так лживы! (франц.)

105

Вильгельм I Завоеватель был королем Англии раньше Ричарда Львиное Сердце.

106

Лондонская Стена.

107

Анонимная пьеса, впервые напечатанная в 1600 г. под названием «Известные победы Генриха Пятого: Включая славную битву при Азенкуре».

108

Переулок борова (свиньи) (англ.).

109

Амвон для проповедей под открытым небом у старого собора Святого Павла.

110

Самая мелкая монета в ¼ пенса.

111

Порт на территории современного Гавра, в котором 11 августа 1415 г. высадились войска Генриха V. После месячной осады гарнизон Гарфлера капитулировал, обеспечив английскому королю плацдарм для дальнейшего продвижения в Кале.

112

Азовское море.

113

Цитата из пьесы К. Марло «Тамерлан Великий» (пер. Э. Л. Линецкой).

114

Там же.

115

Цитата из пьесы К. Марло «Тамерлан Великий» (пер. Э. Л. Линецкой).

116

Рафаэль Холиншед – один из авторов «Хроник Англии, Шотландии и Ирландии» (1577), получивших широкую известность среди современников.

117

Английский полководец, одержавший многочисленные победы, главнокомандующий английскими войсками во Франции. В битве при Кастийоне под ним была убита лошадь, и французский ополченец зарубил его топором.

118

Английский драматург, поэт и памфлетист.

119

Около литра.

120

Сент-Мэри-ле-Боу – церковь в лондонском Ист-Энде.

121

Страх смерти (лат.).

122

Аллюзия на реплику Йорка из «Генриха VI»: «О, сердце тигра в этой женской шкуре!»

123

Обыгрывается фамилия Шекспира: shake-scene – «потрясатель сцены» (англ.).

124

Цитата из «Четырех писем и нескольких сонетов» Габриэля Харви (пер. А. А. Аникста).

125

Генри Четтль – английский драматург и издатель, предположительно автор приписываемого Грину памфлета, – обвинение, которое он всегда опровергал.

126

Алчность – корень всех зол (лат.).

127

Снадобье из вина, меда и пряностей. Считалось универсальным противоядием.

128

Игра слов: Кит – уменьшит. от «Кристофер» и kitty – котенок, киска (англ.). В пьесе «Ромео и Джульетта» Меркуцио называет так Тибальта за его вспыльчивый нрав.

129

Игра слов: strange – «странный», «голубой» (англ.).

130

Пьеса 1592 г., вероятными соавторами которой были Четтль, Манди и др.

131

Томас Нэш «Литания во время чумы» (пер. Г. М. Кружкова).

132

Аллюзия на «Отелло» (акт III, сцена 3), указывающая на безудержность желания героя.

133

То есть заражала сифилисом.

134

Проститутка (франц.).

135

Игра слов: Will в переводе с английского означает: 1) сокращенное имя Уильям; 2) воля, желание; 3) секс, сексуальное влечение; 4) половые органы.

136

«Post coitum omne animal triste est» («После соития всякая тварь тоскует» (лат.)) – изречение Б. Спинозы.

137

Приход Святой Елены, где Шекспир жил до того, как переехал на южный берег Темзы, поближе к «Глобусу».

138

Персонаж пьесы «Макбет».

139

Не без права (франц.).

140

Имеется в виду запрет католических обрядов и их замена протестантским аскетизмом.

141

Основатель дома Ланкастеров.

142

Мировые судьи, персонажи пьесы Шекспира «Генрих IV. Часть вторая».

143

Битва 1403 г. между армией Генриха IV и мятежниками во главе с Генри Перси.

144

Cripplegate – букв.: «ворота калек» (англ.).

145

Место мертвых (англ.) – место в Саутуарке, куда во время эпидемий чумы свозили мертвецов.

146

Полное название – «Каждый имеет право быть счастливым на своих собственных условиях».

147

Эссекс в 1601 г. поднял мятеж против королевы.

148

В англиканской церкви день начала Великого поста.

149

«Песня Тома из Бедлама» (пер. Г. М. Кружкова).

150

Пьеса Джона Марстона, написанная в 1599–1600 гг., впервые исполненная в

151

Сирил Тернер – английский драматург, автор пьес в жанре «кровавой трагедии»: «Трагедия мстителя» и «Трагедия атеиста, или Месть честного человека». Джон Вебстер – автор пьес «Белый дьявол» (1612) и «Герцогиня Мальфи» (1614).

152

Тень Тантала в «Тиэсте» и тени Тиэста в «Агамемноне».

153

Роберт Сесил, сын лорда Бергли, главный советник Елизаветы.

154

Английский драматург и романист.

155

Придворный, бывший свидетелем последней болезни Елизаветы и описавший ее в своих мемуарах.

156

Английский драматург, поэт.

157

Личный секретарь Марии был убит протестантскими заговорщиками.

158

Шотландский историк и гуманист.

159

Маунтджой – от mount – «влезать верхом» и joy – «радость» (англ.).

160

В переводе с англ. «старая улица». Имеет древнее происхождение, часть древнеримской дороги, связывающей Силчестер и Колчестер.

161

От «tear sheet» – букв.: «рви простыню» (англ.).

162

Он был похоронен и находится в аду (лат.).

163

Имеется в виду принцип подобия.

164

«Маски» – придворные балы-маскарады, к которым Джонсон писал тексты и создавал сюжеты, в большинстве случаев с установкой на аллегорию и классические мифы.

165

Английский поэт, писавший на английском, французском и на латыни. Здесь упоминаются его поэмы «Глас вопиющего», «Зерцало размышляющего» и «Исповедь влюбленного».

166

Разряды, возникающие на острых концах высоких предметов при большой напряженности электрического поля в атмосфере.

167

Персонаж «Испанской трагедии» Томаса Кида, одержимый идеей отмщения за смерть сына.

168

Старший сын короля Якова I и Анны Датской умер от тифа.

169

Аннулирование брака в Екатериной из-за отсутствия наследников мужского пола стало одной из причин конфликта Генриха с папой римским и его разрыва с Римско-католической церковью.

170

Карл I Стюарт в детстве не отличался особенными способностями и был крайне болезненным ребенком.

171

Перевод Я. А. Фельдмана.

172

Верная супруга (лат.).

173

Невоздержан с женщиной, которая впоследствии умерла (лат.).

174

Имел плотские отношения с означенной (лат.).

175

Отклоняется (лат.).

176

Благовещение.

177

Имеется в виду неудачная экспедиция в Южную Америку на поиски Эльдорадо.

178

В разговоре с шотландским поэтом Уильямом Драммондом в 1619 г. Джонсон утверждал, что Шекспир за всю жизнь не перечеркнул ни одной строки, а надо бы было вычеркнуть тысячу.

179

Имеется в виду «Пейзаж с падающим Икаром».

Content

Раш Кристофер Завещание Шекспира

Кристофер Раш Завещание Шекспира

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

Эпилог

Примечание автора: об анахронизмах, фактической точности и языке

Примечания