Денис Соболев

Через

Стихи

© Соболев Д., текст, 2020

© Геликон Плюс, оформление, 2020

* * *

Камнепад

Небо в серой пене жары.

Камни, выскальзывающие

Из-под подошв. Ищущие

Опору ноги. Скользкое

Тело скалы, по руслу,

По тропинке, вниз.

Шаг, движение стопы,

Шаг, шаг, еще

Серая земля, красные

Скалы, черные скалы.

Небо в голубизне,

Жаркой, густой,

Наполненной, сладкой.

В синем окоеме небо,

Тело напитано потом.

Серое небо жары,

Небо в сером, в серезне.

Но стопы продолжают

Спускаться,

Шаг, жар.

Горячий воздух

Руки жары вытягиваются

Пытаются забрать.

Что?

Вдруг холодно.

Жарко, холодно,

Но почему?

Где?

Наверное,

Об этом спрашиваю,

Где, здесь, куда.

Нет, и это тоже —

Это не тот вопрос.

Холодно. Если бы шапка,

Ее нет с собой.

Да, была бы куртка,

Валенки, перчатки, шарф,

Или просто

Было тепло.

Тогда, наверное,

Было бы можно

Не бояться холода;

Или даже

Холода темноты.

Но не помнить о нем

Нельзя. Помнить – значит

Бояться? И лгать?

В любом случае, их нет.

Шорох падающих камней.

Тишина других шагов.

Когда-то казалось,

Что идем вместе.

Не как в фильмах,

Конечно, обмахиваясь

Прибаутками,

Перемигиваясь.

Но все-таки в таком

Общем что ли, без имени.

Почему же все они вот так

Попрападали? Первыми,

Вторыми. Что-нибудь

Да нашли, наверное, не воду,

Струящуюся из-под камней.

Деньги, комфорт, стремления,

Зависть, забвение, усталость,

И рутину.

О, наезженное!

Наезженное вскользь.

Или только делают вид,

Что нашли?

Или, может быть,

Их и не было?

Это неважно.

Сейчас они не идут.

А те, другие,

Были такими реальными,

Несомненными, телесными,

Умеющими быть нежными,

Хотя и чуть призрачные

Слишком сменяющиеся.

С ними бывает так людно,

Шумно, так тесно,

Почти что тучно,

Когда они рядом.

А потом их нет.

Как будто и не было.

И все же после них

Нет пустоты. Только

Странно. Сухость, где

Уже нет нежности, но

Время снова становится

Просторным. Еще

Разочарованность:

Чуть болезненный

Разрыв очарования,

Или очень больно,

А потом ничего.

Не это ли быть в плену,

В захваченности ничем,

Одержимость ничто?

Нет, не так, они не ничто,

Любовь не ничто,

Не ничто и влечение.

Они здесь, преходящее.

Но и их вдруг тоже

Не стало среди скал

Долины. Пусто.

Неожиданно

Вечер, темнеет.

Усталость. Временами.

Все чаще.

Но все так же жарко.

Еще жарче.

Где-то там те дальние,

Те далекие страны,

Бывшие и небывшие,

Великие и неприметные,

Уютные, захватывающие.

Но и они не здесь.

Как же они так могли?

Целая страна пропасть?

Целые земли – и нигде?

А что где?

Раз, раз, раз,

Незаметно, вслед за шагом

Теряя. Но теряя куда?

Где они те любящие глаза,

Собеседники, пространство,

Иллюзии. Может, все они

Тоже видения, но они

Не иллюзии, просто

Тропа спускается

Сквозь скалы,

Через время,

Сквозь темноту.

Дальше.

Усталость проходит.

Приходит. Проходит снова.

Так шаг за шагом

Теряя, оставляя вдоль тропы.

Чужие глаза, руки, слова.

Книги, звуки, превратное.

Желания, сны, даже мечты,

Куртки, шапки, носки,

Вещи, припасенные

Накопленные, припрятанные.

А если там внизу, к ночи,

Будет холоднее?

Все равно, оставляя

Вдоль тропинки

И футболку, и брюки,

Ключи от машины,

Ключи от дома,

Документы,

Кроссовки, трусы,

И кожу

Сначала царапая,

Потом обдирая,

Как коленки в детстве,

Ссадинами, лоскутками,

Теряя вдоль шагов,

Где становится жарче

Вдоль долины,

И уже так темно,

Что невидно, осталась ли

Еще кожа, еще тело,

Осталась ли память,

Или ничего.

Почти совсем ничего.

Не совсем.

Не ничего.

Как в темноте звучит боль?

Как струна без скрипки?

Как слово без говорящего?

Как разрез без тела?

Как огонь без ветра?

Разрывает небытие.

Как свет без долины?

Почему же воет душа?

Черное на черном.

Черная ночь души.

Горят стопы.

Красные на красном.

Вокруг так темно.

А в душе светло,

Вспышками, сполохами

Ясности. Выжигающей.

Делающей видимым.

Светящейся. Исчезающей

В темноте.

Спускаться дальше —

и есть подниматься.

Становится жарче —

там где холоднее.

Помнить о другом крае,

не боясь, что его нет;

Конечно же, боясь,

что его нет.

Шаги вниз уходят шагами вверх,

Сбросивший кожу

Ее не найдет.

Но найдет не кожу.

Найдет ли?

Ступни продолжают спускаться.

Но нет ступеней,

И нет ступней.

Спускаться – подниматься.

Подниматься – спускаться.

Идти не значит стоять.

Шаги сквозь огонь и ветер

К там свету. К свету здесь.

Сквозь жар пути

Горит земля.

Хайфа 2011

Портреты

Листья

Отпечатки ступней на песке, косогоре времени;

Отпечатки лиц на ладонях памяти. Как помнят?

Как забывают? Дубовая рама, узкий багет, там.

А что здесь? Лица, осколки слов, оттенки кожи.

Портреты – как дыхание, здесь островки бытия

Там, губы пока без движенья потом начинают

Двигаться. Холст, грунт, краска, рама, но руки,

Глаза не здесь и там, во встречах, неутраченных.

Листья людей разрезают провалы времени, искры

Вспыхивают, затухают; под небом дня и ночи,

На ветру, листопадом. Мира, где уже нет, не будет.

Вместе быть – невозможно, неизбежно, случайно.

Листопад лиц – наполненных, пустых, дышащих;

Ничто, пыль случая, зеркало взгляда, они с собой.

Олива

Город, светом взошедший над пустой землей,

Памяти узкой и тесной вкус горячий, сухой.

Снег кружится в забвении над растаявшим льдом,

По холодным пространствам ты пройдешь босиком.

Волны памяти меркнут, как огни над мостом,

Как шаги по тропе за прибрежным песком.

Тени памяти вспыхнут и наполнится круг,

Той любовью и ложью, синевой и листвой.

Говори же ты с ними, чей так короток взгляд,

Обращенный в пространство и ушедший назад;

Там скользит над землею уходящей волной

Страсти, горечи, боли, равнодушия рой.

Я забуду прощаний ясный горестный ряд,

Облегченье, молчанье, шум бесцельных бравад.

Тростник

Как волны светлые наполнены дождем,

Так ясен и высок твой взгляд в промозглой

Ночи, где по краям земли и рубежам обочин

Горьким огнем весны горят ее цветы.

Ты помнишь темноту, далекий плеск шагов?

Невидимых, речных, знакомых, бессловесных.

Шуршание воды и эхо дальних тесных,

Слишком приземистых, ответных голосов.

Сквозь воды, снегопад, пустынный жар

Земли я помню отблеск глаз холодных и

Бессветных, тугих, возвышенных, телесных,

Бесчувственных – оставшихся, как пар,

Загадкою, принявшей форму зеркала души.

Но чьей души? Я видел отраженье лишь своей.

Рябина

Заиндевевшие поля земли и неба

Коснулись темноты, коснулись глухоты.

Мы шли вдоль луга, посветлевшего от снега,

И зачарованно на снег смотрела ты.

Узкая речушка ледяным межзвездьем

Вилась между холмов, пологих и нагих.

А церковь на излучине, прямой и вечной

Тенью, протягивала свет к окраинам души.

Дул слабый зябкий ветер, замерзали уши,

Вечер горел огнем дальних домов и звезд.

Ты шла безмолвно и бесслезно, не касаясь

Суши, в вечернем свете на краю земных шагов.

Потом сказала, «Что-то я замерзла. Задолбало

Топать. Пора похавать и потрахаться, и спать».

Кипарис

Подожди меня в кафе, внизу, я сейчас спущусь,

Ты пришла чуть раньше, чем сказала, что ты.

Должен был подумать, что так будет, и ждать,

Ты идешь впереди времени, но оно недвижно.

Светятся ли твои глаза или сквозь них душа?

Улыбка полна смеха, а тело движений. Руки

Держат чашку, отброшены, касаются ладоней,

Записывают. Мне не уследить за их листвой.

Искрами полноты мира пересыпан твой шепот.

Невозможно не радоваться тебе. Но я помню

И то, какой ты бываешь перед собой, наедине

С холодом мира, где искры пусты. Как наполнив

Ладонь таблетками от абсурда, сказала, «хватит».

И сейчас, смеясь, ты думаешь: завтра или потом?

Тис

«Давай выпьем», сказала ты тогда равнодушно.

«Давай», согласился я. «Ты только не подумай»,

Продолжила, «Обычно я не пью, даже не курю».

За окном черные ботинки и туфли под дождем.

Ты рассказывала об отце с холодными глазами,

Матери-истеричке между кухней и телефоном,

О молодых людях, живших планами на успех.

«Расскажи о себе», добавила ты, «Пожалуйста».

Утром твои белые волосы на белой подушке.

Ответила взглядом озабоченным, недоуменным.

«О чем мы вчера говорили?». «Да так, толком

Не помню», сказал я. Ты кивнула, «Хорошо.

Не выношу разговоров по душам. У каждого

Свое одиночество, и незачем их смешивать».

Ясень

Голубая земля, белые стволы, черные письмена.

Ты дремлешь о земле, где полны глаза и весна;

Говоришь о мире, в котором сбывается – светлое,

Как утренний снег; среди осколков и руин побег

Сна из времени и во время. Твое будущее цветное,

В полушаге; тебе снится яркое, мирское, земное.

Твои глаза деятельны и слова горят; в упругий шаг

Складываются поступки; ты бежишь, вслед и в ряд,

По ступенькам самообмана – в городе циклопических

Башен и дальних дорог. Иногда тебе кажется, рядом,

Что еще шаг; иногда кажется, никогда. Нежностью

Полны твои глаза, но раздаешь ты ее с расчетом.

Обманывают ли тебя – ту, еще в мире белых стволов?

Обманываешь ли себя сама, ради корысти и свечения?

Бамбук

В грацию мелочей кажешься погруженной, проходя

Мимо вещей будто касаясь; упругие движения ламы,

Прозрачный сон среди душной тяжести людей. Горящей

Чернотой полон взгляд; ты ведь знаешь, смотрят на тебя.

Вытягиваешь руки и опускаешь; шаг, отклик тела.

Лицо обращено, искренность наполнена, касающиеся

Губы чуть дрожат. Грация твоих слов, истина тела, как

Хочется им верить, легко поднимаются над мирозданием.

Твое тело прекрасно. Не иллюзия сотворенная, не иллюзия

Несотворенная; отражение души, потерявшейся в лабиринте

Самообмана. Винить тебя в этом? Ты черства, непрозрачна,

Но как рысь, рыщущая в поисках добычи, только тень иного.

Убила ли ты в себе душу? Не знаю. На ладонях остатки пепла.

Если будешь ее искать, нить к ней в памяти о любивших тебя.

Лебеда

За окном льется холодный дождь, дрожат кусты.

Опустив голову в ладони, ты думаешь о том

Теплом, уютном, полном, что на краю горизонта,

О сытном, о недоставшемся. О том, что у других.

Там поют золотые цветы, наполненные солнцем,

Там время ярко, а земля плодоносит черешней.

Мне жалко тебя, мне всегда тебя было жалко.

Ты плачешь над каплями своей разбитой души.

Но знакома ли жалость тебе? Скажи, каков ее вкус?

Чье сердце ты согрела, делясь душой или раздавая

Благодарность, открывая руки? Ты не услышишь,

Если тебя спросить. Или ответишь: «Кара? Месть?»

Справедливости мало. И, нет, конечно, это не месть.

Но оглянись. Ты живешь в том мире, который твой.

Жасмин

Да, дорогая, ты смотришь на себя, как на товар.

Многие настоящие мужчины тебя этому научили,

Многие заботливые подруги научили тому же.

Так зачем же увиливать: ты видишь в себе товар.

Здравствуй, витрина, здравствуй. Разве можно

Не радоваться тебе? Твои чудесные волосы

Легко положить на ладонь; твои губы полны

Поцелуями, глаза – словами, а тело – влеченьем.

Твои руки прекрасны до самых краев ногтей,

Бедра немного покачиваются, но не слишком.

А твои ноги? Совсем, как у настоящей куклы,

Их хочется целовать. Милая, ты почти совершенна.

Что-что, личность? Ведь тебе не стыдно за меня?

А мне за тебя? Отлично! Проведем отличные дни.

Плющ

Ненасытное тело, вьющееся, час за часом

Ищущее соприкосновений, движений, ласк;

День за днем. Груди, боящиеся потеряться;

Бедра, боящиеся остаться одни. Лицемеришь?

Засыпаешь. Ты не показываешь себя, тебе

Не до этого. Не играешь в словесные игры,

Зачем они тебе? Сегодня мы уже общались,

Да и говорить проще так, без лицемерия.

Постель за постелью, но что тебе до того.

Ты лжешь, но не обманываешь; разве

Правду ты ищешь в чужих телах, а они

В тебе? Сегодня утром был кто-то другой.

От твоих сестер видел хорошее и плохое.

От высокоморальных – плохое. Рядом?

Клен

«Наверное, нам не стоит друг друга обманывать»,

Ты сказала, прижавшись щекой, «Разве так плохо,

Что наши интересы сошлись, и разве так стыдно,

Разложить их на подушке, как карты мира». «Быть —

Значит хотеть, хотеть – значит действовать». «Нет

Интереса, нет будущего». Или я придумал эти слова

За тебя? Тебя так учили, раскладывая перед глазами

Карты будущего: козыри, девятки, меченые рубашки.

«Как я могу тебя любить?», спрашивал я себя тогда,

Выученную к расчету, взвешивающую и скрытную.

Ведь так отчетливо помнил огни души, высокие слова,

Захватывающие и страшные. «Как же я любил тебя?»

Но рты красивых слов смылись в провалы прошлого;

А ты все еще звонишь и спрашиваешь, «Ну как, блин?»

Ольха

Поступь быстрая, неустойчивая, незнающая

Рыжие волосы разбросаны, широких скул поверх,

Дыхание сильное, глубокая грудь в полноту

Воздуха, слов потоком живым, переполненным.

Страсть с перепадами в застенчивость, депрессия

Счастья. Ты живешь в мире, где птицы поют хорами,

Где дома говорят, небеса полны травою, а люди

Полны абсурдом. Глядя на них, ты веришь в лучшее,

Видя худшее. В нищете ты смеешься. Среди кипарисов

Плачешь. Пьяная среди трезвых, не понимающая в людях,

Мечтающая в мире желаний и планов, ты живая среди

Мертвых. Твое тело – жертва в одиночестве и в радости.

Протяни мне руку, не спрашивая, венами вверх,

Я хотел бы помнить тебя такой, какой ты сама забудешь.

Лавр

Я спросил тебя, где здесь вход на вокзал и

Кассы. Ты хотела пойти со мной показать их,

Чтобы я не потерялся один на чужом вокзале.

Мне стало неловко; разумеется, я отказался.

Тонкий профиль гречанки, о твои глаза, светлый

И чуть надменный взгляд. Небольшой чемодан,

Я предложил его донести. Но ты отказалась.

«Поезд на Салоники отбывает через две минуты».

«Я еду в Салоники», сказала ты, «Здесь я учусь».

«У вас там семья?» Ты кивнула. «Когда-то там

Жила очень большая семья, а потом стала совсем

Маленькая. Вы, европейцы, знаете, как это бывает».

«Мне тоже в Салоники», закричал я закрытой кассе,

«Мой поезд уходит в Салоники». Тогда и ежедневно.

Сирень

Через волны времени, разбивающиеся о скалы утраты,

Сквозь зеленеющие поля, полные весенним ветром,

И осенний снег на лугах, спускающийся к речной

Воде, беззвучно бьющейся в водоворотах, горечь тумана,

Я вслушиваюсь в твой голос, пытаюсь услышать там

За провалом памяти, где его не коснутся, почему же

Не коснуться голоса, не протянуть руки, не прижать

Руки к его волосам? Бейся душа цветом сирени.

Тот лжет себе, кто не знает затуманенной горечи утраты,

Давящей пропасти необратимого, жгущего дыхания

Несбывшегося. Ты там, время, за которое не заглянуть,

Сквозь которое не выдохнуть – вода, луг, поле, скала.

Кто же стоит на рубце времени, на этом краю памяти?

Мне нет дела, кем ты стала по эту сторону прошедшего.

Сосна

Ты помнишь, как дрожал замерзший Инд,

И как светилось южное сиянье?

Как в облаках, призывно-голубым,

Горели осень, страх и тьма без покаянья?

Обледенелый ветер бился через сталь,

Звенели стекла, снег кружился над обрывом,

И на губах еще мерцал тибетский чай

Со вкусом поцелуев, неба и крапивы.

Обледенелое шоссе ветвилось через свет,

Там, где земля и небо сходятся на тонкой

Грани звука, где шум души и вечности ответ

Другу другу откликаются холодным стуком.

Ты помнишь времени застывшие шаги?

Ты их забыла, ты права, должна была забыть.

Береза

Светлый неба разлет, эркеры, фонари.

Праздничный невский лед, солнце и свет земли;

Горестный невский лед, серый туман и пурга.

Краем ты не пройдешь, обочина не дорога.

Встретимся у метро. А где? Внизу, наверху?

Ты натянула на уши шапку, намотала шарф,

Засунула руки в карманы пальто. Холодно,

Скользит поземка, вдоль улиц, где все и никто.

А у Владимирской церкви не повернуть назад,

В городе, где недели и годы проходят как день,

Но каждый подлунный день – это рай и ад.

Станций теперь стало две, мы ждем не у той.

Две не отбрасывают тени, двое не встретятся на

Одной. Но я вижу тебя сквозь поземку времени.

Ель

Высокие скалы памяти, синие ледники.

Мы ли здесь не заблудимся? Нам ли тут не пройти?

Не у высокой ли кромки – тропинка, вешка пути?

Гималаи – горы любви, забвения и реки.

Реки, что одна из многих, скатывается сквозь туман,

Сквозь дым, покрывающий время,

Ручьи чувств, дальний свет, поленья,

Сквозь тусклую чащу образов. Дальнее – не обман.

Но никому друг к другу по снегу уже не пройти.

Там на заливе сосны, ряска, соль и песок;

Там на озере солнце, будущих чувств росток.

Время пройдет прибоем, и прошлого не найти.

То, что не было, – было, будет, не будет – всегда;

Лица, слова, движенья. Но память светлее огня.

Хайфа,

2008–2014

Вещь

* * *

Стол.

Тени, падающие под углом.

Кофе. Белая чашка.

Чашка кофе.

Музыка за стойкой бара,

Официантка рассматривает диск.

Кивает.

Мы давно знакомы.

Шум почему-то почти не слышен.

Сознание разомкнуто, сомкнуто,

Неисчислимо.

Сознание мира

В белочерной горсти

Воздуха. Точке времени

Здесь и

Через все пространство

Прошлого

Памяти

Рваное

Но всюду – там.

А что здесь?

Где я?

* * *

Бесформенный

Рваный

Просвет неба сквозь

Верхушки сосен.

Я иду,

Ноги легко,

Глядя на него,

Вспыхивает просвет мысли

Также всполохами,

Пульсируя, неясно.

Как если бы что-то уже

Откликнулось,

Как если бы тому

Откликающемуся

Мне было что сказать

Отчетливо.

Заговорить.

Но не так:

Напряженное, длящееся,

Бессловесное,

Неопределенное —

Почти что просто густоголубое

Сквозь зеленое.

* * *

Высокий окоем окна

Гаснущей голубизною

Неба, но

У окна никого

Пустые диваны

Пустые кресла

Незанятые стулья

В воздухе тихо

Тихо тяжело

Брошенная книга

Чистая посуда

Грязная посуда

В раковине

В раковине

Не слышен

Шум моря

Никому не слышен

Надо прибраться

Можно не прибираться

Не нужно

В комнатах тишина

Тромбоны души

Не проливаются

Здесь нет

Здесь никого

Никто, нет

Не здесь

* * *

Письменный стол,

За которым

Почти не пишут.

Письма,

Которые уже не напишут,

У них нет адресатов,

Но еще есть

Адресаты мыслей.

Поверхность жизни,

Невидимая взглядом.

Попытаться всмотреться?

Черновики, бумаги,

Провода, карандаши,

Скрепкосшиватель,

Настольная лампа,

Но взгляд не там.

Он в обрамленном

Черным, стоящим

На столе, окне

Приоткрытости,

Видения и иллюзии —

Силы присутствия,

Изобилия ненужного,

Иллюзии смысла.

Но кто мы,

Под взглядом безликого

Оттуда?

Безликое – не вещь.

Я не вещь,

Но отражен в вещах

К себе

* * *

Мейлы.

Пишут быстрее,

Чем я отвечаю

Как же их много много

Хочется назвать письмами,

Но писем не стало.

Звякающее бремя

Опустошенных слов.

Информация, ложь,

Реклама, объявления,

Вопросы, просьбы,

Претензии, благодарности,

Спам, фейк, треш.

Надоели.

Хотелось быть человечным,

Даже вежливым.

Но, получив свое,

Исчезают.

Зачем они все?

Вокруг мейлов люди,

Звонят, приходят, исповедуются,

Жалуются, пропадают.

Как? Теми же словами.

Люди-мейлы,

Фейк-люди,

Спам-люди.

Получив свое,

Исчезают.

* * *

Нить на полу,

На одежде нить,

Я снимаю ее

С рукава,

Вглядываюсь в нее,

Синяя нитка

Между пальцами,

Оглядываюсь вокруг

Кругом – сквозь мир

Вещей, книг и людей.

Где проходит

Нить смысла,

Пульсируя,

Сквозь мир вещей,

Сквозь

Кольцо отражений.

Я хотел бы

Проследить за ней.

Но она теряется —

Нить памяти и времени,

Вплетенная в воображаемое.

Я хотел бы говорить с ней,

Но с нитью

Говорить невозможно.

А где же дальнее?

* * *

Тишина

Но голос не звучит

В зеркале не узнать

Свое лицо

Присматриваюсь

Вслушиваться не надо.

Воздух полон

Голосами прошлого

Их нет

Разные, узнаваемые,

Осязаемые, как вещи.

Но неслышны

Точки во времени,

Густые, телесные,

Еще полные реальным.

Голоса из прошлого

Из времени, времен

Уже неданных. Там.

Как же их нет?

А тот, кто их слышит,

Это ли я? Они не вещи.

Я не вещь.

Кажется, что их

Не может не быть.

Но больно.

Присматриваюсь

Подхожу к зеркалу

Это не я. Наверное,

Это не я

А в зеркале

Уже не узнать

Своего лица

* * *

Почти прозрачный стакан

Блики на его стенках

На секунду

Вглядываюсь

Отблески ламп

На столе

Дерево с осколками света

Стекло на дереве.

Снова стакан

Она подходила, спрашивала:

«Как всегда?» «Спасибо»,

Я отвечал и улыбался.

Спрашивал: «А как вы?»

«Отлично».

Приносила кофе

И почти прозрачный стакан

Со скользящими бликами

И водой

Иногда оглядывалась

На то, как я пишу —

Взглядом с прозрачными

Отблесками света.

Как же ее звали?

Почему я никогда

Не спрашивал об этом?

Обыденное.

Наверное, я ее не увижу,

Она здесь не работает,

Вообще не понимают,

О ком идет речь.

Так что ее об этом,

Наверное, не спрошу.

Где же теперь ее жизнь,

Такая непрозрачная,

Проходившая

У края моих ладоней.

Горечь и отблески

Невидимых глаз, ее,

На стекле

* * *

Ветер катит по тротуару

Пустые жестянки,

Поднимает и разбрасывает

Брошенную бумагу,

И листки рекламы.

Кривые вывески,

Замурованные балконы,

Надписи, яркие граффити

На облупившихся фасадах.

За столом у магазина

Выпивают уже с утра.

Девушка в мини-юбке

С большими наушниками

Презрительно оглядывается

На меня —

Неужели я ее рассматривал?

Я здесь не дома.

А где, дома?

* * *

Украденный патрон

Осколок войны на полке,

Такой простой

Безликий предмет.

У кого нет дома

Ворованных патронов?

Осколок сердца,

Оставленный в аду.

Когда-то я думал,

Что враги посылают на нас

Бомбы, танковые колонны.

Потом, что враг – тот, кто,

Обмотавшись взрывчаткой,

Садится в автобус.

Потом, что враг – это тот,

Кто отправляет нас воевать

С детьми и стариками

На чужой земле.

Потирая в тылу руки,

Раздуваясь и восклицая:

«Нация превыше всего»,

«Главное различать

Своих и чужих».

Теперь же,

Глядя на них всех,

Потирающих руки,

Думаю, что они

Не стоят того,

Чтобы за них умирать.

Пусть делают это сами.

* * *

Сегодня

Я мог бы написать

Всю эту книгу

Или любую другую

Страница за страницей,

Взгляд за взглядом,

Нота за нотой,

Боль за болью,

Счастье за счастьем,

Герой за героем.

Изобилие чувства

Наполняет легкие,

Затапливает комнаты,

Переулки, кустарники,

Ступени, склоны,

Пещеры и дальние горы.

О, ликование полноты!

Но я не напишу эту книгу,

Нет, этого я не сделаю.

Честно говоря,

Книгу невозможно

Написать за день,

И даже за год

* * *

Кресла

Рядами, кругами

Удобные, неудобные

Люди, случайные.

Стоящие, сидящие, проходящие

С сумочками, рюкзаками,

Небольшими чемоданами.

В ожидании.

Шум ожидания —

Голосов, шагов, сообщений.

Табло скользящие, меняющиеся,

Как в лобби, в холле.

В пути ли они?

Но чувство дороги

Подступает тонкой ряской

В ожидании неожиданного.

На границе неслучившегося,

Которое не случится.

Ожидание

Аэропорт

Осознание мгновения

Душа утончается

До легкого звона

Перед гранью.

Как оно незнакомое?

Как там за?

Но это не за.

Там гостиницы,

Там впечатления,

Хотя и немного.

Их не будет много.

А пока грань,

За гранью

Звенит

Внутри.

* * *

Упругое тело тротуара,

Шаг, шаг – шаги

Незаметны.

Я не смотрю под ноги,

Плеск, хлюпанье,

Ступням неожиданно

Мокро, холодно.

Смотрю под ноги,

Оглядываюсь.

Серая плитка

Почти невидима.

Свет фонарей

Желтый, тусклый,

Витрины бессветны

Почти все,

В них неясные

Очертания предметов;

Избыточность скрыта.

Сумерки.

Промозглый ветер.

Осень

Осень времени

Контуры мира вокруг

Размыты

Вещи тонут в тумане,

В полутьме

Холодный промозглый

Человеческий ветер

Серая мокрая плитка

Тротуара. Был дождь.

Лужи.

В темноте.

* * *

Близкие облака

Далекие облака

Высокого неба

Низкого

Темнеющего

Густою накипью

С красной

Предзакатной пеной

С тяжелым плеском

Дождя, громом.

Чужого неба

Своего неба

Ликованием удивления

Дальних земель,

Теплом чувства:

Я скоро вернусь.

Меня ждет дом,

Ждет

Теплом узнавания

Каждой нити

На ощупь,

Еще немного

И я вернусь.

Но дом не ждет

Там, здесь не ждет.

Возвратиться

Невозможно

Как с этим жить?

* * *

Белая тарелка

Почти без рисунка.

Книга, лежащая на столе

Переплетом направо,

Больше нет закладок.

Брошенные на полу

Кроссовки со следами

Мокрой земли.

Взгляд мимолетен.

Но можно ли

В них заглянуть?

Они почти ничего

Не весят.

Должны ли весить?

Услышать звук.

Но у них нет звучания.

Близкое, конечное,

Легкое

Лабиринтом

Не памяти,

Хотя да,

Кроссовки у двери,

Лежали там

И вчера.

Тогда лабиринт чего?

Напряжение, ускользание

За ними.

Как в них вглядеться?

Вслушаться

Приоткрыть?

* * *

Осколок памяти

На ладони.

Снять с полки

Поднести к глазам.

Может быть, даже

Протереть пыль,

Вернуть.

Сувенир.

Что мы пытаемся

Ими запомнить?

Что мы стараемся

Забыть?

Кем мы были тогда?

Если счастливы,

Зачем бы стали покупать

Память о счастье?

Если были несчастны,

Зачем нам об этом

Помнить?

Кусочек дальнего,

Обломок надежды на счастье,

Осколок воображения

Из сувенирной лавки.

Что мы помним?

Помним ли себя

Там, где мир был полон,

А душа восходила

К началу дыхания?

* * *

Диван,

Широкий диван

На нем можно

Сидеть или лежать

Вот так

Читать книгу

Или переписку,

Или новости

По телефону,

Когда нет сил

На людей.

Можно лежать,

Слушая музыку,

Которою уже

Не напишут.

Или уложить

Случайную гостью.

А можно просто,

Просто лежать

И смотреть в потолок,

Даже можно

Погасить свет.

Тогда видны

Огни неба над морем

Или тяжелая луна.

Но сейчас,

Сижу на диване,

Смотрю фильм,

Как когда-то, иногда,

Телевизор в детстве.

Сквозь горечь и пустоту

Летающие тарелки,

Сквозь бесконечность

И будущее

Касаются

Полноты бытия.

Могли ли мы утратить

Необретенное?

* * *

Голубая тесемка лифчика

На спинке кресла

Уголком,

Голубое на белом.

Белые стены,

Ранее голубое небо

Под поднятым жалюзи,

Небо под горой.

Там далеко море,

Там плещется вода

Шумный голос прибоя,

Но слышна только

Слухом мысли.

Вода плещется в душе,

Легкая, струится,

Тишина, потом шаги.

Входит.

Как же ее зовут?

Ах, да.

Но не слышна слухом мысли.

Это вина?

Или корабль всех нас?

В движении,

Неуплывающий.

Белая лямка лифчика

На синем кресле

* * *

Солнце

В высокой голубизне,

Густые кипарисы,

Ступеньки к морю

Камень ступеней

Сбитый, выщербленный,

Наполненный звуком

Тропинки,

Расходящиеся вдоль горы,

Звучит кустарник

Высокие скалы

Бесформенные, гладкие

Отвесные, пологие

Пещеры на склонах

В пещерах тень,

А солнце ждет

Перед входом

Мерцает воздух

В пещере —

Принесенный скаутами

Старый диван,

Большой облезлый диван

Свобода внутри

Свобода вне,

Вспыхивает полдень

Солнце горит

Счастьем

Горит воздух

Так, насыщенность,

Лишенная смысла,

Но смысл

Рядом

* * *

Вербного света день,

Тусклый огонь сирени.

Светлая, яркая тень,

Поверх разбитых ступеней.

Горящий весенний день,

Сумеречный день осенний —

Время в море песком,

В сухом теченье людском

В одиночестве и в прощенье.

Вещи звучат и молчат,

Язык и глубок, и пуст.

Над прошлым струится чад,

Он душен, неверен и густ.

Над прошлым струится свет,

Огонь рожденья души;

Возможно, там есть ответ,

Но к ответу нам не пройти.

В горечи нет движенья,

В настоящем нет берегов

Земли. Разожжем же

Сырые поленья —

Присутствия, памяти

И весны.

Над минутой

Повиснет эхо,

Дымом, горечью,

Невпопад.

Оно не будет сухо,

Не будет глухо,

И, быть может,

Как нам обещали,

В нем отзовется

Тот дальний,

Тот невидимый сад.

Пусть цветет же

Высокий огонь сирени

На краю берегов весны,

На скалистых склонах

Звучанья,

Ветром света

И ветром отчаяния.

Полнота, пустота

Не в дальнем,

Но ближнее

Не для нас.

В промежутке

Загорится, погаснет

Не в руках

И не на дальних

Склонах,

Ясность

Развеет ясность,

Вспыхнет звучанье

Смысла,

Отступит,

Но не уйдет.

Хайфа

2010–2015

Острова

* * *

Так

Так заглядывает, так ты, так я

Заглядываю в ветер слова в темнеющую воду.

Вдыхаешь ли я обещание обещанное

Обещающее освобождение? Падение, лист, звук воды

Темном воздухе, светлом воздухе времени.

Ты легче дышу? Просторнее ли там в слове, за словом, спрятавшись?

Это ли кажется? Это кажется – нет?

Или снова в плену? В пелену, впелену все глубже? Плеск

Шорох воды в темном, несветлом густом времени воздухе.

Они говорят, говоришь ты, говоришь я, мы говорят

Задыхаюсь. А ты? Ты задыхаешься? Ты хочешь задыхаться?

Тебе это льстит? Плеск времени,

падения во времени плеск.

Шестнадцать ступеней словом вверх наверх

(ты уже поверх?)

над воздухом

Шестнадцать ступеней словом вниз в погреб затхлого

времени, времени мы не хотим, но

вот оно, вот оно стоящее, окружающее, многословное.

Тебе страшно? Тебе светло? Тебе хочется наверх

Из-под над водой? Всматривайся!

Всматривайся, как падает воздух в воду,

Как падает речь в пустоту – дышит, душит, задыхается. Глазом

тебе слово? Слово дышишь. Словом смотришь.

Всматривайся. Тебе, мне – я.

* * *

Звуком изобильным, зеленым, цветущим;

Нелепостью человеческих дел и речей

Сытым довольством; очарованием бытия

И скольжением тела – так мысль, полнея,

Поднимается в темноте. Красным гранитом

Молчания, невысказанности, многозначия;

Надломом времени и горечью нескрытого —

Отталкиваясь, так она поднимается на свету.

У подножия скалы и звука лежит долина, голоса

Разносят шумы колючек; перед довольством

И обнаженностью лежит пустыня; но между

Временем и пониманием, грани коснется рука.

Может ли мысль, на бегу, затаив дыхание,

Выбрать между песчаником и базальтом,

Между телом и временем; может ли не выбрать

Между расстеленностью и небесным эхом,

Между счастливой сладостью явленности и

Мерцающим провалом подсмотренного смысла.

Грань ветра, грань качающейся листвы, капель

Дождя, голосов, грань души. Между ними

Мысль замирает, вглядывается в слова, дышит,

Видит, звучит, и приоткрывается навстречу.

* * *

Кипарис смотрит на море

С горы смотрит, размышляя

Шишки кипариса смотрят

На волны: зеленые, серые,

Голубые, бирюзовые,

Опаловые, падающие,

Горькие. Шишки глотают

Соль далекой воды

Под горой, под отрогом.

Глотают ее взглядом,

Глотают сердцем, горлом

Захлебываясь, кашляя,

Болью мышц глотают боль

И сияние далеких волн.

Над бесчувствием дюн, бурых

Камней, вода сопричастия,

Сострадания, поднимается,

Отступает, не веря, миражом

Воображения она кажется

Себе, стыдясь, хвастаясь.

Что есть между коричневой

Шкурой шишек и соленой

Прогалиной морской воды?

В этой ли проруби, пустоте,

Находит язык сострадание,

Возвращает глаза совесть?

* * *

Не ищи глаз на восходном небе,

Не ищи в окне узкого времени,

Не ищи в воде детства, в слезах,

Не ищи в трубе, не ищи в золе.

Не ищи в чертах, под волосами,

Не ищи в винном дыхании урагана.

Густое желтое наполняет воздух,

Песок яичным озером летит из

Пустыни, наполнив ветер, дыхание

Наполняя. Таково течение земли,

Сухости, слякоти, жара стояние

Движение души и вдох счастья,

Горечи, радости, любви недвижение,

Стояние, предстояние. Выдох ищет

Под рукой, вокруг, в дальнем. Ищет

Опоры, губ на стекле стакана, тени.

Ищи глаз видящий.

Сны

Мне снились лучи времени,

Жар песка, жар тела, страх

Погони под густым водопадом

Темноты, мерцания, пения,

Знака. Бахрома сна причудлива:

Утро рассветной памяти,

Захватывающей, преодолевающей,

Глубина без глубины, загадка

Случайного, предсказуемого.

Но не так ли мы смотрим

И на нашу жизнь: предсказуемая,

Причудливая, пустеющая,

Кивок назад без загадки,

С болью или сытостью;

Вопрос, остановившийся над

Пустотой течения выдоха. Бьется

Ручей времени – от бывшего,

Синеющего в прошлом лучом

Незнания, к воздуху, к морю.

Но что есть незнание, бахрома

Сна? Границы сна смотрят в зрачки,

Направлены взглядом, смотрят

Внимательно. Смотри же в сон

Прошлого. Его не нет. Он дышит.

* * *

Так они говорят в городе за стеной:

Поэзия есть искусство невозможного, искусство возможного,

Как политика, наверное. Добавить в скобках. Но в уродство

Политики смотрится возможное, чтобы узнать, как невозможное,

Чтобы себя узнать. Вызнать себя там, за морем. А в поэзии не

Так. А как? Как в поэзии? Как в зеркалах? В прозрачные зеркала

Смотрится поэзия, чтобы посмотреться, посмотреть себя,

Посмотреть на тебя, пока молчишь. В невозможное смотрится

Возможное, пока говоришь. Звенящая пустота разговора, мерцает,

Там ты мерцаешь, в пустоте, вызнавающей, мечтающей о себе

Как о возможном. Там за горячим морем, там за холодным морем, там

В пустоте вызревает возможное, несбывшееся, которого нет. Которого

Уже не будет. Нет, не будет не совсем, только уже. Горечь уже застывает

В мыслях, застывает на губах. Эхо падает на землю, стучится в душу

Плещется, режет. Голосов, которых не было. Ты должен обманывать себя

Так легче. Море горячится, вот они горячечные черные острова

По ту сторону моря. В их. В их черном базальте зеркалится

Возможное. Выпуклые холмы счастья, обрывистые холмы

Отчаяния. На острове здесь бьется начало поэзии из каменной

Черноты боли. Но лучше обманывай себя. Скажи себе: так (было) нужно.

Ты думаешь о том, кем ты мог быть по ту сторону моря?

Не думай о том, кем мы могли бы стать жить дышать по ту

Ту сторону черного базальтового моря, этого светлого моря счастья.

Это возможное. Его нет. Никогда не думай о нем.

* * *

Сегодня зацвел рощами расцвел миндаль, разве

Это день сегодня? В горах Галилеи, на горах зацвел,

Разве это день надежды, разве это день отчаяния?

День зацвел. Светлеющий. Светящийся. Светлеющийся. Галилеи,

О белый миндаль! Веришь ли ты надежду, о миндаль, и склоны

Полные цикламен, склоняющиеся, полнеющие, переполняющие —

ся. Цветет миндаль на границах слова, отступающих

Так, неожиданно, раскрываются границы дыхания, светлого,

И синева. В синеве полнота. В синеве пустота. Гранью

Шаг по грани, по скальному выступу, по рубцу боли, о синева

Шел. Над провалом боли, не слышать, как глубока пустота под

Пустотой души, над серым провалом утраты, над золотистым

Провалом и речка вьется бурлит водопадится из-под скал. Взгляд

Опускается ко дну души, где уже нет. Синевеет. Белых

Полнеющих светом миндальных рощ. Где же граница

Между глубиной радости и глубиной отчаяния? Дна нет.

Ты еще хочешь жить?

* * *

Посмотри в провал, загляни в глухо, загляни в темно

В боль. Она загляни заглянет в тебя. Ты прозрачна.

Не увернуться от взгляда провала. Смотрит.

Скалы загляни, слюды прожилки. Пусто там

В пещере скалы. Камень рваный, длинные серые

Стены колодца вниз. Стены падают. Вспомни не

Вспоминай. Горечь темноты на губах,

Горечь падения, острая горечь боли. Ты помнишь

Как падают сквозь туман, сквозь сумеречную

Корону незабвения, боли памяти, непамяти

Боли, невозможности бесчувствия. Помнишь

Как падают сквозь мысль тела, сквозь боль сладости

Тела, сквозь взгляд о теле, сквозь присутствие я, как

Падают вниз, как не падают вверх? Помнишь ли

Падение одиночества? Тело в кругу. Мы спим без сна,

Дремлем без сновидений, но не бодрствуем

Без души. Без душно. Душе душно. Падает

В пещеру считая, считалочкой, секунды

Падения, но из секунд считает она годы.

Здесь ли они острова океана, острова пены,

Острова свободы? Бьются волны, ракушки

На берегах островов, зеленочерных скал к воде,

Рифов, смертоносных. Мерцают они на дне

Провала, но падает падает к ним душа,

Считая секунды, считая горечь, считая

Считая предательства, паралич воли и пустую

Речь. Падением полна речь, полна обманом.

Очарование на дне исчезает, горечи

Очарование серится пустотой. Там на дне

Слепящей забытой голубизной неба позади

Там на дне стоит ждет поджидает несуществуя

Провала невидимого камня без дна

Провала ничто.

* * *

В сумерках я пью кофе но нет кофе здесь не дают а пиво

Я не пью по крайней мере сегодня завтра да и не пью вообще,

Сквозь подступающее, волны шума я вдыхаю воздуха горячие

Глотки в полутемном дыхании паба под названием «Гастроном».

О эвкалипты, о стекла окна разбиваются сумерки тусклого вечера но

Это уже не сумерки эта темнота разве вечерело когда же я проспал

И не заметил сумерки прошли уже темно и ярится и хлещет и гремит

Ночь вселенной и я пью все горячеющий воздух ночи паба здесь

Там за окном стекает по стеклу вода ручьями холодных зимних гор

Там за окном темно но что же руки темноты так липки и густы

Я пью виски ничем не примечательное а мир там за водой за коркой окна

Стекла пустеет и безумствует. Там за окном они полны дыханием ярости

Они полны дыханьем уверенности в правоте себя, и исступлением,

Желаньем выставиться напоказ – и в бесновании, и в безымянности,

И в наготе. Тела, направленные взгляду, и речь, кричащая себя, к себе

По направленью к миру, в никуда фантазий и цинизма опустошенных

Душ, цинизма лени, густеющей горячащей силы ненависти, силы злобы.

Здесь маленькая темнота и блики света на столе, руки, знакомых

Незнакомых краткие улыбки ухмылки вспыхивающие, но мокрое стекло

Это и все что отделяет от прозрачных ворот ада без дна за темнотой

В невидимости под горой, как хорошо не знать, наполнено, и как легко

Тем, кто выбрал, кто вобрал слово толп тусклую пену чужих слов

И ненависти изобильной полноту они уже бегут берут, а тонкое стекло

Дрожит водой и коченеет рябью они все ближе, их больше и мечтают

О страданье, о боле для других. Память о бывшем, память о небывшем

Смешиваются, стираются, грудью своей кормят силу ярости, политиков

Истертые слова, толпы без лица, тела без голоса, они кричат, звенят

И подступают сквозь стекло, сквозь исступленье, сквозь трупный запах

Своей мечты о правоте, страха своей ничтожности, страха за свою

Жизнь, жажды чужой боли, ненависти к дыханию, ненависти к стеклу.

Стекло покрывается тонкими трещинами и начинает рассыпаться. Я сижу

В пабе «Гастроном» и допиваю виски. На город наступает ночь.

Политическое

В голове голоса звучат шумят кричат перекрикивают

Голоса не может быть иначе конечно же они в ней адово

В голове наверное обычно сходят с ума потому что

Они должны быть в голове не может же быть иначе

Что они потому что конечно же виновата голова в

Ней воют кричат они голосят – так что конечно же виновата

Голова. Они кричат убей! они так хотят убей! Они себе

Убей! Перекрикивают друг друга и кричат друг

Другу убей и немедленно буквально сейчас нам всем настанет

Земной. Рай. Близок. Как прекрасны они себе, как воют они

Разноладно, бродят и дремлют они, но кричат друг другу убей и нам

Станет лучше, и еще сейчас приду и убью, чтобы их, чтобы мне

Настал мой он ведь тут совсем рядом земной маленький сытный рай

Только убей убей убей! Он прополз враг и он злой хитрый

Коварный мешает убей. Враг всюду, он прополз, он проползал

Нам плохо потому что он проползал. О проклятая власть почему

Она, почему она убивает так мало ее тоже нужно убей, но

Включая газету, экран включая, телевизор поющий включая,

Включая глаза и оскал, включая дыхание, руки, лодыжки, голоса

Кричат убей и все станет прекрасным. Но, к счастью,

Это только безумие, как у Вирджинии Вульф голоса кричат

В голове. Как счастлив мир, что есть в нем безумие и

Голоса, глаза, экраны кричат вопят скалятся только в ней голове.

Но как было бы страшно, если бы наяву, а?

* * *

Закрыть ли дверь, тихо, не надо ею стучать

Не надо хлопать это дурной тон хлопать

Дверью, и для кого хлопать в затылок, в лоб, входящий

Сквозь выпуклое течение времени. Здесь перед дверью

Этот человек земля, омываемый никем, каждый наш остров

Пена океана выбрасывает на берег ты зовешь

Ее одиночеством. Просто привычка звать. Воздушная ряска,

Морская ряска. Здесь нет вулкана, его обещали,

Ты обошла этот остров и не, ну да, мы оба не,

Нет не нашла его хорошим? А, так ты вообще его не нашла?

Может, ты просто плохо старалась со всеми? Выбилась из устава.

Но как же тогда ты на нем? В кустарниках диких кабанов?

Ступенек вниз, ступенек вверх, сирийских роз.

Вот тонкая кожа, мышцы боли, связки пены пустеющей

Жизни, ноги, руки, тело телеющее, ты его дышишь.

Кроликами ты хочешь размножиться, крича ладным хором,

Окруженная никого, кроликами ты не хочешь

Размножиться, потому что ты человек? Ты вдруг становившись

Помнишь, что ты человек? Омываемый ничем, но вот

Дверь, отступающая, уходящая во времени, вот она при —

Открывшаяся легкость свободы, и никогда больше боли?

Но ты помнишь, как пели гобои, ты помнишь сладость?

А удивление? Удивление морем, там в пещере горели

Свечи, города, свечи города, тихо, двери тихо, хлопать нельзя,

Ты хочешь закрыть двери острова? Его больше

Не будет омывать тина города, сладость гобоев удивления,

Ищешь ли ты прощания с прощанием, ищет ли оно тебя?

Вот они воющие умножившиеся, но почему ты должна

Выбирать против них? Почему ты поверила, что ты им

Должна? Каждый остров. Остров спиной синевеющий.

Пустота памяти. Черная боль памяти. Сладость памяти.

Стоишь перед звуком. Тело, горло, мышцы

Наполнены молчаливым звуком. Пламенеющим.

От него больно. Как легко беззвучно закрыть дверь. Там

Облегчение. Но там больше нет дверей, ты уже видела

Ужас. Ты уже увидела сладость. Ты человек.

Но сейчас ты можешь выбрать не выбирать навсегда.

Не закрывай. Не закрывай тихо. Не закрывай громко.

Ты им не должна. Им уже ничего никогда

Не должна. Ты можешь выбрать не из них. Иногда. Никогда.

Слушай гобои души. Полнота звука тела. Горький остров

Как нож, как счастье, как удивление свечи. Помнишь:

Синеющий перед небом синеющим.

* * *

Ты говоришь повторение, с повторением

Запятой. Как гиена, как кошка,

Замирающая у края карниза,

Разомлевшая на солнце. Десять процентов

Чаевых остаются от жизни по ту сторону

Памяти.

Протока

Черные камни в руках

Черные камни среди волн залива

Когда среди скал заходит солнце,

Хорошо клюет. И рано утром тоже.

Красный отпечаток солнца

На чернеющей воде.

На Коровьем острове пасутся коровы,

На камне напротив брошенной

Лесопилки живет водяной.

В развалинах старой тюрьмы

Рыбаки хранят рыбу,

И она не портится.

В ветреные дни лодку сносит

К круглому берегу,

К развалинам кирпичных стен.

У тебя будет вдоволь ворованной рыбы.

Зима

Ночью ступает волна над землей беспросветной беззвездной

Стихией. Инеем медленным делает шаг над безводной темницей

Равнины скалистой, валом уходит на край по ручьям водоносным

Бесплодным. Краткая вечность земли подступает к морскому

Пределу. Свечи огней загорятся на дальних высотах.

Вот и февраль наступил каменистый, всецветный,

Миндальный. В светлых скалистых долинах ручьи

Поднялись многоцветной гекзаметра пеной и речи

Высокой закрытой оградой. Темнеет, светлеет

Сила бурлящего слова в потоках весны изобильной.

Мир расцветает прозрачною юностью камня

И жаром беспечным. За холодом голос.

Желтых песчаника стен,

Сквозь молчанье смотрящих

Смысл потаенный открытый,

Сжимающих в пальцах

Усталых, незрячих

Смотрит сквозь пальцы

Сквозь холод

Сквозь знаки

Без знаков

И мысль непроворна

Пульсирует

Застывает

Движется

К краю

В удивлении

В полноте.

* * *

В укрытом ущелье слова, в открытой долине слов

Движется ручей. Тропа ветвится. Горькие косточки стыда

Спрятаны в звуках, их касаются губы, касаются ладони,

Но ладони молчат. В орехе выдоха речи течет ручей;

Прошлое и будущее в орехе вдоха. Мир спасет стыд.

Гора Кармель нависает дрожью. Ее хребет расправляет

Крылья. Ручьем течет апельсиновый сок вдоль языка и

Пальцев. Губы касаются сладких ногтей, отступают.

«Берегись говорящих», написано на камнях, «им легион».

Пальцы притронутся к ткани слов, за веками спрячется их

Память. Надо ли любить непрозрачность звука, темноты

Его эхо, стыд невысказанного, порывистый ветер души?

Один говорил, что поэзия не заставляет ничто произойти.

Другой говорил, что поэзия заставляет происходить ничто.

Третий – что ничто есть все, и что поэзия происходит

Всем. Пальцами, соком на скатерти, взглядом, дрожью горы.

Так они касаются, коснутся одиночества души, во взгляде,

Сладкая кожура на ладони слова, его горечь, всматриваясь

В глубину, где красота вспыхивает, пугает. Сокровенность

Ткани влечет, петляет, заглядывая верой и сомнением.

Пульсирует сознание, полна взглядом, моргая, на сухих губах,

Мокром нёбе. В провале слова, далеко, рядом, расстеленным

Ветром, тканью дует, в скорлупе темно, воздух.

Не было – и всегда.

* * *

Черный рваный базальт, бахромою, к кромке воды.

Зеленые леса надмирья, пещеры вулкана, заросли

Гидрогений. Небо высокое, бессловесное, открытое.

Горсть олив – зеленых, серых, твердых; серебряный

Свет цветущего миндаля. Из родника их горечи

Течет вода пробуждения. От капели на губах души

Оглядывается к пещере света, к свету по ту сторону пещер.

Мелкий снег, его раздувает ветер, он густеет. Поземка

Струится мимо высокого леса, к дальнему. Густые чужие

Мысли, подобранные желания отступают за кромку леса.

На столе маленькая чашка на блюдце с широкой тенью,

В ней отражен мир молчания, в черноте, дышит, качается

Воздух. В темноте кофе отражается взгляд, заглядывает;

Разносятся, выплескиваются, ярятся голоса толп.

Но взгляд ищет бытие себя в темнеющем. Он не свободен,

Он свободен. Но где же он? Как много многословных,

Безобразных на свету, источающих злобу, исчезающих

В пустоте времени. Течение искусства неслышно, уже

Незаметно; плаката, крика и клоунады жаждут лица.

Но не им искать дальнюю лаву черных пещер вулканов,

Не для них летают дельфины над пенною кромкой волн.

Даже когда в темноте, явленные острова сохранят

Человечность. Даже когда на виду, потаенные острова

Сохраняют душу. Невидимы за страстью невежества,

За страстью злобы. Но нога не спустится к бахроме воды,

Рука не сорвет цветок, мысль не уснет на теплой

Подушке. Потому что выше и сильнее звука ложится тень.

Над базальтом, гранитом, морем – синева не встретится с синевой,

Руки не встретят оливки, веки не встретит взгляд.

Острова одиноки, но море восходит небом, белизною ночи.

Над волной и лугом, травой и поземкой, сухие ладони ищут двери.

Р. и Т. К.

* * *

О слова желтый воск и острова свободы,

Мне снится музыки ушедшей водопад, в долине

Памяти, в долине непогоды, в долине радости, где

Призрачные всходы восходят городом, рекой

И небосводом, касаньем бытия, забытым камнем

Свода, подземным озером, души земным восходом,

Незнаньем полноты и полнотой изгнанья, любовью

И землей, небесной пылью знанья, сияньем

Светлых глаз и горечью весны, и снова радости

В всецветии прощанья, и встречи наугад с бездомным

Домом дара, чье слово, как земля, наполнено водой.

Так вспомним же о городе, звучащем, неушедшем, где

Пребывающий ступает по земле, где встреча в крови слова

И золе преобразится вечностью невидимого крова.

* * *

Глаза возвращаются к пространству памяти,

Его высоким долинам, сухому хлебу, поземке,

Мягким постелям и изобильным голосам.

Здесь она существует, падает, просыпается,

Кровоточит, горчит, обманывает себя.

Но времени прошлого больше нет. Падаем.

Мы падаем в будущее, в сети будущего,

Мягкие сети бездумья, говора о себе, свадеб,

Новостей и картонных фильмов. Страна,

Которую мы любили, больше не существует.

Ее и не было.

* * *

Обгорелый остов ворот и заросший травой проселок,

Эти дома сгорели. Сгорели крыши, веранды и кусты

Под окном. Мира, в который мы верили, больше нет.

Он не был богатым, в нем была надежда, он полон иллюзий

Больших и малых. В нем были хорошие люди, были плохие;

Плохие люди убивали, подсаживали девочек на наркотики.

И это волновало, не всех, волновало кого-то. Иногда.

Но это не так. Не волнует ни что. Волнует все для себя.

Хороших и плохих людей больше нет. Это признано.

Это уже не смешно. Не бывает благородных порывов, бескорыстных

Желаний. Все это глупости для толп. Но и толпы не верят, зачем им?

У каждого свои интересы, а еще, о да, психологические проблемы.

У всех теперь психологические проблемы. И это главное.

Те, кто бросались спасать, а зачем это было им нужно?

Их обманывали и использовали. Но и это не так уж важно,

Вероятно. Если не считать растраченные и погубленные жизни.

Слава сытым, хитрым и острожным. Они поют себе славу.

И все же была весна, весна надежды и весна фантазий, и высокие

Горы земли без края. Во сне в никогда не ступала нога зла,

Топталась на горизонте. Там были голубые деревья свободы,

Серебряные деревья доверия, там были земли снов о друзьях.

Там были улицы, где можно умереть на тротуаре,

Но и дома, куда мы могли прийти, и где нас любили.

Или нам кажется? Падение прошлого неизмеримо.

Не показывая купленные товары, свадебные альбомы,

Одинаковых детей, не раскладывая по тарелкам

Выжатые слова, не надкусывая сушеные воспоминания,

Наверное, там были рады. О, эта радость того, что тебе рады!

Или это казалось? Память неизмерима. Или мы были одиноки?

Но этих домов больше нет. Они сгорели в тусклом огне времени,

А их владельцы покончили с собой под его незаметным грузом —

Непосильным грузом полого времени. Многие из умерших

Еще живы. Им даже можно позвонить. Но и это не имеет значения.

Потому что этого города больше нет.

* * *

Ты помнишь, как город горел? Горели улицы и переулки?

Как в огне полыхали дома, сараи, как несли ведра, багры? Нет,

Я не помню тоже. Он горел тихо, он сгорел незаметно.

Но ты его не тушил. Нет, ты не тушил. Не кричал, что сивилла.

Не плакал от горечи и бессилия перед временем. Не рвал на себе кожу

Глядя, не рвал ее от мысли о том, что так заблуждался в этих людях. И

Не продолжаешь путаться, жалеть, выдумывать. О, нет, ты не заблуждался.

Нечего там было тушить, сказал ты брезгливо и сытно, незачем

Тушить старые пожары чужой весны. Ты никогда и не думал, что город

Есть. Просто ел бутерброд и радовался тому, что успел унести все ценное.

Да здравствует предусмотрительность! Да здравствует сытый разум!

Ты говорил: вы верили в благородство, никогда не видя его.

Вы были непредусмотрительны. Никакого не было мы.

Город сгорел. Сгорели дома, скаты крыш, сгорели перила памяти.

И настал твой день: стучится посыльный с уведомлением о штрафе.

Посыльный в форме. Он стоит на крыльце, постукивая по перилам. Но

Разве власти теперь есть дело до закрытых дверей памяти? Конечно,

До города посыльному дела нет. Он просто принес конверт, синее

Письмо со штрафом. С любопытством читает его. Этот штраф смерть.

Объясняет посыльный: штраф полагается за порчу имущества,

Памятью вы испортили имущество нации – вас самих.

Вы, говорит он, но не было мы, сделали это добровольно.

За это полагается смерть, утверждает он.

* * *

Густая вода зеленая, серая, пятнистая

Неподвижная, всплескивающая

Мелкая, укрывающая дно, невидимая

Притягивающая, затягиваюшая

Короткая, нескончаемая, непреклонная,

Без граней покров воды

Без глаз, без рта покров.

Но есть и они

Не уснувшие

Не засыпающие

Над водой сна, над волнами незасыпающие.

Пробужденные в боли, в пустоте без формы,

Пробужденные и к радости, и к звучанию.

Бессонными краснеющими глазами,

В человеческую тьму вглядываясь, тьму сердец,

В сером тяжелом тумане моря. В одиночестве

Вглядываясь за море варварства и утраты,

В там вглядываясь, по ту сторону

Исчезнувшего во времени и в теплом льду

Цинизма. Нелепые. Но тает, тает море,

И остается без изменений.

Они тоже, тоже могут уснуть,

Хотя и не верят, что способны.

Они проснулись

Верой в иное.

* * *

Над городом дожди, звенящие, наполняющие

разговор и воздух тайной движения, тайной пребывания, взгляда.

Загадывающие

Желания не знают загадки. Стоящие перед ней

не знают вопроса. Снова спрашиваю о верхушках кипарисов,

раскачивающихся

На ветру, снова спрашиваю о верхушках снов,

раскачивающихся под порывами времени. Слова смотрят. Но тайна

смотрящих слов

Не на ветру. Сквозь время смотрят многоглазые

буквы, расширяя мысли, уходя корнями в темнеющие земли бывшего,

светлеющие

Острова возможного. В пространстве глядят

буквы, открывая море, раздвигая зеркала души, оглядываясь,

приподнимаясь.

Шире и глубже становится тайна, отступая,

пребывая широтой взгляда, наполненностью времени, глубиной дуновения.

Серые

Тучи нечернеют, уходят к голубизне, становятся

Мельче и тише, отступая за качающуюся зелень кипарисов, зелень

карельских

Пихт. Море проступает во взгляде, синевеет

пребывающее во времени голоса, уходящего вслед за тучами, дождем,

за дыханием

Воздуха. Так на скользящее мгновение тайна

пребывания открывается пространством звука, и до краев уже

не дотянуться рукой.

Сквозь зеленые вершины ветра, сквозь облака,

небо над морем наполняет солнце. Дыханием наполняет крыши горы

и зелень долины,

И уже не дотянуться до границы слова. На мгновение.

* * *

Смотреть в книгу

Смотреть в книгу как

как скользить окном электрички

как открытые ставни на городскую реку

как падать по воздуху в мысль времени

как упасть на скалы чужого вопроса

как раненый пес в капкане значения

как поцелуй смысла губами радости

как узнавание тела узнаванием

как полнота чувства в пустоте

как жар желания на земле любви

как горечь любви под снегом памяти

как высокие огни в ночи города

как тепло фонаря под снегопадом

как маслина под языком души

как запах эвкалиптов ранней осенью

как чернеющая боль раны

как невидимое теплое море ночью

как сидеть на камне у края террасы

как жить, видеть, дышать дорогой

как все они, один и ни один.

Смотреть чувствовать мыслью наощупь

Перед гранью, за гранью, на грани.

* * *

Вот так лежит оно, расстилается, телом души;

Солнечное, сумрачное, обширное, обнаженное,

До горизонта, за горизонтом, волнами, кожей.

Это ли мироздание? Это ли миром данное?

Данное в мире? Здесь ли серебрится надежда?

Оливы и сосны скрыты тенью земли, темнеют;

Сирень и маки укутаны тенью солнца, рукавами.

Сверкающей тенью они полны, незабытые

Между землею и солнцем, возгласами цикад

Бьются голосами ручьев, скалистых, лесных.

Хрупкие души идут гуськом, затихают, стопы их

Кровоточат. Тела идут босые, сытые, затасканные,

Кровавые, равнодушные, их много. Не вместе ли

Сытость пустой души и ноющая хрупкая рана тела?

Как заглянуть за край черноты, пустоты, усталости?

Звон голосов. Спрашивающий о любви спрашивает

О расстилающемся. Падение страха и одиночества,

Бессловесность, боль переполняют чашу голода.

Голосозвоние. Кружение нежности и иллюзий, вера,

Даль стран, музыка радости, бесконечности полнота.

Разбрасывает карты по земле, земле в мире даяния.

Карты удачи, судьбы, утраты, обретения? Страны

Гористой и равнинной, скрипичной голубизны

Озера? Кто разбрасывает? Молчит, дар, сжимая губы.

Ты ли себе слепой, ты ли тебе слепому? В дар, даром.

Так ложится перед душой, не добавив ни слова, ответ

За существующее, за мироздание, за шаг, за веру —

Немыслимая, нелепая, невыбранная, безъязыкая, взглядом

Ложится ответственность за несбывшееся, за отвергнутое,

Кровью ложится и ложится счастьем, бременем вечности.

Хайфа

2015–2016

Анамнесис

1

Пылью огня, движеньем и светом бессветного моря,

Темной землей и дождями высокой гранитной стихии

Я погружаюсь в пространство без речи, без взгляда,

Без ветра и выдоха, вдоха прошлого не под ногами,

Ныряю за словом, как в круге прозрачном, беззвучно.

Водоросли шар обтекают, неслышные краснозеленые тени,

По поверхности сферы движение чувств

В пульсации синей воды и слов. До них

Там в воде, за дождем, за протянутым взглядом, не

Дотянуться рукой, они обтекают, и чувства полны,

А паденья пустотны, как разделить, разделиться не

Разделяясь, в сомненье ли, в памяти ли не о любви.

Я набираю смс по телефону,

Я получаю смс по телефону.

Речь ли это, как выговорить слово?

Да, сидим в кафе, дерево стола

Отражает свет, биение никого,

Ты отодвигаешь чашку, белеет.

Это ли слова? Это ли не слова?

Передать на ладони, но что?

В горсти. Чувство водорослей?

Чувство, в пульсации, невидимо.

Очень много людей, не людей.

Входят, выходят, случайные, временем сотканы

Гарью земли, пустоты полнозвучьем, угаром иллюзий

Любишь ли ты за рубцом одинокого моря, сгоревшей

Волны. В горсти бежать. В суете. Пробиться за.

К дыханью.

2

Грохот тяжелой бури и бьющийся в стекла ливень,

Там за водой у темной дороги уже не найти просвета,

Там, где края земли не забыты, но и туманная ночь

Нескрыта, где виден дальний огонь костров, но там же

Невидимы звезды. Что скрывает ночь? Что не скрывает?

Что спрятал ты в ней? Вернись за неспрятанным; я, ты…

Шелест капель по поверхности кожи звука, напряжена

Тетива времени; время беззвучно и нет движенья.

Тонкий огонь души укрыт в коконе времени, неощутим

Временами, но и звенит, и ликует, болезненно бьется.

Как сохранить его? Тропинка, ведущая внутрь тела огня,

Наполнена ветром, туманом, удаляется, находит; ведущая

По ту сторону себя, за дождь, в густоту, в туман заречья

Приводит в кокон смысла, открытый чужому слову, полному,

Пустому, случайному, открыта жалости. Здесь на берегах

Шелест дождя, за холодом невстречи, этот тонкий огонь

Хранить.

3

Ты касаешься губами своих волос, приближая их

Щепоткой к лицу. Зачем? Скрыта ли в локонах память?

Я смотрю на тебя. Я не смотрю на тебя. Скрыта ли?

Что есть – есть темнота прошлого? Ответь мне. Где,

Прошлое сходится, еще не забыто? Мы сидим, мы

Смотрим, почему же ничего не чувствуем? Или нет?

Или просто притворившись, поверив в притворство?

А, может, мы не чувствовали и раньше? Тогда, давно.

Это ли новый мир, где нет прошлого? Где прошлого

Уже не бывает. Но где же спрятано то бывшее, которое

Не исчезает? Звуки земли, воды, тебя говорящей, не

Открывая губ. Где она, та земля за морем, которой

Не было? Глаза, обращенные внутрь, тело, обращенное

Вовне. Кожа встретится, но не души. Волны руки.

Где же тот город, где ничто не исчезает, где все – всегда,

Не страшно ли в нем жить, где полон каждый поцелуй?

Вот – два города, наполненные светом, стоят лицом,

В вечности стоят, стоят в небывшем, в самообмане.

Но в душе они стоят вместе, смотрясь в друг друга,

Перекликаясь. Бывшее и небывшее не значат, в истине.

4

Шум изобилен, лабилен, избыточнен, ярок,

Слышен повсюду. Как многословно и много

Людей, велико расстоянье, всем не хватает

Вниманья, как если бы впрок можно было

Его накопить. Голосистых собрать красоваться

Перед собою, перед другими, посмотри ж

На меня, не могу без тебя, это я, сократи же

Со мною, прекрати без меня, это я, отвори,

Раз, два, три, отвори. Но холоден расчет,

А буквы на ветру дрожат от пыли счета,

Как много слов, и все они кричат, вот я, я

Здесь, взгляните на меня; а ветер раздувает

Вдоль пространства времени, и нету больше

Слов, но стало много букв, и каждая кричит

Взгляните я картинка, я фонарь, я к вам

Стучусь, но плохо слышу, так что и совсем

Вас не услышу, лучше вы меня погладьте,

Приласкайте, с лампочкой в руке хочу

Вам посветить, зачем шумят они, ведь

Это я, а пудра воздуха темна и изобильна.

5

Серый дым над домами становится черным,

Воздух окрашен запахом гари и пыли, ураганно,

В ветре вспыхивают хлопья красного света.

Мы смотрим из окон, а сирена воет: «здание

Очистить». Горит ли наш город кровью огня?

Или это только вспыхнули кусты по краям долин —

И погаснут. Как там наш дом? Стоит ли он?

«Бегом к машинам», кричит одна. «Они все

Скажут! Молчите. Здесь телевизор!» сопит другой.

«Интернет, интернет! Только в нем правда, только

В нем». «Надо держаться вдвоем, так не страшно

вдвоем». «Лифты опасны. Пожара нет, а если будет?»

Где были долины – черная гарь земли, но зеленое

Вырастет. Где были дома – иногда черный пепел

Вещей, но сгоревших нет. Город стоял, будет стоять.

С камерами любопытные тянутся к огоньку.

«Я видел, как они горели», сыто говорят одни;

«Лови поджигателей, врагов, диверсантов»,

Кричат другие. Ты помнишь, как мы прорывались

С тобой сквозь горящий город? Как вокруг

Кричали, дрожали натянутой тетивой? Но город стоит,

И стоят дома. В мире красное поднимается черным,

Из-под ног времени заревом картинок уходит мир.

Останется ли только пепел? Или все еще будет? А дом?

Будет ли для нас еще место в доме?

6

Как черная вода струится в темноте

К кармельским берегам, песку и диким чайкам,

Как встретивший их глаз в отличье черного

От черного находит различенье, движенье,

Пониманье, и свой образ в зеркале морской

Невидимой волны. Так с усилием всматриваясь

В узкий круг знакомого существования, тесноту

Привычки, привычность развлечений, черноту

Бывшего, туман небывшего, неустойчивые

Блики прошлого, будущего, небудущего.

Память всполохами. В неустойчивости. Где же

Я? Я перед глазами? Огненным мечом ангела

Не найти дом. Но и найти. Это ли рана в сердце?

Так ли над крышами пролетают табуны коней?

На запад движутся небесные стада, с горячим

Топотом, седой и верной рысью; на берегу весны

Прекрасен ледоход, холодный ветер и двусмыслен,

И нестрог. А города души восходят тесным миртом.

7

Мир, где зима не восходит светом,

Где вокруг другое, и не узнать дороги,

Где линии на ладони уже не ведут, где

Не спросить: подскажите, пожалуйста,

Как мне пройти.

Где зима полна водой,

Водой и туманом.

Там проживаем новое, без загадки,

Там проживаем страсти без чувства,

Там мир прозрачен и непонятен.

Здесь. Под ногами. За шторкой век.

Но здесь слово стиха и должно пройти

Другими путями. Иначе уйдет, иначе

В пустоте пройдет оно, жизни новой

Привычной пульсации не коснувшись.

Волей расширить пространство речи

К морю, в мерзлые горы, но важнее

Здесь, к манекенам, с тарелки жизни

Слизнуть без вилки. Пить. Буквы.

Ручьем, давняя легкость звучит,

Облегчая сердце; но бутафорские тоги

Патрициев надо сбросить в хлам.

К корню себя устремится речь, с нами

Пребывая, кто мы суть здесь, где мы

Там; расширяясь, ломаясь, прорастая,

Дорога, ведущая к корню слова, в пустом

Времени, все же ведет к нам. Таков выбор:

Речь разорванная, расстилающаяся,

Или молчание, уже по ту строну нас.

Хайфа

2016

Анабасис

Памяти Константина Кикоина

1

Белесый парус на горизонте, почти не виден.

Море бьется и разбивается прибрежной пеной,

Голубые чайки скользят над водой неспешной,

А корабль расправляет снасти, сушит якоря.

Где же линия горизонта, за которой врата зенита?

Где же звезды полями, немеркнущие, как ноты?

Позади заката, позади столпов, бесконечно море,

Там луны и солнца звездопадом восходят звуки.

Не качайте ж якорем при прощанье, не спускайте

Парус. На ветру без тени еще будут бухты и будут

Скалы. Уходящий на запад корабль еще встретят

Циклопы с глазами, спрятанными в ладонях.

Вдоль лукавых лагун еще будут танцевать русалки

Со светящимися глазами в теплеющем счастье ночи.

И пройдут по обрывам тысячеглазые лотофарги.

Все, что не было, еще не забыто, но уже возможно.

Если и вправду, как они говорят, земля кругла,

То и дорога к закату за морем ведет к восходу.

Так не верьте боли, не прощаясь, раскройте парус,

Оглянитесь на океан у краев песка под ногами.

Оставшиеся на берегу прощально бросают камни.

Корабль тает. Легкими парусами, полными ветра,

Он уже в пути, по ту сторону заката.

2

Вой шакалов в воздухе, где один.

Где туман пуст и прозрачен, сер

И никого. Где слова не сказать,

Не услышать звука, обращенного.

Как холодно в мире без зимы,

Как холодно в земле страстей.

Как жарко без прикосновенья,

Как жарко в городе без любви

Между холодом и жарою тени.

Тень, как скорлупа, спрятана и

Полна, безжизненна, напряжена;

Одиночество, в ожидании, в не —

Сбывшемся. Заунывный вой

Шакалов и виски на краю стола,

В душе без людей. Откроются

Пряные ворота памяти, дыхания

Слез. Вьется канат души, натянут,

Напряжен, до крови. Что же есть

Один? Боль, пустота, полнота,

Рвет. Подойди. Но не сказать. Это.

3

Пространство шума полно движением,

Приходят, уходят, одеты, блестят полы.

Здесь не восходит мысль, не восходит

Чувство. Пустыми шагами шумят поля.

Пылью и стружкой, железом, взглядом

Машины, потные, сквернословящие,

Тяжелые, и за прилавком, улыбающиеся

Хищно. Вечером стены, выпить, забыться.

Улицы без улиц, имена без имен, бетон

Без дома, без голоса шум. Бесчисленных

Экранов слова без памяти, без значения.

Где место для глаз в городе без земли?

Но здесь же взглядом прорастает мысль,

Здесь любовь возможна, хотя и забыта,

Здесь данное уже не дано непреложным.

Город ничто звенит надрезом на сердце.

4

Среди столпов, среди столбов, среди ветвей,

Там, где счастливые тени стоят волной,

Где руки протянуты, браслетов и ног длинней,

Ступни высоки и упруги, горят золотой наготой

Легки глаза, и сверкают всплески шагов.

Горечь еще не мертвит, а радость полна весной;

Шепотом плачут восходы; рядами оленьих рогов

На банданах, хоровод ведут на полянах;

Шагами густыми по стенам, уханьем пьяных сов.

О, магия легких шагов, пустых слов, в этих странах,

Недолгим влеченьем открытых, теплою

Близостью губ, бахромою ветров в весенних пальцах,

Нежным и полым желанием глаз. Наполнено силой,

Дрожанье потного тела бьется в руках.

Ночи в огнях, слова без мысли, сменяются пустотой.

Все ли в хороводе откинутых волос, пальцев, сосков

И бедер было жаждой и пустотой? Волною

Тщеславия, маской скуки, светлым голодом тела?

Было ли в горсти что-нибудь кроме пепла? Только ли

В памяти живет радость? Или в горсти смеха?

Теплые тела дышат на островах. Вспыхнувшая искра,

Горит ли еще, помнит ли себя среди пустошей памяти?

Мелькнувшая нежность не всегда посереет

Прахом. Остается ли смех тела на косогорах души?

А посветлевший воздух скользит за лодкой, между.

5

Тропа петляет, сумерки ветвятся,

Деревья в тумане, черные без снега.

Ты думаешь, что день; но, наверное,

Это ночь. Ночь голосов, рук и зубов.

Голоса, еще голоса. Они зовут, кричат,

Шумят, визжат, кажутся тебе знакомы.

К тебе ли они, ко мне? Или беснуются,

Безликие, в пустоту? Выкрикивают ее.

Тени скользят в тумане, ты не один,

Не один никто. Сколько их вокруг,

В исступлении бьющихся, сопящих:

«Ненавижу», «смерть». Здесь страшно.

А вот и тени любви, выпрыгивающие

Из-за сосен, вспыхивают на мгновенье.

Как полны они слов легкости, доверия,

Благородства и красоты. Приблизятся.

Ты берешь в ладони руку, теплеющую

Как снег. Накрой ее второй ладонью,

Поднеси к губам. В твоих руках кости

Трупа чужой души. Призраки смеются,

Раздваиваются, исчезают. Тени друзей,

Протягиваешь к ним руки, пытаешься

Обнять, задержать. Они не знают тебя.

Проходят в ночи, ночные огни без слез.

Когда душа их рвалась, они приходили

К тебе; твои карманы все еще полны

Их слез. Но они сыты, твое имя забыли.

Скользят в темноте, меньшие, чем тени.

Страшно или пусто – там где ничего?

Призраки в призрачном, спрятавшиеся

В тени и тумане душ. Как их разглядеть?

Тропа ветвится, как дерево над землей.

Пой же, труба, голосом разгони сумрак.

Пой о всех тех, кто не хочет убивать.

Пой же о вере и самообмане, потому

Что они прекрасны. Пой о тех, кто

Не призрак. Кто человек.

6

После огней, боли и ночи, остаешься один.

Горька ощупь серого; здесь дорога пуста,

Широка и неощутима, краем и навсегда.

Полет сквозь чужой воздух, вёрсты нигде.

Позади, где пенится чувство, свет и отчаянье,

Падает тень забытого счастья, будущего «нет».

Позади, где пляшут бесстыдные черные рыла,

Должен и совесть ноют надрезом на сердце.

Но не так по ту сторону скалистого ущелья,

Не так впереди дороги, где нельзя вернуться.

Одиночество коже, нагой, холодом на морозе;

Так оно лежит болванкой пустоты, где гаснет

И дальний свет. Прекрасно и пусто мерцание

Бессловесных звезд. Бьется вода о край лодки.

Тихий плеск за бортом, где уже нет слова ты.

Тихий плеск за вселенной, где я – лишь горечь.

7

Черно-белое

Белые глаза пространства не боятся тьмы,

Я не буду слушателем пустоты.

Встать, проснуться,

Забыть во сне.

Черные: калечат,

Белые: ко мне.

Грязная белая пена скользит, по волне,

Огни пропадают в темноте воды,

И я снова слышу, как цветет миндаль

И еще…

8

Белая, рассветная, уходящая к невидимым холмам и дальним озерам;

Здесь и дорога: прекрасно сотворенное. Вот оно рядом, наполнено

Дыханием: здесь и зовет. Так тело мира лежит перед глазами души.

Прекрасны снега севера; разве можно забыть их, тепло их воды.

Прекрасен жар Индий, его дожди; что сравнится с потоками пота,

Скатывающимися по телу. Прекрасны пустыни и прекрасны горы.

Но и страшны они. Ледяные поля без края, за их горизонтом лежит

Лишь смерть. Города людей, распухших от голода, отчаявшихся.

Джунгли людей, распухших от сытости и довольства; равнодушных.

Дорога, открытое! Дорога протягивает руки, но как собрать ее?

Мироздание изобильно и изобильно страданием. Говорят, оно создано

Чтобы хвалить Тебя, но не это ли значит наполнить сердце? Горам

Со склонами без берегов не коснуться неба, но неба коснется аорта.

Разбитое сердце ближе к синему, и в страдании Твои руки ближе.

Но почему Ты молчишь? Ты создал мир, чтобы говорить с тобой,

Но где Твой ответ? Ты протягиваешь дорогу удивления и страданий,

Но здесь ли на ней любовь? Выше лугов и гор, снега и пота, счастья и

Отчаянья, выше тела, прозрачное увидит белое, дорога вернется к началу.

Так славься же Ты, сотворивший каменных зайцев из породы слоновьих,

Сотворивший многоголовые тела, полные счастья и пота, сотворивший

Раскрытую книгу, перед глазами, от нее начинаются шаги удивления.

Сотворивший дорогу.

9

Как волны низкие стремятся к берегам,

Пологим и пустым, высоким и просторным;

Как аиста полет к огням и облакам

Кружится над землей далекой нитью черной;

Так памяти земли горит обетованье.

Горит и там, где прошлое тускнеет в полутьме,

Уже неуловимое в ладонях, но живущее в огне;

Шумит и среди темных льдов очарования

Страстей; настойчиво звенит в надежде и в золе,

В густой воде ручьев и на тугом ветру залива.

Но больше чем на льду, в пыли, песке, в долинах,

Душе, раскрывшейся и в милосердье, и в тоске,

Свеченье вечности откроется, пребудет на рассвете

И во тьме, в пыли сердец, склоненных в состраданье.

Где время светится, там отступает темный страх;

Где вьется долгий путь надежды, зацветают на горах

Кусты сирени, бугенвилии, любви и воскрешенья.

Хайфа

2016–2017

Сочельник

2016

1

Промозглый ветер, тучи, туманно, звезд не видно,

Но в душе вспыхивает и гаснет, пульсацией неба.

Внутренний воздух прозрачен и неизведан, а

Море шумит под горой, тихо, но не призывно,

Восходит вечер. Знали ли и они, сидя у теплых

Камней, у дров, вспыхивающих под ветром,

Трещащих, вдыхая легкий запах смолы, искр

Редкий разлет, что скоро расступятся тучи,

И вспыхнет в душе неясный огонь, отразивший

Ту странную искру неба, почти незаметную в

Сером прибое туч? Знали ли, что почти наступило,

Что все когда-нибудь будет иначе, что время

Уже наполнено кедровой смолою? Был вечер,

Холоден. Кто из них праздновал домашнее тепло

Зимы, передавая вино по кругу? Кто одиноко

Смотрел в огонь, думая о дожде, думая о мире?

А из-за туч, почти незаметная, выглянула звезда,

Посох зацвел в углу огнем миндаля, иглами кедра;

И дорога легла за порог, длиною в две тысячи лет,

К сердцу.

2

Ряженые идут, заглядывая в окна

Души. Лица накрашены, лоснятся

Мышцы, губы надуты, цветастые

Ногти, сверкает золото колец, часов.

Ирокезы дыбом, завивка по ветру;

Пиджаки лоснятся деньгами, юбки

Ногами, грудь нараспашку; вещи

Фирменные, поддельные сливаются.

Самодовольные, всезнающие, сытые;

Они продают и давят на кнопки.

Сыты друг другом и пусты собою.

Шаг, шаг, объятые чужими взглядами,

Своим взглядом скользящие, зрачками

Проверяющие. Шаг тел, шаг, шаг.

Видят себя на картинках; снимки

Себя готовят они, стараясь для других

Равнодушных глаз. В позах видят себя,

Картинки раскладывают они напоказ.

«О мои ряженые зомби», говоришь ты,

«Мои игрушечные, забывшие душу».

Но над холодными холмами Вифлеема

Уже расступились тучи. Еще немного и

Вспыхнет в небе. Не зомби, лишь ряженые,

Позабывшие. Еще могут поднять глаза души.

3

Одна из возможностей – украсить жизнь поддельными картинками,

Развешивая одну за другой, причесывая сытый глянец, чтобы

Хорошо лежал. Истории тоже картинки, их можно сложить колодой,

Перетасовать, разложить, раздать. Пей же восторженные взгляды.

Другая из них – так они, просто как все, держись их всех, в ней

Свои, она не подведет. Но надо убедить, что толпа плоха, что она хуже,

Тогда можно все; хуже, чем хуже – тогда не падение, просто со всеми.

Хватай свое, удерживай, не упускай. Набивай карманы успехом.

А если ты держишься за перила, и пыльный ветер в лицо? Почему

Ты согласился на так идти, почему ты согласился на такую жизнь? Что

Заставило тебя? Ты идешь по узким лесам, бьется ветер, качает перила.

Ты ненавидишь себя? Ты презираешь? Жалеешь? Мог быть другим?

Узка тропинка над пустотой, широки ворота самодовольства и обмана;

В мире, где нет воздуха, душно дышать. Дорога к смерти манит взгляд.

Качается мост над долиной; стеною падает дождь; отвращение к себе

Как нож. Но в нем и надежда. Оставивший себя может себя и найти.

Сытый – обречен.

Качающийся жди

Утра.

4

Шел легкий снег, почти отвесный, неземной,

Под фонарями вспыхивая ясными

Кристаллами огня и исчезая в темноте.

Лужи света на земле, в них нырнуть

Душой, забывшей обо всем, кроме здесь

Падающего снега в безветрии, над временем.

Руку прижав к руке, в тепле перчаток.

В холодной ночи, какая теплая зима. Губы

Ветра почти неощутимы, и река замерзла.

Это ли Кишон, текущий у подножия Кармеля?

Его мосты подняты в небо, а небеса горят

Огнем души, запахом тепла, прикосновения и

Дома. Снег идет, он оседает на волнах, море

Бьется полнотой и светом. За углом ходил

Трамвай, звеня железным телом, пассажиры

Мерзли. Но рельсы сняты, а прозрачный

Снег идет, ветер становится сильнее, низкой

Поземкой раздувая память. Гори, гори огонь,

Сквозь время, на ветру, в котором смерти нет.

Снег падает из вечности, полон лицами живых.

5

Черные тучи разрезаны светлым огнем,

Облаком рваным надежды,

Мерцающей ясным свеченьем. Зажжем же

Нетвердую лампу души, даже в озере ночи,

На краю пустоты, где водой

Не отступят земные отроги и строчки

Круженья иллюзий, мерцанья высокой любви

Неслышны, но шаги отзываются

Эхом небесного хора. Секунды, минуты и годы

Проведем в ожидании дальней безбрежной страны,

Неоставленной и нисходящей. Льются

Звучаньем из окон надежды, глубины состраданья;

Взглядом, коснувшимся черного неба и белого

Облака, сердца коснувшимся,

Здесь, на краю предстаянья и тела земного.

6

Высокое белое солнце поднимается над водой,

За рекой земли, за рекой прощенья.

Там где шаги легки, а стена теней серой

Завесой уже не стоит на пути, не лежит волной,

Обтекая мгновение тела. Из незабвенья

Встает и бывшее, и то, что должно, там желтизной

Купол неба, купол сна обретает мгновенную ясность,

Неподвижность мысли. Счастье горит

Как спирт на ветру, к голубому, хранится как весть,

Которая никогда не наступит, но никогда не забудется.

И поверх времени, навсегда за собой отворит

Бесконечную память о мире, где то, что свершится,

Уже не пройдет никогда. – как костер или россыпь огней.

Затворит за своими шагами что было и не было;

Сохранит то, что должно, и то, что ушло, не пришло. Пей

Из источника истины, высшей, чем было, светлей,

Чем гравий души и случайности ритм;

Там слышна еще поступь любви по краю полей.

Белое солнце сна поднимается над водой. Помни его.

На черном небе помни, когда ветер

Злей, когда земля полна и когда пуста. Серого

Не выбирай. Ты молчишь, вечереет, но земля звучит,

Верь в сон сиянья. Забвением сна

Истину в горсти утратишь. Дай ей звучать. Той, что одна.

7

Вдоль узкой каменистой долины бьется ручей,

Нисходящий, восходящий, пенится ветром,

Вода восходит в небо, там дальше на севере за ливанские кедры

И первый снег. Тропы Галилеи, короткие следы по краю обрыва.

Луг просторен, под низким солнцем ветвится

Тропа, короткими шагами к разливу реки;

Воздух скользит за спиной, белые стены на излучине, жжением

Души, снежные пространства, ивы, прозрачна земля и высока.

Здесь и всюду; место наполнено: земля полна, застыла.

Время: сейчас и всегда, но время подвижно, в ожидании.

Коснуться пальцами пространства времени, положить руки:

Ладони мерзнут, горят. Кто я на земле, под Твоим взглядом?

В предчувствии знания короток шаг, тропа скользит, но ведет ли?

Возможно ли бессмертие на ощупь? Можно ли знать не ощупью?

Тот берег земли, где лица ждут, где ждут души, ждут глаза,

Высок ли этот берег, покат ли? Смотрят на тебя? Место встречи.

Здесь смыкаются оба, неназываемые, без имени, но имянные.

Я здесь, кто здесь, остановка дыхания секундна, полноводна.

Ты смотришь, время бескрайне, но напряжено, сжато в точку.

Могут ли они сомкнуться? Это ли движение, дыхание веры?

Так вьется тропа ожидания, надежды, ветвится сквозь чувства,

Вьется поверх времени, в секунду, а потом снова не здесь,

Расходится ручьистыми скалами и снежными излучинами, тает —

Тает шум, тает время, душа расправляет складки, качнется.

Ночь. Скользи же взглядом по дороге, ты не видишь темноты;

Скользи же за лучом, полнотой дыханья, горечью, любовью,

Следуй до перегиба тропы, в ожидании там, где откроется

Перед душой, разливом, выше ненастий – тропою к вечности.

Хайфа

2016

Content

Денис Соболев
Через
Стихи

Камнепад

Портреты

Листья

Олива

Тростник

Рябина

Кипарис

Тис

Ясень

Бамбук

Лебеда

Жасмин

Плющ

Клен

Ольха

Лавр

Сирень

Сосна

Береза

Ель

Вещь

Острова

Сны

Политическое

Протока

Зима

Анамнесис

Анабасис

Сочельник 2016