Вернер Линдеманн

Майк Олдфилд в кресле-качалке. Записки отца

Werner Lindemann

MIKE OLDFIELD IM SCHAUKELSTUHL

Notizen eines Vaters

© Brigitta Lindemann Illustration and photos on the cover: Matthias Matthies

© Перевод. О. Нацаренус, 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

О книге

В начале восьмидесятых годов девятнадцатилетний Тилль Линдеманн жил в загородном доме своего отца, в Мекленбурге, где в сельскохозяйственном производственном кооперативе учился плотническому мастерству.

Вернер Линдеманн, известный в ГДР детский писатель, не без конфликтов проживая вместе со своим сыном, наблюдает – иногда с непониманием и гневом, но, бывает, что с уважением и любопытством: ранние любовные истории сына, его легкомысленные выходки на нетрезвую голову, протест против обывательских отношений в ГДР, его характер, желание уехать. Попутно с этим отец мысленно возвращается в свою молодость, время которой выпало на последние годы войны, и анализирует политические конфликты своего времени.

Тилль Линдеманн, на сегодняшний день солист группы Rammstein и поэт, в своих комментариях к книге бросает взгляд в прошлое, и сопоставляет повествование отца со своими собственными воспоминаниями.

Об авторе

Вернер Линдеманн, родился в 1926 году, скончался в 1993 году, был успешным автором детских книг в ГДР. Изучал литературу в институте имени Иоганнеса Р. Бехера в Лейпциге, участник первой, так называемой, Биттерфельдской конференции[1]. Состоял в браке с Гиттой Линдеманн (директор по культуре NDR[2] Radio MV[3] с 1992 по 2002 год). Помимо сына, Тилля Линдеманна, у них общая дочь.

В юности Тилль Линдеманн был мастером спорта по плаванию, по окончании школы-интерната обучался плотническому делу, работал корзинщиком. С 1994 вокалист и автор текстов группы Rammstein. Живет в Берлине. Изданные поэтические сборники: «Messer» (Нож) (2005), «В тихой ночи. Лирика» (2013), «Стихотворения» (2015), а также «Сто. Лирика» (2020).

Хельге Малхов, родился в 1950, с 2001 по 2019 – издатель в Kiepenheuer & Witsch. С 2019 – редактор-консультант.

Предисловие Тилля Линдеманна

Жизнь не связывает отца и сына веревкой,

Им приходится плыть по реке времени

И зачастую тонуть,

Так, как это случилось с двумя королевскими детьми[4].

Тилль Линдеманн

«Майк Олдфилд в кресле-качалке» вышел в свет в 1988-м, а написан был в начале восьмидесятых, когда Тилль (в книге его зовут Тимм) обитал со своим отцом в мекленбургском деревенском доме. Вернер Линдеманн скончался в 1993-м. Ему не суждено было дожить до грандиозного успеха своего сына в качестве вокалиста группы Rammstein.

Молодые саженцы изо всех сил пытаются подняться в тени старых деревьев.

Сентябрь

Первый золотой сентябрьский день. Вот уже семь лет, как я живу в этом доме. Я все еще слышу, как председатель кооператива говорит: «Можете располагаться, переезжайте, ведь если в нем никто не живет, его через несколько недель снесут». Семь лет. Ни разу этот пейзаж не показался мне однообразным. Даже сегодня, глядя на затянутое тучами небо, мне хочется воскликнуть: Господи, как прекрасно! Я сижу под корявой боскопской яблоней, сочиняю стихи, мне сложно сосредоточиться. Тишина настолько глубока, что я слышу, как яблоки пьют солнце.

На мансарде шум и грохот. Там поселился мой сын, Тимм. Ранним утром грядущего понедельника он на велосипеде проедет по грунтовой дороге четыре километра. В соседней деревне есть мастерская по ремонту телег. Там парень будет работать.

Хорошо ли будет нам под одной крышей?

Я знаю, как жить в уединении, как работать в одиночестве. Я забываю о целом мире, когда сажусь за письменный стол. В то же время, переполненный отчаянием, заламывая руки, я ожидал человеческого голоса, в томлении изнемогал от тоски перед тем, как на выходные из городской квартиры приезжали жена и дочь.

Тимм – дитя города, и ему всего девятнадцать.

Тибулла говорил: «В одиночестве будь сам себе толпой»[5].

Простая вещь, которую сложно осуществить. Человек – существо коллективное.

«Завтра ты должен зарегистрироваться в полиции».

«Время еще есть».

«Времени нет! Этот вопрос должен быть улажен».

«Все у вас должно быть улажено».

Следующая схватка – у телевизора. Он хочет смотреть детектив, я – документальный фильм о начале войны против Советского Союза. Костяшки пальцев выстукивают мою правоту. Сын становится раздражительным.

Диалог после фильма: «Свинство, что натворили немцы. И ты не возникал против этого?»

«Мне было пятнадцать».

«Против войны можно что-то делать и в пятнадцать».

Я молча исчезаю в своей комнате и думаю: школа не передала ему реальной картины истории, о Движении Сопротивления он знает совсем немного. Внезапно я осознаю: пропасть между Тиммом и мной слишком широка и глубока.

Что знает он обо мне? Что я о нем знаю? В последние годы он редко садился за мой стол, когда на небе появлялась полная Луна. В детско-юношеской спортивной школе он был востребован чуть ли не каждые выходные: тренировки по плаванию, разъезды, соревнования. Я мог бы по пальцам сосчитать дни, проведенные вместе в городской квартире. Я отдавался предпочтению сидеть здесь, в нашем старом деревенском доме, среди ракитных холмов.

Мне следует больше говорить с мальчиком. Но как?

Уступать. Или мне кажется так, потому что я, хмурый после бессонной ночи, еле отполз от авторучки? Тимм даже не здоровается, насвистывая, покидает дом. Я уныло шаркаю за ним, чтобы заставить себя проснуться уже в овраге. На спуске я несколько раз бранно рычу проклятия, потому что парень по-прежнему не оборачивается.

На золотом пшеничном колосе, в меже, хлопает крыльями капустница. Может, она опьянела от запаха хлебного зерна?

Мансарда. Под окном Тимма самодельная лежанка-топчан. Около голландская печь с дымоходом, скамья. На одной стене – полка с вазами, подсвечниками, фотографиями, камнями.

На другой стене плакаты, боксерские перчатки, старые печные изразцы, эспандер, пустые старые рамы. Теплое гнездышко, свитое со вкусом. Но почему столько хлама на стенах? Вечером на мой вопрос его ответ: «Я должен повесить что-то вроде красочной фотографии председателя Государственного совета?»

Тимм, фыркая, входит в дом, швыряет рюкзак и телогрейку, стряхивает с ног резиновые сапоги, слизывая с губ дождевые капли. Три дня ремесленником – волнующее событие?

Мой сын отвечает: «Ну да».

Я протягиваю ему полотенце. Он отвергает. «Я же не маленький ребенок».

ВОСПОМИНАНИЯ

Морозный январский день сорок первого. Газета предлагает место преподавателя сельского труда.

Мама: «Вот бы тебе».

Отец: «Едем туда».

Выкупавшись, я, чистый, облачаюсь в лучший, единственный костюм. Отец достает из гардероба воскресные брюки, клетчатый пиджак и куртку. Мы мчим в совершенно промерзшем утреннем поезде на сорок километров севернее. Наша цель: небольшая железнодорожная станция посреди плоской как стол равнины, без деревьев и кустарников.

Дорога к деревне – совершенно прямая шестикилометровая линия с высокими сугробами. Ледяная пурга хлещет по нашим лицам, заползает в каждую пору пальто, проскальзывает в каждую прорезь для пуговиц. Пройдя две трети пути, я лишаюсь сил, я больше ничего не хочу. Мои щеки горят. Руки застыли. Уши побелели от холода. Отец трет мое лицо, отдает мне свои перчатки и утешает мыслью о теплой кухне фермера. Представление о том, что мы сможем выпить по чашке теплого молока, прибавляет мне мужества.

Посиневшие от холода, измученные, мы наконец-то добираемся до хутора. Отец стучит в дверь. Приоткрывается щель. Отец подносит туда газетное объявление и говорит: «Мы приехали…»

«Место учителя уже занято», – прерывает его энергичный голос. После этого дверь снова закрывается. И тогда я впервые вижу, как глаза моего отца становятся влажными. И это – мой отец, мой лучший друг на Земле, и тут я тоже уже не могу сдержать слезы.

ВОСПОМИНАНИЯ

Осень сорок первого. Ежедневно, даже в воскресенье, я обучаюсь сельскохозяйственному делу у одного крупного фермера. Ночь для меня заканчивается еще до рассвета, сразу после трех.

Мне приходится запрягать лошадь и ехать на старой почтовой карете три километра до станции, чтобы доставить посылки и мешки с письмами на четырехчасовой поезд, забрать посылки и мешки с письмами и вернуться обратно. Фермер называет эту работу «телега вознаграждений», он обязан выполнять ее для почтового отделения местечка земледельцев. Свой первый завтрак я получаю после поездки, около семи часов: тарелка мучного супа и ломтик черствого хлеба. Продовольственных карт больше не существует. Фермер вместе со своей семьей ест окорок и колбасу из забитой домашней свиньи. Они завтракают, пока две деревенские девушки-подмастерья и два польских военнопленных работают. Морозное зимнее утро. Я на кóзлах, кутаюсь в теплую попону из мешковины и уступаю своей усталости. Лошадь знает дорогу на станцию. Просыпаюсь от болезненного жжения на лице. Срываю с головы покрывало. Рядом с дилижансом фермер на велосипеде. В его руке хлыст. «Проклятый сукин сын! Я научу тебя, как не спать на работе!»

* * *

Я приготовил ужин: тарелка с бутербродами, рядом с ней ваза с астрами, горящая свеча. Тимм: «Ты празднуешь новую книгу?»

«Нет, я хочу поужинать с тобой». Он жует упругий помидор, садится и причавкивает: «У нас потрясно уютно».

После трапезы мы выходим – ах, когда поздний вечер видел нас такими бесшабашными! Идем бродить среди буков в Айкенкампе[6] и искать грибы. Нас сопровождает вечернее солнце, над нами, как всегда, нависает неповторимое облачное мекленбургское небо. Шелестит первая опавшая листва. В кронах деревьев шумит засыпающий ветер. Наша беседа о грибах, деревьях и поросли легкомысленна. Но вызывают возмущение гниющие бревна деревьев, которые сознательно или непреднамеренно были забыты лесорубами, и лесником, который попустительствует этому разгильдяйству.

Наши корзины уже полны белыми грибами, красноногими боровиками и моховиками. Я счастлив и доволен. Мой сын, кажется, тоже… Небольшой хвойный заказник. Между ветвей свисают сети пауков, полные росы. Они сверкают, подобно падающим хлопьям снега. Предвестники зимы.

ВОСПОМИНАНИЯ

В заходящем солнце золотятся кроны сосен. Потрескивает кора. От почвы тяжелый запах хвои. Мы бредем от одной дерновой скамьи до другой, присматриваясь к желтым волнистым коронам лисичек. Прямо перед нами колоннами маршируют мухоморы. Мой мальчик рвет их за ножки и шлепает красочными шляпками о стволы деревьев.

«Зачем? – спрашиваю я. – Они такие красивые».

«Они ядовитые. То, что ядовито, я превращаю в месиво».

* * *

Под крышей суматоха. Как только Тимм оказывается в доме, я слышу, как он кашляет, грохочет, стучит, шаркает ногами. Я прислушиваюсь, когда скрипят ступени лестницы, хлопают двери. Когда он на работе, мои мысли заняты им. Вот остался бы он в городской квартире, работал бы плотником при комбинате по жилищному строительству… Нет, хорошо, что он живет со мной. Он вносит в тишину дома свежий ветер. Мой распорядок дня стал более точным, чем раньше: подъем в половине шестого, кофе до шести, далее за письменный стол и работать приблизительно до двенадцати. После обеда: работа по дому, работа в саду, стряпня на ближайшие дни, например айнтопф с фасолью, горохом, морковью, зеленью[7]. Кроме того, если необходимо, нужно ответить на почту, сделать покупки, многое прочитать.

Под дикой грушей желтый ковер из плодов, будто опрокинулась целая повозка. Словно тяжелые капли меда, на ветвях все еще висит древесная груша. Как расточительно, год за годом, это дерево беспокоится о потомстве. Рядом должны вытянуться тысячи молодых деревьев. И дичок встает. Изо всех сил старается подняться в тени старика.

Мой остров спокойствия сотрясается каждый день. Позавчера парень натянул мои носки, потому что его порвались. Вчера он не погасил в доме ни одну лампу. Сейчас со сладострастным наслаждением он плюет вишневые косточки в шерсть кошке. Этот взрослый мальчик на самом деле взрослый?

Мой остров – в конце концов, я вынужден отвыкнуть говорить «мой», более того, думать «мой».

В настоящее время едва ли не единственное место нашей встречи – обеденный стол. В последние дни мне неоднократно пришлось мысленно возвращаться к упреку в том, что я ничего не сделал против нацистов и войны. За едой я стараюсь говорить о своем детстве: неуемное рвение среди «молодежи», энтузиазм «вождя», целеустремленные усилия в подтверждение тому, что мои предки были арийцами.

Я рассказываю о своих родителях, батраках, полных смирения. О маленьких людях, которые считали, что это Гитлер приносит им работу и хлеб. Однако вскоре они, скрывая свой страх, начали шептаться: «Разве он должен губить евреев? – Почему он затеял ссору со всем миром? – У нас было все в порядке. – Война проиграна. – Придут русские, это конец для нас».

Мой сын некоторое время слушает, встает, зевает и выходит из комнаты. Обиженный, я брожу до дикой груши и обратно. Попутно во мне брезжит осознание: если земля промерзла, пшеницу сеять нельзя.

В прихожей Х., тракторист. Он протягивает мне скворечник. «Он лежал на краю поля, под ивой. Повесишь его снова? У тебя же есть лестница». Х. – всегда добросовестный, внимательный. Некоторые из коллег называют его алкашом, потому что иногда он слишком много принимает на грудь.

Четыре жареных шницеля. К ним подаются: сыр, колбаса, хлеб, помидоры, масло.

Тимм: «Кто это съест?» Я напоминаю ему, что, будучи пловцом, он однажды похвастался тем, что уплел десять котлет. Он ест три. И рыгает, как жующая жвачку овца. Что это? Позерство? Он хочет бросить мне вызов? Я делаю вид, что не слышу. Затем пробую повторить: заглатываю в пищевод воздух, затем выталкиваю его. Я воспроизвожу лишь жалкое кряканье. Тимм усмехается: «Хорошо выученное не забывается».

ВОСПОМИНАНИЯ

В нашей гостиной ужин. Рагу из дичи под соусом из чернослива с картофельными клецками. После полудня мы с матерью притащили сани, полные сосновых дров. Голодный, как молодой волк, всасываю в себя теплую кашицу из вареной утиной крови с кусочками груши и измельченного утиного мяса, не обращаю внимания на грозные взгляды отца и неожиданно оказываюсь всей половиной лица в тарелке.

* * *

Две встречи с читателями в школе в П. Сначала восьмой класс. На красивых открытых лицах молодых людей застыл вопрос: Ну, что ты предложишь? Я уговариваю себя преодолеть первое стеснение и почитать стихи; абсурдная и школьная поэзия; поэзия как наслаждение для сердца и мышления. Как раскрепощенно и потрясающе беззаботно они смеются, как по-детски эти ребята с пушистыми бородами могут спрашивать, отвечать и глядеть. Несколькими минутами позже, на лестничной площадке, они ведут себя как поставленные, регулирующие, предупреждающие знаки: у них дежурство на перемене.

Вопросы учеников к писателю: «Ваша жена вас любит больше как поэта или как мужчину?»

«Вы когда-нибудь писали стихотворение об Эрике Хонеккере?»

«Вы любите макароны?»

«Эй, на этом месте должна играть музыка!» – кричу я классной руководительнице, сидящей на заднем ряду и проверяющей тетради.

Я держу Алфавит деревьев, задаю вопрос про дерево, начинающееся с буквы F.

Мальчик: «Слива».

Смех, стихающий очень медленно. Тут я вижу, как его соседку подталкивает рыжеволосый парень, и слышу: «Болван, надо же знать, что слива пишется с V».

Вопрос мальчику: «Чем занимается ваш школьный театр миниатюр?»

«Уже ничем».

«Почему?»

«Директор исключил все, к чему можно было придраться».

На школьном дворе под липой курильщики. Преимущественно девушки. Отвратительная картина. Представляю себе: мать, в левой руке ребенок, в правой руке сигарета.

В мусорной корзине хлеб. В деревнях его скармливают скоту, в городах он летит в мусорные баки. Государство держит цены на хлеб. Еще в контейнерах при столовой картофель, мясо. «Чего только у вас не выбрасывают», – говорю я поварихе. «Эх, – отвечает дружелюбная, полная женщина, – тут я не имею ничего против, по крайней мере, это достается моим свиньям».

В послеобеденное время группа продленного дня, с двух до четырех. Перед началом книжных чтений я листаю дневник, читаю записи, которые мальчик – как он сказал мне – должен был написать по указанию своей учительницы:

«Дорогие родители, я забросал лужу камнями».

«Дорогие родители, на этой неделе я был очень ленив».

«Дорогие родители, я не полностью сделал домашнее задание и вырвал страницу в своем дневнике».

После этого следует запись матери: «Дорогая фрау Гертнер, я сделала выводы о недобросовестном отношении Матиаса…»

Ответ учительницы: «Дорогая фрау Шлимме, если вы, как прежде, будете контролировать дневник, Матиас снова встанет на правильный путь».

Кудрявая девочка громко смеется над моей историей о лягушке. Учительница хватает девочку за руку и шипит: «Если ты сейчас же не успокоишься, то выйдешь вон». Убийство смеха. Я проглатываю свое возмущение, у меня такое чувство, что эта женщина глупа, как булка хлеба.

Самоубийственное одиночество.

Я провожаю своего сына до порога. Буря набрасывается на меня так, словно собирается вытрясти всю силу. Тимм устремляется в рассвирепевшую непогоду: ливень, ураганные порывы ветра с моря. Мое восхищение бурей понемногу утихает. Я бросаюсь в свою погоду: штиль за письменным столом. Я веду бой с чистым листом бумаги. Через два часа корзина для бумаг заполнена, голова пуста. Против инертных мыслей помогает движение.

За холмами комбайн нарезает золотые полосы: валок за валком сена. Ветер играет, подпрыгивая в небесах. Я подпрыгиваю вместе с ним.

Около полудня снова за письменный стол. Я не могу заполучить в блокнот нужную строку. Работа – мучительный труд.

Я уже несколько месяцев сижу над сборником стихов для детей. В основном это стихи о природе и серия попыток подойти к школьным проблемам. Умещается примерно в сотню черновиков. Я должен сочинить, наверно, еще столько же, чтобы мой редактор мог выбрать. Я еще никогда не компоновал книгу стихов в одиночку, мне не хватает чувства порядка. Моя главная проблема в сочинительстве: О чем? Как?

На мой взгляд, для детей можно писать обо всем, если найдется надлежащая форма. Согласно накопленному опыту: пиши как можно проще, усложняй настолько, насколько это необходимо, пиши правильно.

Набросок стихотворения:

Материал

Плохо усваивается школьный материал, говорит директриса.

Она имеет в виду седьмой класс.

Связано ли это с родителями?

Или с учительским составом?

Я нахожу огромное удовольствие в этом процессе. Понравится ли это детям?

В мансарде громкая музыка. Всегда одно и то же. Почему парень совсем не слушает классику? Пожалуй, я не должен спрашивать об этом; у каждого поколения свои музыкальные идеалы.

Что в мое время было полькой, танго и маршевым вальсом, сегодня – рок.

Я поднимаюсь на мансарду: «Неужели нельзя слушать что-нибудь другое?»

Ответ: «Мне нравится это».

Мой сын выключает радио, включает телевизор, развлекательное шоу. Враждебность травит меня: еще одна бутылка пива, войлочные тапочки, и девятнадцатилетний обыватель готов. Больше запросов у парня нет? Достаточно ли такой жизни, чтобы жить полноценно? Возможно, большая часть людей действительно не нуждается в более духовных развлечениях после восьми часов напряженной работы.

Высокий череп, утолщенный нос, угловатые губы, блестящие, серые, немного печальные глаза – мой мальчик.

Как незнакомый гость, он сидит на корточках возле меня, пускает сигаретный дым мне в лицо, будто хочет выкурить меня из комнаты. Я едва прислушиваюсь к тому, что происходит в телевизоре, мои мысли вращаются вокруг одного пункта: как мне сделать моего сына другом?

О, пожалуйста, пожалуйста, Ханни, прошу, люби меня.

Позволь мне ночью прийти к тебе, как настоящий вор.

Пожалуйста, пожалуйста, Ханни, люби меня.

Я тоже хочу быть совершенно безмолвным, я ничего не говорю.

Я приду около полуночи.

Элвис на плакате смеется.

Твои родители послушно спят, они славные.

Ты ставишь «Люби меня нежно», а я крадусь вверх по твоим чулкам,

Только выключи заранее свет, я не заблужусь[8].

И это по телевизору, для «культурной нации», а та и не противится. Эта словесная дребедень даже напечатана.

Спрашиваю сына: «Тебе нравится эта ерунда?»

Ответ: «Есть и получше».

Перелистываю старые рукописи. Нахожу стихи о Тимме:

Я хочу прочитать ему сказку,

Она начинается, как обычно: Давным-давно…

Он перебивает меня:

У тебя нет сказки посовременнее?

Я вне себя, грожусь его наказать,

Он недавно разрисовал целый метр обоев.

«Я работал», – говорит он.

Вправе ли я наказывать за работу?

Тимм читает и, улыбаясь, произносит: «Ты частенько наподдавал мне по заднице».

Читал в одном журнале: «С возрастом наши дети все лучше понимают идеалы коммунизма и восторгаются ими». Так может сформулировать только тот, кто от энтузиазма уже не способен думать и видеть. Я знаю детей, которые ничего не смыслят в коммунизме.

Желание, как создатель мыслей, еще не производит реальности. Между тем много разговоров вокруг того, как сложно реализовать идею «Всё вместе с народом, всё для народа». Для некоторых людей «всё вместе с народом» значит: только через мои руки. А «всё для народа» для многих означает «всё для меня».

ВОСПОМИНАНИЯ

Большой город. День международного футбольного матча. Улюлюкающая, трубящая в дудки, пьющая пиво молодежь движется через улицы, размахивая флагами, парализуя движение. Кажется, будто половина молодых людей нашей страны собралась воедино в этом районе мегаполиса. На перекрестке, на парапете пешеходного перехода, сидят на корточках трое. Пожилая женщина останавливается возле них и нерешительно спрашивает, можно ли ей взять с собой из сточной канавы пустые бутылки из-под пива. Из протянутой руки одного из парней падает наполовину полная бутылка. Он бормочет: «Вот, бабушка, есть еще одна».

* * *

Ужасает, как много в наших газетах превосходной степени: неотразимый, нерушимый, вечный, никогда, навсегда, всемогущий, наивысший, незабываемый, еще выше, еще глубже… От таких слов ухмыляются догматики.

На вечернем небе картина, которую я, насколько могу вспомнить, точно вижу в первый раз: высокий свод словно разделен прямой изгородью на два лагеря. Один – черно-серая грозовая стена. Другой – пронзительно голубая гладь. Грозовая стена осыпает меня дождем, а из голубого небосвода льется теплый солнечный день.

Гроза ушла. Ветер сортирует урожай: на лугу полно яблок, на дороге листья, под дубом несколько сухих веток.

С того момента, как мой сын сел за обеденный стол, речь его сродни водопаду. Я узнал, что он работает вместе со старым мастером по телегам. Человеку сегодня исполнилось семьдесят три, они выпили на двоих пару белого пива. Тимм ругает руководство кооператива, что те даже не поздравили старика.

Я допускаю, что про день рождения можно забыть. Мой сын неумолим: «Но не про семьдесят три. – Они думают только о себе. – Когда его жена лежала в больнице, к ней тоже никто не ездил. – Для меня это не руководитель». Я советую ему выступить на следующем общем собрании. На это мой сын: «Мне следует быть осторожным, они станут муштровать меня везде, где только смогут».

Муштровать – наверно, этот опыт мальчик уже получил как пловец. Как-то раз он должен был занять на соревнованиях второе, но ни в коем случае не первое место. Конечно, он увлекся, забыл об этом, стал первым, благодаря чему получил взбучку за недисциплинированность. И всякий раз в будущем, когда он проигрывал, тренер подолгу мучил его на тренировках и язвил: «Даже если ты победил, ты еще не победитель».

Глубокое познание молодого специалиста Тимма: месяц длинный, ряд банкнот, выплаченных ему сегодня, очень короткий. Я смотрю на деньги и говорю: «Тут останется не так много, чтобы отложить». На это мой сын с вопросом: «Неужели при социализме все еще надо иметь сберегательную книжку?»

Субботнее утро. У порога красивая темноволосая девочка с прекрасным овальным лицом и сверкающими глазами: «Мне нужно к Тимму».

«Он еще спит».

«Ничего страшного, он знает, что я приду».

Я показываю на дверь мансарды. Прежде чем я успею хоть как-то отдышаться, этот ребенок проскальзывает мимо меня. Указательный палец моей нравственности ковыряет в ящике для мозгов: вся порядочность осталась дома? Кто она? Школьная подруга? Возлюбленная? Какая самоуверенность.

Во время обеда узнаю: М. из Р. остается до вечера воскресенья. Хочется вылезти из кожи вон. Почему я не в курсе? Почему парень не задается вопросом, осмелится ли девушка спать с ним? Вероятно, он читает мои вопросы по моим глазам, дерзко улыбается мне и говорит: «Ну не ложиться же мне с ней на лужайке?» Вереница мыслей, над которыми я бьюсь весь день, заканчивается так: пожалуй, такие сегодня молодые люди.

ВОСПОМИНАНИЯ

Первые послевоенные дни. Я живу у дяди в соседнем маленьком городке, потому что там американцы, а в нашей деревне русские. Потому что американцы больше не забирают из домов молодых людей и не отправляют их в плен, и потому что… потому что русские…

Пропаганда зверств процветает. Каждый раз, когда могу, я гуляю, слоняюсь без дела, наслаждаюсь выздоровлением после легкого осколочного ранения под правое колено, из-за которого я мучаюсь со времен нашей последней боевой позиции на Одере, когда мы не останавливаясь бежали от Советской Армии до самого нашего порога.

Нередко меня сопровождает четырехлетний мальчик из соседнего дома. Его мать – военная вдова, тридцати лет, черноволосая, как цыганка. После недельного знакомства она ложится со мной в свежую весеннюю траву, под кустами ивы, у реки, поспешно срывает с моего тела одежду, бросается на меня и учит тому, для чего создан молодой человек. И теперь мы постоянно до изнеможения дрейфуем среди прибрежных кустов. Черноволосая живет со своей матерью. В доме у нас этого не происходит, иначе что подумают люди? Она на десять лет старше меня. Кстати, ее погибшему мужу было всего сорок четыре.

* * *

На пороге наши три кошки: Мулле, Билли, Пуше. Они попрошайничают так, будто молоко доили только лишь для них. Ах, эти элегантные подхалимы! Этим неутомимым, преданным дому охотникам на мышей я ставлю на ступеньку миску с едой и с удовольствием наблюдаю, как они чавкают. Кошка исторически привязана к человеку. Рассказы и истории, басни и стихи об этом животном бесчисленны. Как много между человеком и кошкой дружбы: у Мухаммеда была одна любимая кошка; германская богиня любви Фрейя держала двух этих проворных существ перед своей колесницей, когда покидала священное место Вальхаллы.

Каково уважение к кошке: у египтян она была канонизирована, тот, кто убил кошку, должен был расплатиться своей жизнью. Я не мог себе представить жизнь в этом доме без кошки.

ВОСПОМИНАНИЯ

Бетономешалка клокочет, скрежещет, булькает. Некоторое время маленькая серая кошка бежит против направления вращения, неизменно вдоль внутреннего края чрева миксера. Торопится, как золотистый хомячок в зубчатом барабане. Вскоре ее ноги становятся тяжелыми. Холодная цементная каша бьет по голове и спине. И вот, обессиленная кошка останавливается в крутящейся, жужжащей бочке. Снова и снова уносит ее грохочущее бетонное месиво. Она смотрит расширенными от ужаса глазами, смотрит в лицо человека, который схватил ее за шею, посадил на руку, несколько раз нежно погладил, а затем – бац – швырнул в открытую пасть непрерывно вращающейся бочки миксера. В самый центр глубокой массы из воды, гравия и цемента. Измученная и безвольная, она, маленькая серая кошка, брошена на произвол судьбы. Катят, крутят, толкают. Еще раз она смотрит в загорелое лицо человека, в его ярко-голубые глаза и белоснежные зубы. Он дерзко сдвигает кепку на затылок и хрипло смеется.

Октябрь

Встань с постели после полуночи, исполни давнее желание пройтись в полнолуние через овраг до деревни и обратно. Как много голосов у ночи: кричит неясыть, тявкает самец косули, звенят крылья диких уток, лают собаки. Гул далекого поезда. Летная погода. В ночном небе реактивный самолет прорывает звуковой барьер. Вскоре после этого вокруг Луны, словно гирлянда, обвивается конденсационный след. Кто может сидеть в этом летательном аппарате? Счастливчик? Несчастный? Летчик, как и я, работает в одиночку. Хоть и есть связь с наземной станцией, но подчинение машины – его задача. Я восхищаюсь мужчинами, которые покоряют такую технику. Мое глубокое уважение пилотам, которые, учитывая безграничность неба, дисциплинированно и сдержанно выполняют приказы Центра управления полетами.

У Тимма в комнате тихая музыка. Он все еще не спит? Два часа после полуночи. Я открываю дверь. Парень лежит в рабочей одежде, уснул на своем матрасе. Я накрываю его, выключаю радио.

Я живу неправильно, утром не ем, вечером ем много. Меня раздражают страшные сны о том, что я разжирею. Сколько раз бабушка говорила: утром, как король, днем, как мещанин, вечером, как нищий. Пошло на пользу?

Баран проломил головой забор, чтобы добраться до грядок с капустой. До которой смог дотянуться – сожрал. Теперь, беспомощный, он стоит, и тщетно пытается выдернуть свою башку обратно – мешают рога. Мой сын освобождает его из плена с замечанием: «Какая польза от полного брюха, если нет головы, тупой баран?!»

Тимм, как обычно, поздно выходит из своей комнаты. Мой укоризненный взгляд. Его ответ: «Мне сегодня по фигу работа».

«По фигу», – такого еще не слышал; я должен улыбаться.

«Ты же не всегда успеваешь в последнюю минуту».

Тимм тянется к кофейной чашке. «Гребаная жизнь! Всегда все по часам».

Порой я думал, что спортшкола его хоть немного дисциплинировала. Это заблуждение. Он представляется мне жеребенком после долгих зимних месяцев в конюшне: мчится по весенней зелени загона, бьет во все стороны, ржет, пукает в небо жаждой обретенной свободы. Голос моей совести спрашивает: что с этим делать? Молчать? Делать замечания?

Долбить в барабан морали? В конце концов, мы живем под одной крышей, пусть он думает обо мне, что хочет.

Я пишу стихотворение:

Будь в школе точно в восемь.

Будь в магазине точно в четыре.

Будь дома точно в шесть, а то завтра не выйдешь гулять.

Слово «точно» сидит у меня в печенках.

Я больше не могу это терпеть.

Разве жизнь бежит только по часам?

Я редко пишу стихотворение за пять минут. Могу целый день провести в тщетных попытках. Не показать ли Тимму? Оно могло бы подтвердить его склонность к проволо́чкам.

Он читает. На его лице сияет победоносная улыбка. «Стало быть, ты согласен со мной». «И да, и нет». Признаю, жить только по часам означает жить, как в тюрьме.

«Но, – спрашиваю я его, – что получится, если каждый будет ходить на работу так, как ему заблагорассудится, или в твоей спортшколе все будут тренироваться тогда, когда им это удобно?»

«Не напоминай мне!»

«Придержи язык!» – говорю я и напоминаю ему, что без этой школы он четырнадцатилетним не попал бы ни в Италию, ни в Советский Союз. Мой сын замолкает.

Кололи дрова, складывали. Тимм бросает сто пятьдесят марок на стол; совместно установленный взнос на ведение хозяйства. Скомканные купюры, вытащенные из заднего кармана. Я разглаживаю банкноты и думаю: ни к чему нет уважения. Я не собираюсь поучать, но тогда возникает вопрос: откуда у молодых людей должно появиться уважение, если исполняется практически любое материальное желание? Мне не нужен этот денежный взнос, но парень должен понимать, что деньги необходимы для жизни, что они ему не подарены. Я сберегу их для него.

Какой скачок от моего детства к детству моего сына. С десятью пфеннигами на Шютценфесте[9] я был настоящим мужчиной. А если у меня было целых пятьдесят – в основном, от бабушки, – я мог кутить на ярмарке весь день: мороженое, конская колбаса, перетягивание каната, леденцы, тир, колесо обозрения.

Мне вспоминается тридцать третья история из «Книжки с картинками без картинок» Андерсена: Луна заглядывает в детскую комнату. Малыши ложатся спать. Четырехлетняя девочка уже лежит в постели и молится. «Отче наш». Место, где в молитве говорится: «Хлеб наш насущный дай нам на сей день…» Девочка, неразборчиво бормоча, продлевает эту фразу. Мать хочет знать, что лепечет ребенок.

После смущенного молчания малютка отвечает: «Не сердись, дорогая матушка! Я просто попросила: и побольше масла на него». Как нелепо, как абсурдно выглядит такая история в наши дни, в нашей стране. «Отче наш» – прекрасное, простое стихотворение. Мировая литература. Благотворная для бесчисленного множества людей поэзия, выученная наизусть.

Молодой человек, должно быть из соседней деревни, толкает свой мопед во двор. «Больше не тянет».

«Я в этом не разбираюсь».

«Тимм уже дома?»

«Еще нет. Ты думаешь, он сможет помочь?»

«Ну конечно же, он всё может».

Прежде всего он может делать глупости, недоверчиво размышляю я и очень удивляюсь, когда мопед снова заводится.

«Он может всё» – чем больше уверенности, тем больше и доверия.

В моросящий дождь едем к вокзалу Бад K. Тимм хочет ехать в город. В Ц. на проводах собираются ласточки, готовятся к осеннему путешествию. Благоговейная неподвижность перед полетом, долгим. Время, когда и мне пора собираться в зиму, долгую.

В Бад K. на перекрестке регулировщик. «Вот бедолага!»

«Кто? Мент?»

«Не говори так пренебрежительно о полицейском».

«Да пусть он свалит, если идет дождь».

«Свалит… может, у него есть что-то вроде чувства долга».

«В такой ливень он не должен здесь стоять».

«Как раз именно сейчас хорошо, что он регулирует движение».

В вестибюле вокзала открыта дверь в «Интершоп». Пахнет мылом, стиральным порошком. Через дверь мы с любопытством смотрим на притягивающий взгляд, привлекательно упакованный и разложенный ассортимент товаров. Сколько из них было произведено в нашей стране? Мимо нас проходят два мальчика.

Один, с горящими глазами другому: «О, магазин – класс!»

У прилавка пожилая женщина. Она чувствует здесь себя, как дома: «Два куска мыла Fa… пакет порошка ОМО… кофе Jakobs- Krönung… пять батончиков Mars… три Milka, так, посчитайте-ка всё вместе… За йогуртом я зайду завтра».

Молодой человек своей дочери: «Пойдем и мы с тобой заглянем в магазин».

Мне вспоминается молодежное собрание – вероятно, это было осенью сорок пятого, – где руководитель антифашистского движения восторженно объяснял нам, что в ближайшие тридцать-сорок лет деньги будут упразднены, что каждый сможет жить по своим способностям и получать по своим потребностям. Наверное, в тот вечер на пустом стуле восседала диалектика и тихо посмеивалась над его утопическими мечтами.

Мой сын слегка подталкивает меня: «Дашь пару марок на шоколадку?»

В привокзальном туалете два пьяных армейца. Один, бормоча, исчезает, когда мы заходим внутрь, другой ухмыляется и начинает болтать: «Видишь это, дед? Еще не слышал о ЕК-движении?»[10] Едва не соскользнув в писсуарный лоток, он стучит пальцем по цифре сто двадцать три, которую нацарапал на стене. Невнятно лепечет: «Пройдет именно столько дней, и это дерьмо останется у меня позади».

Тимм смеется, похлопывает пьяного по плечу и говорит: «Если ты и дальше будешь так раскрывать рот, то окажешься не дома, а в тюряге».

Выходные в одиночестве – непривычно. Наслаждаюсь тишиной, непрерывно работаю, сварил в пятилитровом горшке картофельный суп, к тому же съел сардельки, которые купил в Бад K. Собственно, не так уж много и надо, когда вы полны рвения и работаете с большим удовольствием.

Мой сын входит в дом. Первый вопрос: «Призыв в армию уже начался?»

«Почему ты так суетишься с этим?»

«Мои приятели давно ушли. Я тоже хочу, чтобы это осталось у меня позади».

ВОСПОМИНАНИЯ

Один из дней сорокового года, мой семнадцатый день рождения. Я еду на поезде в Линген, на канал Дортмунд-Эмс. В кармане моего пиджака лежит «Военный билет» и повестка об исполнении трудовой повинности. Наконец-то. Как я горжусь! Мое первое долгое путешествие. Иначе откуда крестьянскому парню взять деньги на поездку от Дессау до северо-запада Великой Германии. Моя единственная забота: каждый раз правильно делать пересадку, не опаздывать.

ВОСПОМИНАНИЯ

Весна сорок пятого. В окружении под Берлином, близ Кёнигс-Вустерхаузена, советские парламентеры призывают нас сложить оружие. Бесноватые офицеры СС расстреливают переговорщиков. Советская артиллерия установила по нам прицельный огонь. Только бы выбраться из этого ада. На вспаханном поле я спотыкаюсь, бегу, меня шатает, швыряет и наконец я падаю в воронку от снаряда. На склоне ямы раненый. Осколок оторвал ему правую ногу. От вида разорванного бедра меня тошнит. Мой взгляд соприкасается с лицом калеки: казначей нашей роты. Его щеки побледнели. Глаза лихорадочно блестят. Он улыбается. Он узнаёт меня? Его рука медленно тянется к кобуре.

Вытаскивает оружие. Он собирается стрелять? Я опускаю его руку с «Р-08» вниз. Он трясет головой и улыбается, улыбается с добротой, которой я не видел прежде на человеческом лице. Обессиленный, старшина роты вкладывает мне в руку пистолет и шепчет: «Неси его дальше, за фюрера и отечество». Я не носил, как было приказано, в кармане для часов форменных брюк пистолетную пулю – «на всякий случай». Немецкий солдат не сдается!

* * *

Мой день рождения – праздник республики. Тимм положил на мой стол небольшую самостоятельно нарисованную акварель. Только сейчас я внимательно ее рассматриваю. Наш дом, с возвышающимся над всем тополем. Изумительная перспектива; ярко, жизнерадостно. Ничего необычного нет, но я безмолвно радуюсь его творческому достижению.

«Спасибо! Хорошая картина. Наверно, ты долго сидел над ней?»

«Да нет, такое рисуется одной левой».

По телевизору демонстрации, военный парад. Я выключаю. Развод караула, комендантский час, концерты на площади и парады не имеют для меня ничего общего с осознанным отношением к обороне страны. С пониманием того, почему что-то надо защищать. Муштра порождает верноподданных. Народной армии требуются личности, не только в качестве офицеров, но и в качестве призывников. Я ужасаюсь, что молодые люди служат в Народной армии по призыву: просто ходят по кругу эти восемнадцать месяцев!

Меня поражает, когда я вижу, как отслужившие солдаты загружаются алкоголем, как старые фронтовики, по дороге домой устраивают дебоши, ведут себя так, будто позади у них восемнадцать месяцев тяжелейшей службы, будто они были между жизнью и смертью. Разве нет приятных воспоминаний? Однажды я спросил директора школы: чего добиваются ученики военными играми в зимние каникулы? Ответ: «Они должны быть воспитаны на любви к Родине и готовности к обороне».

У них это получится?

Конечно же, мне известны унтер-офицеры Народной армии, к которым подходит понятие «старый швед», которое появилось во времена Великого курфюрста Пруссии[11]. Он брал на службу шведских солдат-старослужащих и повышал их по службе до звания унтер-офицеров, потому что они прекрасно понимали, как шлифовать новобранцев.

Более глубокой причиной неприятия таких телевизионных передач, вероятно, является мой собственный опыт. Мое поколение поклялось после войны никогда больше не брать в руки винтовку. Будут ли исполнены когда-нибудь слова Бехера[12] «Чтобы никогда больше мать не оплакивала своего сына…»?

Если в наши дни нажать на кнопку, не останется никого, кто мог бы плакать над другим.

Идет дождь. Как штурмующие солдаты, капли бегут по крыше, на секунду загораясь, когда прыгают с одной черепицы на другую.

Бег.

Гонка.

Падение.

В буковом лесу золотистая листва. Как это меня притягивает. Мальчишкой я обычно валялся в ней, вставал на голову, подбрасывал в воздух листья, ликовал. Теперь же, прежде чем кувыркаться в ней, я оборачиваюсь..

На краю деревни хилая полоска пашни. Хайнц В. пашет; серый в яблоках кооперативный конь тянет старый, ржавый плуг. От животного идет пар: песчаный суглинок в сухую осень тверд. Во время разворота Хайнц допускает меня до сельскохозяйственного орудия. При этом он, дурачась, ухмыляется: ты все равно не сможешь сделать этого, поэт!

Я вдавливаю сошник в землю, совершенно прямо вытягиваю борозду. Столь тщательно изученного хватит до конца жизни.

Я подготовил большую кастрюлю, полную яблок, для варки. Собираюсь консервировать пюре. Какое же это победоносное чувство, когда я открываю крышку и разливаю все по банкам. Тимм сидит рядом со мной и обследует удочку. Леска на ролике запуталась. Позже, рука об руку с М., он удаляется со двора. Они уже собрались «по-быстрому» вытащить из озера щуку. Я в предвкушении желаю им «Удачного улова!» и смотрю вслед.

Они останавливаются через каждые три шага, не переставая флиртуют, целуются. Толкают друг друга в траву. Дойдут ли они когда-нибудь до озера? Я, заглушая голод, переключаюсь на хлеб и сыр.

Тимм хлебает рисовый суп. Кончики его волос окунаются в тарелку. «Тебе пора сходить к парикмахеру».

«У Маркса тоже были длинные волосы».

Мой знакомый М.: «Я обучил бы своего сына игре на флейте, если бы он носился с такой гривой». Но что, если он предпочитает звуки скрипки? – Волосы важнее, чем голова?

«Ты должен сходить к парикмахеру!» – «Сиди за столом прилично!» – «Не чавкай, как свинья!» – в подобном тоне я мог бы продолжать долбить в барабан, который должен заставить моего сына идти со мной нога в ногу. В каждой фразе я слышу своего отца. И теперь, когда я вспоминаю всю эту докучливую опеку, в моей памяти улыбаются ответы, которые я мысленно отправлял своему старику: «Оставь меня в покое! Поцелуй меня в задницу! Отстань от меня!»

ВОСПОМИНАНИЯ

Вскоре после войны; мне столько же лет, как сейчас моему сыну. В одном маленьком городке я с другом тащусь в женскую парикмахерскую. Мы позволяем сжечь наши волосы «химической завивкой», после чего по три раза в день важно расхаживаем по всей деревне, как павлины.

* * *

Мы ищем и находим поводы для единения. Тимм приносит из Айкенкампа связку березовых черенков. На пути в деревню парень копает в глинистой почве посадочные ямки. Я едва успеваю приладить рассаду, притоптать землю. Наши разговоры вертятся вокруг деревьев. Я привожу известное изречение Лютера[13]: «Даже если бы я знал, что мир завтра погибнет, я все равно сегодня посадил бы яблоню». Тимм припоминает, что за последние годы было вырублено одиннадцать миллионов квадратных километров леса; три миллиона из них стали сельскохозяйственными угодьями, остальные подверглись разрушительному воздействию и на долгое время, если не навсегда, стали бесполезными. К вечеру мы удовлетворенно разглядываем свою работу: стоят сто двадцать березовых саженцев. Тимм: «Когда я стану взрослым, я буду ходить под ними со своими детьми и говорить, смотрите, я посадил их вместе с вашим дедом».

По дороге домой мимо нас рычит джип: Мелиорация[14] – чего они снова здесь хотят? За два года перерыли всю местность, проложили трубы, отрегулировали плановую вырубку.

Хотя для начала следовало бы выяснить, благо она принесет или же вред этой холмистой местности.

К нам приближаются двое мужчин; они поставили на краю поля земляной бур для пробы грунта. «Неужели снова собираетесь мелиорировать?» – спрашивает Тимм. Я задаю вопрос конструктивно: «Целесообразно ли на самом деле дренировать эту холмистую местность?» Один из мужчин: «Ты хочешь, чтобы мы были безработными и наши семьи остались без хлеба?»

Г. выходит из автомобиля. Тимм хватает ее, с силой подкидывает в воздух, и, наслаждаясь визгом своей матери, с невероятной осторожностью опускает ее в траву.

Грубая мальчишеская нежность. Как неуклюже показывает он, что любит ее. В честь нашего «гостя» я мариную соленую сельдь кольцами лука, лавровым листом, душистым перцем, перцем горошком, сливками, каперсами, огурцом.

Трапеза окончена, мы с Г. нежимся под поздним полуденным солнцем. Она теперь все чаще приезжает из города в одиночку, у дочери там друзья. Жаль, что мы не живем под одной крышей постоянно. Но дорога до школы составляла бы для ребенка пять километров, и Г. пришлось бы отказаться от работы журналисткой на радио.

Дочь Саския – любимый ребенок, я редко когда о ней размышляю. Хотя в проблемном возрасте – четырнадцать лет – с ней, кажется, все идет «гладко». Когда она здесь, я балую ее, читаю глазами ее желания. Обо всем остальном я говорю себе: Г. прекрасно справится с ней самостоятельно. Людские сплетни: живут отдельно! Будто бы совместная жизнь возможна только тогда, когда день за днем проживаешь вместе.

Чувствую, что калякаю пустое. Никаких идей. Попытки кажутся мне тестом без дрожжей. Строфы стоят на бумаге, как скверно построенный забор. Здесь на пользу пойдет только одно: прочь отсюда! Срочно на несколько дней в город. Г. радуется. Мы с наслаждением поужинаем, выпьем чаю, некоторое время послушаем музыку, а после – продолжительная, обстоятельная демонстрация фильма, который только что посмотрела Саския.

В пять часов утра город начинает гудеть. Это пробуждает меня, не могу снова заснуть. Автотранспорт грохочет. Местные условия дорожного движения этого отдаленного нового района неудобны: электричка слишком далеко, автобусы постоянно переполнены. Какое воздействие на окружающую среду, какой износ техники, какой расход энергии, когда машины, в большинстве случаев, без пассажиров, а лишь с водителем, утром катят на предприятия, а вечером обратно, в жилые районы.

В кафе-мороженое официантка нерасторопная, от того долго. Лицо нетрезвое – как разбухшая лапша.

Чем может заниматься Тимм?

На балконных стенах наших соседей имитация фахверка, нанесенная темной краской[15]. «Я хочу немного от моего деревенского жилья в эту отапливаемую бетонную коробку», – говорит мужчина. Живопись по бетону – капелька самореализации; высвобождает творческое воображение; создает маленький мир фантазии, личного пространства.

Несколькими домами дальше – ярко-зеленый холм, настоящая открытая терраса. Третья постройка: шлюпочная палуба со штурвалом, сигнальные лампы, канаты – по-видимому, жилище моряка. Три дня в городе – достаточно!

Возвращение – в полдень. На выезде из города радарный контроль. «Превысил на четырнадцать», – говорит полицейский в белой фуражке. «Но ведь здесь разрешено шестьдесят», – отвечаю я. «Было разрешено четырнадцать дней назад. Веди машину внимательнее! Документы! Не задерживай движение». Десять марок, штамп. И незабываемые впечатления от нахального товарища из дорожной полиции.

Наш тихий дом! Мой сын! Солнце устраивает для меня парад заката, встречает ослепительно-красным сиянием.

В бузине свистят скворцы. Упоенные этим паутинки бабьего лета танцуют по саду. Над домом пролетел стройный клин серых гусей. Я сижу под яблоней и слушаю концерты для трубы: Торелли, Гросси, Фаш, в исполнении Гюттлера. Совершенное великолепие, созидающая радость музыка.

«Почему, собственно, ты всегда смотришь западное телевидение?»

«Я смотрю то, что не скучно».

«Откуда ты знаешь, что наше телевидение скучное, если ты его вообще не смотришь?»

«Да всем известно, как неинтересно то, что происходит в Адлерсхоф»[16]. «С каких это пор ты стал слушать других?»

Тимм пытается надавить утверждающим ответом: «Но ведь это не запрещено, не так ли?»

У моего сына нет ярко выраженных склонностей. Он предпочитает возиться с машиной, ходить на рыбалку, обычно у него долбит так называемая развлекательная музыка, его увлекают телевизионные детективы. Или же, как в эти дни, он мастерит кресло-качалку. Большущее кресло-качалка. Спинка едва не упирается в потолок комнаты. Уникальная вещь. Деревянное изделие, по которому видно, что конструктор с творческим рвением взялся за дело. Когда парень неторопливо раскачивается взад-вперед, у меня складывается впечатление, что там сидит король, который благосклонно и с наслаждением созерцает свое маленькое царство – четыре на шесть метров.

Полные отчаяния мысли о моем сыне. Кажется, он живет согласно мировоззрению «Мой дом – моя крепость». Тимм – отступник? Изгой? Один из тех, кого Маркс видел так: «Тот, кому доставляет больше удовольствия вечно копаться в самом себе, чем собственными силами строить целый мир, быть творцом мира, – тот несёт на себе проклятие духа, на того наложено отлучение, но в обратном смысле – он изгнан из храма и лишён вечного духовного наслаждения, и ему приходится убаюкивать себя размышлениями о своём личном блаженстве и грезить ночью о самом себе».

Нет, мой сын не изгой. В нем есть отличие от моего знакомого, который в разговоре мне сказал: «Человек, ушедший из общества, – я не могу им быть, ведь я даже не заходил в это общество». Тимм, как и многие молодые люди, страдает от того, что мы, взрослые, ожидаем от них того, чего ожидаем от себя.

ВОСПОМИНАНИЯ

Латвийский союз писателей пригласил меня на торжества, посвященные Янису Райнису. Я сижу в передней части ТУ. Самолет спокойно парит на своих девяти тысячах метров, под крыльями похожий на арктический пейзаж облаков. Вокруг меня дремлют пассажиры.

Позади двое молодых людей, читают; возможно, студенты по пути в свой вуз в Москве или Ленинграде. На два, а может, и на три года постарше Тимма. Мое воображение: каково было бы, если бы рядом с ними сидел твой сын; студент Университета имени Ломоносова, будущий врач или биолог, геолог, физик, заряженный энергией, одержимый беспощадным стремлением стать самым выдающимся ученым на Земле.

* * *

Резко меняется погода. Ноябрь готовит ветер, дождь, туман.

Прекратил работать электронасос. В доме нет воды. На помощь пришел Х. с торфяных разработок. Собственно, чего не умеет делать этот человек? Прежде всего он завидно изъясняется на нижненемецком, этом грубом и нежном, громком и тихом, остроумном и печальном диалекте. И когда Х. говорит: «Поцелуй меня в задницу!», это не звучит непристойно.

Позже. Вода снова течет. Мы сидим на кухне. Х. с кружкой белого пива, я с кофе. Х. рассказывает о моем сыне, который в воскресенье вечером сидел в ресторане и дебатировал с выскочкой «оттуда». «Конечно же, они были полностью единодушны», – сказал я. «Имей в виду, мой дорогой, имей в виду, что твой мальчик держал речь так, будто это был не он, а старина Маркс».

Тимм спускается с мансарды удрученным. «Ночью был ураган».

«У нас были и посильнее».

Мой сын садится, курит утреннюю сигарету.

«Когда вчера я, лежа в кровати, смотрел жуткий детектив и слышал, как громыхает черепица, я был рад, что ты в доме, иначе от страха в штаны наложил бы».

Сколько шума в старом доме во время урагана. Здесь ходят ходуном оконные ставни. Там, на стене дома, бренчит цепь. Тут стонет балка крыши. В печи шипит ветер. А порой много звуков, причину возникновения которых я не знаю. В любом доме при любой погоде есть своя музыка. И когда с ней знаком, не боишься.

Ноябрь

Половина пятого. Меня будит шум мотора трактора. Доярки едут на выгон в Алансберг. Манеры речи для них не имеют значения. Некоторые так ленивы, что хотят сразу же доить из коровы сыр. У них железная дисциплина. И при ветре, и в грозу, от первой зелени в мае вплоть до глубокой осени, они катятся и утром, и в полдень к доильным установкам. Животные требуют пунктуальности.

Я перелопачиваю вязанки дров в сарае. Злюсь, потому что Тимм дает хорошие советы, а сам не дергается. Через полчаса он приглашает меня поужинать. Стол накрыт. Дымится чай. Даже цветы стоят на обеденном столе. Я не должен чесаться прежде, чем начнется зуд.

Утром воображаемая прогулка вокруг дома. Туман делает одиночество еще более одиноким. В кроне вишневого дерева последний лист. Несмотря на ураган и ливень, он не сдался. Словно знал: если упадет, станет всего лишь коричневой массой, как и все, что уже лежат в траве. Когда поток ветра движется сквозь крону дерева, лист в предчувствии дрожит. И все же его прожилки еще полны летней силы.

На проселочной дороге сбитый машиной заяц – пятно позора на лице Земли. На космее капля росы. Приветливо блеснув, она уступает место солнцу, которое садится сейчас рядом с ней.

Все жители деревни на ногах. Хоронят тракториста. Может, этот человек был негодяем – на кладбище его провожают все. В конце концов, каждый на очереди. Столяр изготовил гроб – так пожелал. Венки поступили от садовника. Могилу выкопали друзья. Для деревенских жителей похороны – это заблаговременный опыт своего погребения или захоронения урны. Оттого человек на деревне умирает более защищенным, более смиренным. Он знает кладбище, может быть, даже знает, где его могила. Во всяком случае, он знает, как посмотрит сосед, стоя у могилы, видит, как плачет женщина из того или иного дома, как проходят поминки. Похоронная процессия длинная. У могилы беседуют председатель кооператива и пастор. После речи гроб опускают в могилу. Родственники и жители деревни по старому обычаю выстраиваются, прощаясь, взяв в руку горсть земли: земля к земле, пепел к пеплу, прах к праху. Тут пастор делает шаг вперед, призывно поднимает руку и просит, чтобы к могиле подходили только те, кто принадлежит церковной общине. В этот момент край могилы уходит вниз.

Председатель помогает испуганному духовнику выбраться и шепчет: «Неужели Бог оставил вас, пастор?»

У Тимма трое молодых людей из города. Кудлатые, длинноволосые парни расположились на полу, курят, пьют пиво, молчат. Включен магнитофон. Я делаю звук тише. Компания возмущается: «Когда тихо – не шокирует!» «Ведь если так тихо слушать, не поймешь нюансов!» «Так ни на что не отвлекаешься, это как капюшон на голове». «Ритм рвется, а так поддерживается правильный». Я отступаю. Они знают всё это лучше меня. У них, видимо, не существует болевого порога, при котором прекращается всякое наслаждение звуком.

Вернувшись из магазина, я сразу же подхожу к своей пишущей машинке. Тут слышу шаги в мансарде. Неужели? Тимм дома? Еще утром он с друзьями уехал. Рядом с дверью полностью забитый рюкзак. На кушетке, растянувшись, один из вчерашних ребят. При свете он мне несимпатичен, со своими липкими волосами и замызганными джинсами. Парень показывает мне ключ. «От Тимма, я поживу здесь некоторое время». «У тебя нет дома?» Он зажигает сигарету и отвечает: «Съехал».

Тимм приходит с работы раньше обычного. Я обращаюсь к нему: «Можно было со мной спокойно обсудить, прежде чем пускать в дом посторонних людей?»

«Неужели я не могу делать в своей комнате то, что захочу?»

Этот проклятый самонадеянный тон! Разве меня не волнует, чем он занимается в своей комнате? В детстве у меня никогда не было собственной комнаты. Мы все жили в гостиной, спали в одной спальне, все праздники в году проводили в «парадной комнате». Тогда никто не мог предъявить требований к «своей» комнате.

«Как надолго хочет здесь остаться твой друг?»

«Пара дней».

«А потом?»

«В Берлин».

«И на что он собирается жить?»

«Разрисовывать дощечки и продавать Алексу, там это идет».

Над полем клевера порхая, повисла пустельга. Как много вариантов истолковать это наблюдение: бедные маленькие мыши, и для вас все беды приходят сверху. Глупые мыши, почему вы так далеко убегаете от своей норы, вот-вот нанесет удар сокол. Храбрый сокол камнем бросается на жертву. Умная мышь недалеко удаляется от норы; понапрасну сокол на нее устремился. Коварный сокол! Если бы у тебя было больше мужества, мышь теперь была бы твоей!

Тимм слышал по телевизору про одного, который ночью, в тумане, на надувной лодке бежал через Балтийское море «на ту сторону»[17].

«Должно быть, у него хватило мужества».

«Я бы сказал, что он безрассудно играет с жизнью».

«Что он будет делать дальше, если у него не получится выбраться?»

Тимм позже: «Если бы я был правительством, я бы отпускал людей. Кто желает там остаться, пусть остается. Такие здесь все равно ни к чему. А те, кто на той стороне, еще пожалеют, у них будут проблемы с тем, чтобы пристроить всех этих людей».

Тимм позже: «Что бы ты сказал, если я пошел бы «на ту сторону»?»

«Сначала ничего».

«А потом?»

«Должно быть, он чокнутый».

«Почему чокнутый? Свою рабочую силу я могу продать там так же, как и здесь».

«Если ты сможешь пристроить ее. И по какой цене. И как надолго».

Мой вопрос к сыну: «Ты на самом деле носишься с мыслью о том, чтобы уйти «туда»?»

«Иногда – да. Но забудь об этом».

Овчарня очищена. Последние яблоки собраны. Плоды боскопской яблони всех цветов, от травянисто-зеленого до темно-бордового. Ветки облегченно вздыхают. Яблоки в бородавчатых крапинках, кислые и остаются крепкими до мая.

Это самый дикий, самый неукротимый, самый рогатый черный баран, которого знают во всей округе. Он принадлежит Х., управляющему торфяными разработками. Как говорится, чертов баран. Мой сын плетется с ним из оврага, и тот похож на дрессированную собаку на поводке. Шерстяной господин должен покрыть наших шерстяных дам.

«Неужели он на тебя не бросался?» – спрашиваю я.

«Зачем ему? – отвечает мой сын – Я же спокойно с ним справляюсь».

Тимм запускает «бога страха» в ворота. Тот сначала останавливается у забора с таким видом, будто ему наплевать на женский пол. Но потом он обнюхивает возбужденную, любопытную овцу Паулу, преследует ее, и вот это уже случилось. Мой сын улыбается: «Бац-бац, и все произошло; счастье, что я не овца».

Перекресток. Кювет. Тлеющий огонек с шелковой полоской дыма. Вокруг пылающие поленья, голова к голове, дети и два солдата-регулировщика Красной Армии. Попытки общения. Смех. Каски склоняются от головы к голове. Картина дружеского спокойствия, доверия, мира. Картина, которая, впрочем, отражает ситуацию нашего мира: угроза. Те, что лежат в траве в своей испачканной военной форме, – откуда они? Чему они обучены? Разве не милее им лежать на родной земле? Обедать за столами своих матерей? Гулять со своими девушками?

ВОСПОМИНАНИЯ

Осень сорок пятого. Мама и я, с ручной тележкой, медленно бредем под липами вдоль деревенской улицы, к замку. Барон фон Энде находится теперь в направлении к Западу, через горы. На парковых лугах под платанами, раскидистыми буками и стройными ясенями пасутся лошади Советской Армии. В некоторых залах бывшего поместья разместился начальник гарнизона Первухин со своими людьми. Подъезд к замку; еще несколько недель назад – дорога для господских экипажей и охотничьих повозок. Мать, как прачка и помощница по кухне баронессы, помнит здесь всё; она прямиком идет к приоткрытой двустворчатой двери. Нас сопровождает постовой, молодой солдат. За дверью дальше широкое помещение, обшитое деревянными дубовыми панелями. На стенах, в качестве шкафов, до самого потолка, тяжелые стеллажи. Посреди комнаты огромная гора книг. Мы берем в руки все, что хотим: Ленау, Платен, Шиллер, Гёльделрин, Бисмарк… первые книги в моей руке. Первые книги в нашем доме. Вечером я погружаюсь в «Разбойников» Шиллера, листаю «Мемуары Бисмарка», едва могу насытиться картинами войны 1870/71 годов.

Мне девятнадцать, и до этого момента, за исключением школьных книг, я ни разу не коснулся литературы. Двумя днями позже – снова в библиотеке замка. За дверью, расположившись на книгах, двое солдат; они спят. Между ног у одного – Гитлер «Моя борьба».

ВОСПОМИНАНИЯ

Спустя несколько месяцев после войны. Я работаю у крестьянина в соседней деревне. В двух больших комнатах деревенского дома живет Иван, местный комендант, из Советской Армии. В субботу в деревне вечер танцев, вместе с солдатами. Я натягиваю свою новую куртку, подарок крестьянки, брюки для верховой езды, находка из гардероба нашего барона, покинувшего замок, сапоги для верховой езды, подарок моих родителей. В доме лесника живет прекрасная белокурая Луиза. Я трясусь на велосипеде, чтобы вытащить ее на танцы. За последним домом деревни, где начинается сосновый питомник, двое советских солдат стаскивают меня с моего драндулета. Под дулом пистолета они заставляют меня снять мои начищенные вощеные сапоги с высокими голенищами. Я кричу, как воробей, угрожаю рассказать Ивану. Результат: лишаюсь еще и наручных часов, и велосипеда. Я появляюсь в танцевальном зале в носках – смех. Деревенские полагают, что я пьян.

Не смеется только один Иван. Жестами я объясняю ему, что произошло. Он в ярости бросается прочь с постоялого двора. Через полчаса возвращается назад; пожалуй, он знал, где их искать. В танцевальном зале звенящая тишина, он пихает часы и сапоги мне в руки и говорит: «Русские солдаты хотят принести мир, а не «цап-царап».

* * *

Эти слякотные хлюпающие пробоины на проселочной дороге. Трактористы проложили дорожку по ячменному полю. Я тоже использую эту «узкоколейку»; ровная дорожка по полю лучше, чем дырявый проселок. У въезда в деревню как из-под земли передо мной возникает агроном, седовласый, кроткий мужчина, переселенец из бывшей Восточной Пруссии, и говорит: «Но Линдеманн, ты же не за хлебом ездишь».

Тимм тарахтит по двору на старом, замызганном мопеде. Парень сияет. «За двести марок; от товарища по работе, который хотел загнать его в помойку».

Поутру с озера Дамбекер, рассредоточившись друг за другом, низко, тянутся в нашу сторону серые гуси. Воспоминания овладевают мной: самолеты – вой сирены – свистящие бомбы. Серый клин – дикие гуси. Какая радостная болтовня в небе.

Любопытство приводит меня в столярную мастерскую; ветхий сарай на краю старой помещичьей усадьбы в Д. В лачуге: верстак, ленточная пила, фуговальный станок, токарный станок, полки с инструментами, закопченная, выложенная камнем печь, раскаленная до жара, хотя помещение нагревается с трудом. Скорее грязная дыра, а не мастерская. Семидесятитрехлетний наставник излучает по отношению к Тимму нежную отцовскую заботу. Диалект выдает: Восточная Пруссия. На лице старика бросающийся в глаза нос картошкой. Его волосы редкие и совершенно белые. Угол рта держит короткую изогнутую табачную трубку. Мужчина строгает топорище; ясень; чистая работа. Тимм поехал в контору кооператива. Я болтаю со старым О. о том и об этом, опасаясь, что узнаю о своем сыне что-то неприятное. Всё обстоит как раз наоборот. Старик-подмастерье расхваливает отзывчивость парня, его усердие, его силу. Затем опытный столяр, полный гордости, показывает мне выточенную Тиммом подставку для цветов; великолепная вещь из дерева вишни; рождественский подарок для Г. По пути домой я задаюсь вопросом: насколько неправильно и насколько правильно я вижу своего сына на самом деле? И отвечаю себе старой пословицей: мудр тот, кто не слишком доверяет своему разуму.

Перед деревней вагончик кооператива. Пилы скрежещут, топоры лают. Опрокидывающий изгороди терновник. Я спрашиваю бригадира: «Это всё должно исчезнуть?» «Если бы я принимал решения – то да». Слава богу, что это не его дело. Мысли мельника отличаются от мыслей осла. Терновник можно не вырубать, а просто проредить.

Говорят, из угрюмой задницы не выскочит радостный бздёх. Теперь я достаточно долго рассуждаю о так называемой легкой музыке. Я поднимаюсь на мансарду, выбираю из стопки грампластинку: Майк Олдфилд. Никогда не слышал. Я внимательно прислушиваюсь к музыке. Красиво! Даже очень красиво! Но почему ее нужно слушать громко?

Во дворе трещит мопед. Я быстро поднимаюсь по лестнице. Я уже натопил. Еда на столе. Я снова ставлю эту пластинку. Парень светится, как весеннее утро.

«С каких это пор ты такое слушаешь?»

Я дурачусь: «Пора просвещаться».

Тимм садится, греет руки над чашкой чая, слушает. В его лице подлинное удовлетворение домашним уютом.

Тимм позже: «Тебе это нравится?»

Я киваю. «Я слушаю это в первый раз».

Тимм позже: «Я думал, ты поставил это потому, что тебе от меня что-то нужно».

Тимм позже: достает из рюкзака старое, восхитительно сформированное птичье гнездо и кладет его на стол. «Оно лежало внизу, у дороги, где вырублена живая изгородь. Почему эти придурки снова вырубили все наголо? Один из них сказал, чтобы дорога высохла, терновник надо убрать. Скорее следует выкопать канаву, чтобы вода могла стечь». Он бережно кладет гнездо на свою полку.

Поразительно: мой сын никогда не говорит громко. Я теряю дар речи, глядя на своего большого ребенка; кажется, будто ему двенадцать. Мы оба едем в Б. на день рождения издательства. Все приветствуют Тимма, обмениваются с ним дружескими словами. Мой сын не перестает изумляться: «Откуда ты всех знаешь. Эти многочисленные авторы детских книг! С каждым ты общаешься, как приятель. А с министром говоришь «на ты». После речей банкет. Мой сын дегустирует то, пробует это. В конце концов он встает передо мной и важничает: «Я чувствую себя фаршированным гусаком. Я больше не могу». По дороге домой: «Превосходные приятели, эти авторы детских книг. Ни один не зазнался, как некоторые самодовольные франты». И наконец, он объявляет, что скажет своей матери: «Никого не возмутило, что на мне были надеты джинсы».

ВОСПОМИНАНИЯ

В шестьдесят первом году по заказу предприятия по добыче бурого угля я пишу кантату шахтеров. Музыку должен сочинить Кохан[18]. Каждое утро я катаюсь рабочим поездом на это предприятие. Когда я не слоняюсь по фабрике, где фасуют уголь в брикеты, или по открытым горным разработкам, я остаюсь в клубе и пишу.

В выходные – танцевальный вечер. У входа в зал заведующий клубом, крепкий старый горняк, из-за силикоза взявший на себя сначала профсоюзную работу, а позже руководство клубом. У Оскара в руке дубинка. Я смеюсь. «Занимаешься охотой на ведьм?» «Нет, на клёпаные штаны; в клёпаных штанах сюда ко мне точно никто не придет».

* * *

Можно лопнуть с досады. Тимм, вероятно, снова закрылся. Молча он покидает дом, без слов в него входит. Ни вопросов, ни ответов. Бесчувственная тень. Разве этот человек не замечает, что его беспричинная немота обижает меня? Он сидит за столом, не проронив ни звука. Это возмущает. Три дня назад болтал, как водосточный желоб, теперь же заперт, как сундук.

Он предоставит еще много чего, что я должен проглотить. Но «терпение, разум и время делают узкие дыры широкими».

Я теперь чаще взбираюсь на благородного коня своего благодушия; сижу вечерами у Тимма в комнате, мы смотрим телевизор; беседы редки. Просто фильм.

В эпизоде мальчик объясняет своему отцу, что он собирается делать. Отец на это: «Что хочешь ты, буду потом решать Я».

Тимм смеется: «Вот так всегда».

Во время растопки печи мысль: что, если в доме возникнет пожар? Отвечаю себе: не вынимай руки из карманов, следи.

Я беру в руки комочек снега и наблюдаю, как он плавится. Мне любопытно, как ребенку: испытывают ли снежинки боль, когда тают?

Мой сын в кресле смущенный и подавленный. Он стал причиной аварии. На одолженном Trabant он в густом тумане на повороте загремел в машину председателя. Оба человека – какое счастье! – невредимы. Машина руководителя сильно помята, Trabant разбит вдребезги. Я несу на мансарду чай, к нему кладу сигареты, сажусь. На лице парня читаю вопрос: где достать деньги на ремонт взятой на время машины? Я утешаю его: «Давай порадуемся тому, что ты сидишь в своей каморке целый и невредимый».

На конференции иллюстрированных книг в пансионате в Б. я в очередной раз замечаю, как пишутся доклады, в этом случае – годовой отчет издательства. Процедура обычная: сначала масштабное самовосхваление, потом всплеск критики, после чего патетически-оптимистическая перспектива, при которой уместна относительная сдержанность. Более десяти процентов запланированных экземпляров появятся только в следующем году, потому что типографии перегружены экспортными заказами – зарубежные заказы в приоритете – и потому еще, что временно не хватает соответствующей бумаги.

К державшей речь: она перед выступлением корректировала не рукопись, а макияж. То, что она сказала, сродни студню: мало мяса, много хрящей, очень много желатина.

«Боль – это лай сторожевого пса здоровья» – гласит древнегреческая врачебная мудрость. Мой пес снова лает очень громко и надрывно, из тазобедренных и плечевых суставов.

Животные. Какую роль они играли в жизни моего сына на самом деле? Когда ему было шесть, мне пришлось организовать ему аквариум. Позже у него дважды был золотистый хомячок. Как и многие дети новостроек, он чувствовал потребность в ком-то живом, нуждающемся в любви. Как-то после соревнований по плаванию он вернулся с белой мышью. Он отпустил ее в гостиничном номере на несколько ночей. Пожаловалась напуганная женщина-уборщица. Потом дома он позволил грызуну бегать в моей спальне, пока кот не прихлопнул его.

Сегодня ребенок снова преподносит мне сюрприз-животное: крысу. С загадочным видом мальчик тянет меня к лестничной площадке, где находится кормушка для котят. Рядом с плошкой молока перевернутый зольник. Тимм слегка приподнимает его. Молодой пасюк выскальзывает наружу, делает небольшой круг и сразу же принимается за ломтик хлеба.

Тимм ухмыляется так, будто он обнаружил чудо света. Я спрашиваю: «И что с этим делать?»

«Пусть она ест вместе с кошками».

«С кошками? Они загрызут ее до смерти».

«Как бы не так, они уживутся вместе».

«А где ты ее взял?»

«В нашей мастерской».

Невыносимо! Этот парень тащит в дом крыс. А я радовался, что до сих пор у меня их не было. Я пытаюсь привести себя в состояние шаловливости моего сына, хотя по сей день боюсь крыс. В детстве меня укусила одна. Когда в усадьбе расчищали овчарню, мы, деревенские мальчишки, приходили туда с вилами, дубинками и били, кололи, ловили. За каждое убитое животное управляющий усадьбой платил двадцать пфеннигов. Как-то раз я преследовал крысу по стволу липы, которая росла перед овчарней. Не желая знать, что будет дальше, зверь прыгнул и укусил меня в шею.

Молодая крыса грызет и жует. Рядом с ней кошка лакомится молоком. Я едва ли не умиляюсь этой картиной.

Ссора с Г.: «Парень такой ненормальный потому, что мы слишком мало заботились о нем».

«Как заботиться, если он годами, с раннего утра до позднего вечера, семь дней в неделю находился в бассейне?»

«Нам надо было чаще ездить с ним».

Ущерб за автомобиль в целом составил более двух тысяч марок.

Снова и снова лозунги: защищенность, защищенный, безопасность, безопасный… Слова, спетые за теплой печкой. Где не происходит ничего бурного, переломного, революционного. Слова, усыпляющие в моменты, требующие активности, вмешательства. Успех требует беспокойства, незащищенности.

Декабрь

Полдень пятницы. Тимм входит в дом. С раздраженным лицом он исчезает на своей мансарде, естественно, предчувствуя мое подозрение и избегая смотреть мне в лицо. Часом позже, как и ожидалось: «Ты можешь отвезти меня на вокзал?» Он хочет к М. в Р.

Перед домом ледяной ветер приводит в движение снег. Был бы жесткий сердцем – не поехал бы. Может, на самом деле у него боли в животе? Моя навязчивая идея, желание загладить то, что было упущено раньше.

Вернувшись с вокзала, трижды обхожу вокруг тополя, ругаю свою податливость и, пытаясь утешить себя, смотрю на звездное небо и думаю о той бабушке из Теберды на Кавказе, о девятнадцати внуках и детях, которые все живут под одной крышей, и удивляюсь тому, как, должно быть, прекрасно они друг с другом ладят. И я утешаю себя мудростью Карла Густава Йохманна[19]: «Принуждение является настолько скверным началом, что в нем может процветать только худшее».

ВОСПОМИНАНИЯ

Морозная зимняя ночь. Ветер завывает вокруг дома, пробуждаясь, я лежу под своим тяжелым, теплым одеялом из гусиного пуха. Мать склоняется надо мной, поглаживает своей рукой мой лоб: «Уже половина четвертого». Я закрываю уши; сейчас снова скажет: надо вставать, сегодня твоя очередь… Как я ненавижу эту фразу. Она означает: встать, умыться в холодной кухне, одеться, вытащить велосипед из сарая, почти четыре километра крутить педали по проселочной дороге до железнодорожной станции, при встрече с почтальоном забрать у него пачку газет, вернуться в соседнюю деревню, от дома к дому распихать газеты по почтовым ящикам, а к семи на въезде в деревню встретиться с матерью, схватить портфель с книгами и пойти в школу.

Сегодня твоя очередь… каждый в семье сталкивался с этим; газеты следовало разносить ежедневно, даже по воскресеньям. Завывает ветер. Дребезжат оконные ставни, мама тихо ворчит: «Ну, давай же!» Я извиваюсь, как червяк, натягиваю одеяло на голову, слышу, как мама шепчет скорее себе, чем мне: «Ах, мальчик, если бы мы не нуждались, то не стали бы этим заниматься». В слабом мерцании лампы я вижу, как мама вытирает слезы из уголков глаз. Потом она берет мою голову обеими руками, тычется носом в мой лоб и говорит: «Спи! Я сама поеду! Съездишь за меня в воскресенье».

* * *

Насколько белый снег делает черного дрозда красивым. Или черный дрозд делает красивым белый снег?

За деревней машина уткнулась в сугроб. Из-за того, что колеса вращаются, она опускается все глубже. Сам себе удивляюсь, как я могу сквернословить. Но проклятия не доставят меня вовремя к стоматологу. Меня бесплатно вытаскивает гусеничный трактор с торфяных разработок.

Покупки в супермаркете новостройки в Ш. На парковке автомобиль на автомобиле. Многим хотелось бы жить за углом?

За кассой магазина молодая женщина, бледная, уставшая. Не удивительно, как, должно быть, утомительно в этом воздухе часами одной рукой перекладывать товар из одной корзины в другую, а другой рукой печатать стоимость, брать деньги, считать, сортировать купюры, давать сдачу. Труд, требующий терпения; не для горячих голов. Меня бы гнало от кресла постоянное, монотонное дребезжание движущихся корзин с покупками. Хватит ли у женщины на кассе терпения и сил, чтобы вечером еще и прочитать вслух рассказ своему ребенку?

Угрюмое утро понедельника. Тимм потягивает кофе, поспешно закуривает.

«Сегодня нужно на поле, свеклу убирать; все должны, даже руководство; как меня это бесит».

«Разумеется, это – вынужденная мера, зима на пороге».

«Какое мне дело до свеклы? Я принят на работу столяром и неделями забиваю гвозди в лестницы. А теперь мне еще и их свеклу из грязи вытаскивать».

«Твое негодование понятно. Но, должно быть, оно пропущено не только через твою голову».

«У них же есть машины».

«Но ведь на протяжении многих дней шел дождь».

Мой сын отмахивается, словно хочет сказать: «С тобой не о чем разговаривать».

Понадобится время, чтобы он понял: только тот, кто первый создаст обычное, в свое время сможет позволить себе исключительное.

Почтовый перевод для Тимма: сто марок. Отправитель: его сестра. Я крайне удивлен, когда сжимаю в руке деньги моего сына и корешок квитанции.

А он сияет: «Да, надо держаться вместе». И непременно в следующее воскресенье я буду доверчиво смотреть на свою любимую дочь, осыпать ее лестными словами и шепотом спрашивать: «Не найдется ли для меня мелких денег?»

«Ты спишь с М. как с женой. Почему бы тебе не жениться на ней?»

«Кто же сразу думает о женитьбе?»

«Почему ты не хочешь?»

«Брак не делает счастливым надолго; можно жить вместе и так».

«А если случится ребенок?»

«За это она отвечает; пусть принимает таблетки».

Как это просто: пусть принимает таблетки! Презренный эгоизм. Конечно, она может принимать таблетки. Имеет право. Но отношение моего сына мерзко, как мне кажется. Или я не прав? Я рос с такой позицией: если женщина забеременела, ты должен жениться на ней. Сколько страхов, что «что-то случится». Какие ужасные связи, лишенные стеснения, не носящие ни уважения, ни достоинства. Сколько одиноких матерей с детьми, которые претерпевают презрение и оскорбление. Таблетка избавит от кое-каких забот, но потребует еще и новой морали для отношений друг с другом.

ВОСПОМИНАНИЯ

Серебряная свадьба моих родителей. Ее празднуют в мае. Внезапно я осознаю: мои дорогие старики тоже «должны были» пожениться; я появился на свет уже в октябре. «Ай, ай, бесстыжие», – говорю я.

Тут я впервые вижу, как отец краснеет, мать смущается.

* * *

Густые, тяжелые хлопья сыплются на землю, распыляясь по ветвям яблонь, по высохшим стеблям астр. Беззвучно и медленно день кутается в ночь.

Сон: я загнан, затравлен. Наконечники штыков пронзают мое тело. Я просыпаюсь мокрым от пота. Снова и снова сны о войне – все еще сны о войне.

Старик К. из деревни спрашивает, может ли мой сын-плотник изготовить рукоятку для его косы.

«Я поговорю с ним».

«Да, да, нынешних молодых людей для начала надо долго упрашивать».

Декабрь – месяц заседаний. Но это не означает, что не заседают и в другие месяцы. Как и все остальные, учреждения должны были быстро выполнить свой план: центр детской литературы, актив для детской литературы, Культурный союз демократического обновления Германии… Я еду в Б. на заседание правления союза; план на грядущий год должен быть принят.

На шоссе солидарные водители, как с востока, так и с запада; они предупреждают друг друга знаком, миганием фар, о радарах скорости. Сомнительный метод нашей дорожной полиции, скрытый экран радара, установленный на обочине. Начальник этой службы наверняка уверенно объяснил бы мне: статистика несчастных случаев вынуждает привязывать безумных водителей к правилам дорожного движения жесткими штрафами.

Почему они так агрессивны? Кто в их числе? Не скрывается ли в засаде агрессия? Предупреждающий знак «Внимание радарный контроль» тоже требует дисциплины скорости и, мне кажется, более соответствует народной полиции, чем штамп и не терпящие возражения инструкции.

Молодые сосны радуют; будущий лес. Здесь не может бесчинствовать топор.

Сколько трещин в покрытии новой автомагистрали. Из-за ремонтных работ – шоссе в одну полосу; бетонные секции вырубаются, заливаются новые.

Автостопщик. Длинные волосы. Джинсы. Длинная теплая куртка с капюшоном. Широкий шарф. Тип, очень похожий на Тимма. Молодой человек – сын пастора. Позади аттестат зрелости с результатом «очень хорошо». Работает санитаром; позже собирается изучать медицину.

Четкое представление о собственном будущем. Если бы у моего сына оно тоже было.

Я говорю со своим пассажиром о песне Соломона; сын пастора знает наизусть длинные отрывки. Кажется, у него вообще немалый аппетит к духовной пище; он восторженно говорит о «И дольше века длится день» Чингиза Айтматова.

Тимм тащит в дом мешок, полный стружки.

«Чтобы тебе было легче разжигать огонь».

Как он дотащил сюда этот тяжелый тюк?

Тимм вертится у меня в комнате и машет купюрой в пять марок.

«За рукоятку для косы».

Я в негодовании.

На это мой сын: «Пять марок – это еще даром. В BHG[20] она стоила бы еще больше».

И тут мне приходит в голову, сколько усилий мне стоило еще несколько недель назад объяснить ему, что такое чаевые. Мы заехали в мастерскую, чтобы забрать машину. Стоимость ремонта триста тридцать марок. Я дал мастеру триста пятьдесят.

Мои упертые ошибки – часть моего опыта. Тимм, радостный, заглядывает в дверь. «Старик снова обладает своими пятью марками. Доволен?»

Рождественский пакет. Я принимаюсь с трудом развязывать шнуровку. Мой сын протягивает мне нож.

«К чему такие хлопоты из-за куска веревки?»

Теперь я задаюсь вопросом: я формалист? Или мне стоит сохранять терпение из-за каждого пустяка?

Этим утром девятнадцать градусов ниже нуля. Среднегодовая температура этой местности зимой составляет полтора градуса ниже температуры замерзания. Зима выполнит свой план.

Дочь нашего друга В., стройная, русая девушка ожидает, когда Тимм вернется с работы. Остается на ночь.

Я спрашиваю Тимма: «С М. конец?»

Ответ: «Надо же познакомиться и с другими девушками».

Я возражаю одним, естественно, опять же поучительным, изречением моей матери: «Река, которая разделяется, становится ручьем».

Мы таскаем сухие дрова из помещения в хлев. Удобная возможность вновь направить разговор на дочь лесничего: «Одновременно две девушки – так должно быть?»

На что мой сын предоставляет два блестящих варианта ответа. Сначала анекдот, который он якобы от кого-то слышал: духовный отец порицал Генриха IV за его многочисленные любовные связи, тогда король приказал подавать на стол духовника одних куропаток, так что тот в конце концов стал жаловаться; на что Генрих ему возразил: «Я только хотел подчеркнуть очевидную необходимость разнообразия».

Второй ответ: «У тебя, говорят, иногда даже было три бок о бок».

На это я могу только молча вспомнить пословицу: «Ни один учитель не может научить тому, чего не испытал сам».

Вчера, когда Тимм сидел под лампой и рисовал маслом по фанере выдуманный пейзаж, он услышал органную музыку Баха. Я сегодня же поехал и купил пластинку с органными произведениями. С радостью ставлю ее на проигрыватель моего сына.

«Мне достаточно одной».

Как будто он имел намерение оскорбить меня, проигнорировать, унизить. Но при более подробном рассмотрении кое-чего из его поведения я должен признать – я назойливый.

Копаясь в старых папках, я нахожу стихи Тимма, написанные им в девять лет:

Щелкунчик.

Он легко щелкает любой орех,

Даже тот, который этого не желает.

Даются уроки рисования. Почему не уроки поэзии тоже?

Какая прелестная манера одиннадцатилетнего ребенка в четырех строках:

Стоит старое дерево.

В нем дупло.

В дупле живет дятел.

А мне – все равно.

Результаты, которые следует учитывать при составлении учебного плана. Когда я листаю учебные программы для занятий по литературе, у меня складывается впечатление, что литература – это не что иное, как учебное пособие. У Бехера[21] в «Германия – моя печаль» говорится: «Ученики постигают глубоко испытываемую любовь поэта к родине».

У Брехта[22] в «Песне мира»: «Ученик осознает приверженность поэта к миру…»

У Вайнерта[23] в «Немецкой матери»: «Ученики должны осознавать, что борьба против фашизма…» У Безелера в «Койцхенкуле»: «…должно быть понято учениками осознанно…» Снова и снова, ученики должны понимать, знать, изучать, постигать, осознавать. Там что-то остается для наслаждения?

За домом на холмах шумит вереница загонщиков и охотников. Несколько зайцев, переживших лето, должны быть убиты. Иногда раздается выстрел; заяц, прикинувшись мертвым, заваливается; когда снег разлетается – животное убегает. Я посылаю ему вслед улыбку, дружеский кивок головой.

В живой изгороди терновника – чудо. На колючих ветвях, словно вращаемые бесчисленными солнечными пальцами, рядами выстроены голубые шарики терна. Мороз посеребрил их перламутром. Черные дрозды и рябинники измельчают заледеневшие ягоды, сладкие и сейчас желанные даже для ценителей, находящихся среди нас, которые заполняют ими баллоны для брожения для созревания изысканного вина.

Старый К.: «У вас хороший мальчик, скорее парень; рукоятка для косы славная; он даже вернул мне деньги».

«Почему М. должна отказаться от получения профессионального образования?»

«Чтобы мы могли быть вместе».

«Разве выходных не достаточно?»

«Это бесконечное туда-сюда».

«Но хорошо бы иметь среднее образование; ведь не так-то просто отказаться от начатой учебы».

«Зачем быть воспитателем детского сада? Здесь она тоже найдет себе работу».

«Она-то хочет?»

«Должна хотеть».

Что может знать тот, кто не пробовал? Но здесь снова начинается опыт безответственности, о последствиях которого я не осмелюсь думать. «Она должна хотеть!» – это подчинение личности. Это действие против всякого разума. Сколько молодых людей напрасно подают заявления в вузы и техникумы, потому что количество мест для студентов ограничено. От ужаса хочется закричать. Я оставляю его. Криком огонь не потушишь.

ВОСПОМИНАНИЯ

Конец сорок пятого года. В нашем доме появляется лидер деревенского молодежного движения антифашистов. Жестикулируя, он говорит с нами. Весной в университете в Галле должно открыться «подготовительное отделение» с обучением; ускоренное обучение – полтора года, три семестра; молодые люди должны подготовиться к экзамену на аттестат зрелости, после чего начать учебу.

Молодежный лидер: «Мы хотим, чтобы дети рабочих и крестьян учились».

Мой вопрос: «Что такое университет?»

Отец: «Зачем учиться? Пусть мальчик добросовестно работает и зарабатывает свои деньги».

Мать: «Может быть, ему все же следует пойти учиться, может быть, он станет учителем, это ведь отличная профессия».

Дебаты затянулись почти до полуночи. Теперь я знаю, что такое университет. Отец молча размышляет, правильно ли было позволить себя уговорить. Мать на это мирно улыбается, потому что она своего добилась. Молодежный лидер засовывает в карман подписанный опросный лист. «Справился! Надо было набрать троих. Без этого я не мог показаться на глаза секретарю партии».

ВОСПОМИНАНИЯ

Первый зачет после четырех семестров химии и биологии. Мы – группа из трех экзаменующихся: дочь врача, дочь химика и я. Место действия: рабочий кабинет в квартире нашего ботаника, немного тучного, седовласого профессора. Я взволнован до кончиков волос. Первое испытание в моей жизни. Я тереблю свои пальцы. Дыхание учащается. Я слышу, как бьется мое сердце. Первым делом профессор обращается к дочерям академиков. Заигрывает с ними. Они могут выбирать вопросы, могут даже давать себе оценки. Ну и старик Гантер, думаю я и подмечаю: этот экзамен должен был уже закончиться. Девушки бесцеремонно позволили записать себе пятерки. Теперь моя очередь.

«Итак, вы…» Я называю свое имя. «Вы из этого… ну, как это еще называется… из этого, подготовительного отделения?» Я киваю. Старик язвительно усмехается, девушки хихикают. «Там, по прошествии полутора лет, вы сдали экзамен на аттестат зрелости?» Этот пренебрежительный тон доводит меня до ярости. Я замыкаюсь. Будто издалека донесся вопрос: «Чем вы занимались прежде?» «Солдат». «Профессия?» «Сельскохозяйственный работник». На мгновение профессор замолкает. Его пальцы барабанят по плоскости стола. Он улыбается дамам и говорит: «Хорошо, тогда давайте послушаем, что скажет нам сельский рабочий о строении двудольных растений». Еще до того, как я породил третью несвязную фразу, профессор махнул рукой: «Приходите на пересдачу через полгода!» А вот тут тебе придется подождать, думаю я и, не прощаясь, выхожу из комнаты.

* * *

В Ш. я делаю рождественские покупки; хочу еще раздобыть грампластинки, книги и рыбные консервы. Улицы полны народа. Некоторые люди закупаются так, будто их ждет голод. Каждый заглядывает каждому в авоську: Что у него? – У меня это уже есть? – Где подкупить что-то необыкновенное?

На стоянке рядом с автомобилем мужчина и женщина; она навьючена, он увешан. «Теперь у нас есть всё?»

«За исключением гуся – да, но мы ведь можем подъехать еще раз завтра утром».

В магазине деликатесов мужчина покупает два рулета из окорока. При этом, от неумеренного потребления еды, его глаза почти уже заплыли. Приводит ли это к полноценной жизни? В любом случае это приводит к полноте. У нас больше нет нужды болеть, но как долго мы останемся здоровыми при таком невоздержанном питании?

СТРАХ

Я больше не боюсь ни мяса, ни хлеба, ни вина.

Мой сосед больше не испытывает страха перед голодом.

Я лишь боюсь стать таким же толстым, как мой сосед.

Продавщица рыбы: карп из таза, на чурбан, деревянным молотком удар по голове, ножом прокол в жабры… жуткое ремесло. Что она за человек, продавщица рыбы?

Пепельно-серое лицо мусорщика, выкатывающего заполненные металлические баки через подъезды на улицу. Насколько этот человек пропитан тленом?

Переулок дубильщиков, переулок гончаров, свиной рынок, улочка канатчиков, улица цирюльников, улица мясников. Как люди раньше жили на этих улицах?

Насыщенная жизнь – эта мысль пылает во мне, как вечно актуальная тема. Разве я не потребитель, как все? Не слишком ли часто потребительские способности ограничиваются физическим наслаждением? Если я использую все свои чувства, чтобы наслаждаться, в чем тогда на самом деле я нуждаюсь, чтобы быть счастливым?

ВОСПОМИНАНИЯ

Незадолго до Рождества 1949-го. Мои первые три месяца в качестве школьного учителя. Каникулы. В Хиддензее. Я еще никогда не бывал у моря. В рюкзаке белый хлеб от мамы, банка мармелада, несколько яблок. В бумажнике: триста марок. Мне понадобится почти двадцать четыре часа, чтобы добраться от Г. в Альтмарке до Витте. Все люди, которых я спрашиваю про комнату, улыбаясь, отказывают: «Нам ведь нечем обогреть даже себя, откуда же нам взять тепло для гостевой комнаты».

Поздним вечером молодая семья смилостивилась принять меня; но мне приходится жить в холодной комнате. Пять дней я резвлюсь по острову, как необузданный жеребенок, от «Хлуке» до южной оконечности охватываю каждый уголок. Я наслаждаюсь морем, ветром, небом, пишу небольшую историю любви. Когда мой хлеб съеден, и голод становится почти невыносимым, я позволяю себе обед по черной цене, за сорок марок. Был ли я когда-нибудь так же счастлив, как в эти пять рождественских дней?

ВОСПОМИНАНИЯ

Карловы Вары; автостанция. Автобус дальнего следования пришел из Карл-Маркс-Штадта. Пассажиры проталкиваются наружу. Компания из трех женщин и трех мужчин распределяется: «Ты идешь в магазин тканей… ты раздобудешь пиво… ты выстраиваешься в очередь за вафлями…» Поздний вечер. Мужчины, груженные пивными бутылками, горланя, снова поднимаются в автобус, позади женщины с полными сумками покупок. Тут я слышу, как рядом со мной человек говорит: «Немцы могут кого угодно достать, но не могут выносить жажды».

* * *

В Айкенкамп утащили ель. Ровная, статная, в человеческий рост, мы восхищались ею. Тимм высказал то, о чем я нередко думал, наблюдая за ней: «Деревце могло стать величественным». Рождественская ель – дерево счастья; у римлян это были оливковые и лавровые деревья; у германцев – еловые побеги, позже – ветки цветущей вишни. Пусть она принесет счастье, эта душистая ель.

Наслаждение: украшать рождественскую ель стеклянными шариками, соломенными звездами, деревянными фигурками, свечами. Все участвуют в этом забавном процессе, только Тимм выезжает на мопеде со двора. Куда еще он собрался? Через час будет совсем темно, начнется «сочельник».

Напряжение, ожидание, скука. Все ждут минуты, когда зажгут свечи, раздадут подарки. Я иду к оврагу, высматриваю Тимма. Этот парень никогда не скажет, что он задумал. Он появляется на пороге одновременно со мной. Поднимается со своего драндулета, распахивает пальто и сует мне в руки молоденькую черную овчарку. «Твой Рождественский подарок!»

Я теряю дар речи. Мой сын стоит передо мной, как младший брат солнца. Трогательно обеспокоенный, он направляет меня в дом, разрабатывает план по содержанию, размещению и рациону питания нашего нового домочадца. От растерянности с моих губ слетает вопрос: «Откуда?» Тимм тараторит: «Представь себе, каменщик на скотном дворе хотел повесить его, попросту хотел удавить его веревкой, сказал, что это никчемный едок…»

Позже: Тимм достает с чердака ящик для фруктов, кладет в него два махровых полотенца. Вместо того чтобы разделить с мальчиком душевную радость, я «выковыриваю из своей черепушки» жалкие мыслишки: обязательно надо было брать хорошие полотенца для рук? Что мне делать с этой собакой? За ним надо ухаживать, его надо кормить, воспитывать. Что с ним будет, если я уеду?

Место собачьего обиталища – рядом с кухонной плитой. Имя маленькому парню придумала дочь – Фридварт.

Дебаты с Г.: «Зачем ты своими сомнениями испортил радость мальчику?»

«За собакой надо ухаживать, как за ребенком».

«Об этом поговорим позже, а сейчас – радуйся!»

«Что ты вмешиваешься? У меня нет времени заботиться о собаке; мне надо работать!»

Праздник любви, праздник мира – Рождество. Г. быстро решает до вручения подарков доехать на машине в Д., до церкви. Дети едут с ней. Я сижу на кухне, чищу картошку, готовлю карпа. У плиты, виляя хвостом, отдыхает мой подарок с прекрасными темными глазами. Я пытаюсь смириться с тем, что я «хозяин». Я нарезаю колбасу салями, отправляю толстый ломтик вниз, первая кормежка моего скулящего домочадца. Он не жрет. И спокойно наслаждается рождественской ораторией: «Ликуйте, возрадуйтесь! Восхвалите сей день…»[24]. Какое же чувство мира, какой жизнеутверждающий текст и музыка.

Первая дискуссия с Фридвартом: он нализал дырку в моем тапке.

Комментарий моей супруги после посещения церкви: «Чертовски холодно в доме Божьем. Но немного сентиментальности должно быть. Там были все деревенские. Большинство из них обычно в церковь тоже не ходит. О чем мог подумать пастор, когда увидел всех нас?» И после восхищенно: «Неужели наконец-то появилась еда?» А Тимм добавляет: «А выпивка?»

Голубой карп – величайшее наслаждение!

«О, радость…»[25] Война в Афганистане, Южной Африке, Ираке, Никарагуа…

Много свертков. Горы подарков. Мой самый прекрасный подарок: графика; женское тело сочной спелости яблока. Изысканный вкус моей жены.

Первый праздничный день. Самое большое удовольствие моей семьи – долго спать. Но это ломает мой распорядок дня. Завтрак будет в девять, обед состоится после двух. На рассвете я иду в Айкенкамп. Я не знаю, как описать эту утреннюю тишину. Нужно ли мне вообще ее описывать?

Дни между Рождеством и Новым годом движутся неудержимо и, как мне кажется, быстрее, чем обычно.

Я сажусь за письменный стол как можно раньше, шлифую стихи, отвечаю на почту, пишу новогодние открытки.

Днем я читаю, сижу с Г. у печки; мы слушаем музыку, болтаем, наслаждаемся часами, которые проводим вместе. В промежутках между прогулками шпигуем окорок косули, я готовлю для моих дам пунш из красного вина, который делает их головы горячими, а языки свободными. Разгребаем с Тиммом снег лопатами, в сопровождении собаки бродим по холмам, таскаем из леса дрова, поднимаем живую изгородь бузины… Дни без суеты, без цейтнота.

О. из соседней деревни. Напившись, ковыляет из оврага, поет, бормочет. О. живет под девизом: «Зачем мне в карманах деньги? Мне милее прополоскать горло». Следом за ним на санях сын, храпит; он уже не может идти пешком, настолько пьян. «Вот так у нас, стариков», – лепечет О. и показывает на парня.

Комментарий Тимма: «С ума сойти, как налакались».

«Ты считаешь, что это хорошо?»

«Не совсем».

Эта сцена вызывает смех – я нахожу, что человек под алкоголем теряет человеческий облик. Как хорошо, что много лет назад я нашел в себе силы и бросил пить водку.

Жестко решил, в одночасье, без оговорок. Любой другой способ – самообман. Я отказываюсь даже от вишни в коньяке. Зачастую коллеги спрашивают меня: «Возвратился к выпивке?» В основном это люди, которым не хватает упорства. Для некоторых я чудо, для других асоциальное явление. «Даже в канун Нового года ни глотка?»

«Он напрочь лишен чувства юмора».

«Наверняка его обуздала старуха».

«Все же без этого совершенно нет жизни; по крайней мере, хотя бы в обществе мог бы принять».

Вопрос воли и желания.

Мы с Тиммом делаем покупки в Ш. Он укладывает в корзину все, что видит.

«Приятель, кто будет за все это платить?»

«Ну ты; ведь ты обычно заявляешь, что у тебя полно денег».

Я на самом деле с великодушием говорил о наших деньгах, свободно с ними обращался. Безусловно, это следствие продолжительного вынужденного ограничения в моем детстве; отец зарабатывал двадцать марок в неделю; мы, дети, получали шестьдесят пфеннигов за день прополки свеклы. К тому же мальчик иногда видел гонорары; немалые суммы; вознаграждение за многолетний труд. Откуда ему знать, сколько времени писательского труда на это ушло?

После закупки ресторан самообслуживания. Тимм намерен повернуть обратно: «Здесь грязно!»

«Я голоден, здесь будет быстрее».

Мы садимся за стол со скатертью в пятнах. На бетонном полу грязная ковровая дорожка. Подоконники заставлены убогой зеленью.

Прейскурант говорит сам за себя:

Жаркое из свинины, квашеная капуста, картофель 2,50 М

Гороховая похлебка с мясом 2,50 М

Шницель, квашеная капуста, картофель 2,80 М

Но почему повсюду эта грязь? Еда – часть культуры человека. Прием пищи все же должен быть небольшим праздником. Тимм показывает на большие фотографии членов правительства. «И они должны замечать эту грязь каждый день».

Девятая симфония Бетховена по телевидению. Г. улыбается мне. Мы вспоминаем наши годы в Лейпциге, где почти в каждый канун Нового года ходили в Гевандхаус[26].

Звездное небо. Тимм запускает ракеты. Радостные возгласы моих детей. Улыбка моей прекрасной жены. Колокольный звон. Новый год.

Январь

В кричащей тишине рассветает новогоднее утро. Земля будто обессилела и должна отдохнуть от хаоса новогодней ночи. Вероятно, человеку необходим рев и непрерывный грохот.

Покой и в доме. Пировавшие спят во хмелю. Я чувствую их. Я помню, как приятно, когда тяжесть в лобной пазухе будто рассасывается, язык снова обретает вкус.

Я протапливаю, потягиваю горячий чай, сажусь за пишущую машинку. Я, как суеверный, много лет твержу себе: если ты проработаешь первый день года, будешь творить весь год. Наверное, мне придется всю жизнь наверстывать то, в чем мне было отказано в первые девятнадцать лет: сказки, стихи, былины, романы, рассказы.

Как зачарованный я наслаждаюсь «Песней песни» Шолома – тоже рождественский подарок от Г. В послесловии книги цитируется Гердер[27]: «…объяснить восточную любовь, значит сделать наготу еще более обнаженной». Как верно!

Занесенные снегом холмы. Над ними странствующие по небу облака. На меня набрасывается дерзкий ветер. Дергает мою распахнутую куртку. Растирает мои щеки докрасна. Взъерошивает волосы. Я глубоко втягиваю воздух, выхватываю у бродячего путника несколько сильных вдохов; крошечные капли из бесконечного пространства мира. Где они могли быть выдохнуты вчера?

Тимм следовал за мной через холмы. Теперь он стоит передо мной, вытаскивает из кармана по яблоку для каждого, кусает свое и говорит: «Ты сегодня такой грустный; мне это не нравится».

Шумя, мы всей семьей поднимаемся на лыжах на холм Куллерберг, так его много лет назад назвала моя дочь. Тимм ничком бросается на сани и, ликуя, спускается вниз, к болотным березам. Его мать, со вторыми санями, передразнивает его, только неуклюже, но от этого кричит еще громче, так, что стадо кабанов, испугавшись, вырывается из подлеска и, хрюкая, уносится в сторону Айкенкампа.

Я вмешиваюсь в происходящее. Между двумя съездами я думаю: почему бы нам чаще не играть в такого беззаботного ребенка?

Тимм выходит из деревенского кабака, пропах пивом. Его рубашка порвана. Он упал? Он подрался? Его избили? Почему? С кем?

Я испытываю отвращение, когда взрослые люди дерутся. Ни в молодости, ни в юности я никогда не понимал руку на других. Однажды какой-то пьяный хотел поколотить меня за то, что я посмотрел на его девушку. Хотя одного моего удара было бы достаточно, чтобы этого шатуна положить на лопатки, я как можно быстрее испарился. Моя потребность в гармонии сильнее, чем желание поссориться.

У Тимма, видимо, все по-другому. Информация: «Там были два таких типа, которые собрались подраться из-за одной подруги. Я вмешался и поймал одного…» В кабаке можно получить взбучку не только в нетрезвом виде.

Позже: «Жаль, что ты больше не пьешь. Я бы с удовольствием взял тебя с собой. Раньше ты был гораздо веселее».

Ежедневные газеты заполнены борьбой: боевые позиции. Борьба за план. Борьба со снегом. Борьба за запасы фуража. Борьба с опозданиями…

«Едешь в субботу к матери?»

«Она хочет приехать; мы собираемся отпраздновать твой день рождения».

«Я писал ей, что мы отпразднуем позже; на выходные я пригласил друзей».

«Ну что, здесь не найдется места для нас?»

«Их может быть тридцать, сорок».

Моя первая мысль: парень страдает манией величия. Уж день рождения – это не свадьба. Но на плеть, которая щелкает не переставая, лошади не обращают внимания; какое мне дело, сколько человек он приглашает на свой день рождения? Если он не хочет быть со своими родителями, пусть остается.

Суббота. Я еду в город. Г. не меньше расстроена, чем я.

«Все же мы должны были быть там; сорок человек – дом после этого будет выглядеть, как заброшенная ярмарочная площадь».

«Он снова обещал сделать уборку».

«Ты его знаешь, этого не произойдет».

«Может быть, это и хорошо; молодежь хочет быть среди молодежи».

Поздним вечером Г. просит: «Поезжай; по крайней мере, ты хоть немного побудешь в доме; всегда сможешь убраться оттуда».

Дом ярко освещен. Я едва дышу, когда вхожу в гостиную. В каждом углу горят свечи. Орет магнитофон. Тлеют сигареты. На полу, стульях, лавках – всюду молодые люди, длинноволосые, коротко стриженные, без бороды, с бородой, некоторые с дружелюбным взглядом на меня, другие с вопросом в глазах: «Чего надобно тут этому старому хрычу?»

Между молодыми людьми девушки. Куда ни шагну – пустые винные бутылки, пивные банки.

Некоторые пары танцуют, крепко обнявшись, другие отдельно друг от друга. На скамейке у печки мой сын, в одиночестве. Он держит в руке пустой стакан из-под водки и бормочет: «Так ты уже здесь. Мама тоже?»

«Ты же не хотел, чтобы она приехала».

Продолжительное убедительное кивание. Я сую в руки мальчику наш подарок; альбом репродукций Отто Дикса[28]. Тимм доставляет на мою щеку влажный поцелуй.

«Спасибо! Книга потрясающая».

Я спрашиваю о его подруге М.

Ответ: «Должна сидеть где-то тут».

Теперь девушка висит на его шее. Мне пора идти спать. Засыпаю с мыслью: почему он не представил меня своим друзьям?

Вот ветер говорил перед зимой: стыдно носиться таким грязным! А потом надел чистую, накрахмаленную, белоснежную рубашку.

Тимм смеется, потому что я снова возвращаюсь из леса с багажником, полным дров. Я не могу позволить себе в текущую зиму не думать уже о будущей.

Имена, которые выдумывал для меня мой сын: деревянная колбаса, деревянный червь, воришка дров, ведьмина дубина, деревянная башка, деревянная глотка.

Ясное утро. Солнце в раннем тумане как апельсин. Минус двенадцать градусов. Тимм выезжает со двора. Куда он так торопится в воскресенье?

«Нарезать камыш для пастора; его сарай должен быть накрыт».

К пастору. Какое отношение Тимм имеет к пастору? Никто из семьи никогда не соприкасался с религией. Возможно, он считает неважным информировать меня, потому что ожидает моих возражений, от которых устает.

Днем Тимм входит в дом, серый, как полевая мышь, шаловливо присвистывая. Уплетает две тарелки теплого гуляша. Носится с Фридвартом.

«Пастор тоже резал камыш?»

«Ну конечно. Пока не пришло время идти на богослужение».

И тогда я узнаю, что священник говорил с молодежью о весьма противоречивом высказывании Исаии, из главы 2: «И он будет судить среди язычников, и наказывать многие народы. Они превратят свои мечи в орала, а копья – в серпы. Отныне не поднимет народ на народ меча, и они не будут более учиться воевать».

Выражаю еретическую мысль: «Встанет ли мой сын рано из постели, если секретарь FDJ позовет его на работу?»[29]

Ответ: «Ведь я его совсем не знаю».

«Почему тебе нет дела до этого?»

«Для чего? Если он чего-то хочет, пусть приходит. И вообще, что за ерунда с расспросами?»

«Я удивлен, что ты ходишь к пастору».

«С ним я могу говорить, о чем угодно, он меня сразу не…»

Немое согласие. Мне тоже не нравятся люди, которые ходят, как вытянутые указательные пальцы. Если кто-нибудь заявит мне: ты ошибаешься! Я подшучиваю над ним: счастье, что есть ты, который всегда прав.

Сняли с деревьев скворечники, почистили. На ветки повесили несколько полосок грудинки. Соперничество птиц: синицы прогоняют черных дроздов, дрозды – соек.

Тимм дома поздно. Угрюмо проглатывает ужин.

«Проклятое собрание».

«О чем шла речь?»

«Они болтали о строительстве новой конюшни, о машинах, которые они хотят купить. Какое мне дело до этой чепухи».

Мой своевольный ребенок. Что не соответствует его меркам, отвергается как чепуха или дерьмо.

Тимм собрался ехать в город. Разъяренный, он возвращается домой.

«Этот чертов автобус! Отправился на минуту раньше!»

Я смеюсь. «Может, это ты встал с постели на минуту позже?»

За деревней скирда соломы, в трехстах метрах от скотного двора. Два раза в день кран и трактор с прицепом едут на погрузку соломы. На самом деле с этой работой могли бы справиться лошадь и человек. Удобство – начало лени. Древняя еврейская мудрость: «…я увидел, что нет ничего лучше, чем когда человек находится в радости от своей работы, ибо она часть его».

Копченая грудка индейки. Тимм смотрит, как я ем, гладит собаку и говорит: «Что глаза вылупил? Твой хозяин вовсю уплетает, а для тебя забывает купить косточки».

Кататься на коньках – когда-то я умел это, но не могу сказать, как этому научился. Недавно я попробовал в Зандзолле.

Никогда больше! Разве что старый осел снова не уколется овсом, и тогда окажется на льду, чтобы предстать перед своими детьми в роли шута.

Сегодня я бессовестно утверждал, что мне шестнадцать с половиной. После чтения стихов-бессмыслиц девочка из второго класса спрашивает: «Сколько тебе лет?»

«Шестнадцать с половиной».

«Чепуха!»

«Никакой чепухи. Хотя внешне я уже довольно стар, но в голове шестнадцать с половиной, и хочу, чтобы так оставалось всегда».

«Разве это возможно?»

«Определенно».

«И как?»

«Радоваться всему, что прекрасно, грустить, когда хочется грустить, никогда не становиться таким, как некоторые взрослые, которые только и делают, что брюзжат и не могут по-настоящему получать удовольствие. И главное: я хочу всю жизнь ходить в школу, учиться».

«Ты все еще ходишь в школу?»

«Нужно ли мне это доказывать?»

Я читаю дюжину «школьных стихотворений». Девочка улыбается:

«Хорошо, внутри тебе шестнадцать с половиной, а сколько тебе лет снаружи?»

Мы тащимся в сторону деревни.

«Расскажи немного о прошлом», – говорит мой сын. Я рассказываю о своих школьных годах. О школе из двух классов, о палках камыша, которые мы взрывали, натерев луком, о мраморной плите над входной дверью с изречением: «Радость – это всё», под которой стоял наш учитель Шмидт и размахивал тростью, если мы шли не в ногу. О глупостях, которые приходили в голову: положить на учительский стул кнопку, запускать майских жуков, намочить мел, посадить мышей в шкаф для учебных пособий, привязать девочкам косички к спинке скамьи.

О беспощадных ударах, если накануне не поприветствуем барона должным образом или если во время урока позволяли грифелю скрипеть по доске.

Впереди нас собака нюхает укатанный снег. У груши огромный гранитный камень, много лет назад вскрытый плугом, затем с большим трудом перетащенный краном на край поля. Фридварт останавливается перед ним и тявкает.

«Он лает на все, что ему не знакомо», – говорит Тимм, одним махом усаживает собаку на гладь камня, и тут же воцаряется тишина. У въезда в деревню старик К. со своей таксой. Животное рвется с поводка, дышит, высунув язык, роняет слюну. «Да замолчи ты наконец!» – кричит К.

Мужчина улыбается, словно хочет извиниться. «Парень всегда так дико дергает за поводок, когда видит другую собаку; я пытаюсь отвадить его от этого».

Мой сын, после того, как К. остается позади нас: «Все хотят дрессировать, все».

Ужасные сюрпризы. Издательство не принимает стихи, предназначенные для ежегодника. Насос для воды снова перестает работать. При попытке открыть люк доступа к скважине я ломаю доску из крышки.

На печи горит овсяный суп; в доме воняет; кастрюлю можно в металлолом. Потом Тимм в грязных сапогах прошел через весь дом.

Кричу: «Я не уборщица!»

На что он: «Оставь меня в покое!»

«Что ты себе позволяешь?»

«Не пошел бы ты куда подальше! У меня в голове другие вещи, а не твоя кухня!»

Где не хватает аргументов, требуются кулаки – я выхожу, бью. Тимм отвечает. Я опрокидываюсь, падаю на ступени входа в дом.

Вчера ни слова. Сегодня ни слова. Тимм избегает меня. Я ношусь, как ошалевший. Купил в кооперативе то, что мне не нужно. Тащу тяжелые ветки из леса, пилю, рублю. За все хватаюсь, все бросаю. Не один раз в день приходится попотеть. Совершенно измученный задремал вечером. У меня такое чувство, будто я двигаюсь по черному тоннелю. Как я мог себе позволить дойти до такого.

Ссора с Г.: «Насколько стар, настолько и туп».

«Так мог бы утверждать тот, кто все видел».

«На протяжении многих лет я справлялась с ним без побоев».

«Значит, все позволять, терпеть?!»

«Нет, но не бить».

«Это никак не сказывается на твоих нервах?»

«Он пытался причалить к тебе, а ты разрубил канаты».

«Он от этого не умрет».

«Он – нет, но что-то в нем умрет по отношению к тебе».

В комнате Тимма все без изменений. И только чемодан около двери. Мою грудь словно сдавило струбциной. Мне нужно с ним поговорить, что бы ни случилось.

Или не говорить с ним? Поставить собранный чемодан прямо перед дверью? Разве не возмутительно, что он поднял руку на своего отца? Трезво смотри на вещи, старик! Ты ударил первым.

Я редко находился в таком отчаянии. Был бы я набожным, восклицал бы как Давид в псалме 51: Окропи меня иссопом и буду чист, омой меня и буду белее снега.

Г.: «Одного осла вышибаешь, а десятерых загоняешь».

Бегство под купол музыки. Бетховен, седьмая симфония; она часто спасала меня от душевных непогод; эти утешительные, вкрадчивые мысли во второй части; это ликование в заключительной части.

Но сегодня каждый аккорд проходит мимо. Я жалко разбит, лишен воображения и нерешителен. Кажется, я не в себе. Спать, быстро спать! Завтра мир будет выглядеть уже по-другому – быть может, дружелюбнее.

Тимм приходит поздно. Он берет на руки собаку и, не удостоив меня взглядом, поднимается на мансарду. Так происходит три вечера.

Падать не стыдно, но стыдно продолжать лежать, говорю я себе, толкая стенающий ящик шарманки самобичевания с улицы моих мыслей, поднимаюсь по лестнице, стучу в дверь и вхожу. Мой сын лежит на кровати. Собака – около него. В нерешительности остаюсь стоять на пороге. «Садись», – сдержанно говорит Тимм, не обернувшись.

Я присаживаюсь на край кровати, протягиваю ему сигарету. Моя рука дрожит. Меня тошнит. Разве то, что я делаю, не похоже на то, что я примазываюсь? Тимм несколько раз стряхивает пепел сигареты с ногтя большого пальца и говорит: «Извини за позавчерашний вечер».

Быстро отвечаю: «Извини за позавчерашний вечер».

Прежде чем покинуть комнату, спрашиваю: «Для чего чемодан?»

«В нем мама привезла с собой белье».

Разговор с Г.: «Наши говенные семейные отношения не удивительны».

«Вы все могли бы переехать сюда».

«Ты мог бы позволить себе чаще приезжать в город».

В поступившей почте открытка из Парижа, от некого Андреаса. Тимм читает и вздыхает: «У него все хорошо! Париж!»

«Кто это?»

«Приятель».

«И как он попал в Париж?»

«Смылся много лет назад».

«Чем он занимается?»

«Работа, то там, то тут».

Несколько дней подряд отключали электричество. Ледяной холод заставляет сокращаться запасы угля: энергии становится в обрез. Создается впечатление, что некоторые люди начинают думать о зиме только зимой.

Мне кажется, что наш жесткий конфликт явился переломным моментом. Утром – вечером – мы снова разговариваем друг с другом осторожно, более деликатно. Как будто каждый испытывает перед другим угрызения совести. Как будто сначала нам пришлось дорого заплатить за то, что имеем сейчас: сентиментальное уважение друг к другу. Наши слова больше не закрученные болты, наши поступки – не гнилые яблоки.

Для меня снег снова бел, суп снова имеет вкус фасоли, пишущая машинка снова зовет меня.

Я замесил тесто, подготовил удочку. Тимм – огонь и пламя, когда я предлагаю отправиться на рыбалку. В прибрежных зарослях тростника дети с санками. Тимм: «Уходите оттуда, лед в этом месте еще хрупкий».

Я подталкиваю его: «Не ворчи, они и сами могут думать».

Мы не приносим домой даже рыбьего хвоста. И конечно, у нас, как у любого закоренелого рыбака, существует сто оправданий, почему не клюнул ни один окунь: слишком холодно. Слишком ветрено. Прорубь слишком велика. Неподходящее место. Неправильная приманка.

У теплой печки мой сын, он рисует автопортрет: лицо, обрамленное длинными, темными волосами, имеющее только один глаз. Из черной, пустой дыры другого проникает пронзительно яркий луч света.

Попытай счастье – в этой фразе живет простая истина: попытка стать счастливым.

В чем же еще должен заключаться глубочайший смысл жизни, этого неповторимого, короткого бытия? У Тимма твердое намерение: уйти из кооператива!

«Неужели ты точно знаешь, с чего хочешь начать?»

«Нет».

Мысленный порыв: «Ищи, но не лишь бы что».

«Все уладится».

Приятно устал, вычищал овчарню, выкорчевал два пня и порубил. Целый день пахта[30]; жир, накопленный за зиму, обязательно отложится под ребрами.

Как и предполагалось – Тимм привел в дом собаку больше для себя, чем для меня. Мальчик возвращается с прогулки со своей живой игрушкой и объясняет мне поучительным тоном: «Этот парень делает то, что хочет. Мне надо еще его хорошенько воспитать».

Я улыбаюсь и говорю: «Все хотите дрессировать, все».

Насколько упругими должны быть ноги зайца, который, опередив меня, бьет своими крючками по распаханной залежи, на которой я, медленно двигаясь, чуть не ломаю себе ноги.

Кухня уподобилась мастерской. Тимм разобрал свой мопед, почистил детали, снова собрал.

Я поражаюсь его техническим способностям, которых не отыскать ни у его матери, ни у меня. Я смотрю на мальчика и снова и снова спрашиваю себя: как ты мог его ударить?

Недостаток? Преимущество? Старый дом всегда находится в движении. Раз – тут черепицу заменить, раз – там новые окна вставить. Сегодня я подметал чердак. Ветер нагнал сквозь щели много снега. Движение благоприятно для кровообращения тела, часами сидящего за письменным столом.

Холод до дрожи. Желанный пунш.

Словно темные щепки, вдоль дороги передо мной дрозды-рябинники. Морозные узоры по окну. Перед ним цветущие ветви форзиции в вазе. Сколько поэзии повсюду.

Непроглядная ночь. Под подошвами моих сапог скрипит снег. Передо мной соседняя деревня. Светят уличные фонари. Громкая музыка. В крестьянском доме дискотека. Я подхожу к окну. В узком помещении столы, стулья. Среди табачного дыма молодые люди. На столах бутылки, стаканы. На заднем плане дверь в соседнюю комнату; там танцуют. Мой взгляд скользит от одного стола к другому. Куда делся мой сын?

Тут моего плеча касается рука. Я пугаюсь. «Заходи». Мгновение я раздумываю. Что я буду делать в этом балагане, полном дыма и грохота? Тимм тащит меня за руку. Я киваю, следую за ним. Многие молодые люди знают меня, здороваются. Некоторые удивляются, другие посмеиваются, шушукаются. Тимм приносит стакан колы. «Пей!» А потом: «Не хочешь потанцевать?»

Я будто должен показать себя своему сыну, заявить о себе, поэтому почти час прыгаю по танцплощадке, кружа одну девочку за другой, пою отрывки шлягеров, топаю, дергаюсь, выпускаю пар, как трактор перед зимним рейсом. По дороге домой, далеко за полночь, мой слегка покачивающийся мальчик цепляет меня, толкает локтем в ребра и говорит: «Чувак, как ты умеешь танцевать! И как умеешь зажечь девчонок!»

Февраль

Внутри безмолвный крик. Иллюстрация картины: индианка, подвешенная за ноги; перед ней двое мужчин, как мясники перед висящей скотиной; один с мачете разрубает женщину. Люди, вышедшие из лона того, кого они сейчас разрубают. Кто сделал этих преступников преступниками?

* * *

Последняя военная зима. В «колониальной лавке»[31] небольшой деревушки, у Мульде, мать хочет купить для своих детей кусок маргарина, хлеб и мармелад. Торговец пожимает плечами: «Все, стало быть, теперь много идет на фронт». Женщина возмущается: «Мне плевать на фронт, мои дети голодные!»

Позже торговец, допрашиваемый русским офицером, отвечает, за что он донес на женщину и обрек ее на виселицу: «Она представляла собой опасность нашему общему делу – победе».

Картина из газеты меня не отпускает.

Воображение: моя дочь, подвешенная за ноги, кричащая… Знакомый Тимма – автослесарь. Он рассказывает о работе в выходные дни; из-за предшествующих отключений электроэнергии руководство вызвало работать в субботу, чтобы годовой план не оказался «под угрозой». Молодой человек увлеченно: «Это мощь, у нас был прекрасный теплый вагончик, и запчасти там были, и хороший обед…» «Вам удалось хоть что-то сделать?» – спрашиваю я. Ответ со смехом: «Ясное дело, личные машины». Теперь и Тимм тоже смеется так громко, что мне становится больно.

Тимм с заросшими волосами. Некоторые пряди обрезаны. Таким он подходит к деревообрабатывающему токарному станку.

«Не хочешь подстричься?»

«Не пойдет, поспорил».

«Из-за чего?»

«Не могу сказать; дал слово».

«Спор надолго?»

«Пока не пойду в армию».

Тим позже: «Не заберут ли меня в мае? Скорей бы это уже осталось позади».

Тим позже: «Заставляют меня дергаться, потому что я не призывался три года».

Тим позже: «Можете ли мне сказать, для чего нам нужна армия, если одного нажатия кнопки достаточно, чтобы уничтожить Землю?»

ВОСПОМИНАНИЯ

Война на последнем издыхании. Вырвавшись из окружения у Кёнигс-Вустерхаузена, я устремляюсь на запад, вслед за обращенными в бегство войсками Вермахта. Отрядами, лишенные сил, мы несемся по пастбищу, советские танки обстреливают нас с шоссе: плубб – бум – плубб – бум.

С каждым снарядом в воздух взлетают два-три беглеца. Теперь, прямо позади меня, два бойца взлетели через проволоку загона. Один из них пронзительно кричит. Я охвачен страхом и гневом отчаяния. Я мчусь и бранюсь: ну, давай, давай на меня, вы, собаки! Наконец низина. Тишина. Здесь нас уже не видно. Я перевожу дух, оборачиваюсь и угрожаю поднятым кулаком: только подождите, мы вас развернем, когда разберемся с американцами.

* * *

Как всегда, когда моя голова полна тяжкими мыслями, я бегу под «своим» мекленбургским небом, разговариваю сам с собой или мысленно болтаю со своим сыном.

Ищу аргументы, которые могли бы до него дойти. И постоянно прихожу к выводу: мое понимание необходимости – это не его понимание.

Почти в том же месте, что и перед Рождеством, машина входит в скольжение, разворачивается и мягко приземляется в кювет. Я выхожу из нее с испугом и легким ушибом руки. Немного выше скорость, и я бы врезался в молодой дуб.

Смерть постоянно идет рядом с нами. Я считаю ее сестрой, которая бродит где-то по миру и появится в один прекрасный день, чтобы забрать, безотлагательно, неотвратимо. Я не смогу ни перехитрить ее, ни попросить отсрочку. Она будет рядом и похлопает меня по плечу. Она не будет меня ни пугать, ни удивлять, когда бы и где бы она не встала передо мной.

Этика жизни человека и его общества включает в себя этику смерти. По моему мнению, наше общество все еще слишком мало делает для того, чтобы воспевать смерть. Древние египтяне, когда на празднике начиналось самое бесшабашное, выносили в зал скелет. Для меня размышление о смерти – повышение самооценки. Впрочем, я надеюсь прожить в этом теле еще минимум лет сорок.

«Ты уже задумывался о смерти?»

«Да».

«Почему?»

«Вдруг я задался вопросом, для чего вообще я живу? Вкалывать – спать – вкалывать – спать – не может быть, что это всё. Работать только ради жратвы, за пару шмоток? Что вижу я в этом мире?»

По телевизору документальный фильм о Сибири; мужчины, высоко над землей, на ремонтных работах линии электропередачи. На градуснике минус двадцать. А они уверенные в себе, мужественные энтузиасты. Герои?

Разве два убийцы на иллюстрации фотографии не являются героями в глазах некоторых людей? Бесстрашные. Хладнокровные.

До Берлина поездом. Дороги слишком скользкие. Я собираюсь в издательстве посмотреть наброски иллюстраций к моей истории о лягушке-древеснице.

Как приятно путешествовать, будучи не за рулем автомобиля. Я читаю газеты, наслаждаюсь некоторыми поэтическими зарисовками прозы японца Ясуши Иноуэ, засыпаю под монотонный стук колес.

Железнодорожные стрелки. Я скольжу из одного угла в другой. Парализованный каждой мыслью, ожидаю следующую. Кто их где понаставил?

Рисунки для моей истории – да! Иллюстратор нашел свою идею образов. В набросках – радость. Богатство изображенных деталей, выходящих за пределы языкового пространства, возбуждает воображение.

На обратную дорогу плацкарты распроданы[32]. Я стою перед купе, где сидят три молодых человека, рабочие-строители, судя по разговору. Они удерживают еще три места; один парень в подтверждение этому показывает мне плацкарты.

Поезд отправляется. Места по-прежнему пустуют. Парень с плацкартами улыбается и дает мне понять: «Это не для пассажиров». Он предлагает мне занять место, сует мне в руку бутылку пива и объясняет, что каждую неделю покупает билеты на все купе; он знает женщину в кассе. «Мы хотим спокойно выпить наше пиво, когда едем домой».

«А если люди стоят?»

«Те, кто нам нравится, как ты, пусть садятся».

Я рассказываю, как мне удалось перестать пить алкоголь. Мои попутчики напиваются и засыпают, как дети.

И тогда я думаю: у моего сына нет такой отъявленной наглости в голове.

В хлеву кооператива загружают свиней. Пронзительный визг, крики, удары палками, удары ногами.

«Почему вы так мучаете животных?»

«Они все равно идут на скотобойню».

Снова иллюстрация картины. Разве человечество не должно кричать от негодования при взгляде на это ужасное оскорбление достоинства? Как могут жить эти мясники? Любить? Спать со своими женщинами?

ВОСПОМИНАНИЯ ОДНОЙ ИСТОРИИ

Офицер СС дарит своему сыну на Рождество малокалиберную винтовку. Вечером мальчик, сияя, приходит из песчаного карьера, стрельбища для солдат, и хвастается: «Четыре выстрела, и кошка была готова».

«Четыре выстрела?! – критикует отец. – Завтра ты достанешь новую кошку, и тогда я покажу тебе, как прикончить ее одним выстрелом».

* * *

Мою совесть терзает вопрос: на что был бы способен каждый из нас при таких обстоятельствах и условиях? Неужели все эти мясники появились на свет мясниками?

Путь человека к гуманности обрамлен вопиющей жестокостью, которая не может быть оправдана никакими аргументами, но причины которой всегда должны приниматься во внимание при обсуждении.

Как, собственно, обстоят дела с нашей моралью, при которой мы живем рядом с оружием массового уничтожения, не испытывая необходимости выходить на улицу каждые двадцать четыре часа и громогласно и убедительно выражать свое несогласие с теми, кто считает, что может использовать его для усиления своей власти и победы в войне. Многие из нас безразличны: ничего не случится… нельзя же постоянно думать о человеческой катастрофе… там, наверху, все отрегулируют… оставьте меня в покое, я больше не могу этого слышать…

На гнилой ивовой кочке хилый побег бузины. Один из грядущих осенних ураганов опрокинет дерево и побег бузины вместе с ним. Деревья тоже не могут выбирать, где им родиться.

Солнце выманило меня из дома на прогулку по холмам. Теперь я, как ослепленный, стою на покрытом настом снеге. Ледяной ветер стягивает мою кожу. Меня трясет от холода. Пара влюбленных воронов, игриво кувыркаясь, пронеслась надо мной прочь.

Передо мной, вдоль извилистой тропинки, стая воробьев, шумная, беспокойная, праздная. Как ватага босоногих мальчишек. Один из них – я.

В книге стихов – обрывок пожелтевшего письма. Рифмы от матери:

Фиалки пробудились после долгой зимней ночи.

Лопаются березовые почки.

Соловьи поют. В этом – я…

На этом месте обрыв; другая половина письма исчезла. Радость от весны, ямбически выстроенная с уверенным чувством ритма, наивно воспетая в нескольких строках. Не разорвал ли я письмо потому, что мне нужна была закладка? В то время я всегда лишь улыбался маминому рифмоплетству. В то время.

И фото: мама окружена детворой: внуки, девочки и мальчики из деревни. Взгляды маленьких людей направлены на уста женщины, которая довольная, как наседка, сидит между своими птенцами. Может, мама рассказывает сказку?

Или рассказ о том, как в детстве она работала на ткацкой фабрике и ее постоянно хвалили, ведь была очень старательной, но однажды она не получила недельную заработную плату, потому что заснула за ткацким станком. Что-нибудь она да рассказывает.

Даже когда мама не рассказывала, вокруг нее были дети. Должно быть, она, как гласит старая китайская пословица, носила в сердце зеленую ветку, на которой любили селиться маленькие птички.

Я сижу за письменным столом, правлю стихи для нового сборника. Многие из этих вариантов имеют уже четвертую, пятую редакцию. Для меня стихотворение редко является завершенным. Доработки занимают больше времени, чем составление.

Внезапно в комнате Тимма звучит проигрыватель. Погруженный в процесс, я не услышал, как мальчик пришел. Музыка настолько громкая, что я уже больше не могу ни о чем думать. Я бросаюсь вверх по лестнице. Сдержанно спрашиваю: «Можешь дать мне возможность работать спокойно?»

В глазах Тимма появился радостный блеск: «Присядь – пластинка Scorpions – ты должен послушать».

Поездка в Шверин. Мы собираемся шикануть, поесть в отеле. Шоссе покрыто льдом. В лесном массиве, на разделительной полосе проезжей части, фазан; беспомощно хлопает крыльями. Я медленно скатываюсь к обочине, чтобы остановиться.

Мне навстречу идет Trabant. Водитель, не останавливаясь, открывает дверцу, с артистической ловкостью хватает птицу. На лице мужчины улыбка победителя. Причина, вероятно, в моей по-дурацки удивленной физиономии.

Тимм: «Нет фазана! Пообедаем в отеле».

Перед железнодорожным переездом протяженный поворот. «На этом месте я всегда вспоминаю тебя».

«Почему?»

«Как-то мы тут проезжали, давно; мне пришлось рассказывать о былом, петь. Я пел песню о королевских детях. После последнего куплета ты некоторое время молчал, а потом грустно спросил: «А принц глубоко утонул?»

На игровой площадке дети. Перед их губами колышется пар, на головах шапки-ушанки с болтающимися помпонами, частички снега на штанинах – как непрерывно они блестят на дорожке для саней. Рядом, словно завидуя, косит из-под своей снежной мантии слон-горка.

Время карнавалов. Мой сын тоже готовится к шутовской кутерьме: у него длинные панталоны, отделанные лохмотьями. Сейчас он будет класть заплаты на старую куртку.

«В кого ты собираешься нарядиться?»

«Я еще не знаю; во всяком случае, хочу быть не таким, как сейчас».

«Wehe – наметенные сугробы снега. Wehe – полное боли сокращение матки. Горе (Wehe) мне! Горе (Wehe) тебе, если ты посмеешь мне причинить зло. С этими «Wehen» у иностранцев могут возникнуть проблемы»[33].

В моей печи ветер играет на флейте. Я выключаю радио.

Иногда я задаюсь вопросом, как я, солдат на фронте, в последнюю военную зиму, под открытым небом, согревался только одеялом и шинелью, лежал на твердой промерзшей земле, непрерывно ожидая атаки противника, и изредка с теплым супом в брюхе преодолевал дни и ночи. Страх, наверно, делает невозможное возможным.

И лобковые вши кусали низ живота. И непереносимой была жажда. И маленький саксонский лейтенант лаял своими приказами.

И английские истребители-бомбардировщики плевались дырами в снега. И страх восемнадцатилетнего человека настолько овладел им на передовой линии в первые дни, что во время артиллерийских бомбардировок он складывал руки. И на сложенные руки капали слезы.

ВОСПОМИНАНИЯ

Февраль сорок пятого. Наша батарея реактивных минометов заняла позицию на окраине немецкой деревни, на плацдарме по другую сторону Рейна. На рассвете в нашем укрытии появился фельдфебель, человек со свинячьим лицом и жирным животом. Знак его силы и достоинства: между второй и третьей пуговицами кителя записная книжка с инкрустированным карандашом. Грозный гаупт-фельдфебель похлопывает меня по плечу: «Через десять минут – рапортовать мне в бункер!»

Я пунктуален. Со мной вечно бледный, тощий как жердь, ефрейтор Нордальм, и невозмутимый, коренастый Бахульке. Фельдфебель отдает приказ доставить свиней и кур из горящей деревни, расположенной напротив. «У господина лейтенанта завтра день рождения».

Мы привязываем двух лошадей к легкой повозке. Несколько дней назад мы взяли их с собой из уничтоженной обстрелом усадьбы.

Я гоню животных по проселочной дороге во весь опор. Мы быстро приближаемся к нашему перекрестку. Он находится под артиллерийским обстрелом. Снежный покров изодран. В земле глубокие раны-воронки. Перед опасным местом я оставляю поводья свободными, подстегиваю лошадей плетью и ложусь плашмя на дно повозки. В то же мгновение поблизости взвывают первые снаряды.

Наконец-то деревня. Она лежит под густым облаком дыма. Я сдерживаю возбужденных животных, направляю их в тень стены сарая. Бахульке медленно выпрямляется. Он молча указывает на Нордальма и шепчет: «Он был убит сразу. Мама! Он успел крикнуть только: мама!»

Мы находим крохотное отверстие в стальной каске точно над виском. Около полудня, вернувшись в расположение нашей батареи, я докладываю фельдфебелю: «Приказ выполнен! Две свиньи! Три курицы! Нордальм убит!»

ВОСПОМИНАНИЯ

Двумя днями позже. Место расположения батареи то же. Горящая деревня была захвачена американцами. После наступления сумерек в нашем расположении появляется старуха. Словно призрак, она, босая, промелькнула по снегу.

Седые спутанные волосы растрепаны. Подол ее черного платья порван. Слегка сгорбившись, вытянув руки в воздух и безумно крича, она шатается между орудиями. Объятые ужасом, мы таращимся на нее. Маленький Поммер шепчет: «Может, пристрелить старуху?» Тот, кто рядом с ним, отвечает: «Сумасшедший? Ты выдашь наши позиции!»

* * *

Индианка. Я вижу ее перед собой: гладкое, овальное лицо, темные, блестящие глаза, по загорелым плечам и груди колышутся волосы. Я слышу, как она поет старинную песню любви своих предков.

Когда Поммер перезарядил винтовку, чтобы прицелиться в сумасшедшую женщину, мы не ударили его в лицо, не остановили, его жуткая затея нас особо не взволновала. Услышал – забыл. Только по сей день, снова и снова мучительные, истязающие мысли: как ты мог стерпеть такую чудовищность?

В стене дома в шов каменной кладки крепко вцепился крохотный росток бузины. Кто кому уступит первым? Камень корешку? Или корешок камню?

Старый китаец Лу Цзюй-Юэн пишет: «Когда человек привязывает свое сердце к внешним вещам, то, вынужденно отказываясь от них, он уподобляется обезьяне, у которой больше нет дерева». Мой сын сейчас себя чувствует так же; телевизор в ремонте.

Удовольствие от приготовления пищи – удовольствие от еды. Кто-то однажды сказал мне: тот, кто не может есть с наслаждением, не культурный человек. Готовил с наслаждением: тушеная белокочанная капуста со свиной грудинкой, ребрышками, картофелем, суповой зеленью, солью, перцем, тмином, мускатом, майораном, лавровым листом, душистым перцем, луком, жареным беконом.

Тринадцатое февраля. Газетная фотография: разбомбленный Дрезден. Глядя на фотографию, хочется усомниться в человеческом разуме, если снова можно услышать такие фразы: «Еще никогда угроза не была так велика, как сейчас»; «Пока существует ядерное оружие, существует также возможность ядерной войны и, следовательно, глобальной катастрофы»; «Сегодня ни у кого из нас нет защищенного будущего, безумцев вполне достаточно».

Вечером по телевизору снова кадры о разгромленной столице на Эльбе.

Тимм: «Безумие! И это за три месяца до окончания войны!»

«И тогда было немало тех, кто еще верил в окончательную победу Германии».

«Ты?»

«И я».

«Со мной не могло бы такого случиться».

«Неужели?»

«Ну, я изначально не стал бы принимать участия в этой глупости».

«А что бы ты сделал?»

«Эмигрировал. Ведь многие удрали».

Сбежать. Самый простой путь. Куда? Мое познание мира составляло километров двадцать. Мой сын в двенадцать уже видел Москву, в четырнадцать – Флоренцию. Зачем убегать? Я не сомневался в том, что фюрер всемогущ. Если бы я знал дорогу, я пешком бы добрался до Берлина, чтобы увидеть его. Чтобы стать жестким, как подметка, я мылся ледяной водой.

Чтобы стать жестким, как сталь Круппа, я молча терпел, привязанный к дереву, когда меня брали в плен в военно-спортивной игре. Чтобы стать быстрым, как борзая, я практиковал бег до тех пор, пока не начинались колющие боли в боку. Похвала командира моего отряда была для меня дороже, чем все оценки моего учителя Шмидта.

Из Айкенкампа доносится лай топоров, ворчание тракторов, стоны бензопилы. Столетние буки валятся на лесную землю. Мне кажется, я слышу их крики, их, зеленых великанов, со стволами, подобными ногам слонов.

«Экспортная древесина», – говорит лесник.

Место, где валили бук, схоже с последствиями артиллерийского обстрела. Те громадные кроны деревьев, что не опустились, раздавлены колесами тяжелых машины, которые волокут стволы к погрузочной платформе, а кроны к дороге. Там ждут мужчины с бензопилами, обрабатывают сучья.

«Так быстрее, – говорит лесник. – Если мы порубим кроны там, где они упали, то позже придется двигать к дороге кубометры леса. Кто этим будет заниматься?»

Перевернутый, ободранный молодняк; народившиеся буки, березы, клены – будущее лесонасаждение.

«Мы должны выполнить план, – говорит лесник. – Восстановление леса – это совсем другая история».

Должны ли обязательства по выполнению плана диктовать такие методы? Должна ли экономическая сторона вопроса быть выше экологической? Лесоразведение стоит денег, а то, что выросло само по себе, – нет.

Я тащу в дом корзину, полную дров. Тимм видит, что я подхожу, бросается ко мне, снимает с меня ношу.

«Почему ты не позвал? Это же тяжело; можешь упасть».

«Ох, я же не упал».

«В твоем возрасте часто падают».

Метель. Тополь завыл. Тяжелые хлопья снега несутся клубами. Мы с Тиммом присаживаемся на корточки у печи, пьем чай. «Ведь чай, хотя над ним будут посмеиваться те, кто не обладает утонченным вкусом или потерял его при употреблении вина так, что уже не воспринимает его в качестве изысканного стимулятора, – навсегда останется предпочитаемым напитком для умных…» – так Томас Квинси пишет в «Радостях зимы».

К чаю имеется выпечка. Как в былые времена, перед отходом ко сну я соорудил «тарелку домашнего уюта»: несколько батончиков шоколада, дольки апельсина. Тимм развалился в кресле: «С ума сойти, как у нас хорошо».

Будучи без листьев, дерево покажет, чего оно стоит.

Даже визг циркулярной пилы не может выгнать этих двоих из постели; Тимм и М. проспали половину субботы.

«Вы могли бы хоть раз помочь на кухне».

М. зевает. Тимм: «Ты хоть раз мог бы сказать».

Бороздчатые гребни снега зимнего поля покоятся друг возле друга, как на рождественском кексе, который пекарь слегка обсыпал сахарной пудрой.

На днище корыта – ворон. Его оперение блестит под февральским солнцем, как темно-синий шелк. Птица вытягивает шею и кричит. Из Айкенкампа – сюда, второй ворон. Он несет в когтях дохлую мышь. Кружа, он опускается перед собратом. Тот выхватывает добычу, разрывает и пожирает. Я подхожу к пожирателю. Принесший кормежку взлетает в воздух, поедающий, волоча крыло, убегает от меня. Вот теперь размышляю над смыслом выражения «воронья мать»[34].

На утреннем небе – белое пушистое облако. Под ним – черный, как смола, дым из моей печной трубы.

У изгороди в Рундзолле – мертвая косуля. Обе передние ноги изранены. Дань долгой зиме; в последнюю неделю днем подтаивало, ночью подмерзало; снег затвердел. Дохлая косуля – страшная картина неестественной смерти.

Почтальонша принесла газету. Я сажусь в кресло, читаю. Ребята готовят фасоль. Газета пишет об авиационных учениях с бомбами, сверхтяжелыми. Я чувствую запах гари; он доносится из кухни.

Март

Над озером резкий ветер. Я вслушиваюсь в его песню. Печально. Песня прощальная. Под камышом в проруби отражается весна.

А на хрупких остатках льда перед фронтоном дома сверкают лужицы оттаявшей воды и небольшая лужица крови. В ней плавают утиные перья; здесь трапезничала лиса. Неделю назад лесничий В. и его жена принесли нам утиную пару. Мой сын загорелся: «Разводим; пруд ведь достаточно большой».

Чтобы пернатые привыкли, я запер их с овцами. Вчера подумал, может их выпустить. Птицы, явно радуясь тому, что наконец-то хватают свежий воздух, трясли крыльями в луже, потягивались, крякали, чистили перья.

К вечеру – безрезультатные приманки, зов. Птицы смотрели на меня, наклоняя головы, словно хотели сказать: нет, нет, к этим овцам с вонючим зимним мехом мы больше не вернемся. Непреодолимое желание свободы утиной дамы издохло у хвостатой в челюстях. Испуганный селезень сидел в углу сарая на сене. А у порога стояла весна.

И я думаю – селезень одинок, как грустно. Он станет горевать. К тому же в одну из предстоящих ночей он тоже может оказаться в брюхе лисы. Но кто забьет пернатого?

Ф. из деревни кончает дело одним ударом топора и язвительно смеется надо мной. «Трус, он даже утку забить не может». Мне это жаркое не по вкусу. Я предпочитаю краснокочанную капусту и картофель. Моему сыну больше нравится уплетать то, что с косточками.

Мы больше полугода вместе живем в этом доме. Тон нашего разговора в основном дружеский. Я больше не волнуюсь по поводу каждой мелочи. Я уже не могу представить жизнь в этих стенах без Тимма. Но, конечно же, я знаю, что наступит день, когда он уйдет. Порой все же возникают ситуации, когда мы противостоим друг другу, как чужие. Или я обижаюсь, когда раздражен тем, что он дает мне с собой запечатанное письмо для своей матери?

«Почему бы тебе не рассказать мне, что ты хочешь ей передать?»

«Тебе ведь не обязательно знать всё».

Имеется ли слово «спасибо» в лексиконе этого мальчика?

Почти каждую пятницу вечером М. стоит на пороге. Эту верную девушку не отталкивает ни плата за проезд, ни обстоятельства.

«Город не так хорош, здесь можно увидеть гораздо больше».

«И ты собираешься бросить учебу?»

«Посмотрим».

«Другие радовались бы, будучи студентом».

«Верно, но ведь я могу приняться и за что-то другое?»

«Что твои родители на это говорят?»

«Ничего. Они разведены. И заняты собой».

Я смотрю в прекрасные глаза девушки и замолкаю. Я чувствую нежелание М. говорить со мной на эту тему. Я задаюсь вопросом: почему молодые люди так рано стремятся быть друг с другом? Мне было двадцать семь, когда я сошелся со своей первой женщиной. И, как вскоре выяснилось, еще слишком рано. Я не был волевым и, вероятно, был неспособен жить в браке. Что толкает молодых людей объединиться? Одиночество? Раннее созревание?

Быть может, я смотрю на это слишком драматично. Есть пословица: «Рано поженившийся – никогда не раскаивается». Пословицы чаще всего являются результатом длительного опыта. Парочка вернулась с прогулки. Они вместе бегали по озеру. Я потерял дар речи. Как можно ходить по этому хрупкому льду?

Ответ М.: «Я иду с ним; он чует, случится что-нибудь или нет».

Любовь не боится опасности; опасность усиливает наслаждение.

Крот. Его следы повсюду: земляные холмики, проходы. Сам он остается невидимым.

Мартовским утром береза усыпана жемчужинами инея: они нанизаны на электрические провода, ими вышит хворый, серый сугроб. Ослепительное облачение умирающей зимы. Из восходящего солнца хихикает дятел.

Я беру на плечо топор, нужно сбить навес для поленницы. Я думаю: «у тебя получится найти деревяшки прямо на опушке леса». Заблуждение! Ищу долго. Как мало их здесь.

Самолет, распыляющий удобрения; на полях начинается весенняя работа. В мое время говорили так: надо ждать, когда конское копыто перестанет застревать в Моддере.

«Ложись в постель со своей простудой».

«Не пойдет».

«Почему? Ты болен».

«Отто в мастерской один».

«Он вбивает гвозди в тяжелые ворота. Я ему там нужен».

Прочь из дома! Я весь в поту, выдираю из кустов одеревеневшие стебли астр и маргариток и зажигаю в себе радостный огонек.

«Первая бабочка!» – восклицаю я и указываю на поляну, залитую теплым полуденным солнцем. Ветер гонит сухой дубовый лист.

А после привычный взгляд в овчарню. Вдруг Паула уже принесла потомство? С неделю она жрет разборчивее, стала доверчивее; толкает меня, когда я прихожу, заставляет почесать, носит упругое вымя. Нет, ничего.

Сюрприз ожидал меня в другом углу хлева: прикованный цепью баран Пауль снова разбил несколько досок. Вероятно, парень мстит за то, что я разлучил его с дамой сердца. Он таращится на меня, будто хочет сказать: цепь остается цепью, к тому же она такая длинная. Или он хочет убедить меня в своей доброте? Я вспоминаю, что наш деревенский пастух однажды сказал: только дикий баран – хороший баран.

Тимм, смущенный, показывает мне письмо от девушки. Там написано: «…я думаю, что это произошло. Приезжай скорее. Я уже не знаю, что нужно делать». Мой сын стоит передо мной, как большой вопросительный знак. «В любом случае, для начала ты должен с ней поговорить».

Знак вопроса становится еще больше.

«Но ведь она может ошибаться».

Знак вопроса становится знаком тире. Меня удивляет доверие; он просит меня спрятать письмо.

Я ощущаю себя пленником того, чьим надзирателем являюсь.

Теплые порывы ветра вытряхивают зимнюю копоть запада из живой изгороди терна. Капля за каплей стекают в овраг. Вода, оставшаяся от таяния снега. Капля за каплей, ручеек за ручейком – кто, как не они, приводит в движение эти дни ранней весны?

Я все еще вижу руку – женскую? – мужскую? – у меня до сих пор перед глазами эта ухоженная рука, которая держит перед камерой мертвых морских птиц. И я до сих пор слышу, как диктор говорит, что легкомысленные капитаны по-прежнему чистят свои танкеры в открытом море. В этой телевизионной передаче для меня кроется идея написать стихотворение о природе. Оно не будет романтично-восторженным. Поэзия о природе сегодня может стать поэзией о проблемах. Леса умирают. Реки загрязняются и даже отравляют море. Некоторые виды животных и растений полностью вымерли. Стихи могут привлечь внимание. Побудить к размышлениям. В природе всё важно, необходимо. Всё неповторимо. Прежде всего дети должны научиться ценить и защищать то, что нас окружает. Без здоровой природы нет здорового человека.

Дни идут. Теперь Тимм уезжает в мастерскую вовремя. Я сижу со своими стихотворениями. Вопреки весенней усталости я хорошо справляюсь с переутомлением. Не происходит ничего исключительного; наши беседы касаются лишь бытовых моментов.

Сегодня погода слякотная. Дорога к деревне напоминает растянутую лужу с кабанами.

Тимм встречает меня; он толкает велосипед по грязи, мопед остался в мастерской. Это старый Третмобиль, велосипед дедушки; год выпуска двадцать четвёртый. Три десятка лет он ежедневно возил своего хозяина к фабрике и назад, двадцать километров, в любую погоду.

Тимм стучит по седлу старой таратайки. «Вещь – класс. Почему наши велосипеды не держатся так долго?»

Тимм позже: «Чёртова грязь сегодня».

«Вчера ты пылко кричал о весне».

«Ну и? Где она?»

«Когда земля готовится зацвести, ты должен смириться с грязью оттепели».

Тимм позже: «Неужели ты на самом деле считаешь, что я должен поехать к девчонке? Разве она уже может знать, будет ребенок или нет?»

«Когда это произошло?»

«Шесть недель назад, после деревенских танцулек, в соломенной хижине».

Тимм позже: «Я уж подумал, что ты снова будешь ворчать, когда я покажу тебе письмо».

«А я подумал: его проблемы, должен сам все уладить».

Тимм позже: «И что мне делать, если у неё будет ребёнок?»

«Что она будет делать? И что будет делать M.? Она хочет оставить учёбу ради тебя».

«Не говори об этом, ладно?»

«Ладно».

Вчера вечером быстро сказал: согласен. Теперь я являюсь носителем тайны. Пусть он сам поговорит с матерью, если сочтет нужным. Обманутой в любом случае останется М.

Как она с этим фактом справится? Все мои соображения – вздор. Ещё ничего не известно.

Над пастбищем овец бабочка-лимонница – порхающие листики солнца. И в моём теле солнечные пальцы смешивают соки желаний.

Мне кажется, я слышу, как растет трава. Хочется подняться и улететь. Возможно, к Г. в Лейпциг, где она пока работает на радиостанции, во время выставки.

Лейпциг – моё болото и мои горы. Двенадцать лет моей жизни. Двенадцать хороших лет, двенадцать несчастных лет. Но память сохранила больше хороших. Как поется в арии: «Но в Испании их тысяча и три…» Я мог бы петь: но в Лейпциге их тысяча и четыре. На какой только улице я не отжигал? Но Лейпциг видел меня и трудолюбивым: доцент в педагогическом институте, молодой автор в Содружестве, студент литературного института, автор стихотворений.

Пункт основной силы притяжения для меня – здание книжной ярмарки. Издательство детской книги представляет мою книжку (ту самую историю про древесную лягушку). Несмотря на то, что у меня теперь уже почти тридцать изданий, это снова и снова торжественное переживание: прочитать свое имя в бюллетене участников.

Лейпциг без похода на Центральный вокзал – не пойдет. На углу широкой поперечной аллеи газетный киоск. Здесь сидел чистильщик обуви, который всегда чистил мне ботинки и с которым после чистки обуви я всегда делал глоток из бутылки водки.

Разглядываем с Г. витрины. В гуще толчеи я касаюсь ее губ в поцелуе.

«Что это на тебя нашло?»

«Не знаю, это, должно быть, из-за Лейпцига».

На мачтах перед железнодорожным вокзалом флаги разных стран; всё мирно соседствует.

Г. и я находим место в одном из небольших баров. Он обставлен со вкусом; очень много отделки деревом; на стенах дорогие тарелки и кувшины. Г. вращается на стуле у барной стойки, зажигает сигарету, потягивает джин-тоник. После семи часов работы на радио наконец-то пришло время, чтобы потихоньку прийти в равновесие. Вскоре мы наслаждаемся воспоминаниями: как однажды в Интернационале, после концерта в Гевандхаусе, около двенадцати ночи, поспорили, приготовит нам официант овсяный суп или нет. Как я во время встречи с читателями одаривал студентку-журналистку нахальными взглядами, а после чтений пригласил выпить и занял у неё деньги, чтобы оплатить счёт.

ВОСПОМИНАНИЯ

Маркклеберг. Дом, в котором жила Г., дом, в котором я, как квартирант, занимаю две комнаты. Когда родился Тимм, каждый живет сам по себе. Детский сад, куда мальчик ходит, располагается под окном флигеля, где я проживаю. Как часто я слышу из открытого окна, как воспитательница кричит: «Тимм Линдеманн, ты действительно хочешь…»

Мне было очень неловко, когда девушка, которая была со мной, спрашивала: «Он имеет к тебе какое-то отношение?» Не меньше меня смущало, когда Тимм замечал меня на балконе и через забор спрашивал: «Папа, ты меня сегодня заберёшь?»

Иногда с разрешения его матери я мог его забирать.

Его незабываемые формулировки. При виде полумесяца: «Смотри, сломанная луна». После ливня: «Смотри, луг плачет».

* * *

Прежде чем нам с Г. возвратиться домой, мы идем в Томаскирхе[35] на мотет[36].

Сколько раз мы слушали в этом святом зале орган. Там наши руки невольно соприкасались.

Листок календаря воскликнул: весна! Небо кричит: снег!

Теперь солнце снова должно начать убирать зимнюю грязь. Лист календаря – это еще не весна. Я выпускаю его из рук. Подобно увядшему листу, он скручивается в корзине для бумаг.

Тимм шагает со двора. Я смотрю на часы; он уходит на час раньше, чем обычно.

«С такой слякотью никто вовремя не придёт».

К полудню небо прояснилось. Сияет солнце.

Вопрос Тимму: «Ты уже был у девушки?»

«Нет времени».

Луна светит в оголенную крону тополя сквозь рваную дыру в облаке. На мгновение кажется, что она напоминает изогнутое лезвие топора.

У кузнеца в Д. получаю колья для привязи овец. Он как раз обжигает подкову для лошади из кооператива. В кузнице всегда есть что-то притягательное; кузнечный горн, кузнечные мехи, брызжущие искры, чудо – при помощи молота придавать раскалённому железу форму.

Ковка – древнее ремесло, требующее мастерства и энергии.

Я держу свой нос в дыму, поднимающемся от подкованного копыта.

Я в очередной раз в гневе на сына. Он собирался пойти в соседнее село к столяру; день рождения. Так как уже два часа льёт дождь, я еду по непроходимой проселочной дороге, чтобы забрать его. У столяра много гостей, только одного там нет – Тимма.

Вернувшись домой, я вижу свет в его комнате. Рядом с ним на кушетке М.

«Я думал, ты собирался к столяру?»

«Передумал, я забрал её с вокзала, а потом мы подвисли в «Митропа»[37].

Утро застлано туманом.

Мои овцы Пауль и Паула приветствуют меня, обнюхивая у входа в овчарню. Рядом с Паулой стоят два неуклюжих ягнёнка. Мать лижет шкурку новорождённого и негромко блеет. Потом смотрит на меня так, будто хочет спросить: ну, доволен?

Еще как доволен! Я бегу в дом, смешиваю напиток из муки грубого помола и приношу матери-овце. Она хлебает, а у меня при виде этих двух, полных новой жизнью, становится тепло на сердце.

Незаметно ко мне подходит Тимм, молча улыбается, гладит шерсть овцы и говорит Паулю:

«Ну, что, получил в глаз, а?»

Серебряная цепь от тяжести провисла между двумя столбами. Бисер на ней – скворцы.

Тимм четыре вечера упорно работал, обшивая автоприцеп коллеги древесиной. Счастливый до корней волос он демонстрирует мне своё достижение; солидная работа мастера по телегам. Тот, кто пришел за прицепом, принес с собой бутылку водки. Молодые люди пьют, закусывают обжигающе-солёными огурцами.

Во мне набирает силу соблазн присоединиться. Я оставляю их, исчезаю, гуляю. К тому же шутки гостя настолько омерзительны, что даже моему сыну отвратны.

Язык – как выражение мыслей, чувствования: трахать, отдрючить, отыметь, завалить. Вставить, разложить деваху, воткнуть разок, заправить, подкатить яйца, протащить, натянуть, довести до визга, утомить, кончить, сосать, распечатать, заправить конец, вдуть разок, протянуть через край кровати…

Внушительный выбор для словаря синонимов. Одичалые чувства? Животное отношение к противоположному полу?

«На тебя нельзя положиться».

«Теперь тормози; почему это?»

«Ты хотел отвести меня на завод в город, забрать мопед».

«Совсем забыл. А ты ничего не забываешь?»

«Ничего важного, однако».

Короткая заметка в газете: «Самолёт теряет ракету». А что, если бы она была с готовой к использованию боеголовкой? Кто даст гарантию, что такие или похожие инциденты всегда будут заканчиваться гладко? Разве в таком «случае» не кроется возможность начала войны? По данным бюллетеня США Defense Monitor, на земле накоплено ядерного оружия больше, чем миллион хиросимских бомб. С 1977 по 1984-й американская система раннего оповещения выдала более двадцати тысяч ошибочных сигналов о ракетном ударе на США. Только своевременное вмешательство людей предотвратило катастрофу. За семь лет это могло случиться более двадцати тысяч раз, этот миллион хиросимских бомб мог быть использован.

Что, если какой-нибудь безумец планирует такую оплошность?

В доядерные времена даже самый могущественный, самый богатый правитель не смог бы уничтожить всё человечество. Сегодня существуют средства, которые позволяют это сделать. Кто гарантирует, что где-то не найдется изверг, который спровоцирует гибель человечества? Потому что он желает уничтожения, чтобы снять с шеи личные неприятности; чтобы отомстить за что-нибудь. Или: что, если подчинённые безоговорочно выполнят приказы сумасшедшего? Подумайте о Гитлере. Приказы – кто гарантирует их правильность?

До чего дойдет армия без дисциплины?

Формирование по рангам, подчинение – существенные предпосылки для функционирования военных действий. Прямое и безоговорочное исполнение команд создает опасность глобальных катастроф.

Как только дети приходят в дом, их тянет к Тимму. Он становится по-мальчишески весёлым, расхаживает с ними по лугу, шутит и фокусничает.

Прикатила к нам У. Актриса в Ш. Мы пьём чай, болтаем о её роли в «Фаусте». Тимм играет с её пятилетним сыном.

«Сейчас я наколдую, чтобы лампа потухла».

Волшебник направляет взгляд малыша на муху у окна и молниеносным движением чуть выкручивает лампочку.

«Теперь я наколдую, чтобы за домом с неба посыпались конфеты».

Мальчик летит стрелой к фронтону здания. Тимм бросает горсть обернутых леденцов через крышу.

«Теперь я наколдую, чтобы из окна выпрыгнула кошка».

Он берёт Серую на руки, подходит с ней к открытому окну и кричит: «Прыгай, Серая, прыгай». Кошка прижимает уши, мяукает и, согнувшись, прыгает наружу, в траву.

У. не отрывает глаз от волшебства. Она хочет узнать, что он проделал с кошкой.

Тимм улыбается и отвечает: «Всё просто – сильно ущипнул за задницу».

Больной мужчина – это целых полбольницы. Весь день жалобное бормотание: можешь ли ты принести мне это? Ах, забери у меня это!

Тимм два дня назад без рубашки резвился в саду с собакой. И вот он лежит в постели простуженный. Я убеждаю его прогнать пот, приношу ему горячий чай с лимоном.

«Видишь, ласточка еще не значит, что уже лето».

Ответ: «Опять ты со своими пословицами».

Позже: «Откуда ты, собственно, знаешь все эти пословицы?»

«От твоей бабушки».

«Точно. Припоминаю. Она постоянно приговаривала».

Позже: «А откуда взялось из них что-то про ласточку?»

Я вынужден пожать плечами, но при тщательном размышлении вспоминаю, что эта фраза выведена из басни Эзопа «Расточительный юноша и ласточка». Юноша, увидев первую ласточку, продает свое добро; для чего ему зимнее пальто; весна пришла. Но зима снова врывается в страну. Ласточка замёрзла. Парень посылает ей слова гнева, ведь она обманула его, и теперь ему приходится дрожать и мерзнуть.

Вот такой он негодяй, сын мой! Я возвещаю мудрость, которую только что вывел благодаря своей начитанности.

Он ухмыляется и подтрунивает: «У меня изворотливый папа».

Парень, собственно, всегда был остроумным.

ВОСПОМИНАНИЯ

Лето в парке Маркклеберга. Я забрал малыша из детского садика. Он устремляется в песочницу, я сажусь на лавку. Рядом со мной женщина. Она красит ногти на ногах. Тимм, заприметив это, бесцеремонно спрашивает: «Что это там у тебя?»

«Это лак», – смущенно говорит женщина.

Мальчик мгновение медлит.

Потом говорит: «А моя мама ноги моет»[38].

* * *

«Ты уже был у девушки?»

«Как я могу быть, если я болен».

На проселочной дороге всадник, как когда-то наш инспектор усадьбы. Мужчина живёт в соседнем селе, Метельн, тракторист в кооперативе. Я долго смотрю ему вслед, охваченный вечной тоской по собственной лошади.

Я научился обращаться с лошадьми у своего дедушки Гуцкнехта. Выезжать жеребенка, приучать к оглоблям телеги. Смешивать корм из пшеничной мякины и зерна овса. Чистить шкуру. Лакировать копыта. Заплетать хвост и гриву. Терпеливо, ночи напролёт, на мешке с овсяной соломой в конюшне наблюдать за кобылой, которая должна ожеребиться.

Говорить с лошадью, как с человеком, только более спокойно. Дедушка научил меня обращаться с быками, запрягать, пахать, боронить, сеять. А еще дедушка научил меня вот чему: когда я еду на воловьей упряжке через деревню и какой-нибудь хитрый говнюк спросит: «И куда это вы едете втроём?» – отвечать: «Мимо четвёртого».

Апрель

Первоапрельская шутка. Около девяти семья садится завтракать. Внезапно заскулила собака. Тимм бросается в сарай. Тут же раздается крик: «Лиса! Быстрей, отец! Лиса». Я вижу незваного гостя прямо в зарослях крапивы, в Зандзолле.

Она бешеная?

Она укусила собаку?

Мы привязали Фридварда к молодому вишневому дереву, никто больше не должен к нему прикасаться.

Мы допиваем свой кофе и садимся в машину. Председатель кооператива – охотник; он знает, что посоветовать.

Лисица в овраге. Она перебегает с ячменного поля на пшеничное. Мы мчимся вниз по склону. Не заглушая двигатель, Тимм выходит из машины и хватает толстую палку. Короткая охота. Мы обнаруживаем зверя. Мой Тимм бьёт её. Лиса сильно больна; пасть полна слюны.

Председатель вызывает ветеринара. Тот приходит в дом после обеда. Мы ведём его на пшеничное поле. Врач надевает резиновые перчатки и затаскивает рыжую шкуру в пластиковый мешок.

Бессонная ночь. Собака скулит. Тимм хочет отцепить его. Я прошу оставить, как есть; риск слишком велик.

Вечер понедельника. В почтовом ящике официальный бюллетень о бешенстве, сообщение из Института ветеринарии и в письме районного ветеринара, что лиса была бешеной: «…в течение двадцати четырёх часов ожидаю ваше решение, убить собаку или на шесть месяцев запереть в клетку».

Как решить? Кого спросить?

Мы едем к ветеринару.

Его ответ: «Если вы хотите знать моё мнение, то убить. Если молодая собака проведёт шесть месяцев в клетке с двойными стенами, она больше никого к себе не подпустит».

Тимм спрашивает о других вариантах.

Ветеринар: «Их нет».

«Мы должны пойти к лесничему; он его пристрелит».

«Не может быть и речи».

«Что тогда?»

«Я не позволю предательски застрелить собаку».

«Знаешь другой выход?»

«Собака понимает только меня; только я могу его прикончить».

Сумерки. Тимм несколько минут сидит у телевизора, потом снова перед собакой. Болтает с ним. Волнение гоняет меня из одной комнаты в другую. Мучительные вопросы: как мальчик хочет убить животное? Чем? Когда? Уже темно.

Я кричу: «Ну давай уже наконец!»

Тимм в отчаянном безразличии: «Оставь же меня в покое!»

Утро вторника. Тимм сидит у кофейного столика и курит одну сигарету за другой. Кофе кажется мне горьким. Моя единственная забота: «Ты прикасался к нему?»

«Я же должен был снять его с цепи».

Я не хочу знать, как умерла собака.

Мы решаемся ехать на прививку против бешенства в Шверин. Врач – худая как щепка, долговязая женщина с мужским голосом. Она ругает ветеринаров за их строгие, непреклонные требования, а также нас за то, что мы так поспешили похоронить собаку. Мне нельзя производить впечатление грубияна. Я говорю себе: безопасность, только безопасность. Если ветеринары и врачи-гуманисты не сходятся в этом вопросе, это не мои проблемы. Мы можем снова спокойно вернуться домой.

Могила собаки под молодым вишнёвым деревом. Тимм прикатил на это место большой камень с поля.

«От кабанов».

Тимм рубит деревянную доску, устанавливает; там написано: СОБАКА, ЗАРАЖЁННАЯ БЕШЕНСТВОМ НЕ ТРОГАТЬ!

Теперь обстоятельная надпись бросается мне в глаза. Я спрашиваю моего сына, не мог бы он обозначить это попроще, покороче. Ответ: Опасность угрозы бешенства.

Почему он не написал так – не отвечает. Писать, кажется, для него труднее, чем говорить. Я вспоминаю, как в один зимний день на одной садовой калитке прочитал: звонковое устройство нарушено – пожалуйста, кричите! Почему хозяин дома не написал: звонок сломан?

Чиновник в своей записанной на бумагу речи: «При осуществлении выполнения плана…»

Когда я заостряю его внимание на этом, он говорит, что это означает: «Мы выполнили план».

Утро субботы. Поездка в Любсторф к Вольфгангу Г., он торгует лесом. И ратует за защиту окружающей среды в нашей области. (За глаза я называю его: сенатор окружающей среды Любсторфа). Этот друг со спокойным брюшком и лукавыми глазами смастерил к зиме скворечники; я должен получить некоторые из них для своего сада.

Субботнее утро греется на солнце в своем влажном облачении из росы. Уличные деревья, в основном липы и каштаны, робко набирают зелень. Загадка: сколько зелени на них будет?

Начинается великое переселение на дачи. Навстречу мне катится машина за машиной, многие с прицепами. На них стройматериалы, бетономешалки, мебель. Великое отступление в империю «Я» на ближайшие сорок восемь часов… Обуреваемые страстным желанием творчества наконец-то выходят на строительные леса, садовые клумбы.

Колышущаяся, обласканная ветром рожь. С грустью вспоминаю я о своём детстве, о полях за деревней, в которых сегодня взрываются учебные снаряды советских танковых орудий. Полотенца, которые можно было заказать только в обмен на картофель и рожь; вспоминаю безмятежные прогулки с отцом и матерью по узким проселочным дорогам. Как бы хотелось мне ещё раз пройтись со своими стариками по позолоченному одуванчиками склону к сосновому бору, как бы хотелось…

Вершины холмов – будто причёсанные, после того как над ними протащились восьмиплуговые тракторы.

Моего друга Вольфганга, конечно, нет дома.

«Где еще ему быть? – говорит небольшого роста, пухленькая, любезная жена. – Он собирался туда, к вам, сосчитать какие-то нормы каких-то мест выведения птенцов». Вокруг Дриспета с полудюжины улиц должны были бы носить имя этого человека. По его инициативе все они были засажены деревьями. Когда в прошлом году весенняя засуха истощила молодые липы и рябины, он привел в движение водовоз кооператива и ездил по деревне от дома к дому, чтобы найти мужчин, которые помогут полить деревья.

Чашка кофе, пятнадцать радушных минут и двенадцать скворечников – доход этого солнечного утра.

Пять мест для выведения птенцов я вешаю в своем саду, остальные уношу на болото. Сумерки ткут ему серую рубашку. Насвистывая, я направляюсь вдоль пастбища, к Олл Муур. Жаворонок выводит трели солнцу в постель. Мой взор устремляется вслед за безмятежной песней жаворонка.

Я спотыкаюсь.

Старый пограничный камень.

Пограничный камень – предупреждающий знак: здесь начинаются мои владения! Пограничные знаки – порой непреодолимые барьеры ненависти, раздора, презрения.

Резкая перемена погоды. Ломит кости. Я попросил моего сына взрыхлить последние клумбы многолетников. Теперь я вижу, что он перепахал немного.

«Сойдет и так».

Я указываю на коричнево-зелёные верхушки пырея, дерзко взошедшие из земли.

«Нет пользы сгребать там, где надо мотыжить».

Сегодня я остановился у ручья и с изумлением прошептал: как он чист!

Восхищение самцом воробья; он может ЭТО двенадцать раз подряд.

Ветер в небе заставляет тянуться хор облаков. Боязливо тихо пробуют они первый куплет их песни о дожде. Солист в хоре: восторженный чёрный дрозд. Ветер шел с северо-востока. Теперь он дует с юга. Откуда бы он ни взялся – прекрасная берёза должна перед ним склониться.

Размышление: что, если я не смогу больше двигаться? Найдется ли у кого-то из моих детей для меня время? Наверное, нелепая мысль, когда родители от своих отпрысков ожидают благодарности.

Новая мусорная яма. Мы откопали её между кустами бузины у западного фронтона дома. При этом мы наткнулись лопатой на ржавый ствол пистолета; «Люгер Р-08» с последней войны. Собственно, куда только не ступал сапог немецкого солдата? Кто мог бросить сюда пистолет? Дезертир? Уносящий ноги от Красной Армии, как когда-то это делал я, бросив оружие в озеро под Цербстом?

Мой сын рассматривает пистолет с обычным любопытством.

Позже: Тимм отчистил ржавчину с пистолета и прошелся по нему зеленой эмалевой краской.

«Для нашего музея на стене дома».

Здесь уже висят: подковы, лемех, борона, цепи, тяговые крюки, вилка для уборки свеклы.

«И снова запустили космический корабль».

«Если я не сижу в нём, то мне это не интересно».

Позже: «А когда, собственно, в первый раз туда поднялись?»

«В октябре пятьдесят седьмого».

«А Гагарин?»

«В апреле шестьдесят первого; я как раз был в Москве».

«Даже представить себе невозможно, что это такое невесомость».

ВОСПОМИНАНИЯ

После балетного спектакля в Большом театре мы отправляемся со знакомым в отель «ЛЕНИНГРАД». Распив бутылку вина, мы около полуночи уже забираем наши пальто из гардероба, когда рядом с нами встают два москвича. Один спрашивает: «Немцы? ГДР?»

Мы киваем.

Мужчины приглашают нас ехать с ними на квартиру. В такси мы узнаем, что Алёша всесоюзный чемпион по боксу и что Николай работает инженером на машиностроительном заводе.

Мы у цели – это старый дом на юге Москвы. Внезапно водитель такси кричит: «Слушайте, товарищи, слушайте!» Он включает радио громче. Мы ни с места. На полуночной улице, в напряжении, внимаем сообщению о старте «Восток 1» с Гагариным на борту.

При выходе из машины я оступаюсь, оседаю на колено и слышу рядом с собой радостный крик. Алёша хлопает меня по плечу. Мы сидим до пяти утра, приветливая бабушка Алёши угощает нас водкой, хлебом, фруктами и яичницей.

И всякий раз, когда я хватаюсь за свое болевшее теперь плечо, компания смеется, и хозяин дома каркает: «Не так уж плохо: ты – вниз, зато Гагарин – вверх».

* * *

Тимм ставит на стол большой горшок с альпийской фиалкой и коробку шоколадных конфет.

«Собираешься на день рождения?»

«Нет».

Мальчик улыбается и укоризненно кивает.

«Завтра приедет мама».

«Ага».

«Завтра…»

Я почти забыл про день рождения Г., так же, как и про женский день.

Тимм позже: с письмом. «Я тоже кое-что забыл».

Я читаю. Мальчик стоит рядом.

«Ну, что скажешь теперь?»

«Радуйся!» – отвечаю я и облегчённо возвращаю ему письмо с известием, что у девчонки не будет ребёнка.

Площадь в центре деревни. Молочная лавка. Перед ней скудная дюжина молодых людей. Они противники одинаковости, при этом все выглядят одинаково. Все как один в джинсах. Все как один на мопедах. Все как один в растоптанных коричневых «автостопщиках» на ногах.

Как будто это выжжено во мне: «Адольф Гитлер родился двадцатого апреля 1898 в Браунау на Инне…» Эту фразу мне ежегодно напоминает лист календаря, когда показывает эту дату.

В третий раз иду к председателю кооператива с просьбой очистить отстойник. Сколько раболепного выклянчивания. Сколько времени ушло для маленького, но все же такого важного дела в жизни.

После дней серо-седого неба наконец-то вернулось солнце. Я бросаюсь на поляну, протискиваюсь носом между молодыми стеблями, нюхаю, валяюсь. Если бы трава была съедобной, сегодня я ел бы её.

Тимм открывает рюкзак, ставит на стол выточенный деревянный подсвечник.

«Я сделал это в обеденный перерыв».

«А чем ты еще занимаешься?»

«Изготавливаю лестницы, каждый день изготавливаю лестницы; скучно до рвоты».

Однообразие работы – с этим ежедневно приходится справляться миллионам на конвейерах, в цехах, универмагах, вычислительных центрах. Возникает вопрос, в какой мере школа к этому подготавливает?

Не слишком ли благополучным мы представляем мир нашим детям? Как искусно и неумело консультируют учителя? Могут ли они учитывать способности и желания? Как часто ошибаются претенденты в своих способностях? В чем нуждается народное хозяйство? Какую роль играет желание родителей?

И разве не используют родители свои связи, когда отдают ребёнка учиться туда, куда он не проходит по среднему баллу?

В каждом ли случае персональная оценка ставится выше среднего значения?

Я считаю баллы устаревшими. Они для учителя – удобные костыли для аттестации учеников. Они способствуют развитию карьеризма, являясь лишь полуправдой об ученике. Когда в аттестате стоят одни цифры, из какого-нибудь угла ухмыляется ложь. Никогда не бывает так, чтобы ученик был хорош по всем предметам, никогда.

«Куда ты?»

«Выкладывать стену».

«Ты – и выкладывать стену? У кого?»

«А, есть один тип, который строит дом».

«А сколько он платит?»

«Двенадцать марок в час; запахло деньгами».

Не продиктовано ли жесткое мнение сына о работе в цехе его нежеланием и ленью?

«Я не для того живу при социализме, чтоб надрываться, как при капитализме». «Надрываешься, надрываешься, а потом двенадцать лет ждешь машину».

«Бьешься, бьешься, и тогда, в конце концов, у тебя в руке пара монет».

Всегда ли у молодых людей такое несознательное отношение к труду?

Поздним вечером немного подвыпивший Тимм приходит со стройки.

«У мужика, прикинь, у него есть всё: цемент, известь, прочный клинкер, самый лучший кафель. И окна – я такого ещё не видел».

«И откуда он всё это заполучил?»

«Связи; западные денежки, благодаря которым каждый может иметь перспективу».

Позже: «Справился отлично. И можно увидеть, как надежно сработано. Халтуры там нет».

ВОСПОМИНАНИЯ

Осень сорок первого. Время обучения в усадьбе. Посеяли рядами рожь. Я получил задание идти за рядовой сеялкой и с помощью легкой бороны сеять зерно. Большая сеялка шириной ровно пять метров, моя тоже. Я направляю свою упряжку бежать по следам копыт большой сеялки и упускаю из вида, что следы колес сеялки тоже нужно бороновать.

Вечером приходит крестьянин, видит не боронённые полосы, шипит на меня и требует, чтобы я проборонил все десять гектар заново – только уже в воскресенье.

ВОСПОМИНАНИЯ

Разгар лета. По небу движется гроза. После ужина крестьянин просит всех людей во дворе быстро укрыть последние повозки с сеном. Через несколько минут упряжки уже гонят со двора. Вилы накалывают. Грабли сгребают. Горы сена с шумом летят по воздуху и слоями укладываются на телегу. Стекает пот. Руки становятся слабыми. С первой каплей дождя на гумно уезжает последняя упряжка. А сено не принадлежало кооперативу, добро не было национализировано.

ВОСПОМИНАНИЯ

Осень сорок пятого. Дворянское поместье графа Б. в Ш. становится народным. Батраку поручено прибить к воротам табличку: НАРОДНОЕ ДОБРО. Мужик раздобыл у столяра доски, гвозди. К вечеру вывеска висит.

Остаток досок и лишние гвозди батрак тайком тащит домой.

* * *

Первые крики вокруг скворечников: синица против полевого воробья. Письменный стол, прощай! Теперь меня тянет в сад, надо копать и сеять.

Тимм въезжает во двор. Еще до того, как остановиться, он спрашивает:

«Не хочешь ли по-быстрому съездить в город, в ремесленную палату, по поводу моей квалификации мастера?» От радости я прыгаю, как козел. Так быстро я ещё никогда не запрыгивал в машину. Мы едем в Шверин. Мальчик мечтает о мастерской, и о том, что он хотел бы сделать: мебель, игрушки.

«Быстрое решение, кто тебя на это надоумил?»

«Никто».

«Значит, будешь столяром».

«Ведь ты поможешь мне?»

После беседы с ворчливой секретаршей – она как раз хотела закрыть дверь конторы – мы становимся умнее: пять лет работы у мастера-наставника, учебные курсы, училище.

Тимм: «Начну сразу после армии».

Оптимистичная липа. Вдоль всего ствола пускает побеги, даже там, где падает её собственная тень. Деревья растут, не спрашивая зачем.

Несколько дней Тимм собирает камни с пашни. В мастерской, как это иногда бывает, работы нет. Он относится к этому занятию спокойно; сегодня даже с радостью: два камня – глоток из бутылки.

Похвала председателя: «Ваш сын – трудолюбивый парень, иногда, правда, упрямый, как бычок, которого загоняют в новый хлев». На мой вопрос, почему столяр должен собирать камни, председатель отвечает, пожимая плечами: «Сезонная работа; тут все должны помогать; в сельском хозяйстве иначе не бывает». По-научному ли это?

Шероховатыми штрихами дождь прочесывает шкуру луга. Цветки лютика поблёскивают, как золотые пуговки.

Май

Берёза перед домом должна отдать несколько веток: букет к 1 Мая в прихожей – дело привычки, унаследовано от отца.

Тимм сидит в своей комнате, слушает радио.

«Не пойдёшь на демонстрацию?»

«Я не принимаю участие в демонстрациях за десять марок».

Моё вопрошающее выражение лица. Его ответ:

«Получает каждый, кто приходит. Более того, на трибуне стоят люди, которых я совсем не знаю. Почему я должен приветствовать их с ликованием? Почему они не идут в начале шествия? Так делает даже Первый секретарь французов».

Я приглашаю его на пиво в деревенский трактир.

Из деревни доносится маршевая музыка. Мы попадаем в самый разгар небольшого шествия от одного края деревни до другого.

«Ты видишь, я тоже участвую в демонстрации», – говорит мой сын.

«Но здесь это забава».

Мой сын пьёт свое пиво, я наслаждаюсь кофе. Тимм думает вслух:

«Чем могут заниматься сейчас мои приятели?»

Ловлю себя на мысли: теперь ты, наверно, злишься, что не поехал.

Градус вокруг нас начинает подниматься, за соседними столами начали рассуждать, что для некоторых людей 1 мая не красный, а синий.

Тимм выражается так: «Они уже хватили лишку».

И так: «Этот уже точно пьян в стельку».

Лозунги есть даже в нашей маленькой общине. Я спрашиваю себя: что было бы написано на транспарантах, если бы каждый смог сформулировать свою собственную мысль? Кто читает лозунги? Кто оплачивает их?

Перед памятником павшим воинам можно прочитать: САЛЮТ СТРОИТЕЛЯМ СОЦИАЛИЗМА.

Кто кого здесь приветствует?

Нет такого старого жеребца, который ни разу не заржал бы в мае. Я вижу молодую девушку с длинными, чёрными волосами; пылкий взгляд; фигура, как у настоящей танцовщицы. Она, должно быть, нездешняя, во всяком случае, не из деревни.

Я стою как вкопанный, пристально смотрю. Тимм толкает меня вперёд: «Эй, я здесь». Луна играет в прятки. Ветер снует за ней, от облака к облаку.

Вечером по телевизору «Актуальная камера». Больше сорока минут показывают шествия демонстраций, трибуны и лица ведущих политиков. Не замечают ли ответственные лица, что они надоедают народу такими передачами?

В лесу нарубили бревен для овечьего загона.

На улице молодой человек с плеером. Это устройство позволяет ещё больше эмигрировать в себя. Удивительно, сколько изобретательности проявил человек, чтобы действовать против своей природы.

Весна – всё вытягивается, всё расправляется, всё набирает цвет. Деревья и кустарники поют. Птицы заняты постройкой гнёзд, насиживанием. На полях шум машин, которые сеют, ухаживают за посеянным, удобряют. Вода в золлях[39] приходит в движение от лягушачьих лапок, голубое небо пробуждается от трещащего щёлканья клюва аиста.

И каждый из нас оказывается внутри процесса обновления и преобразования. Починить забор, побелить стены дома, сжечь сухую траву. Г. сеет семена цветов на только что вскопанных клумбах. Тимм моет велосипед. Нашу работу сопровождает громкая музыка. У всех на лицах солнце.

В живой изгороди бузины крики чёрного дрозда: тикс-тикс-тактак-так. Я выбираюсь из шезлонга и прокрадываюсь к кустам, которые полные достоинства носят платье из молоденькой листвы.

Осторожно раздвигаю ветви. Недалеко от подрезанного вишнёвого дерева с размалеванным кончиком хвоста – Мулли. Натянутая, как тетива лука, она присела среди гущи зеленой крапивы и глазеет на крону дерева. Я наклоняюсь за камнем, бросаю и ругаюсь. Тимм наблюдает за мной и кричит: «Ты хочешь отучить кошку быть кошкой?»

Мои глупые овцы. Весь день я уплотнял решетчатый забор. Несмотря на это, ягнята снова бегают снаружи по высокой траве. Мои умные овцы.

Тимм возвращается из города, открывает, усмехаясь, пластмассовый пакет и выпускает молоденькую чёрную кошку.

Я ворчу: «У нас что, их не хватает?»

Мой сын гладит кота, которого называет рысью, поворачивает физиономию зверя ко мне и говорит: «Вот тот злой дядя не любит тебя».

Письмо с просьбой провести молодёжное посвящение. Для этой цели ровно три страницы указаний, что должна эта речь в себе содержать. Я отказываюсь; у меня существуют запреты на выражение предписанных мыслей.

Осенние хлопоты вознаграждены; все посаженные розы принялись.

Я мою посуду. Тимм сидит за столом и дремлет. Я громыхаю кастрюлями, кладу перед ним сухое посудное полотенце. Он не реагирует. Вздыхая, я ставлю посуду в шкаф.

Мой сын: «Уж мог бы что-нибудь сказать».

«У тебя глаза вроде на месте».

На что находчивый парень: «Я подумал, что это доставляет тебе удовольствие».

Лежал на солнце, уснул. Солнечный ожог.

Майская гроза. Молодые листики салата, рассада красной свеклы, ростки астр – всё полегло или изрешечено. Там, где я сгребал, копал, полол пырей, поливал, град уничтожил всё, что солнце ласково гладило. Я чувствую, что скручиваюсь в майской прохладе, как осенний лист.

Стригаль овец из Цикхузена, Герхард В. Этот маленький, щуплый мужчина, напрягая лоб, хватает барана и зажимает его между ногами. Пауль брыкается и бодается рогами. Герхард связывает ему ноги и усаживается с ножницами.

Ручей пушистой шерсти. От вида голого животного мне становится зябко; я иду в дом и натягиваю шерстяной пуловер.

Недалеко от бараньей цирюльни в траве на корточках сидит мой сын и отбивает косу. Герхард даёт ему несколько советов.

«Средневековая работа», – говорит Тимм.

«Учиться никогда не поздно», – отвечает тот.

Шепча, он признается мне, что много лет назад думал так же; будучи девятнадцатилетним, он считал всех тридцатилетних стариками, а сорокалетних покойниками.

Тимм пробует отбитую косу: «Достаточно!»

А потом: «Только представь себе, этим раньше вспарывали себе животы».

Тимм о старом мужчине: «У него уже кладбищенская земля сыплется из карманов брюк».

С пастбища на Аландсберг доносятся крики доярок. Ночью вырвались молодые быки. Тех, что уже убежали, куда хотели, ударами кнута загоняют обратно.

На столбе изгороди вьющееся растение. Белыми чашечками цветов оно черпает солнце из утреннего ветра.

«К нам кто-то заходил?»

«Два типа с рюкзаками, из Берлина. Они хотели посмотреть, как ты здесь живешь. Как будто мы обезьяны в зоопарке».

«Надо было всё-таки пригласить их на чай».

«Ты в самом деле не знаешь, чего хочешь. Приходят люди – это действует тебе на нервы, я отправляю их подальше – ты ворчишь».

Сын кузнеца из Дамбека тарахтит на отремонтированном мопеде Тимма по проселочной дороге. Я живо трясу своего сына[40].

«Нельзя так просто доверять двенадцатилетнему мопед… мало ли что может случиться… и прав у него нет…»

Мой сын потягивается.

«Как он должен учиться ездить, если он не ездит?»

Чем больше понимания, тем больше потворства, говорит старое изречение. Но здесь не может быть никакого потворства: здесь речь идёт о жизни, поэтому долгих споров быть не может.

Я жду, пока Тимм подъедет к дому. Он хлопает меня по плечу: «Да, ты прав».

Тимм и M. играют в бадминтон. По радио сообщения о вялых переговорах по проблеме разоружения. Мальчик и девочка визжат и смеются. Я выключаю радио.

Ближе к закату солнца к дому подкатывает черная «Чайка».

Тимм кричит: «Отец, там кто-то важный приехал».

Перед входной дверью мой друг Вольфганг Шп. и профессор С., долгое время президент академии сельского хозяйства, а теперь на пенсии.

Старый С. Я вспоминаю его интересные лекции о генетике, прослушанные в университете в Галле. Я спрашиваю о его намерениях и приглашаю в дом.

«Позже, – говорит тот, кому далеко за семьдесят. – Позже, сначала я хочу хоть полчаса послушать перезвон жерлянок».

Вольфганг с давних пор в общении с профессором, при случае он навещает его.

«Когда он услышал о жерлянках, – говорит мой друг, – его было уже не удержать».

Воскресное утро на озере. Мы сидим на узком причале, пристально смотрим на рыболовный флот из удочек. Пар над водой. Стебельки камыша молчат в неподвижности, как знамёна в безветрии на утренней заре. Где заканчивается камышовый пояс, расположилась лебединая пара. Птицы прячут головы под крыльями, вытянув ногу назад. Неуловимое течение гонит эти два белых острова к открытой воде.

Недалеко от лебедей лысуха со своими пятью ребятишками, серыми «клецками» на крошечных волнах. Мы сидим на корточках, наслаждаемся тишиной. Слушаем дыхание друг друга. Положение удочек остается спокойным; не клюёт. Я не злюсь, что окуни не голодны. Мне достаточно сидеть, дремать, смотреть на худое лицо моего мальчика, хранить молчание. И я чувствую, ему это тоже нравится.

У дороги старая скамья. На её кривых ногах носочки из золотых одуванчиков. У фронтона дома на проводе молодая кукушка. Побирается в поисках еды.

Иногда я чувствую себя по отношению к моему сыну как полевой жаворонок, который теперь кормит большую кукушку.

«Почему пришёл так поздно?»

«Собрание».

«О чём речь шла в этот раз?»

«Как всегда; что мы за мир и что мы должны выполнять план».

Позже: «Каким самовластным надо быть, чтобы толкать такие речи. Как будто они – преблагой Бог».

Позже: «На собрании больше никто ничего не говорит. Все заткнулись. В самом деле, к чему говорить? Они же знают всё лучше. Если хоть раз позволили бы человеку сказать, что он думает. Почему так нельзя?»

Тимм в последние дни беспокоен, несобран. Чем он может быть загружен?

Ответ: «Это тебе только кажется».

На деревенском пруду два взволнованных мальчика. Они вырезали из коры лодочку и спустили на воду. Теперь ветер ведет свою игру с посудиной; она дрейфует в камышах.

Тот, что поменьше, топает ногой. «Проклятье, что нам теперь делать?»

Тот, что побольше, вслед за ореховыми скорлупками бросает кусок земли; на возникающих волнах они, качаясь, медленно возвращаются к берегу. Мальчик смеётся.

«Видишь, сначала они хотели делать то, что они хотят, теперь они должны делать то, чего хочу я».

Утреннее солнце в майских зелёных штанах.

Рапсовое поле – золотой паркет для танцующих пчёл.

В бреющем полете над холмами пронеслись два реактивных самолета. Деревья задрожали.

Без умолку поет медведка. Всегда в темноте.

Всему своё время – опыт, с которым мы должны мириться всю нашу жизнь. Все берёзы, которые мы с Тиммом сажали осенью у оврага, засохли. Лесник В. советовал подождать до весны, до появления первых листьев.

Сорняки не растут там, где гнётся спина. Но что является сорняком? Разве из лебеды не получается витаминный салат?

Разве ромашковый компресс не утоляет боль? Разве нельзя приготовить из мать-и-мачехи чай? Пусть сорняки никогда не заканчиваются, чтобы можно было лечить спину, которая слишком сильно над ними гнётся.

Как долго всё же надо копать, чтобы добраться до воды!

«Иди к зубному врачу!»

«Подождёт».

«Верни одолженные грампластинки!»

«Подождёт…»

У молодёжи, вероятно, всегда есть время и… всегда нет времени – в зависимости от настроения. Чтобы принести консервный нож из кладовки, у Тимма времени нет; он не задумываясь пилит жестяную банку кухонным ножом посередине.

Наконец я убедил Тимма поменять треснувшую черепицу. Только он забрался на крышу, как со стороны Олл Муура донесся будоражащий крик. Мальчик тут же прыгает прямо с верхней ступени стремянки в траву и бежит.

«Только взгляну, что там сломалось».

Через несколько минут он возвращается и тащит из амбара конец старой цепи; закидывает на плечо и снова убегает прочь.

«Там прицеп опрокинулся, надо помочь».

Черт возьми! А кто поможет мне с раствором, чтобы он не намок?

Я поднимаюсь на крышу и сам укладываю черепицу. Полагаю, что в юности мне тоже больше нравилось помогать по хозяйству соседу, чем отцу.

На окне муха. Она ударяется о стекло так, будто того, чего она не видит, нет вовсе. Порой я веду себя так же, и никак иначе.

Открытие рыболовного сезона, открытие парусного сезона – мы с Тиммом и М. едем открывать сезон купания в Воленбергер Вик. В воздухе ни ветерка. Угнетающая жара. На пляже люди, люди. От конвейера, где они сидят рядом друг с другом, они убежали отдыхать на пляж, где теперь лежат рядом друг с другом.

Кемпинг-лагерь, палаточный лагерь, лагерь содействия развитию спорта и техники, лагерь для отдыха и работы, полевой лагерь, зимний лагерь спорта, летний лагерь, лагерь специалистов – лагерь… лагерь…

Я пускаюсь в плавание наперегонки. Мой сын позволяет мне выиграть. Я хватаю воздух ртом, как загнанная собака, и спрашиваю: «Почему?»

Ответ: «Должен же ты хоть раз пережить успех».

Я дрейфую. Животом вверх. Рядом со мной дрейфует рыба. Животом вверх.

Разговор с М.: «Почему ты не идёшь в воду?»

«Должна прочитать это». Она показывает мне энциклопедию Античности. Моё удивлённое лицо. Её ответ: «Чтобы суметь понять «Кассандру»[41] Кристы Вольф».

В буковом лесу. Не верю своим глазам. Тёмный, трепещущий клубочек кувырком летит из-под кроны дерева. Сразу после этого еще один. На мгновение замираю. Потом как можно тише шаг за шагом подхожу к стволу дерева. Прячась за ним вижу, как крошечные воланчики забегают в малиновый куст. Оттуда я слышу приглушенное вак-вак-вак.

На это отвечают нежным поклоном, я знаю, так ведут себя цыплята. Касаюсь ствола следующего бука. В этот момент из ягодного куста топает кряква. С висящим крылом она танцует по кругу и возбуждено кричит: кряк-кряк…

Такое поведение мне знакомо; я наблюдал его уже у куропаток; старая утка пытается отвести меня от своего выводка и делает вид, что у нее повреждено крыло. Я остаюсь стоять как вкопанный. Птица вводит меня в заблуждение, но, заметив, что я не реагирую, снова скрывается в зарослях.

Тишина.

Десять минут? Пятнадцать? Не знаю, как надолго любопытство пригвоздит меня к стволу.

Утки, должно быть, скрылись так, что поминай как звали. Но моё терпение вознаграждается. Я снова слышу манящее вак-вак-вак. И как по заказу в воздухе кувыркается следующий утёнок. Шлепается о мягкую лесную почву, поднимается на ноги и скрывается в кустарнике.

Мой взгляд скользит вверх, до разветвляющихся сучьев. Там гнездо – вероятно, покинутое хищным канюком. Может, утки специально выбрали это осиротевшее место в кроне дерева для детской, чтобы в первый же день жизни посредством падения подготовить своих ребят к суровости бытия?

Неподвижная гладь пруда в раннем солнце. Рыба еще слишком сонная, чтобы подняться на поверхность.

В стекающих каплями сумерках на крышу садится голубь. Подобно тому, как человек, прежде чем войти в дом, стряхивает дождь с плаща, голубь ерошит оперение, снова, не торопясь, приглаживает его, поворачивает голову то в одну, то в другую сторону, как будто осматривает местность. Скажи, голубь, где ты начал свой полет? Куда тебя тянет? Несёшь ли на лапке записку от друга к другу? Или секретные распоряжения, касающиеся войны?

Рассветает. Я подхожу к входной двери, ловлю влажный тёплый воздух. Тут мой взгляд устремляется к крыше; тихое хлопанье крыльев голубя. Как будто бы он ждал меня, чтобы попрощаться. Птица делает два неровных круга, а затем уходит прямиком на север. Достигни своей цели. Голубь!

Сухая, тёплая ночь. Тимм уехал в город. Я нежусь в траве перед домом, смотрю в небо. Оно такое высокое, ясное, с полной луной. Ярко светят звезды. Я вспоминаю августовский вечер в летнем лагере «Артек» на Чёрном море. Рядом со мной сидит темнокожий мальчик. Он, как завороженный, смотрит на небо и, преисполненный восхищения, говорит: «Как красиво! Я никогда не видел ничего подобного!» Ребёнок был родом из промышленного района США.

Теперь в поле моего зрения движется крохотная, сияющая точка, – спутник. Я наблюдаю за стремительным полётом космического аппарата с севера на юг. На несколько минут ясное звёздное небо для меня тускнеет.

Зной, заставляющий встать на колени. С едва заметным воздушным потоком тянется вонь навозной жижи со свинофермы. Долетает на нашу сторону. Вокруг воняет как в клоаке.

Дела скверные. Мне хочется напиться. Я был на заседании правления союза, остался на ночь в Ростоке, а теперь нахожу записку на столе: «Пока! Скоро увидимся».

Комната Тимма пуста.

Куда его понесло?

Почему тайком?

На оконном стекле капля дождя; слеза боли странствующего облака. Ветер подхватывает её со стекла и раскалывает на много маленьких страданий.

Говорят, если птица исчезла, нужно осмотреть клетку. Я ищу по комнатам, будто могу его где-то найти.

Чем мне теперь согреться? От чего остыть?

Приказываю себе: не глупи, старик! Ты чувствуешь оскорбленным свое тщеславие, потому что мальчик не поставил тебя в известность. При его спонтанности этого безмолвного переселения можно было ожидать.

С утра думаю: Ехать в мастерскую? Не ехать в мастерскую? Только не становись чучелом! Я не еду.

Вечером неожиданно появляется Вольфганг Шп., ухмыляется. Я рассказываю ему, что Тимм исчез с мешком и пакетом. Я выдвигаю все возможные предположения, где мог спрятаться парень. Шп. некоторое время смакует мое уныние. Наконец он говорит: «Я должен передать тебе привет от твоего мальчика; он живёт в нашей деревне у своего знакомого, корзинщика».

Я бегу через пастбище, бросаюсь в скошенную траву, прячу нос между соломинок. Чувствую запах пряного аромата.

Мгновение, когда жизнь кажется настолько совершенной, что хочется умереть.

Послесловие

Тилль Линдеманн в беседе с Хельге Малхов

М а л х о в: В то время, когда тебе было 19 лет и ты переехал в деревню к своему отцу, знал ли ты на самом деле, что отец напишет книгу об этом времени?

Л и н д е м а н н: Нет. Я знал только о том, что он ведёт дневник. Он постоянно делал записи и иногда странным образом расспрашивал меня. Это было непривычно. И поэтому я в конце концов однажды тоже настоял на его ответе: что ты постоянно спрашиваешь меня о каких-то странных вещах? Дело в том, что это было несвойственно для него, поскольку в остальное время мы почти никогда не разговаривали друг с другом. Как-то раз он сказал, что пишет дневник о нашей совместной жизни. Вероятно, он уже чувствовал, что надолго нам вместе хорошо не будет.

М а л х о в: Книга вышла уже через несколько лет, в 1988-м.

Л и н д е м а н н: Да, практически это уже была книга времён воссоединения Восточной и Западной Германии. Относительно него это была книга, в которой он проявил возмущение, в которой многое в ГДР подвергал критике.

Раньше он бы такого себе не позволил, но тогда уже наступило время перемен. Потихоньку всё становилось более либеральным, в том числе и в литературе, – в воздухе уже витал переворот. Вот почему он рискнул немного выйти за рамки и покинуть зону политического комфорта.

М а л х о в: Ты знаешь, почему между созданием книги в 1981–1982 годах и её изданием прошло так много времени?

Л и н д е м а н н: Чтобы понять это, я ещё и расспросил свою мать: книга была слишком смелой для издательства «Volk und Welt», потому что содержала ряд опасных мыслей о ГДР, исходивших как от него, так и от меня. По этой причине она лежала в ящике письменного стола. Как-то раз, в восьмидесятые, мой отец на одном приёме встретил сотрудника «Buchverlag Der Morgen», издательства, которое всегда не очень-то придерживалось партийной линии и порой было несколько смелее других издательств.

М а л х о в: Ты помнишь, какой эффект произвела книга после своего появления?

Л и н д е м а н н: У меня совершенно не осталось об этом воспоминаний. Думаю, что я полностью их вытеснил, потому что мне нисколько не понравилось то, что мой отец просто взял и опубликовал это, не спросив меня.

Все знали, что в книге я и есть тот самый Тимм, о котором он пишет. Мне это было крайне неприятно. Я расценивал это как пристальное разглядывание моей жизни. А он просто выложил это, не спросив меня. Мог хотя бы показать мне это заранее. Он элементарно поставил меня перед свершившимся фактом, конечно же, это было вопиюще.

М а л х о в: Как на это реагировала твоя мать?

Л и н д е м а н н: Моей матери это было по нраву, и она оказывала содействие и создавала популярность книге в своих кругах. После множества детских книг эта была первой книгой для взрослых читателей, и поэтому увлекала. Ведь отец вышел из детской и юношеской литературы, и его коллеги в ГДР, как я полагаю, слегка посмеивались, не принимали книгу всерьёз. Прежде всего это когорта, находящаяся выше Мекленбурга, Хельга Шуберт, Христа Вольф, знаменитые имена по тем временам. Часто встречающиеся там, на вечеринках анклава деятелей искусства.

К слову, мой отец всегда был великодушен и сам устраивал вечеринки во дворе своего дома. По-моему, это то немногое, что я унаследовал от него. Устраивать вечеринки и собирать народ. Ему просто доставляло удовольствие быть хорошим хозяином. Дом был всегда полон гостей из Лейпцига, из Ростока, иностранных гостей, например, из Казахстана. Это всегда было для него волнительно. Он стоял у плиты, стряпал, закупал с избытком вина, а в саду всегда был костёр.

В какой-то момент он переставал пить, потом в девять сваливал, а вся компания продолжала пировать. А утром он вставал в четыре, убирался и наводил чистоту. Это я хорошо помню и очень часто думаю об этом.

После поворотного момента в Германии всё это закончилось. Люди потянулись в другом направлении. В ГДР вдруг стало не так интересно, уже не круто проживать в деревне. Теперь надо было ехать в Париж, в Нью-Йорк и Лондон, и всё рассыпалось. Подобное происходило и с моими друзьями. Изо дня в день они исчезали. Уже потом, в конце девяностых, всё восстановилось и люди опомнились. Начали возвращаться те, кто уехали первыми, перебесились. Затем возникло напряжение. Речь шла о том, чтобы снова найти работу. После воссоединения Восточной и Западной Германии многие потеряли свои рабочие места и вынуждены были искать для себя что-то новое. Рабочего места, на котором ты трудился, больше не было. Начался период мероприятий по созданию рабочих мест для безработных. Во времена ГДР это было так: у тех, кто занимался искусством, всегда были какие-либо заказы. Художник не оставался голодным, и так происходило изо дня в день. Ты должен был приспособиться к рыночной экономике. Если ты, к примеру, не считался галеристом – это конец. Я впервые видел, как признанные художники работают где-то на внутренней отделке помещения или вынуждены вдруг преподавать, давать уроки рисования или что-то в этом роде… Мой отец тоже столкнулся с этим. Встреч с читателями осталось совсем мало. Хотя имелось несколько старых групп в библиотеках, но у школ, к примеру, больше не было средств, чтобы платить за встречи с читателями. Ведь во времена ГДР он реально был в разъездах, из одного небольшого городка в другой, от Стендаль в Дессау, от Дессау в Биттерфельд-Вольфен и т. д. Он знал многих учительниц и учителей и директоров в школах и всё тогда организовывал сам лично. Долгими часами по утрам он сидел и писал письма, компоновал свои маршруты. Всё происходило через почту, мобильного телефона не было. В день он писал по 20–30 писем. Потом на велосипеде приезжала почтальонша и закатывала глаза, потому что у него для неё снова имелась целая пачка писем. Потом дело прогорело, и в какой-то момент деньги, к которым он привык, исчезли. При ГДР он был далек от страданий. У нас всегда были новые автомобили, благодаря его поездкам и книгам снова и снова зарабатывались деньги.

М а л х о в: И он был членом партии?

Л и н д е м а н н: Нет, но в принципе он был положительно настроен по отношению к ГДР. К тому же политически было проще написать детскую книгу, чем книгу для взрослых, в которой не так-то легко спрятаться. Он просто писал о лягушке зимой. У него было такое стихотворение: «Что делает лягушка зимой?»

В соседней деревне, через поле, сидели такие важные авторы, как Герхард и Христа Вольф, с которыми он время от времени встречался…

М а л х о в: Еще раз вернемся к тем месяцам, когда твой отец наблюдал за тобой. Согласно книге это происходило с сентября по май.

Л и н д е м а н н: Нет, в действительности это продолжалось почти два года.

М а л х о в: В начале повествования ты всплываешь совершенно внезапно, так, будто ты решил переехать к своему отцу. Так ли это было на самом деле?

Л и н д е м а н н: Нет, полностью добровольным это не было. В Ростоке мне полагалось ученическое место, которое в ГДР не так-то просто было найти. Собственно, мои родители хотели, чтобы я изучал искусство или литературу, но поскольку я был невероятно плох в школе, то окончил только 10 классов. Об аттестате зрелости можно было даже не думать. Тогда, по крайней мере, надлежало обучиться хотя бы художественному ремеслу. Только не пойти ко дну и не опуститься еще ниже, а что-то такое, о чем можно было бы сказать: мой сын – гончар, или мой сын – мастер по керамике. Но ничего из этого не сработало, у меня возникли настоящие трудности, чтобы найти ученическое место, пока в последнюю минуту мой обеспокоенный отец не раздобыл мне место ученика столяра на комбинате жилищного строительства в Ростоке. По времени это произошло впритык – за 14 дней до начала обучения.

Ведь в ГДР ты обязан был работать, в противном случае незамедлительно получишь уголовное дело за антиобщественную позицию. Бывало даже сажали в тюрьму. Но договор на обучение был своего рода договором-кляпом: следовало принять обязательства, после чего к тому же не менее трёх лет отработать на этом комбинате жилищного строительства. Сначала я еще думал, на стройке, ладно, мой бог, бывает и похуже. Но вот где была собака зарыта: это оказалось поточное производство окон. Это было совсем, совсем невыносимо. Чтобы расторгнуть этот договор, ты должен был или иметь смертельную болезнь, или переехать куда-нибудь – и поскольку я хотел уйти с этой работы, то просто переехал к своему отцу в деревню. Так что я покинул место пребывания в Ростоке и должен был официально сообщить об уходе. Всё это происходило в ГДР крайне бюрократически. В течение семи дней необходимо было зарегистрироваться по новому адресу, после чего туда реально следовало переехать, всё чётко контролировалось, штази-шпионаж везде и всюду. За четыре недели у своего отца я переоборудовал мансарду. У него там лежало немного лесоматериала, я начал с изоляции, потом всё остальное. Даже электрику я провёл сам. Это создавало настроение. При этом я слушал много музыки, действительно было классно.

М а л х о в: Значит, это не было бегством от своей матери?

Л и н д е м а н н: Нет, совсем нет, нисколько. Я всего лишь хотел уйти с этой работы. Мой план состоял в том, что теперь я отдыхаю у отца в течение шести-семи месяцев, а потом возвращаюсь в Росток. Но я быстро сообразил, что так не пойдет, ведь он начал донимать меня: «Когда ты собираешься начать работать?» Я думал, что для начала я поживу наверху пару месяцев вот так, ничего не делая, и ведь при том, что я умею, я мог бы жить, не напрягаясь. Я раздобыл бы пиломатериал, соорудил бы какие-нибудь полки, выточил бы что-нибудь. С подобной работой можно было свободно жить в ГДР. Какая-то нехитрая халтура, но этот расчет был произведен без моего отца: «Ты должен немедленно найти работу, ты не можешь сидеть дома сложа руки» Я: «Конечно, я могу, но что?» Он: «Приедет полиция» Я: «Откуда им знать, что я не работаю?» Тогда он снова: «Тогда я сам им скажу об этом. Так не пойдёт. Ты не можешь тут болтаться просто так». Таким образом он практически заставил меня найти что-то поблизости. Что оставалось, так это сельскохозяйственный производственный кооператив, ничего другого там не было. Потом я попал в этот долбаный офис председателя этого кооператива, который сразу же отправил меня в отдел по строительству, из-за придирки к моим длинным волосам. В то время в ГДР, в деревне, вообще ничего не было. В конце концов, в этом отделе по строительству я попал к мастерам по телегам, к плотникам. Я представления не имел обо всем этом деле: монтаж стропильных конструкций, изготовление черенков для обычных и совковых лопат, колёса для телег.

М а л х о в: И кресла-качалки?

Л и н д е м а н н: Нет, но вполне серьезное производство телег и плотницкое ремесло. Всё вручную, станков почти не было, всё на уровне Средневековья. Сначала я некоторое время находился в одной большой деревне, на так называемом опорном пункте. Но после, поскольку никто не хотел этим заниматься, я был переведен в совсем маленькую деревню, в перекошенную развалюху, к очень старому человеку, плотнику и, собственно, это было самое прекрасное время. Он был чрезвычайно хорошим ремесленником, но уже в полдень начинал пить свою водку. Мы не разговаривали друг с другом, он хотел, чтобы его оставили в покое. Я тоже. Это было замечательно. Причем он меня терпеть не мог. Из-за длинных волос он постоянно говорил мне «Моцарт»: «Моцарт, давай, убери стружку! А потом заканчивай работу!»

Между делом я мог там подхалтурить и довольно часто пользовался этой возможностью. В совокупности всё это называлось «Взрослая квалификация», для которой в конце концов получали своего рода подтверждение. Но нужно было продержаться два года.

М а л х о в: А потом, в какой-то момент, пишет твой отец, на стол легла записка: «Я ушел!»

Л и н д е м а н н: Нет, это было не так. Просто наша совместная жизнь обострялась все дальше и дальше. Мы отдалялись друг от друга всё больше, пока это не переросло в проблему. К примеру, он всегда вставал по утрам крайне рано. Мне было 18 или 19, и как раз по выходным, когда отработаешь целую неделю, спишь долго. На выходные, как обычно, приехала моя подруга. Тогда мы, конечно, долго спали. А он встал – чётко под мансардой находился гараж – к циркулярной пиле и принялся пилить. Потом он пришел в хорошем настроении, поднялся по лестнице, постучал к нам в дверь в 8 часов: завтрак готов.

Сегодня я смотрю на своих детей, они тоже долго дрыхнут. Тогда же – это всё чаще и чаще нас сталкивало, и мы только орали друг на друга.

М а л х о в: Так ведь он даже описал, как вы дрались.

Л и н д е м а н н: Да, и это действительно стало триггером для того, чтобы я ушёл. В какой-то момент я смог позволить себе купить автомобиль, совершенно старый «Трабант», с несинхронизированной ступенчатой коробкой передач, 1953 года выпуска. Тогда я перебрал его, встроил акустические колонки и время от времени опробовал. Потом пришел он, и я должен был выключить эту грёбаную музыку. Для него это было как бы громко. Он тогда возился около своих ящиков с цветами, и тут внезапно ситуация обострилась. Кажется, он дал мне пощёчину еще в машине.

Он наклонился ко мне и заехал мне тыльной стороной ладони. На это я выдал какую-то дерьмовую реплику: «Оставь меня в покое», что-то в этом роде. Это являлось для него уже провокацией, и он сказал: «Если ты сделаешь так еще раз, то я тебе врежу по-настоящему» А я: «Тогда ты получишь в ответ. Ведь ты рехнулся. Ты больше не посмеешь меня бить» И тогда он снова съездил мне ладонью. Он не контролировал себя. Он таким образом возвышал себя. Мгновенно он представил себя в качестве боксера – он занимался боксом в Гитлерюгенд, – и я ему просто… я думал, я не бил его, я только попросту его отталкивал. А потом он снова стоял передо мной: «Брось, я тебя прикончу, у тебя нет шансов!» Как-то так. После этого он поднялся на мансарду и выкинул все мои вещи в окно.

Это произошло в выходные, моя сестра присутствовала при этом, много крика, серьезная драма. Потом я собрал свои вещи, сложил в машину, уехал к другу и больше никогда уже не заходил в его дом. Сначала я жил у этого друга, а неделю спустя купил себе дом в деревне. Это произошло довольно быстро, это было сравнительно легко…

М а л х о в: Твои мать и отец в то время были еще вместе?

Л и н д е м а н н: Да, они были вместе, но жили отдельно. Моя мать по-прежнему жила в Ростоке и всегда приезжала к нему только по выходным. В большинстве случаев по воскресеньям она возвращалась довольно рано, потому что она тоже элементарно не выдерживала стресса с ним.

М а л х о в: В книге твой отец много пишет в воспоминаниях того времени, когда ему было столько же лет, сколько тебе тогда, о своём военном времени. И там он пишет, что вы с ним спорили о его роли во времена национал-социализма. Ты помнишь это?

Л и н д е м а н н: Ну да, я полагаю, если тебя так же поджимают стычки со своим сыном, который именно сейчас находится в сложном периоде, как я тогда, тогда ты о многом задумываешься. Сегодня со мной происходит то же самое, когда вижу свою дочь: например, когда я вижу, как она обращается со своим ребенком, мне довольно часто приходится вспоминать то, как я обходился с ней, когда был в ее возрасте. Самое смешное, что обнаруживается много сходства. К примеру, у нее появился ребенок, когда она тоже была очень молодой. Впрочем, она, гораздо больше, чем я, вросла в семью. На самом деле жаль, что со мной и с моим отцом такого не произошло. И все-таки здорово, что мы с ним провели это время вместе. Конечно, нас это связывало. Это наверняка тоже запускало в нем размышления о молодости: конечно же, на самом деле Тиллю тут очень хорошо.

У него есть работа, даже уже есть автомобиль, у него есть музыка, у него есть подруга – а я в его возрасте лежал в окопах… Мне всегда это преподносилось так. Он регулярно заставлял меня чувствовать себя виноватым, по меньшей мере, он помещал себя на пьедестал по отношению ко мне: я не должен жаловаться. Я в твоем возрасте босым бегал по жнивью, а в животе – картофелина в мундире. Вероятно, в то время они были вынуждены собирать колосья после жатвы, подбирать оставшиеся колосья, потому что были бедны. Босиком, это совсем плохо. Потом речь шла об окружении на войне, об окопах. Я до сих пор не знаю, правда ли всё то, о чем он рассказывал. Якобы в его теле был осколок гранаты, который блуждал по нему. Я расцениваю так, что, быть может, половина из этого соответствовала истине. Он на самом деле многое приукрашивал и преувеличивал. После я возражал: «Я бы спрятался, я бы не пошел на войну. Почему ты вообще позволил втянуть себя в это? Ведь ты мог спрятаться» А он: «Не вышло. Они искали и забирали». Тогда я снова: «Скорее я пошел бы под арест. Я никогда в жизни не пошел бы на фронт, стрелять в людей. Это против моей природы. Лучше я попал бы в тюрьму». «По законам военного времени тебя пристрелят, если ты откажешься от военной службы» – был его ответ.

Несколько лет спустя я действительно отказался от военной службы – против его воли. По этой причине штази постоянно действовали нам на нервы.

Ему даже пришлось лично явиться в военкомат и объяснить там, почему в этом вопросе он больше не имеет на меня никакого влияния.

М а л х о в: В книге он пишет, что ты намеревался пойти в армию.

Л и н д е м а н н: Именно так, полный промах! Впрочем, если бы он описал мое реальное отношение к армии, это выглядело бы как заявление об ошибочности ранее совершенных им действий. У меня все еще осталась объяснительная записка об отклонении от службы, написанная мной. В те времена это было грандиозным событием. Моя позиция была такова: сажайте меня, но я ни в коем случае в армию не пойду. Когда я еще раз повторил это в районном военкомате, началось светопреставление. Мне пришлось присесть рядом, тут же возник товарищ из штази, и стал меня развлекать дальше. Абсолютный стресс! После этого они оставили меня в покое на полгода, и заявили, что я должен еще раз всё тщательно обдумать. Они предоставили мне отсрочку. В любом случае дальше следовало освидетельствование призывников. Но за это время я получил право родительской опеки над своей дочерью Неле. А из этого уже проистекала конфликтная ситуация. Дело в том, что в этом случае мои родители обязаны были взять ребенка к себе. Я не знаю, связались ли они с военкоматом. Ведь нужно же было куда-то деть Неле. Мать было не отыскать. Быть может, по этой причине мне страшно повезло. Еще дважды я получал повестки, неоднократно отправлял туда копию моей объяснительной, а потом в какой-то момент дело заглохло, да и в стране уже наступили перемены.

М а л х о в: В своей книге твой отец описывает так же ваши разногласия о ГДР, например, где речь идет о незаконном переходе из Германской Демократической Республики в Федеративную Республику Германии и в Западный Берлин, о людях, которые бежали на лодках через Балтийское море, и т. д. А ещё о запрещенном западном телевидении. Создается впечатление, что ты непокорный, а он пытается защитить государство. Это впечатление верное?

Л и н д е м а н н: Защитить государство – это слишком громко сказано, ведь у него были абсолютно любые возможности, которые вообще могли быть в ГДР, за исключением свободы передвижения. Тогда некоторые из его коллег даже осмеливались ездить на Запад, где тоже преподавали, и впоследствии рассказывали о той стороне потрясающие истории. К примеру, его лучший друг в то время часто ездил в Швецию, и потом показывал нам фотографии. Я думаю, что мой отец тоже с удовольствием бы ездил, но это было для него под запретом. Несмотря на это, он имел возможность жить достойной жизнью. Он мог, как я уже упоминал, компоновать поездки, он неплохо зарабатывал на своих встречах с читателями, его книги всегда издавались. Он создал так называемый книжный базар, на котором прямо-таки с радостью подписывал детские книги и т. д. Он снова и снова возвращался на новом автомобиле, это был вопрос статуса.

И он знал людей, которые ремонтировали машину. Он не мучился, как другие в ГДР. Да, у обычных рабочих смена начиналась в шесть утра, самое позднее, в половине седьмого, если тебе действительно повезло. Работа в офисе, может быть, в семь. Утром, между пятью и шестью часами, автобусы были битком набиты. Если автобус ломался, становилось холодно, это было полное дерьмо. Работать на конвейере или стоять в поле под дождем и вскапывать свеклу. Он же, напротив, благополучно сидел в тепле. По спортивным соображениям он каждый день приносил из леса дрова, которые потом по выходным пилил. Это была его тренировка. Он понятия не имел, каково это, застревать на мопеде в грязи. Оставить эту штуку лежать и идти на работу пешком 8 км. Естественно, он тоже считал репрессии партийных идиотов скверными. Но в то время это было так. Необходимо было очень со многим соглашаться. Всё всегда нужно было как-то проворачивать и улаживать тайком. В бытовке домостроительного комбината, конечно, тоже расслаблялись, а потом входит бригадир и все умирают от страха. Наказания были драконовские, и особенно за подстрекательство против государства. Тем не менее это относится и ко мне: в ГДР были потрясающие моменты, которые я ничуть не упустил.

М а л х о в: Значит, ты не стал бы описывать себя 19-летнего как диссидента?

Л и н д е м а н н: Нисколько.

М а л х о в: Ты просто лишь многим был недоволен?

Л и н д е м а н н: Я был крайне недоволен. Я поздно возмужал. Я, естественно, хотел слушать понравившуюся мне музыку, но я не мог заполучить эти пластинки. Мой отец, например, не понял, когда я за месячную заработную плату купил грампластинку Элиса Купера. К слову, недавно Элис Купер пластинку мне подписал. Это было потрясающе. Я встретил его здесь, в Берлине. Довольно забавно. В сущности, мы постоянно ссорились из-за того, что мой отец защищал порядок, хотя и не так, как моя мать, которая душой и телом верила в перемены и совершенствование социализма. Однако она работала на радио. Так много, что даже не уловила, как снаружи всё пришло в упадок. Это радио было своего рода отдельным миром, самостоятельным биотопом. Конечно, по выходным у нас были такие вечеринки, где все встречались и, кроме того, дискутировали. Тогда все тоже уже улавливали легкий революционный ветер, особенно от некоторых писателей, к примеру, после лишения гражданства Бирманна[42]. Ведь эти разногласия существовали с 70-х годов, к примеру, в Академии искусств в Берлине, из которой некоторых авторов исключили, некоторые из нее вышли, некоторые эмигрировали или стали экспатриантами.

Еще в юности я улавливал, как мои родители обсуждали это со своими коллегами, и вели бурную полемику. Моя мать всё еще была верной партии и пыталась найти конструктивный путь. Остальные высказывались, что мы не можем больше просто бессловесно мириться с тем, что здесь происходит, мы должны об этом писать. Другие вновь говорили: нужно критиковать продуктивно, а не очернять всё в целом. Это всегда были какие-то обрывки слов, которые я додумывал. Я размышлял: вот сидят они сейчас здесь, со своими дорогими автомобилями, и дискутируют, а я, будь любезен, должен работать.

М а л х о в: Ты тоже хотел при случае удрать?

Л и н д е м а н н: Нет, никогда в жизни. Для меня это вообще никогда не было вариантом. Ни в коем случае.

М а л х о в: Тогда, в 19 лет, в то время, о котором рассказывает твой отец, ты уже занимался музыкой?

Л и н д е м а н н: Нет, музыку я только слушал.

М а л х о в: Ты всё ещё помнишь какую?

Л и н д е м а н н: Много электронной, экспериментальной музыки, тексты которой я сначала даже не понимал.

Эта музыка имела такой эффект, будто ты паришь в других сферах – Tangerine Dream, например. Ещё я нашел совершенно потрясающего Jean-Michel Jarre, эти грампластинки «Oxygène» и «Equinoxe». И Mike Oldfield тоже, и другие были практически без пения, как и Alan Parsons Project.

М а л х о в: В книге время от времени упоминается группа Scorpions.

Л и н д е м а н н: Scorpions мне вообще не нравились. Скорее это уже полная противоположность этим сферическим альбомам: Ramones и всё прочее. Либо это совсем мягкие вещи, либо по-настоящему лихие, жесткие.

М а л х о в: Музыка ГДР присутствовала?

Л и н д е м а н н: Мне всегда нравились Puhdys, исключительно из-за крутых текстов, но в остальном в ГДР, собственно, выбора особого не было.

М а л х о в: А Karat?

Л и н д е м а н н: Нет, исключено. Puhdys: «Иди к ней, и пусть твой дракон поднимется». Это был гениальный текст…

М а л х о в: Вернемся к книге, которую ты все же когда-то читал…

Л и н д е м а н н: Я вообще читал ее только раз, вкратце. Просто раскрыл где-то посередине, потому что хотел что-то найти. Я задумывался, когда мать говорила: все же прочитай то или это. Но я не хотел. Зато другие люди, которые это читали, постоянно доставали меня вопросами. «Ведь в книге…» – «Да это полная чушь», – говорил я тогда. Я вообще лишь бегло просматривал отдельные места, и одинаково часто получал от этого плохое настроение. Следовавшая далее глава являлась тем, о чем я только что говорил, что вся книга – полный вздор. Я элементарно не желал иметь к этому никакого отношения и действительно больше не хотел отвечать на все эти вопросы.

М а л х о в: Но в итоге пришлось.

Л и н д е м а н н: В итоге пришлось. Думаю, впервые я надлежаще прочитал ее в 1993-м, после смерти отца. Уже тогда я нашел, что всё это было не особо честным. Я все еще считал, что это сплошная скрытая злоба на меня. Только теперь, по случаю этого переиздания, я по-настоящему осознанно и интенсивно читал, с желанием понять и открыться книге.

М а л х о в: И каково сейчас твоё впечатление?

Л и н д е м а н н: Она по-прежнему содержит для меня много выдуманного, но также и много неплохих размышлений.

Например, тема, о которой я задумался после прочтения, – это его постоянная паника и страх, к примеру, в сцене, где речь шла о нашем псе, Курте. Он невообразимо боялся, что у собаки бешенство. При этом мы даже еще не знали, укушен он был лисой или нет. Отец тут же позвонил егерю. Но я сказал: никто не войдет в этот двор и не пристрелит собаку. Я сделаю это сам, если на самом деле это будет нужно. В какой-то момент мне действительно пришлось убить собаку.

М а л х о в: Всё это он описывает.

Л и н д е м а н н: Но у него элементарно не хватило мужества выждать и поместить пса на карантин. Он просто не хотел больше к нему прикасаться и запер его в гараже. Вдогонку он всё продезинфицировал и вычистил, всё то, что собака могла лизнуть. Он испытывал панический страх. В то время бешенство в ГДР было масштабным.

М а л х о в: Ты хочешь сказать, что он был гораздо более напуган, чем отобразил это в книге?

Л и н д е м а н н: Безусловно. Даже мама говорит, ему не хватало смелости. Конечно, в книге вы не станете представлять себя трусом, но мне не хватает там хотя бы немного самокритики. Он слишком мало вопросов задает себе. Там присутствуют два-три подхода, но, как я всё еще нахожу, в них, как правило, я – это шут, над которым возвеличивается он.

М а л х о в: Да, но что поразительно: отец – писатель, даже лирик, и ты тоже… Всё же, это довольно близко.

Л и н д е м а н н: Самое смешное, что я никогда не имел отношения к его книгам, даже если он мне время от времени что-то показывал. Иногда я находил его описания очень удачными. У него на самом деле были очень красивые сравнения, метафоры, аллегории. Но он был очень навязчив, когда показывал мне что-то, и всегда хотел немедленно получить одобрение, когда моя мать, к примеру, отсутствовала. С моей матерью он очень много беседовал о своих текстах. Она, как профессиональный журналист по культуре, конечно, интересовалась тем, что он писал. Они часто обменивались мнениями по этому поводу, пока позже в их отношениях не стал доминировать хаос.

М а л х о в: Однако он цитирует твоё стихотворение, которые ты написал в 9-летнем возрасте, стихотворение о щелкунчике.

Л и н д е м а н н: Да, а еще оно появилось в детской книге «Петух летит на крышу», которую выпустило его издательство детской литературы (Edition Peters, Leipzig), даже с нотами.

К слову, в наши дни о стихотворении, которое я написал в 9-летнем возрасте, распространяются как о теоретическом насилии.

М а л х о в: С какой стати?

Л и н д е м а н н: Ну, в двух строчках в конце…

М а л х о в: Вот как, если орех там интерпретировать как метафору: орех – это женщина…

Л и н д е м а н н: Правильно.

М а л х о в: Да, но если серьезно, Тилль, то очевидно, что твой отец все-таки повлиял на тебя. То, что ты сейчас делаешь литературно, не так уж далеко от того, что делал он.

Л и н д е м а н н: Я думаю, что в подсознании это четко повлияло. Я помню давнюю ссору, которая между нами произошла. Мне было 13 или 14. Мы ехали из Нойбранденбурга, где в то время жили, это долгий путь до дома в Мекленбурге. Дорога постоянно была слякотной и грязной, и мы говорили о том, кем я хочу стать. «У тебя уже сейчас должны быть мысли о том, мальчик, кем ты хочешь стать». Мой ответ: «Я пока не знаю, может быть, рыбаком в открытом море». Но незамедлительно, неважно, что бы я ни сказал, возникали возражения: «Но тогда ты должен получить аттестат зрелости. Но тогда ты будешь всё время вдали. Но тогда ты не сможешь завести отношений». Постоянно было «но». В какой-то момент это, как обычно, подействовало мне на нервы и я сказал: «В худшем случае я просто стану писателем». Я до сих пор помню, как стало чужим его лицо. «И что ты думаешь тогда, чем я занимаюсь! Это очень тяжелая работа! По сути дела это даже не работа, это страсть. И это работа, которая должна доставлять удовольствие». Я говорю: «Я не знаю никого, кто работает с удовольствием». «Да, в этом-то и проблема. Надо искать себе работу, которая доставляет удовольствие». Тогда я снова: «Но некоторые так и не могут выбрать…» Эта гигантская дискуссия произошла потому, что я не принял его профессию всерьез. При этом он совершенно сбился, смешно!

М а л х о в: Как прошли его последние годы в объединенной Германии?

Л и н д е м а н н: Отчасти унизительно. Он организовал еще несколько встреч с читателями, так же еще подписывал книги, но их становилось всё меньше и меньше. Через несколько лет он сидел на каких-то народных праздниках, за небольшим походным столиком, на котором выставлял на распродажу свои сложенные в стопку книги. Он скупил их у одного книготорговца-оптовика. Мы с другом на Ford Transit поехали к этому торговцу на склад и забрали все его книги, которые там лежали, но уже не продавались. Почти все восточногерманские издательства были закрыты.

М а л х о в: Как он отнесся к воссоединению?

Л и н д е м а н н: Кошмарный сон. Как раз для него это стало завершением всех привилегий, завершением хорошей жизни. Хотя он продолжал писать, но, например, однажды в дом пришло письмо от юриста: дом, в котором он прожил 30 лет, который он сам построил, ему совсем не принадлежит. Он немедленно предъявил дарственный акт от сельскохозяйственного кооператива, но оказалось, что договор дарения забыли внести в земельный кадастр. Это они через два-три года выяснили, так что дом у него забрали. Конечно, кого во времена ГДР интересовала регистрация в земельном кадастре? Сельскохозяйственный кооператив стоял выше всех. Мы даже не знали, что это такое, что вообще существует земельный кадастр. Отец получил дом в дар от кооператива, с печатью и всем, что полагается. Несмотря на это он оставался в доме до самой смерти. Ультиматуму было больше года, адвокаты еще боролись, но у него не было шансов. Дом был «возвращен», как тогда говорили. За это время он приобрел онкологию. Быть может, всё это ударило по его желудку, а может, и нет.

М а л х о в: Ты с ним помирился?

Л и н д е м а н н: Я навещал его. Он постоянно находился под морфием, и тут не оставалось ничего другого, как свернуть дело по-быстрому. В то время у меня была новая девушка, я таскал ее с собой в больницу.

Потом он еще мог возвращаться домой, как это обычно бывает. Только вы выходите из больницы, вас оперируют, облучают, всё снова великолепно, вы думаете, что снова на высоте, туда-сюда. Так проходит месяц, два, а потом в пределах двух, трех, четырех недель всё кончено. Так было и с ним. Но приезды во Фленсбург в больницу – это было хорошее, мирное, спокойное время. Мы даже много смеялись. Потом он вернулся домой. Он снова начал работать. На Рождество я с Неле, моим другом Матти и еще одним другом хотел поехать в Венесуэлу на серфинг, и спросил его, всё ли в порядке. Всё в полном порядке, сказал он. Потом мы полетели туда между Рождеством и Новым годом, с промежуточной посадкой в Нью-Йорке, потом дальше, в Венесуэлу. Там тогда тоже произошла какая-то небольшая революция, небольшая Гражданская война, невероятно. Через три недели отпуск уже подошел к концу, но мы легко приплюсовали еще три недели. Так что оттуда еще дальше, в Бразилию. Чтобы сохранить тогдашнюю работу в «Galerie am Schweriner See», в Венесуэле, за 20 долларов, я выписал себе медицинскую справку. После нашего возвращения мне в Берлине пришлось даже пойти к окружному врачу, потому что в мою болезнь не поверили, и там я очень скверно врал. Неле опоздала в школу на три недели, невероятная драма. Вечером, сразу после возвращения, мы сидели в нашем любимом кабаке, у Шёнхаузских ворот, в «Chagall», где работала на то время подруга Пауля, нашего будущего гитариста в «Раммштайн».

Вдруг она сказала: «Звонила твоя сестра, твой отец умирает, они ищут тебя 14 дней, ты должен идти прямо сейчас». Я с Неле сразу же поехал, спустя два дня он скончался. Он действительно дождался нас. Меня в меньшей степени, но он хотел еще раз увидеть свою внучку. Моя мать тоже находилась с ним, когда он умер.

М а л х о в: Твои родители всё ещё были вместе?

Л и н д е м а н н: Да, они не могли друг без друга, хотя и жили врозь. Нереально, но у моей матери потом никогда не было мужчины. До сих пор она не может его отпустить.

М а л х о в: Ещё раз о книге, о её языке, который произвел на меня большое впечатление. По-моему, там тоже присутствует некоторое сходство. В некоторых местах этой книги он использует своеобразный, экспрессионистский стиль, например, когда он пишет о природе, и о погоде, о животных, которых он наблюдает, об окрестностях.

Л и н д е м а н н: Ведь он, как и я, начал писать со стихов, и в этом его мощь. Для меня, как и для него, гораздо тяжелее писать повествовательную художественную литературу. Я восхищаюсь теми, кому это под силу.

Это, полагаю я, самое сложное. Если у тебя, как у него, присутствует этот фундамент поэзии, этот ритм, если ты думаешь в сравнениях, образах, а потом улавливаешь, как это рассказать, тогда ты это чувствуешь. Поэтическое сохраняется. Поэтому в тексте всегда что-то «витиевато». Это только его, особенный стиль. Замечательный!

Примечания

1

Биттерфельдская конференция была посвящена программе развития социалистической культуры в ГДР, направленной на создание самостоятельной социалистической национальной культуры, которая должна была наиболее полным образом удовлетворять растущие художественно-эстетические потребности трудящихся. Здесь и далее прим. переводчика.

2

NDR (нем. Norddeutscher Rundfunk) – «Северогерманское телерадиовещание».

3

Radio MV – региональная радиостанция Мекленбурга-Передней Померании.

4

Речь идет о немецкой народной балладе, о принце и принцессе, в которой идеологическим ключевым моментом является конфликт поколений. – Здесь и далее прим. пер.

5

Albius Tibullus – древнеримский поэт, живший в I веке до Р.Х.

6

Айкенкамп – заказник в регионе Мекленбург.

7

А́йнтопф, нем. Eintopf – густой суп, блюдо немецкой кухни, заменяющий собой первое и второе блюда.

8

Из песни Йорга Хиндемита.

9

Шютценфест – праздник защитников города, его ещё называют «праздник стрелков».

10

ЕК – кандидаты на увольнение из вооруженных сил.

11

Великий курфюрст Пруссии – Фридрих Вильгельм I Бранденбургский (1620–1688).

12

Иога́ннес Роберт Бе́хер (Johannes Robert Becher; 1891–1958) – немецкий прозаик и поэт, министр культуры ГДР. Лауреат Международной Сталинской премии «За укрепление мира между народами».

13

Мартин Лютер Кинг – американский баптистский проповедник, общественный деятель и активист, получивший известность как самый заметный представитель и лидер движения за гражданские права чернокожих.

14

VEB MELIORATION – Volkseigener Betrieb Melioration, государственная мелиорация.

15

Фахверк, нем. Fachwerk – каркасная конструкция, фахверковая конструкция – тип строительной конструкции, при котором несущей основой служит секция из наклонных балок из древесины хвойных пород.

16

Адлерсхоф – район в Берлине, известный как «город науки, технологий и средств массовой информации».

17

На Запад.

18

Гюнтер Кохан – немецкий композитор и педагог, 1930–2009.

19

К. Г. Йохманн – немецкий публицист, 1789–1830.

20

Berliner Handelsgesellschaft – Западноберлинское торговое общество.

21

Иоганнес Роберт Бехер (1891–1958) – немецкий писатель и государственный деятель ГДР. Активный участник антивоенного и антифашистского движения.

22

Брехт (Brecht) Бертольт (1898–1956) – немецкий писатель, теоретик искусства, театральный и общественный деятель.

23

Эрих Бернхард Густав Вайнерт (Erich Bernhard Gustav Weinert; 1890–1953) – немецкий поэт и переводчик, общественный деятель Германской Демократической Республики. Основатель Академии искусств ГДР.

24

Рождественская оратория Баха.

25

Иоганн Даниэль Фальк, 1816; мелодия: музыка древнего церковного гимна на латинском языке с сицилийской мелодией. Гимн был молитвой к Деве Марии.

26

Гевандхаус (Gewandhaus) – городской концертный зал.

27

Иога́нн Го́тфрид Ге́рдер (Johann Gottfried Herder; 1744–1803) – немецкий историк культуры, философ, критик, поэт, драматург, теолог.

28

Отто Дикс (Wilhelm Heinrich Otto Dix; 1891–1969) – немецкий живописец и график. Испытал влияние экспрессионизма, дадаизма, футуризма и других авангардных стилей XX века. Наиболее известны работы 1920-х и первой половины 1930-х гг. в стилистике «новой вещественности».

29

FDJ – Союз свободной немецкой молодежи, ГДР.

30

Пахта – обезжиренные сливки, побочный продукт, получаемый при производстве масла из коровьего молока.

31

Магазин бакалейных товаров.

32

Плацкарта – дополнительная к проездному билету карточка или квитанция на нумерованное место в вагоне в поездах дальнего следования.

33

Слово Wehe имеет несколько значений: снежный сугроб, схватка, горе, сокращение матки.

34

Выражение «воронья мать», нем. Rabenmutter, означает «плохая мать».

35

В Лейпциге церковь святого Фомы, памятник культовой архитектуры XV в. в стиле поздней готики. Возведена в 1482–1496 гг.

36

Моте́т – вокальное многоголосное произведение полифонического склада, один из центральных жанров в музыке западноевропейского Средневековья и Возрождения.

37

Mitropa («Митро́па») – немецкая компания, на протяжении большей части XX века предоставлявшая услуги вагонов-ресторанов на железных дорогах ряда стран Центральной Европы.

38

Lack можно еще перевести и как «пятно».

39

Впадины ледникового происхождения.

40

Слово «сын» дано как «Filius», в смысле «Sohn des Gottes», сын Божий.

41

Согласно мифу Кассандра была пророчицей, но её предсказаниям никто не верил.

42

Вольф Бирманн, 1936 г. р., немецкий бард, один из самых известных диссидентов в ГДР. – (Прим. пер.)

Content

Вернер Линдеманн
Майк Олдфилд в кресле-качалке. Записки отца

О книге

Об авторе

Предисловие Тилля Линдеманна

Сентябрь

Октябрь

Ноябрь

Декабрь

Январь

Февраль

Март

Апрель

Май

Послесловие Тилль Линдеманн в беседе с Хельге Малхов

Примечания