Французская революція 1789–95 г. въ освѣщеніи И. Тэна

Съ портретомъ И. Тэна и 32 портретами и иллюстраціями

Ипполитъ Тэнъ

Предисловіе

Книга И. Тэна совершила переломъ въ сужденіяхъ о французской революціи 1789–95 годовъ. Она не только вынесла на поверхность исторіи огромную массу фактовъ прежде неизвѣстныхъ, или не замѣчаемыхъ, она не только ярко освѣтила такія стороны революціоннаго движенія, которыя оставались въ тѣни, — но она замѣнила самую мѣрку этого движенія новою. Такое крупное явленіе въ современной исторіографіи должно было привлечь къ себѣ вниманіе всѣхъ изучающихъ исторію, и особенно преподавателей ея. Это и побудило меня посвятить четыремъ томамъ «Исторіи возникновенія современной Франціи» — Тэна рядъ отдѣльныхъ очерковъ, которые появились на страницахъ «Вѣстника Европы». Ознакомленіе читателей съ книгой Тэна я считалъ тѣмъ болѣе важнымъ, что русское общество знакомилось съ французской революціей лишь по апологіямъ ея, Тьера, Мишле и Луи Блана, — а книга Тэна не находила себѣ переводчика.

Сочиненіе Тэна не учебникъ исторіи революціи, въ которомъ отмѣчаются годъ за годъ, съ извѣстной равномѣрностью выдающіяся событія эпохи. Онъ едва касается дипломатической и военной исторіи революціи, которая такъ часто служила другимъ историкамъ отводомъ глазъ отъ внутреннихъ насилій и террора. Тэнъ не пересказываетъ обще-извѣстное, но за то обогащаетъ исторію революціи новыми фактами и освѣщаетъ сконцентрированнымъ свѣтомъ существенныя ея стороны, невыясненныя его предшественниками, — прежде всего происхожденіе революціи. До Тэна указывали, какъ на причину революціи, только на разные недостатки стараго порядка, не принимая во вниманіе, что эти недостатки требовали реформъ, а не революціи. Тэнъ впервые выяснилъ, какую существенную роль при ея возникновеніи игралъ и какое вліяніе имѣлъ на ея ходъ революціонный духъ — l’esprit révolutionnaire, — обуявшій руководящіе классы французскаго общества. Тэнъ превосходно анализировалъ этотъ духѣ, и его происхожденіе. Какъ извѣстно, Тэнъ былъ спеціалистомъ въ психологіи и давно настаивалъ на примѣненіи психологическаго анализа къ исторіи. Въ данномъ случаѣ онъ самъ оправдалъ свой методъ въ блестящемъ опытѣ.

Торжество революціоннаго духа, т. е. настроенія, сложившагося изъ вѣры въ отвлеченныя политическія догмы, изъ политическихъ страстей и классовыхъ интересовъ — обусловливалось обстоятельствами, также впервые выясненными Тэномъ. Когда по Франціи разнеслась вѣсть, что король созываетъ Генеральные штаты, или народъ, какъ толковали этотъ актъ, Францію охватила смута, стихійная анархія — l’anarchie spontanée, какъ ее называетъ Тэнъ. На описаніе этой смуты и собираніе фактовъ, ее характеризующихъ, Тэнъ положилъ не мало труда; и читатель выноситъ изъ книги Тэна впечатлѣніе, что задолго до открытой революціи въ Парижѣ вся Франція уже была охвачена революціей, состоявшей въ томъ, что вездѣ буйствовала толпа, а власти вездѣ бездѣйствовали. Въ деревняхъ анархія выражалась въ погромахъ, пожарахъ, грабежахъ, уничтоженіи чужой собственности и прекращеніи всякихъ платежей, частныхъ и казенныхъ. Въ городахъ анархія проявлялась въ насильственномъ уничтоженіи заставъ для сбора акциза, также въ грабежахъ и всеобщемъ неповиновеніи.

Эта стихійная анархія поддерживалась тѣмъ, что въ самомъ началѣ революціи центральная власть была парализована. Генеральные штаты провозгласили себя Національнымъ собраніемъ, а это собраніе присвоило себѣ несмотря на протестъ короля — учредительную власть. Съ этой минуты во Франціи не было болѣе правительственной власти: королевская власть была подорвана, а многоголовое Учредительное собраніе не представляло собою правительства. Такимъ образомъ анархія становилась во Франціи хронической, или, по выраженію Тэна, за стихійной послѣдовала анархія, упроченная законодательствомъ. Дѣло въ томъ, что Учредительное собраніе, разрабатывая новую организацію Франціи и оставляя за королемъ и его министрами исполнительную лишило ихъ всякихъ исполнительныхъ органовъ, а всю административную и судебную власть поручило мѣстнымъ выборнымъ органамъ, съ весьма слабымъ іерархическимъ подчиненіемъ другъ другу и съ предоставленіемъ муниципалитетамъ, т. е. городскимъ и волостнымъ управамъ, не только завѣдываніе полиціей и городской милиціей, но и распоряженіе мѣстными войсковыми отрядами.

Недостатки конституціи 1791 г. были и прежде выставлены на видъ ея критиками, но еще никто изъ нихъ не давалъ такой полной и обоснованной картины внутренней анархіи Франціи, какъ Тэнъ, и никто не выяснилъ такъ убѣдительно, какъ онъ, ея неминуемыя послѣдствія.

Въ государствѣ, утратившемъ свой центральный органъ, возникаетъ, если оно живуче, новый вмѣсто прежняго — лучшій, или худшій. Такъ было и во время французской революціи. Прежніе ея историки, исключительно посвящая свое вниманіе засѣданіямъ законодательныхъ собраній, не замѣчали знаменательнаго факта, — что преобладающая въ государствѣ сила мало- по-малу сосредоточивалась внѣ этихъ собраній. Колыбелью этой, новой силы были политическіе клубы, преимущественно якобинскій. Въ выясненіи и должной оцѣнкѣ этого факта заключается капитальная заслуга Тэна. Съ полнымъ основаніемъ онъ озаглавливаетъ эпохи революціонной исторіи не названіемъ смѣнявшихся законодательныхъ собраній, а ролью, съигранною якобинцами: за эпохой анархіи у него слѣдуетъ эпоха завоеванія Франціи якобинцами (la conquête jacobine), а за этимъ — эпоха владычества якобинцевъ (le gouvernement jacobin). Въ этихъ отдѣлахъ своей исторіи Тэнъ снова становится неутомимымъ изслѣдователемъ, собирающимъ безконечную вереницу фактовъ (les petits faits) для своей исторической картины — роста якобинскаго владычества и его послѣдствій, но эта кропотливая работа снова освѣщается психологическимъ методомъ.

Тэнъ задолго до своего обращенія къ исторіи призналъ якобинца господствующимъ типомъ французской революціи — подобно типу пуританина въ англійской революціи; отсюда необходимость психологическаго объясненія происхожденія этого типа. Здѣсь, въ своей исторіи революціи, онъ и даетъ обстоятельное объясненіе происхожденія этого типа изъ взаимодѣйствія психическихъ чертъ и вліянія историческаго момента. Затѣмъ онъ слѣдитъ за постепеннымъ обостреніемъ этого типа, размноженіемъ его и захватомъ власти въ Конвентѣ, выразившемся въ организаціи чисто якобинскаго Комитета общественнаго спасенія, ознаменовавшаго собою наступленіе систематическаго террора. Послѣдній отдѣлъ книги посвященъ характеристикѣ этого террора и подведенію его итоговъ, при чемъ оказывается, что ужасы гильотины, обращенные преимущественно противъ имущихъ классовъ, представляли собою лишь небольшую часть страданій, обрушившихся на французскій народъ при якобинскомъ владычествѣ.

Критическій анализъ, которому Тэнъ подвергаетъ государственныя и соціальныя теоріи якобинства, посредствомъ изложенія ихъ фактическихъ результатовъ, тѣмъ вразумительнѣе, что онъ противополагаетъ этимъ теоріямъ истинные принципы человѣческаго общежитія, которые одни лишь въ состояніи предохранить демократію отъ одичанія, отъ состоянія тѣхъ дикарей, которые, по словамъ Монтескьё, срубали дерево, чтобы воспользоваться его плодами.

Печатая въ свое время свои критическіе очерки книги Тэна о революціи, я былъ далекъ отъ мысли, что мнѣ придется быть очевидцемъ аналогическаго потрясенія въ Россіи. Издавая теперь отдѣльной книгой эти очерки съ необходимыми дополненіями и измѣненіями, я полагаю, что освѣщеніе, данное Тэномъ французской революціи, имѣетъ въ настоящее время для русскихъ читателей новый интересъ, являясь въ то же время освѣщеніемъ и недавно пережитыхъ ими событій. И мы пережили возраставшее за послѣднія десятилѣтія революціонное настроеніе, слагавшееся изъ вѣры въ отвлеченныя неясныя теоріи, и изъ идеализаціи политическихъ революцій, основанной на простой подражательности и плохомъ знакомствѣ съ исторіей, — настроеніе, захватившее даже людей, стоявшихъ близко къ наукѣ и къ практической общественной дѣятельности. И мы пережили тяжелый политическій кризисъ, когда люди, призванные къ участію въ законодательствѣ, протянули руки къ правительственной власти и, грозя возстаніемъ и гнѣвомъ народа, требовали, чтобы «исполнительная власть» покорилась имъ. На нашихъ глазахъ уже намѣчалась и сила, собиравшаяся опутать Россію своими сѣтями на подобіе якобинской организаціи. На другой день послѣ объявленія манифеста 17-го октября съѣздъ главныхъ дѣятелей освободительнаго движенія опубликовалъ свой манифестъ, въ которомъ объявилъ «задачей конституціонно-демократической партіи достиженіе Учредительнаго собранія, «при чемъ Государственная Дума можетъ служить для партіи лишь однимъ изъ средствъ на пути къ осуществленію той же цѣли, съ сохраненіемъ постоянной и тѣсной связи съ общимъ ходомъ освободительнаго движенія внѣ Думы». — Для достиженія своей цѣли съѣздъ предначерталъ организовать повсюду губернскіе и порайонные комитеты партіи съ подчиненіемъ ихъ центральному комитету, предоставлявшему себѣ общее руководство. Въ воззваніи къ народу центральный комитетъ заявлялъ, что «самъ народъ долженъ черезъ своихъ выборныхъ управлять всѣми дѣлами въ государствѣ, писать законы и устанавливать порядки». Послѣднее же слово этого воззванія гласило: «А когда придетъ время выбирать народныхъ представителей, надо сдѣлать такъ, какъ укажетъ комитетъ партіи, потому что, если дѣйствовать вразбродъ, выбирать кому кто приглянется, то никто не попадетъ въ Думу изъ тѣхъ, кому надо попасть для пользы народа{1} — А что могло бы изъ этого выйти, объ этомъ подробно свидѣтельствуютъ два тома Тэна о хозяйничаньи якобинцевъ во Франціи. Къ счастью, эти затѣи не осуществились. Въ этомъ отношеніи аналогія между французской революціей и «освободительнымъ движеніемъ» прерывается. Россія вышла изъ смутной годины съ обновленнымъ, повышеннымъ политическимъ строемъ и съ законодательной, обѣщающей развитіе экономическаго благосостоянія и культурный подъемъ массы сельскаго населенія. Въ высшей степени характерно при этомъ, что поборники «освободительнаго движенія», во всемъ руководившіеся примѣромъ революціи 1789 г., отступили отъ нея именно въ этомъ отношеніи. Французская революція была, по крайней мѣрѣ въ своемъ началѣ, дѣйствительно тельнымъ движеніемъ, избавивши милліоны французскихъ крестьянъ отъ пережитковъ старины и стѣснительныхъ сервитутовъ и сдѣлавши ихъ свободными собственниками земли.

Мы заключаемъ наше предисловіе историческимъ воспоминаніемъ, которое можетъ послужить оправданіемъ и самой книги. Послѣ террора молодая графиня де Шатенэ, семья которой была одной изъ его жертвъ, встрѣтилась въ знакомой семьѣ въ городкѣ Шатильонѣ съ 26-лѣтнимъ, молчаливымъ, генераломъ Бонапарте, на пути его въ Парижъ. Между ними завязался разговоръ, продолжавшійся четыре часа. Рѣчь коснулась, конечно, и террора. Наполеонъ объяснилъ своей собесѣдницѣ, что армія была непричастна къ террору, даже мало знала о немъ. Онъ прибавилъ къ этому, что можно дѣлать зло, можно даже много его натворить, не будучи на самомъ дѣлѣ злодѣемъ; какая нибудь подпись, необдуманно сдѣланная, можетъ стоить жизни многочисленныхъ жертвъ. «Картины, сказалъ онъ, на которыхъ бы развертывалось, въ дѣйствіяхъ и сценахъ, зло, проистекшее отъ рѣшенія, принятаго необдуманно, вотъ что слѣдовало бы часто выставлять передъ глазами людей; и тогда человѣчество находило бы въ нихъ самихъ охрану и убѣжище отъ грозящаго ему зла».

«Тысячи разъ, прибавила разсказчица, эта мысль приходила мнѣ на память».

В. Герье

Глава первая

Историки Революціи

1. Предшественники Тэна

Самымъ крупнымъ изъ историческихъ событій новаго времени по впечатлѣнію, произведенному имъ на современниковъ, и по его послѣдствіямъ для потомковъ, самымъ важнымъ по обширности его вліянія и по практическому его значенію нужно, конечно, признать французскую революцію конца ХѴІІІ-го вѣка; въ отличіе отъ другихъ аналогическихъ по названію явленій въ исторіи Франціи, ее называютъ великой революціей. Это событіе было завершеніемъ всей предшествовавшей исторіи этой страны и послужило основаніемъ для дальнѣйшей ея исторіи; оно было причиной возрожденія всей юго-западной части европейскаго материка, внесло новыя идеи и учрежденія въ общеевропейскую жизнь и оставило неизгладимыя черты на современной цивилизаціи. Поэтому, безъ изученія и безъ свободной отъ предразсудковъ оцѣнки французской революціи нельзя вѣрно понять ни прошлой, ни современной исторіи Франціи, нельзя вникнуть въ причины, опредѣлившія исторію значительной части европейскихъ государствъ въ XIX вѣкѣ, нельзя, наконецъ, дать себѣ яснаго отчета о движеніи нашей духовной жизни и стоять на уровнѣ современной цивилизаціи.

Но изученіе и оцѣнка историческихъ событій всегда сопряжены съ значительными затрудненіями. Съ литературнымъ и художественнымъ произведеніемъ легко познакомиться; оно представляется цѣльно и непосредственно эстетическому чувству читателя или зрителя. Даже если подступаешь къ нему съ предубѣжденіями, оно постепенно беретъ свое и иногда безсознательно увлекаетъ критика за тѣсныя рамки школы или преданій. Историческія же событія представляются наблюдателю не непосредственно; ихъ можно изучать лишь въ зеркалѣ, въ которомъ они отражаются, т.-е. съ помощью какого-нибудь историческаго сочиненія. Но дѣло въ томъ, что никакое историческое сочиненіе не можетъ быть дѣйствительнымъ зеркаломъ событій, т.-е. механическимъ, пассивнымъ отраженіемъ ихъ, ибо всякое сочиненіе есть не только дѣло индивидуальнаго творчества, но и плодъ той эпохи, той теоріи, того міровоззрѣнія, подъ вліяніемъ котораго писалъ историкъ. И нигдѣ это явленіе не обнаруживается такъ ясно, какъ въ литературной исторіи французской революціи. Во всѣхъ замѣчательныхъ сочиненіяхъ объ этомъ событіи мы видимъ послѣдовательный отголосокъ тѣхъ политическихъ теорій и стремленій, тѣхъ надеждъ и настроеній, которыя пережило французское или европейское общество въ XIX вѣкѣ. Кто незнакомъ съ богатой умственной жизнью этого общества, съ вліяніемъ, которое оно имѣло на современныхъ историковъ, и съ интересами, въ виду которыхъ послѣдніе приступали къ своей литературной дѣятельности, — тотъ не будетъ имѣть ключа къ ихъ произведеніямъ. Историческій процессъ, начавшійся съ французской революціи, продолжаетъ совершаться, и каждый моментъ этого процесса отражался въ особомъ опредѣленномъ взглядѣ на французскую революцію и различныхъ ея дѣятелей, и служилъ особой точкой отправленія для извѣстныхъ историковъ революціи.

Вслѣдствіе этого, для изученія великаго событія, о которомъ мы завели рѣчь, недостаточно простого знакомства съ сочиненіями, въ которыхъ оно описано. Необходимо каждое изъ такихъ сочиненій оторвать, такъ сказать, отъ почвы, на которой оно выросло, изучить среду, отразившуюся на историкѣ, познакомиться съ его идеалами и стремленіями, найти его уголъ зрѣнія, чтобы ясно понять распредѣленіе свѣта и тѣни въ его картинѣ. Однимъ словомъ, необходимъ критическій разборъ каждаго изъ этихъ произведеній.

Справедливость этихъ замѣчаній легко доказать на каждомъ изъ наиболѣе извѣстныхъ сочиненій о французской революціи, на сочиненіяхъ Тьера, Минье, Луи Блана, Мишле, Зибеля, Дю- вержье-де-Горанна и Кине. Всѣ названныя здѣсь нами произведенія знаменуютъ собою различныя эпохи, пережитыя французскимъ обществомъ послѣ революціи, и отражаютъ на себѣ различные моменты внутренней исторіи этого общества отъ возстановленія легитимной монархіи до владычества народнаго избранника, Наполеона III. Всѣ авторы приведенныхъ сочиненій (за исключеніемъ автора вышеупомянутой нѣмецкой исторіи революціи) принадлежали въ свое время къ оппозиціи, ихъ сочиненія являются, такимъ образомъ, выраженіемъ взглядовъ оппозиціонной части общества, той части, которая своимъ неудовольствіемъ подготовляла предстоявшій переворотъ и которой было суждено господствовать въ послѣдовавшемъ затѣмъ періодѣ. Такъ, Тьеръ является представителемъ либеральной журналистики съ революціоннымъ оттѣнкомъ, которая содѣйствовала сверженію монархіи легитимизма. Луи Блана и Мишле можно считать представителями двухъ главныхъ оппозиціонныхъ стремленій, подкопавшихъ силу и популярность конституціонной монархіи Людовика-Филиппа — оппозиціи соціалистической и оппозиціи демократическо-республиканской. Наконецъ, сочиненія Дювержье-де-Горанна и Кине, вышедшія въ 1867 и 1866 годахъ, указываютъ на двоякую оппозицію въ французскомъ обществѣ противъ безотвѣтственнаго представителя народовластія — на оппозицію, исходившую изъ круговъ, оставшихся вѣрными преданіямъ парламентарной монархіи, и, съ другой стороны, на оппозицію, желавшую возстановить народовластіе въ республиканскихъ формахъ. При этомъ нельзя не обратить вниманіе на то, что единственное французское сочиненіе, разсматривавшее революцію съ точки зрѣнія конституціонной монархіи, вышло въ то время, когда эта монархія перестала существовать во Франціи; да и это сочиненіе представляетъ только сжатый анализъ общаго хода французской революціи, а не послѣдовательный разсказъ событій, такъ что за изложеніемъ революціи съ парламентарной точки зрѣнія мы должны обратиться къ сочиненію Зибеля, первый томъ котораго вышелъ около того же времени (1853).

Вслѣдствіе такой солидарности названныхъ историковъ съ извѣстными стремленіями современнаго имъ общества, задача ихъ очень усложнилась. Каждый изъ нихъ имѣлъ въ виду не только событія и людей прошлаго, но, можно сказать, столько же людей настоящаго, и желалъ воспользоваться историческимъ матеріаломъ, чтобы дать урокъ современникамъ, ободрить однихъ, запугать другихъ. Такъ, Тьеръ и Минье желали доказать господствовавшимъ легитимистамъ, что революція — не заблужденіе и не преступленіе, что якобинская диктатура была вызвана борьбой съ внутреннею реакціей и иностраннымъ нашествіемъ, и что ужасы террора были спасеніемъ Франціи. Луи Бланъ стремился доказать способомъ гегелевской діалектики, что исторія человѣчества ведетъ къ установленію коммунизма, что французская революція была началомъ новой блаженной эры, и что тѣ изъ вождей революціи, которые наиболѣе сдѣлали для осуществленія братскаго идеала, должны считаться благодѣтелями человѣчества. Вдохновленная книга Мишле является реакціей республиканскаго идеализма противъ кровавой диктатуры, и реакціей демократическаго народничества противъ аристократіи вождей. Въ его изображеніи революція представлена стремительнымъ потокомъ, ринувшимся изъ нѣдръ народной жизни, поднимавшимъ и уносившимъ по своей волѣ честолюбивыхъ маріонетокъ, думавшихъ управлять потокомъ по своимъ узкимъ взглядамъ — и на счетъ этихъ «маріонетокъ» отнесено въ изложеніи Мишле все кровавое, все своекорыстное, все, что оскорбляетъ приверженца гуманности и свободы.

Наконецъ, историки, преданные принципамъ парламентарной монархіи, изучали революцію для того, чтобы изслѣдовать основаніе и условія конституціоннаго порядка, и показать, по какимъ причинамъ и вслѣдствіе какихъ ошибокъ этотъ порядокъ не установился во Франціи въ концѣ ХѴІІІ-го вѣка. Сочиненіе Зибеля имѣло, кромѣ того, задачею выяснить истинное отношеніе революціонной Франціи къ остальной Европѣ и, вопреки увѣреніямъ французскихъ историковъ, доказать, что ужасы якобинской диктатуры были излишними, такъ какъ не Европа угрожала Франціи, а революція вызвала на борьбу Европу, и что не терроръ спасъ Францію, такъ какъ европейская коалиція потерпѣла неудачу не вслѣдствіе пораженія, а вслѣдствіе разлада союзниковъ, противоположности ихъ интересовъ и неспособности вождей.

Уже это краткое указаніе основной задачи вышеупомянутыхъ историковъ даетъ возможность представить себѣ, какъ своеобразно долженъ былъ сложиться у каждаго изъ нихъ общій взглядъ на революцію, и какъ, вслѣдствіе этого, въ ихъ сочиненіяхъ извѣстныя стороны и вопросы должны были выступить на первый планъ, другіе, напротивъ, стушевываться, нѣкоторые дѣятели оказаться героями, другіе же встрѣтили равнодушіе или строгое осужденіе. Такъ, героями Тьера становятся всѣ энергическіе сподвижники революціи — организаторы, умѣвшіе воспользоваться властью, и побѣдоносные полководцы, покрывшіе славой возродившуюся Францію; героями Луи Блана — іеро- фанты, постигнувшіе тайну исторіи, и жрецы новаго порядка, не дрогнувшіе передъ кровью и жертвами; любимцемъ конституціонныхъ историковъ долженъ былъ сдѣлаться тотъ, кто одинъ постигъ истинныя условія порядка, примиряющаго свободу съ монархіей, и кто одинъ былъ способенъ руководить революціей и остановить ее во-время — графъ Мирабо; героемъ же исторической поэмы Мишле является какой-то сказочный богатырь, безплотный и неосязаемый для читателя, но вездѣ присущій и всемощный — французскій народъ, безъ вождей, безъ партій, безъ аристократическихъ и образованныхъ слоевъ, вдохновленный какъ бы единою думой.

Такимъ образомъ, сочиненія всѣхъ названныхъ историковъ, преимущественно же тѣ, которыя написаны до 1848 года, отличаются болѣе или менѣе одною общею чертой — апологетическимъ характеромъ изложенія. Цѣлью каждаго изъ историковъ была защита какой-нибудь идеи или партіи въ исторіи революціи, защита, становившаяся въ то же время обвиненіемъ противниковъ той идеи или той партіи, которыя пользовались сочувствіемъ автора; изъ этой цѣли, далѣе, вытекала необходимость объяснить, почему такая-то идея или партія, несмотря на свою правоту, не восторжествовала или пала послѣ кратковременнаго торжества. Такое отношеніе историка къ своей задачѣ имѣло свое основаніе и извѣстную цѣлесообразность. Оно вызывалось какимъ-нибудь практическимъ вопросомъ, занимавшимъ современное общество, или желаніемъ историка противодѣйствовать какимъ-нибудь предразсудкамъ и ложнымъ взглядамъ, распространившимся насчетъ революціи или извѣстныхъ дѣятелей той эпохи.

Между тѣмъ французская революція, какъ и всякое другое историческое событіе, требовала прежде всего объективнаго научнаго изученія. Различныя субъективныя воззрѣнія на революцію — хотя, конечно, никогда не утратятъ вполнѣ своего значенія, — должны уступить все болѣе и болѣе мѣста чисто научному разсмотрѣнію, которое одно можетъ привести къ единству разнорѣчивыя и нерѣдко противоположныя мнѣнія, привести, такъ сказать, къ одному знаменателю различныя субъективныя воззрѣнія, дать извѣстное мѣрило для оцѣнки ихъ. Научное же разсмотрѣніе французской революціи прежде всего обусловливается требованіемъ, чтобы изучалась она какъ историческое событіе, корни котораго теряются въ глубинѣ предшествовавшихъ вѣковъ, ходъ, характеръ и цѣль котораго опредѣляются ходомъ и свойствомъ всей исторіи французскаго народа. Только когда будетъ достаточно выяснена вся связь между революціей и произведшей ее исторіею, можно будетъ съ нѣкоторою увѣренностью опредѣлить вліяніе второстепенныхъ ея элементовъ, которые давали ей извѣстный историческій колоритъ, и взвѣсить значеніе тѣхъ болѣе или менѣе случайныхъ обстоятельствъ, которыя видоизмѣняли основной ходъ революціи. Только тогда можно будетъ съ достаточною объективностью оцѣнивать идеи, стремленія и всю индивидуальную дѣятельность вождей и жертвъ революціи, можно будетъ судить о настоящихъ причинахъ успѣха и гибели той или другой партіи, — снимать осужденіе, произносить приговоры и взвѣшивать мѣру личной отвѣтственности.

Итакъ, научная постановка исторіографіи французской революціи зависитъ отъ сознанія тѣсной связи между этимъ событіемъ и предшествовавшей ему исторіей. А этому сознанію чрезвычайно мѣшало укоренившееся глубоко убѣжденіе, что революція была полнымъ разрывомъ съ прошлымъ, что Франція послѣ 1789 года не представляетъ ничего общаго съ Франціей при старой монархіи. Такое убѣжденіе сложилось не только подъ впечатлѣніемъ страшныхъ потрясеній и коренныхъ перемѣнъ, послѣдовавшихъ во всей Европѣ вслѣдъ за переворотомъ 1789 года, но было главнымъ образомъ слѣдствіемъ того энтузіазма, который воодушевлялъ и самихъ дѣятелей французской революціи, и ихъ современниковъ. Благодаря этому энтузіазму, охватившему съ такою порывистой силой такую обширную массу людей различныхъ классовъ и національностей, на французскую революцію стали смотрѣть, какъ на источникъ обновленія и новой жизни — не только для Франціи, но и для всего человѣчества. Этотъ взглядъ раздѣляли съ французами многіе изъ политическихъ противниковъ ихъ; вспомнимъ слова, сказанныя уже немолодымъ въ то время Гёте прусскимъ офицерамъ въ критическій день отступленія прусской арміи передъ революціонными войсками у Вальми: «Сегодня начинается новая эра для человѣчества; вы, господа, можете сказать, что присутствовали при ея зарожденіи».

Чѣмъ сильнѣе было одушевленіе, вызванное революціей, и чѣмъ, съ другой стороны, было глубже ожесточеніе противъ нея, тѣмъ менѣе какъ приверженцы, такъ и враги ея были расположены отыскивать ея связь съ прошедшимъ, объяснять ее предшествовавшимъ историческимъ развитіемъ — одни изъ опасенія умалить заслуги революціи, другіе — изъ страха оправдать ее. Но по мѣрѣ удаленія отъ событій 1789 года, по мѣрѣ охлажденія революціоннаго энтузіазма и забвенія страданій и попранныхъ революціей интересовъ, должна была постепенно проявиться потребность изучать французскую революцію съ исторической точки зрѣнія. Приведеніе этой потребности къ ясному сознанію есть безсмертная заслуга Токвиля. Онъ доказывалъ, что французская революція представляетъ собою не столько разрывъ съ историческимъ прошедшимъ Франціи, сколько послѣдовательное его завершеніе и дальнѣйшее его развитіе въ данномъ искони направленіи. Это положеніе, которое въ настоящее время можно принять трюизмомъ, имѣло въ свое время значеніе великаго научнаго открытія. Заслуга Токвиля въ этомъ отношеніи такъ значительна, что съ его сочиненія: «Старый порядокъ и революція», вышедшаго въ 1856 году, можно начать новый періодъ въ исторіографіи французской революціи. Впрочемъ, основная идея этого сочиненія, имѣвшаго такое вліяніе на изученіе революціи — идея объ исторической преемственности французской революціи — была высказана Токвилемъ еще за 20 лѣтъ предъ тѣмъ, правда, въ статьѣ, написанной для иностраннаго журнала и мало извѣстной во Франціи{3}. Идея о преемственности французской революціи, о неразрывной связи историческаго движенія въ до-революціонной и обновленной Франціи, эта идея, безъ которой невозможно настоящее пониманіе ни исторіи Франціи, ни значенія революціи, навсегда будетъ связана съ именемъ Токвиля; но справедливость требуетъ не упускать изъ виду, что одновременно съ нимъ и другіе ученые направляли свои изслѣдованія къ разъясненію тѣхъ же мыслей. Сознаніе въ необходимости изучать французскую революцію въ связи съ предшествовавшей исторіею подготовлялось двумя различными стремленіями исторической науки во Франціи. Съ одной стороны, ученые, изучавшіе раннія эпохи французской исторіи, стали подмѣчать родственныя, аналогическія черты между нѣкоторыми событіями этихъ эпохъ и великой революціей и стали слѣдить за ростомъ того политическаго элемента, который произвелъ переворотъ 1789 года. Съ другой стороны, писатели, изучавшіе революцію или общество, непосредственно вышедшее изъ нея, раскрывали въ послѣднемъ черты, стремленія и идеи, чрезвычайно сходныя съ состояніемъ, съ стремленіями и понятіями общества въ предшествовавшій періодъ. Въ первомъ отношеніи особенное вниманіе слѣдуетъ обратить на изслѣдованія Огюстена Тьерри, преимущественно же на его сочиненіе: «Essai sur l'Histoire de la Formation et du Progrès du Tiers Etat», вышедшее въ 1853 году; во второмъ отношеніи — на непосредственнаго предшественника Токвиля — Родо. Задолго до книги Токвиля, — о «Старомъ порядкѣ», появилось сочиненіе Родо о томъ же предметѣ, въ которомъ въ первый разъ устройство и положеніе до-революціонной Франціи подверглись серьёзному историческому анализу {4}). Авторъ этого сочиненія пріобрѣлъ извѣстность какъ горячій защитникъ того же принципа децентрализаціи и мѣстной свободы, который составлялъ задушевную цѣль всѣхъ стремленій и научныхъ занятій Токвиля. Родо не только считалъ, подобно Токвилю, децентрализацію необходимымъ условіемъ для установленія свободы, но и единственнымъ средствомъ для достиженія въ будущемъ величія со стороны Франціи, которая по его мнѣнію низко пала. Глубокій интересъ къ вопросу о централизаціи и ея историческому развитію во Франціи навелъ какъ Токвиля, такъ и Родо на изученіе старой монархіи и ея борьбы съ феодальными остатками мѣстной самостоятельности; но если знаменитый авторъ «Демократіи въ Америкѣ» при этомъ держится на строго научной почвѣ, и у него только изрѣдка пробивается элегическое сожалѣніе о погибшемъ строѣ, заключавшемъ въ себѣ среди феодальныхъ развалинъ зародыши свободныхъ учрежденій, Родо увлеченъ тенденціей за предѣлы научнаго безпристрастія, и, смѣшивая рутинную и эгоистическую привязанность къ привилегіямъ, сохранившимся отъ феодальной раздробленности, съ стремленіями къ свободѣ и мѣстному самоуправленію, нерѣдко подаетъ руку писателямъ-легитимистамъ, которые проводятъ мысль, что революція была гибельна для свободы, ибо разрушила учрежденія, заключавшія въ себѣ богатые задатки для развитія политической и мѣстной свободы.

Послѣ выхода сочиненія Токвиля о «Старомъ порядкѣ», интересъ къ этому предмету еще болѣе усилился и вызвалъ нѣсколько изслѣдованій въ томъ же направленіи. Укажемъ на сочиненіе Буато{5} о «Состояніи Франціи до 1789 года», вышедшее въ 1861 году, авторъ котораго старается, по слѣдамъ Токвиля, прослѣдить развитіе централизаціи при старомъ порядкѣ и описать ея органы и учрежденія, но съ большимъ сочувствіемъ къ ней, доказывая, въ противоположность своему предшественнику Родо, несостоятельность историческихъ учрежденій, сохранившихся до XVIII вѣка. Особенное значеніе имѣютъ, кромѣ того, въ сочиненіи Буато тѣ главы, въ которыхъ авторъ подвергъ тщательному изученію, на основаніи статистическихъ данныхъ, состояніе духовенства и религіозныхъ корпорацій во Франціи при Людовикахъ XV и XVI.

Изученіе французскаго общества передъ самой революціей, его политическихъ идеаловъ и стремленій, его надеждъ, жалобъ и требованій, составляетъ предметъ сочиненія Шассена о «Духѣ Революціи» {6}). Авторъ его задался мыслью охарактеризовать Францію наканунѣ революціи съ помощью инструкцій и полномочій, данныхъ избирателями депутатамъ, отправлявшимся въ собраніе генеральныхъ штатовъ; но онъ не ограничился этимъ, а частыми отступленіями объясняетъ различныя черты французскаго народа и правительства, отразившіяся потомъ на ходѣ самой революціи, напр., пренебреженіе къ индивидуальной свободѣ, вліяніе мелкой провинціальной интеллигенціи — стряпчихъ, нотаріусовъ и т. и. — на простой народъ и пр. Наконецъ, мы считаемъ необходимымъ упомянуть о спеціальномъ сочиненіи, о «Провинціальныхъ собраніяхъ при Людовикѣ XVI», Леонса де-Лаверня, пріобрѣтшаго извѣстность своимъ изслѣдованіемъ о вліяніи революціи на положеніе французскаго земледѣлія. Сочиненіе Лаверня, написанное на основаніи протоколовъ этихъ провинціальныхъ собраній, чрезвычайно поучительно, во-первыхъ потому, что очень наглядно рисуетъ экономическое состояніе провинцій и недостатки мѣстной администраціи; во-вторыхъ, представляетъ въ новомъ свѣтѣ привилегированные классы наканунѣ революціи — ихъ либерализмъ, готовность къ жертвамъ и охоту заниматься мѣстной администраціей. Неудивительно, что авторъ увлекся привлекательной картиной, имъ нарисованной, и слишкомъ поддался вѣрѣ въ жизненность и способность къ улучшенію стараго режима.

Подъ вліяніемъ такихъ изслѣдованій прежнее пренебреженіе къ историческому способу объясненія, прежнія догматическія или полемическія воззрѣнія на революцію должны были все болѣе и болѣе уступать мѣсто болѣе строгому, научному методу. Не въ однихъ только спеціальныхъ сочиненіяхъ стало проявляться желаніе пролить свѣтъ на революцію посредствомъ изученія старой Франціи, но самые историки революціи все болѣе и болѣе проникались убѣжденіемъ въ необходимости завязать историческую нить, прерванную ихъ предшественниками, и искать точку опоры для своего изложенія не въ догматическихъ и политическихъ принципахъ, а въ генетическомъ методѣ изложенія. Если первые историки революціи исходятъ изъ мнѣнія, что революція порождена злоупотребленіями, промахами и даже преступленіями правительственныхъ лицъ эпохи Людовиковъ XV и XVI, и довольствуются тѣмъ, что въ видѣ введенія къ своему разсказу нѣсколькими рѣзкими штрихами набрасываютъ картину финансоваго кризиса, придворной расточительности и аристократическихъ предразсудковъ, то слѣдующіе за ними историки даютъ все болѣе и болѣе мѣста этому введенію и захватываютъ все глубже и глубже явленія, вызвавшія революцію и опредѣлившіяся ходъ и характеръ. Интересно, напр., сравнить краткій очеркъ «нравственнаго и политическаго состоянія Франціи въ концѣ XVIII в.», съ котораго Тьеръ начинаетъ свое изложеніе французской революціи, похожій скорѣе на завѣсу, скрывающую отъ нетерпѣливаго зрителя начало захватывающей драмы, чѣмъ на историческое введеніе — съ тѣмъ тщательнымъ научнымъ изслѣдованіемъ, съ помощью котораго Зибель подготовляетъ читателя къ пониманію изучаемаго имъ переворота. Не довольствуясь сжатымъ, но чрезвычайно поучительнымъ описаніемъ экономическаго состоянія, поземельной собственности и администраціи наканунѣ революціи, Зибель разсматриваетъ ее какъ звено въ величественномъ историческомъ процессѣ, общемъ всей западной Европѣ, начиная съ эпохи реформаціи. Такой пріемъ, конечно, совершенно понятенъ со стороны ученаго, вышедшаго изъ школы, воспитанной на философіи и привыкшей къ универсальному пониманію явленій и въ то же время къ критическому объективному методу; онъ вполнѣ естествененъ со стороны иностраннаго историка, не принадлежащаго ни къ одной изъ партій, спорящихъ изъ-за наслѣдія революціи; но подобное явленіе встрѣчаемъ мы и среди французской исторіографіи, если сопоставимъ раннихъ историковъ революціи съ позднѣйшими. Мы замѣчаемъ желаніе справляться съ исторіею, или ссылаться на нее даже у такихъ писателей, которые — по своей ближайшей цѣли или по характеру своего ума — склонны къ догматическимъ разсужденіямъ и отвлеченнымъ пріемамъ. Очень поучительно въ этомъ отношеніи сочиненіе Кине и сравненіе его пріемовъ съ пріемами Мишле, съ которымъ у него такъ много общаго въ политическихъ убѣжденіяхъ и въ основномъ взглядѣ на революцію. Мишле, какъ извѣстно, написалъ средневѣковую исторію Франціи, которую во многихъ отношеніяхъ можно назвать классической; онъ обладаетъ необыкновенною способностью вживаться въ эпоху и посредствомъ богатаго воображенія воспроизводить ее передъ читателемъ во всемъ ея историческомъ колоритѣ; тѣмъ не менѣе, когда онъ приступилъ къ эпохѣ революціи, онъ такъ увлекся ею, что все прошедшее Франціи задернулось передъ нимъ какъ бы густою завѣсой; если онъ касается его, то только для того, чтобы показать всю противоположность его принциповъ жизненному духу новой эры. Онъ говоритъ, напр., о христіанствѣ, какъ о религіи до-революціонной Франціи; революція, по его мнѣнію, исходитъ изъ началъ, діаметрально-противоположныхъ тому, что онъ считаетъ сущностью христіанства. Совершенно иначе смотритъ Кине на связь революціи и начавшагося съ нея историческаго періода съ до-революціонной эпохой. Конечно, на него въ этомъ отношеніи имѣло сильное вліяніе разочарованіе революціей 1848 года и трагическая судьба второй республики, завершившаяся въ промежутокъ между сочиненіями двухъ друзей. Кине обратился къ изученію первой революціи не для того, чтобы съ юношескимъ энтузіазмомъ Мишле ее идеализировать, а чтобы «открыть и познать, почему столько и такихъ безмѣрныхъ усилій, столько принесенныхъ жертвъ, такая чудовищная трата людей оставили послѣ себя такіе еще несовершенные и уродливые результаты»? Его отвѣтъ заключается въ томъ, что главная вина на сторонѣ старой Франціи.

Онъ вооружается противъ писателей, которые не принимали въ разсчетъ всѣхъ преградъ, поставленныхъ этой до-революціонной Франціей на пути развитія новой, и которые поэтому видѣли «по сю сторону 1789 года одну только ложь, а по ту — одну только правду». Но каково бы ни было его побужденіе, Кине не хочетъ допустить, чтобы 1789 годъ представлялся какими-то непроходимыми «Пиренеями». Онъ вооружается противъ пріема дѣлать изъ революціи «изолированный пунктъ во времени безъ отношенія къ прошедшему — эпоху, колеблющуюся въ пустомъ пространствѣ, не прикрѣпленную къ предшествовавшимъ эпохамъ», а потомъ привлекать къ отвѣтственности «человѣческій духъ», какъ-будто онъ виновенъ въ этомъ ненормальномъ зрѣлищѣ. «Революція, — говоритъ Кине, — какъ всякое другое событіе, въ связи съ тѣмъ, что ей предшествовало; она находится подъ бременемъ прошлаго. Часто она его воспроизводитъ, даже когда борется съ нимъ. Не видѣть этой связи, — значитъ, отрицать самую душу исторіи».

Вліяніе историческаго метода еще болѣе отразилось на сочиненіи знаменитаго бельгійскаго историка-философа Лорана. Этотъ ученый, прослѣдившій съ изумительной начитанностью и неизмѣнной бодростью мысли весь необъятный процессъ развитія человѣчества отъ первыхъ зачатковъ гражданственности, въ Индіи и Египтѣ до нашихъ дней, не могъ не воспользоваться уроками исторіи, когда приступилъ къ изложенію революціи. Притомъ его принадлежность къ бельгійскому народу, его, такъ сказать, международное положеніе должно было его предрасполагать къ болѣе безпристрастному, объективному воззрѣнію и избавить отъ нѣкоторыхъ патріотическихъ увлеченій французскихъ историковъ. Такъ напр., останавливаясь надъ вопросомъ, почему революція не имѣла результатомъ установленіе свободы, онъ указываетъ на то, что стремленіе къ равенству, къ народовластію въ смыслѣ господства массъ, получило преобладаніе надъ стремленіемъ къ обезпеченію индивидуальной свободы, которое въ началѣ революціи выразилось въ деклараціи правъ человѣка, и объясняетъ это тѣмъ, что латинскій или галло-римскій элементъ французскаго народа, пропитанный преданіемъ демократической имперіи Рима, взялъ перевѣсъ надъ элементомъ индивидуальной свободы, внесеннымъ германскими завоевателями. Такимъ образомъ, Лоранъ, разбирая элементы обоготворяемой имъ революціи, относитъ лучшій и плодотворнѣйшій изъ этихъ элементовъ на долю вліянія германской расы, которое совершенно отрицается или порицается современными французскими историками, конечно, не вслѣдствіе научныхъ мотивовъ. Лорана въ этомъ случаѣ нельзя осуждать за слишкомъ рѣзкое разграниченіе характеровъ расы; онъ не только имѣлъ за себя авторитетъ Монтескьё и другихъ историковъ XVIII столѣтія, но демократическихъ историковъ ХІХ-го вѣка, которые, прославляя уравнивавшую дѣятельностъ королевской власти и ея союзъ съ демократіей, видѣли въ ихъ борьбѣ съ феодальной аристократіей противодѣйствіе туземнаго гальскаго элемента чуждому — германскому, и готовы были повторить возгласы Сіеза, предлагавшаго прогнать варваровъ назадъ въ ихъ зарейнскія дебри.

Но, съ другой стороны, доктрина, что прогрессивное развитіе человѣчества ведетъ къ превращенію христіанства въ теизмъ и гуманитарную религію будущаго, — доктрина, которой придерживается Лоранъ и которая находитъ обильную пищу въ мѣстныхъ бельгійскихъ условіяхъ, — увлекла его до тенденціозной разработки французской революціи. Бельгія была обязана этой революціи своимъ обновленіемъ, но, вслѣдствіе большей прочности ея средневѣковыхъ учрежденій, бурный переворотъ раскололъ, такъ сказать, эту страну и ея населеніе на двѣ равныя враждебныя части, — либеральную, которая любитъ французскую революцію, какъ свою колыбель, — и клерикальную, которая ненавидитъ ее главнымъ образомъ какъ манифестацію анти-религіознаго духа. Такъ какъ все направленіе правительственной дѣятельности въ странѣ зависитъ отъ хода этой борьбы, то понятно, что либералы Бельгіи подчиняютъ торжеству надъ клерикализмомъ всѣ прочіе интересы. И для Лорана исторія революціи служитъ главнымъ образомъ оружіемъ противъ опаснаго врага. Защищая революцію или критикуя ее, онъ постоянно имѣетъ въ виду зоркое око бельгійскихъ клерикаловъ, которые болѣе, чѣмъ гдѣ-либо, овладѣли печатью и воспитаніемъ молодежи. При такомъ положеніи дѣла нѣтъ мѣста для объективной точки зрѣнія.

Въ одномъ только Лоранъ соглашается съ своими противниками, а именно въ томъ, что революція была выраженіемъ философскаго анти-христіанскаго духа, и онъ возвращается къ воззрѣніямъ французскихъ писателей ХѴІІІ-го вѣка, которые видѣли въ борьбѣ съ церковью свою главную задачу.

Вслѣдствіе этого у Лорана нѣтъ достаточно досуга и охоты, чтобы обращаться къ исторіи, предшествующей революціонной эпохѣ, и даже тамъ, гдѣ онъ прибѣгаетъ къ историческимъ объясненіямъ, они не всегда удовлетворительны. Такъ напримѣръ, хотя онъ и рѣзко протестуетъ противъ преувеличенія со стороны историковъ вліянія климата и расы на духовное развитіе народовъ{8}, — однако онъ самъ сводитъ противоположность деспотическаго народовластія и индивидуальной свободы къ различію духа галло-римской и германской расъ, не обращая достаточнаго вниманія на общій ходъ французской исторіи, враждебный развитію индивидуальной свободы.

Лоранъ отчасти правъ, объясняя ненависть къ французскому дворянству во время революціи и необузданность демократической реакціи характеромъ этого дворянства, но онъ не указываетъ, подъ вліяніемъ какихъ историческихъ условій образовалась французская аристократія, и почему у дворянъ «властолюбіе и презрѣніе къ низшимъ сословіямъ были гораздо сильнѣе, чѣмъ любовь къ свободѣ».

Отлично выясняетъ Лоранъ характеръ королевской власти во Франціи и предостерегаетъ читателей отъ односторонности уважаемаго имъ Огюстена Тьерри, «напрасно прославлявшаго старинныхъ королей, какъ защитниковъ равенства, какъ представителей парода, для него только трудившихся, тогда какъ единственной цѣлью ихъ была власть. Въ другомъ мѣстѣ своего сочиненія Лоранъ выражаетъ сожалѣніе, что короли не послѣдовали совѣтамъ философовъ. «Если бы королевская власть, — говоритъ Лоранъ, — послушалась этихъ врачей и пророковъ, она предотвратила бы революцію, отмѣнивши злоупотребленія стараго порядка», какъ будто сущность того историческаго переворота, который обнаружился въ революціи, заключался только въ отмѣнѣ злоупотребленій, а не въ перемѣщеніи власти. Несмотря однако на нѣкоторыя недомолвки и отступленія отъ историческаго метода въ угоду доктринѣ, сочиненіе Лорана представляетъ рѣдкое соединеніе философскаго и историческаго объясненія французской революціи и можетъ служить убѣдительнымъ доказательствомъ необходимости объяснять это событіе генетически.

2. Тэнъ и революція 1789 года

Изъ нашего краткаго обзора исторіографіи французской революціи читатель можетъ убѣдиться, что въ ней преобладала идеализація революціи вообще, или извѣстныхъ ея дѣятелей. Эта идеализація революціи проистекала изъ политическихъ страстей и служила орудіемъ политическихъ партій. Подъ ея вліяніемъ молодые французы уже въ школѣ становились поклонниками революціи 1789 года. Молодой Тэнъ въ этомъ отношеніи представляетъ собою замѣчательное и рѣдкое исключеніе. Даже въ вихрѣ революціи 1848 года Тэнъ, несмотря на свою молодость, сохранилъ полное самообладаніе. — «Когда въ 1849 года, бывши двадцати-одного года, я очутился избирателемъ, — пишетъ Тэнъ, — я былъ въ крайнемъ затрудненіи: мнѣ приходилось выбирать 15 или 20 депутатовъ, и, сверхъ того, по французскому обычаю, я долженъ былъ не только избирать лица, но и выбирать между политическими системами. Мнѣ предлагали сдѣлаться роялистомъ или республиканцемъ, демократомъ или консерваторомъ, соціалистомъ или бонапартистомъ; я не принадлежалъ ни къ какой партіи, я просто не имѣлъ никакого взгляда и иногда я завидовалъ всѣмъ этимъ убѣжденнымъ людямъ».

Не равнодушіе высказалось въ этомъ признаніи Тэна. Его осторожность обусловливалась его аналитическимъ умомъ, его потребностью отчетливаго мышленія и въ особенности его жаждой научнаго знанія. Предметомъ его научной любознательности была въ первое время область литературнаго и художественнаго творчества человѣка. Его не удовлетворялъ господствовавшій до него способъ литературной и художественной критики. Онъ видѣлъ въ проявленіяхъ этой критики личный произволъ и господство субъективныхъ вкусовъ. Онъ былъ убѣжденъ, что какъ все въ природѣ, такъ и творчество человѣка въ словѣ и въ искусствѣ совершается по опредѣленнымъ законамъ, и ему хотѣлось выяснить эти законы.

Цѣлый рядъ блестящихъ трудовъ посвятилъ онъ этой задачѣ и при этомъ убѣдился, что въ основаніи всѣхъ подобныхъ изслѣдованій должна быть положена психологія, и именно опытная психологія. Онъ принялся ее изучать и въ 1870 году выпустилъ свое сочиненіе «Объ умѣ» — (l’Intelligence). Окончивши этотъ трудъ, онъ отправился въ Германію для ея изученія. Онъ былъ особеннымъ поклонникомъ Гёте и Гегеля. Но возгорѣвшаяся лѣтомъ франко-прусская война заставила его вернуться и о продолженіи начатаго имъ труда нечего было и думать. Катастрофа, разразившаяся надъ Франціей, глубоко потрясла Тэна. Когда Парижу стала грозить опасность, Тэнъ выразилъ желаніе вступить въ національную гвардію, но военные врачи не приняли его по состоянію его здоровья. Онъ нашелъ возможность служить своему отечеству другимъ способомъ — перомъ публициста. Возникшій по заключеніи мира вопросъ о государственной организаціи Франціи побудилъ Тэна заняться внутренней политикой, конечно- научнымъ образомъ. Разыгравшаяся на глазахъ Тэна парижская коммуна и опасность, которой она подвергала Францію, окончательно сосредоточили всѣ его мысли и заботы на изученіи недуговъ современной ему Франціи и выясненіи причинъ этихъ недуговъ. Такъ зародилась у него мысль о его знаменитомъ трудѣ — «Les Origines de la France contemporaine» — и онъ сдѣлался историкомъ. «Въ 1871 году, — писалъ онъ нѣсколько лѣтъ спустя въ одномъ частномъ письмѣ, — чтобы уплатить мой долгъ (отечеству) и принести посильную пользу, я сталъ вглядываться ближе въ нашу современную исторію и посѣщать архивы». Его тревожилъ исходъ происходившей на его глазахъ борьбы партій и обнаружившееся въ ней вредное вліяніе всеобщей подачи голосовъ: «Ея одной уже достаточно, чтобы разрушить Францію». Но не эта только наклонность къ «эгалитарной» демократіи пугала Тэна. «Самая суть ума и характера французовъ» въ его глазахъ представляла тревожные симптомы. «Они не склонны къ вниманію, къ пристальному изученію. Они хотятъ, чтобы сейчасъ имъ все было ясно, хотя бы съ рискомъ впасть въ ошибку. Они любятъ витать высоко, хотя бы въ пустомъ пространствѣ. Они не обладаютъ достаточной дозой памяти и воображенія, чтобъ видѣть детали, обстоятельства, громадную сложность живой дѣйствительности. Они словолюбивы и склонны къ риторикѣ. Къ тому же они тщеславны, и имъ больно признаться въ своемъ невѣдѣніи или некомпетентности. Когда имъ что-нибудь приблизительно знакомо, они воображаютъ, что имъ, сверхъ того, извѣстно и все остальное».

Эти недостатки національнаго характера поддерживались ложнымъ школьнымъ воспитаніемъ. Молодые люди, говоритъ Тэнъ, произносящіе въ классѣ риторики рѣчи, и въ классѣ философіи пишущіе «разсужденія, усваиваютъ привычку выводить все а priori. Юридическій факультетъ продолжаетъ развивать этотъ дедуктивный методъ. Никогда у насъ право не выводится изъ реальной исторіи или изъ нравовъ даннаго народа. Эта наклонность къ дедуктивному методу популяризуется журнализмомъ. Нѣтъ ничего легче, какъ написать газетную статью, исходя изъ отвлеченнаго принципа и развивая его послѣдствія. Даже невозможно иначе писать статьи. Всякая статья должна быть утвердительна и приводить къ категоричному выводу. Только тогда ее читаютъ.

«А къ этому присоединяются недостатки мѣстныхъ учрежденій. Вслѣдствіе ненормальной организаціи муниципальнаго порядка (городскихъ и земскихъ учрежденій), индивидуумъ у насъ лишенъ того первоначальнаго политическаго воспитанія, которое ему предоставляетъ Швейцарія, Англія, Бельгія. Наша политическая и административная система даетъ ему всѣ права и отнимаетъ у него всякую возможность примѣнять ихъ. Оттого у него громадныя претензіи и полная политическая неспособность. Ученикъ Итонскаго колледжа, дровосѣкъ въ Иллинойсѣ больше смыслятъ въ политикѣ, чѣмъ большинство нашихъ депутатовъ»{9}.

Чѣмъ живѣе Тэнъ ощущалъ недуги современной ему Франціи, тѣмъ настойчивѣе становилось его желаніе изслѣдовать въ прошломъ ихъ причины. Онъ надѣялся, что его изслѣдованіе будетъ имѣть значеніе консультаціи при постели больного. Чтобы леченіе имѣло успѣхъ, нужно, чтобъ больной сознавалъ свой недугъ. Это сознаніе отниметъ у него охоту искать новыхъ потрясеній.

Тэнъ вѣрилъ въ побѣдоносную силу науки и знанія, вѣрилъ, что строго научный методъ превратитъ и политику въ точную науку. Онъ ставилъ себѣ цѣлью внести посильный вкладъ въ тотъ рядъ изслѣдованій, которыя «по прошествіи полувѣка позволятъ благонамѣреннымъ людямъ пойти далѣе чувствительныхъ впечатлѣній или эгоистическихъ вожделѣній въ общественной жизни отечества».

Полный надеждъ на торжество точной науки въ дѣлѣ устроенія человѣческой жизни, Тэнъ восклицалъ: «Законный владыка міра и будущаго не то, что въ 1789 году называли «Разумомъ» (la Raison), а то, что въ 1878 году разумѣютъ подъ «Наукою».

Тэнъ могъ тѣмъ болѣе разсчитывать на плодотворность научнаго изслѣдованія прошлаго Франціи, что совершенно разочаровался въ достовѣрности наиболѣе популярныхъ историковъ революціи — Тьера и Мишле. О первомъ онъ писалъ графу Мартелю, приславшему ему свое сочиненіе о Тьерѣ{10}: «Вы обнаружили его способъ работать безъ точныхъ копій документовъ, безъ собственноручныхъ и опредѣленныхъ замѣтокъ, лишь по памяти или на основаніи отзыва своего секретаря, съ потребностью быстро достигнуть общаго эффекта, составить повѣствованіе по вкусу массы читателей, съ привычкой не взвѣшивать словъ, довольствоваться приблизительной вѣрностью выраженій, съ очень благоразумной предосторожностью не вставлять въ свой текстъ буквальныхъ цитатъ изъ источниковъ, съ мѣщанскимъ пристрастіемъ къ словамъ возвышеннымъ и неопредѣленнымъ, къ ложному приличію, съ безцеремонностью и беззастѣнчивостью импровизатора, всегда готоваго и всегда банальнаго».

Въ другой разъ Тэнъ писалъ: «Я справлялся у людей, которые знакомы съ способомъ работы Тьера; онъ, повидимому, самъ читалъ мало, заставлялъ читать другихъ и часто довольствовался ихъ извлеченіемъ (résumé); его главной заботою было создать въ головѣ повѣствованіе бѣглое, легкое, пріятное; успѣвши въ этомъ, онъ вечеромъ передавалъ его Минье или Бартелеми Сентъ-Илеру, затѣмъ диктовалъ его ораторскимъ пошибомъ, какъ докладъ съ трибуны, или разсказъ въ салонѣ, сокращая, закругляя, подчиняя точную истину потребности пріятнаго и яснаго разсказа. Необходимо было бы провѣрить его анекдоты».

Тэнъ высоко ставилъ Мишле, какъ писателя, и посвятилъ ему очень сочувственную статью. Но онъ былъ очень невысокаго мнѣнія о его исторіи революціи, познакомившись съ ней ближе: «Я имѣлъ случай убѣдиться, провѣривъ ихъ по документамъ, что нѣкоторыя изъ лучшихъ страницъ Мишле — чистая фантазія, восхитительные узоры, разведенные на исторической канвѣ скудной и сухой — напр. сцена, когда толпа съ торжествомъ вноситъ Марата въ Конвентъ, послѣ его оправданія судомъ»… Вся исторія Мишле, наконецъ, стала представляться Тэну плодомъ воображенія (une oeuvre d’imagination).

А по мѣрѣ того, какъ Тэнъ углублялся въ первоисточники по исторіи революціи, онъ разочаровывался не только въ ея историкахъ, но и въ ней самой: «Французская революція, писалъ онъ, наблюдаемая вблизи и на основаніи подлинныхъ источниковъ, совершенно различна отъ той, которую мы себѣ воображаемъ».

По его собственному признанію, когда онъ началъ заниматься «Старымъ порядкомъ» и революціей, онъ раздѣлялъ господствующее мнѣніе и лишь факты, подлинные историческіе тексты, подробности, изученныя по источникамъ, побудили его измѣнить это мнѣніе.

Выло время, когда онъ съ патріотической гордостью даже вступался за революцію. Сравнивая англійскую революцію съ французской, онъ отдавалъ преимущество послѣдней, потому что она «преобразила Европу», тогда какъ «ваша», т. е. англійская, «принесла пользу только вамъ». Теперь «изученіе документовъ» сдѣлало его идолоборцемъ».

Тэнъ не безъ сожалѣнія оторвался отъ своихъ прежнихъ воззрѣній. Въ политикѣ, говорилъ онъ, мы живемъ въ кругу идей совершенно установленныхъ; и столько же опасно, какъ и непріятно бороться противъ идей и мнѣній, въ которыхъ вся публика воспитана; я самъ раздѣлялъ эти мнѣнія въ началѣ моихъ изысканій и долженъ былъ разстаться съ ними не безъ усилій и не безъ огорченій. По факты, съ которыми познакомился Тэнъ, были слишкомъ краснорѣчивы и убѣдительны. «Для меня теперь ясно, писалъ потомъ Тэнъ, что съ 1828 года и появленія книги Тьера мы живемъ въ добровольной иллюзіи насчетъ революціонной эпохи. Драма, поэзія, философія, болѣе или менѣе гуманитарная, возвеличили всѣхъ этихъ дѣятелей революціи; Робеспьеръ напр. былъ лишь пѣшкой, — плохой литераторъ, говорунъ изъ провинціальной академіи».

Иллюзія, которая разсѣялась для Тэна, когда онъ вглядѣлся въ историческую дѣйствительность, относилась не только къ дѣятелямъ революціи, но и къ самой революціи. Она представлялась ему теперь ошибкой. Ошибкой былъ не самый переворотъ, положившій конецъ старому порядку, но ошибоченъ былъ способъ, посредствомъ котораго переворотъ былъ произведенъ. Возражая одному изъ своихъ критиковъ, Тэнъ пишетъ:

«Вы оправдываете революцію, указывая, что она укоренилась во Франціи и распространилась по Европѣ. Надо сговориться относительно смысла слова революція. Если вы разумѣете подъ этимъ уничтоженіе стараго порядка (произвольной королевской власти и феодализма) — вы совершенно правы: не только во Франціи, но въ большей части Германіи и въ Испаніи старый механизмъ пришелъ въ негодность и его оставалось только выбросить.

«Но эту операцію можно было произвести двумя способами: по англійскому и нѣмецкому способу — по принципамъ Локка и Штейна, или по способу французскому — по принципамъ Руссо. Современная исторія доказываетъ преимущество перваго метода. Во Франціи, гдѣ возобладалъ второй способъ, пришлось не только претерпѣть массовыя убійства (massacres) революціи и кровопролитіе имперіи, но роковыя послѣдствія принциповъ Руссо уцѣлѣли и продолжаютъ развиваться.

«Подъ именемъ народовластія у насъ происходили мятежи, революціи, государственные перевороты, и намъ, вѣроятно, предстоятъ еще такіе же. Подъ именемъ народовластія у насъ установилась чрезмѣрная централизація, вмѣшательство государства въ частную жизнь, всеобщая бюрократія со всѣми ея послѣдствіями. Централизація и всеобщая подача голосовъ — эти двѣ черты современной Франціи обусловливаютъ собою несовершенство ея организаціи — одновременно апоплексической и анемической».

Итакъ, по признанію самого Тэна, разногласіе между нимъ и его противниками сводилось, по существу, къ различію во взглядахъ на такъ называемые принципы 1789 г. «Въ моихъ глазахъ, — пишетъ онъ, — это принципы «общественнаго договора», поэтому они ложны и вредны. Нѣтъ ничего прекраснѣе формулы «свобода и равенство» или, какъ выражается Мишле, сливая ихъ въ одномъ словѣ, — справедливости. Сердце всякаго порядочнаго и неглупаго человѣка говоритъ за нихъ. Но сами по себѣ они такъ неопредѣленны (vagues), что ихъ нельзя принять, не зная предварительно смысла, который имъ придаютъ. И вотъ, примѣненныя къ соціальной организаціи, эти формулы привели въ 1789 году къ узкому, грубому и пагубному представленію о государствѣ».

Еще внушительнѣе отпоръ, который Тэнъ даетъ поклоникамъ принциповъ 1789 г. въ письмѣ къ Леруа-Больё. «Если бы я имѣлъ удовольствіе встрѣтиться съ вами (что было бы для меня большимъ удовольствіемъ), я попытался бы получить отъ васъ опредѣленіе пресловутыхъ принциповъ 1789 г., столь неопредѣленныхъ. Какъ всѣ отвлечённости этого рода, они представляютъ тотъ смыслъ, который въ нихъ вложишь; но если допытываться смысла, который имъ придавали тѣ, кто тогда декретировалъ ихъ, то окажется, что они всѣ сводятся къ догмату народовластія, понятому въ смыслѣ Руссо, т.-е. къ доктринѣ самой анархической и въ то же время самой деспотической, заключающей въ себѣ, съ одной стороны, право возстанія индивидуума противъ государства, даже наилучшимъ образомъ управляемаго и самаго законнаго, съ другой же стороны — право вмѣшательства государства въ самую сокровенную частную жизнь. Это полная противоположность столь мудрымъ идеямъ Локка. Мы до мозга костей проникнуты этимъ старымъ ядомъ; намъ всего недостаетъ — какъ уваженія къ государству, такъ и уваженія къ индивидууму; мы по-очереди, или даже одновременно, соціалисты и революціонеры; вспомните страшное слово Малле дю-Пана: «свобода — вещь навсегда непонятная французамъ!»

Называя два пути, представлявшіеся Франціи въ 1789 году «одинаково открытыми», Тэнъ оговаривается, что это нужно понимать лишь отвлеченно: на самомъ же дѣлѣ, принимая во вниманіе обстоятельства, страсти и идеи, неурожай, нищету крестьянина, свойственную буржуазіи и французамъ зависть, господство надъ умами теоріи «Общественнаго договора», — приходится признать, что законодательство Учредительнаго Собранія и окончательный крахъ были неизбѣжны. Но Тэнъ ставитъ себѣ цѣлью показать, что революціонныя страсти и идеи были зловредны и ложны, и что съ большимъ здравымъ смысломъ и большею честностью можно было достигнуть лучшихъ результатовъ.

«Революція 1789 г., писалъ Тэнъ, потрясла организмъ Франціи; эта революція была первымъ примѣненіемъ политикоэтическихъ идей къ человѣческому общежитію; но политико- экономическая наука была въ 1789 г. едва намѣчена, а ея методъ былъ плохъ: она руководилась лишь апріорнымъ сужденіемъ».

Апріорный методъ, которымъ руководилась революція, загубилъ Францію. «Люди того времени построили свое понятіе о государствѣ съ помощью этого апріорнаго метода. Слѣдствіемъ этого была теорія по существу анархическая, деспотическая и соціалистическая. Вотъ въ чемъ центральный двигатель событій; вотъ гдѣ заразный зародышъ, введенный въ кровь общества страдающаго и глубоко болѣзненнаго, вызвавшій горячку, бредъ и революціонныя судороги. Если это вѣрно, то всѣ осужденія, произнесенныя подъ вліяніемъ воображенія, чувствительности и симпатіи, надъ людьми 89 и 90 годовъ, надъ федераціей, надъ дѣломъ Учредительнаго Собранія, должны быть измѣнены; иллюзіи этихъ людей, ихъ энтузіазмъ, ихъ взаимныя объятія могутъ внушить лишь чувство жалости». Тэнъ сравниваетъ революціонныхъ дѣятелей со слѣпцомъ, который, засунувъ руку въ рѣчной илъ, вытащилъ оттуда змѣю, думая, что это рыба, и торжественно показываетъ ее. Въ 1789 и даже въ 1790 г. много людей порядочныхъ и даже образованныхъ, укушенные змѣей, все еще отказывались вѣрить, что мнимая рыба была змѣей. И все это еще и теперь продолжается. Однимъ изъ печальныхъ наслѣдій революціи и ея апріорнаго метода Тэнъ считаетъ всеобщую подачу голосовъ, которой одной было бы достаточно, чтобы разрушить Францію{11}. «За исключеніемъ случаевъ, внушительно дѣйствующихъ на воображеніе, какъ война 1870 года и уличная битва въ іюнѣ 1848 года, эгалитарно-демократическій инстинктъ, недоброжелательство къ богатымъ людямъ и къ аристократамъ всегда будутъ вліять на всеобщую подачу голосовъ въ радикальномъ направленіи. Вотъ почему я такъ сожалѣю о глупостяхъ, надѣланныхъ въ 1789 году».

Чтобы понять это настроеніе Тэна, нужно вспомнить о времени, которое онъ переживалъ. Это было непосредственно послѣ Коммуны 1871 года, вожди которой своими неистовствами и своими преступленіями — наконецъ своею неспособностью, такъ напоминали Тэну террористовъ 1793 — 4 годовъ {12}). Это было время, когда одинъ изъ вождей торжествующей партіи — недюжинный человѣкъ — Ж. Ферри, восклицалъ въ палатѣ: «Революція — наше Евангеліе». Это значитъ, замѣчаетъ Тэнъ по этому случаю: «запретъ ее осуждать», ибо всякое ея осужденіе разсматривается, какъ оскорбленіе вѣры партіи большинства!

Но не только вожди господствующей партіи находятся подъ гипнозомъ революціи. Бѣда въ томъ, что это гипнозъ всеобщій. «Я совершенно согласенъ съ вами, пишетъ Тэнъ редактору «Соціальной науки» — «мы всѣ болѣе или менѣе революціонеры. Тѣ двѣ тенденціи, которыя Руссо раздувалъ, революція развивала, а наши историки оправдывали, — а именно тенденція анархическая и тенденція деспотическая, проходятъ черезъ всю нашу исторію послѣднихъ 90 лѣтъ. Индивидуумъ относится безъ уваженія къ правительству, а правительство — къ индивидууму. Отсюда много тяжелыхъ послѣдствій. Мы ихъ далеко не исчерпали и грядущее будетъ тяжко для нашихъ дѣтей».

Вначалѣ главнымъ предметомъ критики Тэна является Учредительное Собраніе. Его онъ преимущественно обвиняетъ въ примѣненіи отвлеченныхъ принциповъ къ переустройству Франціи, которое оказалось столь нецѣлесообразнымъ. «Учредительное Собраніе, говоритъ онъ, принесло наиболѣе вреда (la plus funeste). Законодательное собраніе и Конвентъ только продолжали его дѣло, примѣняли его законы. Его система, заимствованная у Руссо, заключалась въ томъ, чтобы превратить Францію въ груду песчинокъ, обособленныхъ и равныхъ между собой. Чтобы ихъ сдержать и пользоваться ихъ массой, консульство сжало ихъ механическимъ давленіемъ. Результатъ всего этого мы видимъ и теперь предъ собою». Не обинуясь, Тэнъ видитъ въ управленіи Учредительнаго Собранія «царство непредусмотрительности, страха, фразы и ничтожества». Въ силу системы, придуманной Учредительнымъ Собраніемъ, въ странѣ происходилъ подборъ бѣснующихся и запуганныхъ. Новыя мѣстныя власти — группы фанатиковъ и хищниковъ, насильно захватившихъ въ каждомъ мѣстечкѣ, въ каждомъ городѣ и въ Парижѣ власть, и пользовавшихся ею въ противность закону, или по милости закона. Итогъ дѣятельности Учредительнаго Собранія Тэнъ формулируетъ словами: «Организованная анархія, хроническая и прогрессирующая». Оглядываясь на исторію революціи и оцѣнивая ея вліяніе на судьбу Франціи, Тэнъ говоритъ: «Государственный строй Франціи представляетъ собою въ Европѣ аномалію; преобразованіе этого строя, успѣшно совершенное сосѣдними націями, было для Франціи неудачно. Оно имѣло своимъ послѣдствіемъ вылущеніе позвоночнаго столба и такое поврежденіе, отъ котораго Франція можетъ излечиться лишь очень медленно и съ безконечными предосторожностями».

Но при дальнѣйшей разработкѣ исторіи революціи на первый планъ у Тэна становятся якобинцы — какъ психологическій типъ, и какъ партія. «Я держусь, пишетъ Тэнъ, принципа

Бурже, что писатель долженъ быть психологомъ». И Александру Дюма онъ пишетъ: «Мы пытаемся въ настоящее время примѣнить къ исторіи нѣчто подобное тому, что вы дѣлаете для сцены театра — я разумѣю прикладную психологію». Съ этой точки зрѣнія въ особенности Тэна и занимали якобинцы. «Въ настоящій моментъ, писалъ онъ въ томъ же письмѣ, если я буду въ состояніи удовлетворительно возсоздать психическое состояніе якобинца, мое дѣло будетъ сдѣлано, но это дьявольская работа». Якобинцы представляли богатую пищу его психологическому интересу. Психологія, по его замѣчанію, должна играть во всѣхъ духовныхъ наукахъ такую же роль, какъ механика въ наукахъ физическихъ. «Я задумываюсь, писалъ онъ, надъ психологіей якобинца. Въ силу какого механизма идей и чувствъ люди, предназначенные быть провинціальными адвокатами, чиновниками на 3000 фр. оклада, однимъ словомъ, мирными буржуа и покорными чиновниками, стали убѣжденными террористами?

«У меня подъ руками драгоцѣнный біографическій словарь, составленный въ 1805 году. Въ немъ можно найти справку объ общественномъ положеніи всѣхъ пережившихъ революцію членовъ Конвента: они служатъ въ акцизѣ, состоятъ гражданскими или уголовными судьями, таможенными инспекторами и т. д.» Тэнъ находитъ, что «психозъ хищниковъ гораздо легче понять. Но люди, какъ Субрани, Роммъ, Гужонъ, — даже какъ Леба и Грегуаръ, самые изумительные образчики сознательнаго бреда и разсудочной маніи. Я еще не выяснилъ ихъ себѣ».

Все лѣто 1878 года, проведенное въ Савоѣ на берегахъ любимаго Тэномъ озера, онъ посвятилъ этой работѣ. «Вы знаете мое озеро, — пишетъ онъ, — я теперь тамъ съ своими якобинцами. Я предпочитаю имѣть дѣло съ мертвыми, чѣмъ съ живыми якобинцами, и я думаю только объ анатомированіи ихъ, чтобы представить вамъ точный препаратъ».

Но эта работа его по временамъ одолѣвала, и онъ съ грустью вспоминалъ о своихъ прежнихъ занятіяхъ. «Прежде, занимаясь исторіей литературы, я жилъ съ глазу на глазъ съ великими людьми, теперь я осужденъ провести еще два года въ больницѣ для умалишенныхъ».

Это относилось къ якобинцамъ; но и ихъ соперники и жертвы, жирондинцы, не утѣшали Тэна. «Я васъ увѣряю, — писалъ онъ Гастону Парису, — что жирондинцы Законодательнаго собранія не красивы, если ихъ видѣть вблизи; они позволяли себѣ до 10 авг. дѣлать все то, что послѣ 10 авг. продѣлали съ ними (якобинцы)».

Этой характеристикой людей, господствовавшихъ въ народныхъ собраніяхъ Франціи, обусловливалась и оцѣнка самихъ собраній. Законодательное собраніе для Тэна ничто иное, какъ политическій клубъ, смѣненный другимъ, террористическимъ клубомъ, Конвентомъ, который въ свою очередь находился подъ господствомъ еще болѣе террористическаго клуба — парижской коммуны.

Для Тэна давно миновало время, когда онъ съ юношескимъ пыломъ настаивалъ на примѣненіи метода физическихъ наукъ къ литературной критикѣ и исторіи, когда онъ восклицалъ, что добродѣтель и порокъ такіе же естественные продукты, какъ купоросъ и сахаръ, и требовалъ отъ критика и историка такого же безразличнаго отношенія къ своему предмету, какое бываетъ у физіолога и анатома.

Юношескій «позитивизмъ» его пошатнулся впервые въ области художественнаго творчества и классификаціи художественныхъ произведеній. Тамъ впервые Тэнъ допустилъ при оцѣнкѣ ихъ моральный элементъ. Онъ призналъ преимущество благотворнаго сюжета и типа надъ злотворнымъ (malfaisant). Тѣмъ болѣе онъ имѣлъ право въ исторіи обличать политическій типъ, умственно узкій, нравственно низкій и соціально вредный.

Тэнъ предполагалъ исполнить свою задачу — объяснить «возникновеніе современной Франціи» — тремя этапами, а именно, посвятить одинъ томъ «старому порядку», вызвавшему революцію, второй томъ — самой революціи, а въ третьемъ томѣ выяснить вліяніе революціи на послѣреволюціонную, современную Францію. Первый томъ и вышелъ въ 1875 году подъ заглавіемъ «l'Anсіеn Régime». Но изображеніе революціи не поддавалось расчетамъ Тэна. Въ началѣ осени 1876 года онъ писалъ: «Мнѣ приходится изложить и оцѣнить дѣло Учредительнаго собранія, а это требуетъ изысканій и размышленій о самыхъ разнообразныхъ спеціальныхъ вопросахъ, о сущности государства, о конституціяхъ, объ аристократіи, собственности, о корпораціяхъ, о католической церкви, о централизаціи, и вообще о гражданскомъ и государственномъ правѣ. Мнѣ удалось, если я не ошибаюсь, выяснить принципы. Но я такъ далекъ отъ принятыхъ взглядовъ, въ особенности отъ тѣхъ, которые въ ходу во Франціи, что я долженъ напрягать все свое вниманіе. нужно быть яснымъ и приводить доказательства, а работа громадная. Трудъ къ тому же разрастается въ моихъ рукахъ; я очень опасаюсь, что у меня выйдутъ два тома о революціи, и мнѣ понадобится для окончанія по крайней мѣрѣ еще годъ». Но и этотъ расчетъ оказался ошибоченъ, хотя, чтобы выиграть время, Тэнъ отказался отъ чтенія своего курса въ художественной академіи и посвящалъ всю зиму работѣ въ архивѣ. Но какъ онъ писалъ своему бывшему учителю: «Въ вопросѣ столь спорномъ и съ выводами столь противоположными господствующему мнѣнію надо было приводить доказательства». И въ результатѣ характеристика революціи потребовала отъ Тэна трехъ томовъ, вышедшихъ подъ общимъ заглавіемъ: «la Révolution». Первый изъ нихъ вышелъ въ 1878 г. и былъ посвященъ эпохѣ Учредительнаго собранія — 1789 до сент. 1791 — и такъ какъ знаменіемъ этого времени была анархія снизу и безвластіе сверху, то Тэнъ озаглавилъ его «l’Anarchie». На этой анархической почвѣ свободно разыгрался произволъ и деспотизмъ якобинцевъ. Но такъ какъ якобинцы не сразу овладѣли властью, и имъ пришлось вести борьбу съ жирондинцами, то Тэнъ озаглавилъ второй томъ революціи: «la Conquête jacobine» — завоеваніе якобинцами, завершившееся 2 іюня 1793 г.; а третій томъ — «le Gouvernement Révolutionnaire» — правительствомъ террора. Эти два тома вышли въ 1881 и въ 1885 годахъ.

Глава вторая

Старый порядокъ

Познакомивши читателя съ помощью переписки Тэна, нынѣ изданной, съ его взглядомъ на предметъ, которому онъ посвятилъ всю вторую половину своей трудовой жизни (1871–93), мы обратимся къ обзору перваго тома его «Возникновенія современной Франціи». Французскіе писатели всегда отличались передъ другими потребностью единства плана и симметріи частей; но въ рѣдкомъ французскомъ сочиненіи эти черты выступаютъ такъ наглядно, какъ въ разсматриваемомъ нами томѣ. Онъ состоитъ изъ пяти книгъ: первыя двѣ посвящены характеристикѣ общества при старомъ порядкѣ, третья и четвертая — философіи и литературѣ, пятая книга — той части французской націи, которая стояла внѣ образованнаго общества. Кстати замѣтимъ, что даже число страницъ въ каждой изъ пяти книгъ почти одинаково.

Отличительную черту французскаго общественнаго строя въ XVIII в. составляетъ рѣзкое раздѣленіе націи на два слоя: привилегированные классы и массу народа. Къ первымъ принадлежали всѣ тѣ лица и сословія, которыя успѣли сохранить болѣе или менѣе остатковъ государственныхъ функцій и правительственныхъ правъ, превращенныхъ феодализмомъ въ частную собственность. Этимъ привилегированнымъ слоемъ и занимается Тэнъ въ первыхъ двухъ книгахъ своего сочиненія, распредѣляя согласно съ своими методическими пріемами свои наблюденія подъ двѣ рубрики: «общественный строй» и «нравы и характеры». Первая книга, написанная, какъ и всѣ остальныя, живо и мѣтко, представляетъ наименѣе оригинальнаго и спорнаго. Авторъ имѣлъ передъ собою богатую, разработанную его предшественниками фактическую почву. Любопытенъ только литературный пріемъ, съ помощью котораго Тэнъ хотѣлъ придать своему предмету новый интересъ и пикантность.

Тэнъ посвящаетъ нѣсколько страницъ происхожденію привилегій духовенства, дворянства и короля. Причину этихъ привилегій онъ ищетъ не въ историческомъ фактѣ завоеванія, не въ общихъ основахъ государственной и общественной жизни, а въ услугахъ, оказанныхъ нѣкогда обществу привилегированными классами. Онъ вводитъ читателя въ эпоху разрушенія Римской имперіи и вторженія варваровъ — и показываетъ, какъ распространеніе религіи и устройство церкви было дѣломъ духовенства. Въ эпоху распаденія всѣхъ общественныхъ связей духовенство создаетъ крѣпкую организацію, управляемую законами; оно идетъ на встрѣчу варварамъ и подчиняетъ ихъ своему нравственному вліянію, устраиваетъ убѣжища для покоренныхъ и угнетенныхъ, спасаетъ остатки цивилизаціи, въ своихъ монастыряхъ основываетъ разсадники новой культуры; въ эпоху владычества грубой силы оно создаетъ идеальный міръ, — своими легендами, соборами и литургіями дѣлаетъ осязательнымъ царство небесное, даетъ людямъ силу и охоту жить — или, по крайней мѣрѣ, со смиреніемъ переносить тяжкую жизнь, даетъ трогательную или поэтическую мечту въ замѣну счастья.

Другимъ способомъ, въ эпоху распаденія государства, основаннаго варварами, и вторженія норманновъ, которые шайками грабили и выжигали страну, — спасителемъ и благодѣтелемъ страны становится воинъ, умѣющій сражаться и защищать другихъ. Въ эпоху непрерывныхъ войнъ только одинъ общественный строй хорошъ — это феодальный строй, гдѣ вождь, окруженный дружиной, защищаетъ своихъ вассаловъ; каждый изъ этихъ вождей твердой ногой внѣдряется въ мѣстности, гдѣ онъ поселился, — это его замокъ, его владѣніе, его графство. Съ теченіемъ времени въ этой воинственной средѣ вырабатывается новый идеальный типъ: рядомъ со святымъ является рыцарь, и этотъ новый идеалъ служитъ также могущественнымъ цементомъ для сплоченія людей въ прочное общество. Среди этого же феодальнаго міра выростаетъ и власть короля; онъ расширяетъ свои феодальныя владѣнія въ теченіе восьми вѣковъ съ помощью завоеваній, политическихъ браковъ, наслѣдства; камень за камнемъ создаетъ онъ плотное государство въ 26 милл. жителей, самое могущественное въ Европѣ. Во все это время онъ являлся главой общественной защиты, освободителемъ страны отъ иноземцевъ: отъ папы въ XIV вѣкѣ, отъ англичанъ въ XV, отъ испанцевъ въ XVI. Внутри государства онъ верховный судья — grand justicier; съ шлемомъ на головѣ — онъ постоянно въ походѣ: разрушаетъ замки феодальныхъ разбойниковъ, унимаетъ частныя войны, защищаетъ слабыхъ — онъ водворяетъ порядокъ и миръ. Все полезное возникаетъ по его приказанію или подъ его покровительствомъ: дороги, гавани, каналы, университетъ, школы, богадѣльни, промышленныя и торговыя заведенія.

Такія услуги вызываютъ соотвѣтственное награжденіе. Оно заключается, съ одной стороны, въ громадномъ количествѣ поземельныхъ владѣній, которыя скопились въ рукахъ привилегированныхъ классовъ, — съ другой стороны, въ различныхъ почетныхъ или выгодныхъ правахъ. Но дѣло въ томъ, что эти привилегированные классы, пользуясь выгоднымъ положеніемъ, созданнымъ ихъ заслугами, постепенно перестаютъ оказывать обществу дальнѣйшія услуги и ихъ преимущества обращаются во вредъ обществу. Около этой мысли Тэнъ искусно группируетъ все, что намъ извѣстно о ненормальномъ положеніи прелатуры, дворянства и династіи въ старой Франціи, о злоупотребленіяхъ и гибельныхъ для государственной жизни послѣдствіяхъ, какія вытекали изъ привилегій. Тэнъ не относится враждебно ни къ королевской власти, ни къ аристократіи; онъ не отрицаетъ ихъ значенія въ исторіи французскаго государства. Такія же реальныя причины, какія вызвали ихъ появленіе, оправдываютъ, по его мнѣнію, ихъ дальнѣйшее существованіе: «Можно удивляться, — говоритъ онъ, — тому, что одинъ человѣкъ изъ своего кабинета распоряжается имуществомъ и жизнью 26 милл. человѣкъ; но это было необходимо для того, чтобы народъ оставался независимымъ. Предоставленное самому себѣ, человѣческое стадо немедленно приходитъ въ замѣшательство, пока, наконецъ, какъ во времена варваровъ, не явится среди безпорядковъ и криковъ военный вождь, который большею частью оказывается палачомъ». — Такимъ же способомъ доказывается необходимость аристократіи: «Когда масса не развита, полезно, чтобы вожди были заранѣе намѣчены наслѣдственной привычкой за ними слѣдовать и особымъ воспитаніемъ, которое подготовляло бы ихъ къ ихъ призванію. Въ такомъ случаѣ общество не имѣетъ надобности отыскивать ихъ. Они налицо, въ каждомъ округѣ ихъ знаютъ, — они заранѣе всѣми признаны; ихъ легко отличить по имени, по сану, по богатству, по ихъ образу жизни, и всѣ впередъ готовы встрѣтить ихъ авторитетъ съ почтеніемъ».

И такъ, бѣда не въ династіи и аристократіи, а въ томъ что, несмотря на измѣненіе феодальнаго строя, онѣ сохранили свой прежній характеръ, и не приняли на себя новой соотвѣтствующей роли. Король изъ военнаго вождя феодальной эпохи долженъ былъ превратиться въ правителя. Аристократъ также можетъ сохранить свои привилегіи, не утрачивая популярности, — если изъ наслѣдственнаго военнаго вождя въ своемъ округѣ онъ становится «постояннымъ и благодѣтельнымъ владѣльцемъ, добровольнымъ начинателемъ всѣхъ полезныхъ предпріятій, обязательнымъ попечителемъ бѣдныхъ, безвозмезднымъ администраторомъ и судьею округа, его представителемъ (безъ оклада) передъ королемъ, т.-е. — вождемъ и покровителемъ какъ прежде, но посредствомъ новаго рода патроната, приспособленнаго къ новымъ обстоятельствамъ. Мѣстное управленіе и представительство въ центрѣ — вотъ два главныхъ его назначенія».

Въ другихъ феодальныхъ странахъ аристократія соотвѣтствовала этому своему назначенію; во Франціи — нѣтъ, она не оказываетъ обществу ни мѣстныхъ, ни общихъ услугъ.

Всѣ сеньёры распадались на два класса: одни не жили въ своихъ владѣніяхъ, находясь при дворѣ или въ Парижѣ; это самые богатые и знатные; всегда отсутствуя, они не въ состояніи были исполнить своей мѣстной роли. Другіе, средніе и мелкіе дворяне, правда, жили въ своихъ помѣстьяхъ, они въ непосредственныхъ сношеніяхъ съ своими крестьянами и фермерами; они не высокомѣрны, не угнетаютъ ихъ; напротивъ, особенно въ эпоху голода и бѣдствій, расточаютъ имъ свои доходы. Но чиновникъ, интендантъ оттѣснилъ сеньёра отъ его прежнихъ подданныхъ. «Сельская администрація не касается его, онъ даже не имѣетъ надъ ней надзора: раскладка податей и распредѣленіе набора, ремонтъ церкви, созваніе и предсѣдательство въ приходскомъ собраніи, проведеніе дорогъ, устройство благотворительныхъ рабочихъ домовъ — все это дѣло интенданта или чиновниковъ общины, которыхъ интендантъ назначаетъ и которыми онъ руководитъ».

При такихъ условіяхъ самолюбіе сеньёра, которому закрытъ всякій выходъ изъ такого положенія, становится мелочнымъ; онъ ищетъ не вліянія, а отличій: «il songe à primer, non à gouverner». Притомъ онъ самъ въ полной зависимости отъ интенданта, связанъ въ своихъ движеніяхъ; 20 человѣкъ дворянъ не могли собраться безъ разрѣшенія короля. Большинство изъ нихъ бѣдны, они не въ состояніи отказаться отъ своихъ феодальныхъ правъ, которыми они живутъ, и отъ этого превращаются, по отношенію къ крестьянамъ, въ простыхъ кредиторовъ.

Не оказывая мѣстныхъ услугъ, аристократія была безполезна и въ центрѣ. Толпясь около короля, прелаты и сеньёры не представляютъ собою интересовъ страны, а пользуются своимъ вліяніемъ только для личныхъ выгодъ. Духовенство еще сохранило, какъ сословіе, нѣкоторыя политическія права; оно періодически съѣзжалось на собранія, которыя имѣли право дѣлать представленія королю. Правительство входило съ ними въ сношенія по поводу доли участія духовенства въ государственной повинности, которую оно несло подъ именемъ добровольнаго дара.

Но на что употребляетъ духовенство свое корпоративное вліяніе? На поддержаніе феодальныхъ привилегій, закрытіе школъ и преслѣдованіе протестантовъ. Еще въ 1780 году собраніе духовенства объявляетъ, что алтарь и престолъ были бы одинаково въ опасности, если бы еретикамъ было дозволено сорвать свои оковы.

Свѣтской же аристократіи, лишенной всякаго политическаго органа, остается употреблять для своихъ интересовъ только личное вліяніе и придворную интригу. Благодаря этому личному вліянію, всѣ доходныя мѣста въ церкви заняты дворянами; имъ предоставлены, напримѣръ, всѣ епископскія мѣста, за исключеніемъ 3-хъ или 4-хъ (petits évêchés de laquais). То же самое въ арміи: чтобы получить чинъ капитана, нужно быть дворяниномъ въ 4-мъ поколѣніи. Въ свѣтской администраціи 44 генералъ-губернаторства, 66 вице-губернаторствъ, 407 губернаторствъ и множество другихъ синекуръ, особенно при дворѣ, предоставлены дворянамъ. Къ этому нужно присоединить громадную сумму, расточаемую принцамъ крови, герцогамъ и графамъ, придворнымъ дамамъ, въ видѣ пенсій, наградъ и приданнаго ихъ дочерямъ. «Версаль! — восклицаетъ министръ Людовика ХѴ-го, д’Аржансонъ, — въ этомъ словѣ заключается все зло! Версаль сдѣлался сенатомъ націи; послѣдній лакей въ Версалѣ — сенаторъ; горничныя принимаютъ участіе въ управленіи; если онѣ не даютъ приказаній, то, по крайней мѣрѣ, мѣшаютъ исполненію закона и всякихъ правилъ; а при этой постоянной помѣхѣ нѣтъ болѣе ни закона, ни распоряженій, ни распорядителей… Версаль — это могила народа» (р. 93). Духовная и свѣтская аристократія подобны генеральному штабу, который, думая только о своей выгодѣ, удалился бы отъ арміи. Прелаты и сеньёры стоятъ одиноко среди провинціальнаго дворянства, которому не даютъ хода, и среди простого духовенства (curés), которое борется съ матеріальной нуждой и въ критическую минуту покинетъ своихъ вождей.

Надъ этимъ привилегированнымъ міромъ стоитъ лицо, обладающее громаднѣйшими привилегіями, это — самъ король; онъ наслѣдственный главнокомандующій въ этомъ наслѣдственномъ генеральномъ штабѣ. Французскій король — государь, который можетъ все сдѣлать, во главѣ аристократіи, которая ничего не дѣлаетъ. Правда, его должность не превратилась въ синекуру; но ему вредитъ излишество власти, отсутствіе всякихъ предѣловъ. Незамѣтно захватывая всѣ власти, король взялъ на себя всѣ обязанности; задача безмѣрная, превышавшая человѣческія силы. Зло, проистекавшее изъ такого порядка вещей, могло огорчать короля, но не тревожило его совѣсти; онъ могъ имѣть состраданіе къ народу, но не считалъ себя виновнымъ передъ этимъ народомъ. Франція принадлежала ему, какъ феодальная вотчина (доменъ) принадлежитъ сеньёру. Основанная на феодализмѣ, королевская власть была его собственностью, родовымъ наслѣдіемъ, и было бы слабостью съ его стороны, если бы онъ дозволилъ уменьшить этотъ священный залогъ, переходящій отъ поколѣнія къ поколѣнію. «Король не только, по средневѣковому преданію, военачальникъ французовъ и собственникъ Франціи, но и по теоріямъ легистовъ онъ, какъ цезарь, единственный и постоянный (perpétuel) представитель націи, а по ученію богослововъ онъ, какъ Давидъ, священный, прямой намѣстникъ (délégué) самого Бога» (р. 102).

При такомъ положеніи дѣлъ не можетъ быть и рѣчи о томъ, чтобы поставить предѣлъ произвольному распоряженію государственнымъ достояніемъ, несмотря на то, что во многихъ отношеніяхъ интересъ короля и его самолюбіе совпадали съ общею пользой. У него есть опытные совѣтники; по ихъ указанію, введены многія реформы и основаны благодѣтельныя учрежденія. Но въ феодальномъ ли видѣ или въ преобразованномъ, Франція все-таки остается собственностью короля, которою онъ можетъ злоупотреблять по своему усмотрѣнію.

Такимъ образомъ центръ государства, въ Версалѣ, былъ въ то же время и центромъ зла. Феодальный порядокъ, охватывавшій въ Германіи и Англіи живое еще общество, во Франціи превратился въ рамку, механически сжимавшую массу людскихъ атомовъ. Въ этомъ обществѣ еще сохранился внѣшній порядокъ, но въ немъ уже нѣтъ порядка нравственнаго.

Это описаніе общественнаго строя до-революціонной Франціи тѣмъ болѣе эффектно, что оно построено у Тэна на рельефномъ противоположеніи древней эпохи, когда духовенство и дворянство были «спасителями» общества — позднѣйшей, когда ихъ преимущества и жертвы, приносимыя имъ народомъ, не оправдывались никакими съ ихъ стороны заслугами. — Тэнъ не пожалѣлъ красокъ при изображеніи того значенія, которое имѣли средневѣковая церковь и феодальная баронія, чтобы съ помощью контраста еще ярче изобразить неразумность сословныхъ привилегій XVIII вѣка. Но въ данномъ случаѣ, какъ и въ другихъ подобныхъ, литературный эффектъ ослѣпилъ самого автора-художника. Исходя изъ совершенно вѣрной мысли, что происхожденіе привилегій прелатовъ и сеньёровъ стоитъ въ связи съ общественной ролью, которую они играли въ прошломъ, Тэнъ преувеличилъ ихъ заслуги. Церковь и даже самая религія у него являются какъ бы продуктомъ духовенства{13}, а государственный строй — дѣломъ феодальныхъ сеньёровъ. Конечно, преобладающее значеніе духовенства въ средніе вѣка объясняется его религіозною ролью, но сословныя его привилегіи вытекаютъ изъ того положенія, которое французское духовенство заняло въ государствѣ, какъ землевладѣльческое и феодальное сословіе. Подобнымъ образомъ нужно сказать, что услуги, оказанныя военными людьми обществу въ анархическую эпоху, послѣдовавшую за Карломъ Великимъ, играли несравненно меньшую роль въ созданіи феодальныхъ привилегій, чѣмъ захватъ государственныхъ функцій, присвоенныхъ мѣстной аристократіей еще въ эпоху, предшествовавшую Карлу Великому, да и самая анархія IX и X вѣка была дѣломъ феодализма, разложившаго возникавшій государственный строй. Далѣе нужно имѣть въ виду, что сословныя привилегіи французской аристократіи, хотя источникъ ихъ и заключается въ суверенной власти феодаловъ, обусловливаются также особенностями слѣдующихъ затѣмъ историческихъ эпохъ — вѣдь не сохранила же англійская аристократія существенныхъ привилегій феодальнаго времени. Одну изъ главныхъ причинъ привилегій французской аристократіи, какъ свѣтской, такъ и духовной, нужно искать въ той роли, которую играла аристократія въ позднѣйшемъ объединеніи французскаго государства. Сомкнувшись вмѣстѣ съ прелату рой въ генеральныхъ штатахъ, аристократія содѣйствовала королевской власти въ организаціи государства, но вмѣстѣ съ тѣмъ успѣла сохранить въ видѣ привилегіи то, что нѣкогда было государственной функціей или ея послѣдствіемъ.

Что касается королевской власти, то сопоставленіе династіи съ прелатурой и аристократіей въ одну категорію «привилегированныхъ классовъ», изображеніе короля въ качествѣ наиболѣе привилегированнаго лица — у Тэна чрезвычайно удачно, проливаетъ много свѣта на общественный и государственный строй старой Франціи и многое объясняетъ въ исторіи французской революціи. Можно только пожалѣть, что Тэнъ какъ будто недостаточно самъ оцѣнилъ значеніе этой мысли и не извлекъ изъ нея того вывода, который всего важнѣе для историка, ставящаго себѣ задачею выяснить происхожденіе революціи изъ «стараго порядка». Нужно было указать на то, что монархическая власть, развившаяся изъ феодальнаго суверенитета, сохранила вслѣдствіе этого во многомъ частный, феодальный характеръ, представлялась самой династіи какъ бы наслѣдственной привилегіей — и что это обстоятельство есть главная причина поразительной солидарности, установившейся между династіей и привилегированными сословіями; оно всего болѣе тормозило самыя необходимыя реформы, заставляло королевское правительство щадить и даже оберегать въ эпоху развитія полнаго абсолютизма самыя отжившія привилегіи, не только ненавистныя большинству населенія, но даже и вредныя интересамъ самого правительства. Эта солидарность династіи съ привилегированными классами наложила на внутреннюю политику монархіи стараго порядка ту печать легитимизма при деспотизмѣ, которая составляетъ самую яркую черту этой исторической формы. Эта же солидарность опредѣлила образъ дѣйствія династіи во время французской революціи и имѣла, поэтому, глубокое вліяніе какъ на исторію и исходъ этого нереворота, такъ и на дальнѣйшую судьбу Бурбонской династіи и легитимизма во Франціи. Еще важнѣе однако другое упущеніе, которое можно поставить въ укоръ Тэну. Политическая роль прелатуры и дворянства въ старой Франціи почти исчерпывается ихъ образомъ дѣйствія въ качествѣ привилегированныхъ сословій. Но этого никакъ нельзя сказать о королѣ и династіи. Историческая роль французскихъ королей отнюдь не можетъ быть отождествлена съ охраненіемъ привилегій. Монархія «стараго порядка» знаменуетъ собою не только принципъ привилегій, но и принципъ государственнаго и національнаго объединенія и вытекавшія отсюда стремленія къ административной централизаціи и бюрократическому абсолютизму. Оттого историческая роль привилегированныхъ классовъ Франціи была окончательно сыграна со времени Лиги и Фронды, когда они вступились за свои привилегіи, не внося въ борьбу никакой новой, прогрессивной идеи, и съ этихъ поръ они представляютъ только тормозъ въ историческомъ развитіи страны. Королевская же власть, при всемъ своемъ феодальномъ характерѣ и при всей солидарности съ привилегированными классами, представляла собою въ то же время принципъ реформы и прогресса{14}. Оттого отношеніе націи во время революціи къ привилегированнымъ классамъ и къ королю было такъ различно; оттого этотъ переворотъ отразился столь противоположнымъ образомъ на ихъ судьбѣ революція окончательно подорвала аристократическій принципъ въ церкви и государствѣ; монархическій же принципъ не погибъ во время революціи; уничтоженъ былъ только его феодальный характеръ, монархія лишилась тѣхъ преимуществъ, которыя вытекали изъ привилегій и вслѣдствіе этого — только феодальная монархія сдѣлалась невозможной во Франціи. Другой же принципъ, носителемъ котораго была монархія, — принципъ объединенія и централизаціи власти, былъ даже усиленъ устраненіемъ всѣхъ преградъ, стѣснявшихъ его въ видѣ феодальныхъ и мѣстныхъ привилегій, а потому непосредственнымъ послѣдствіемъ революціи было установленіе имперіи, т.-е. монархіи болѣе сильной и абсолютной, чѣмъ монархія Людвика XIV.

Тэнъ, правда, кое-гдѣ упоминаетъ о преобразовательной дѣятельности королевскаго правительства, о такихъ его мѣрахъ, которыя не вытекали изъ принципа привилегій, но онъ касается ихъ только для того, чтобы и о нихъ сказать, что онѣ служили къ упроченію этого принципа. Отъ него совершенно укрылся дуалистическій характеръ древней французской монархіи, это замѣчательное соединеніе феодальной и бюрократической политики. Такимъ образомъ, положеніе монархіи въ до-революціонной Франціи у Тэна неполно охарактеризовано, и этимъ затруднено правильное разрѣшеніе одной изъ существенныхъ задачъ историка революціи — вѣрное опредѣленіе отношеній революціи къ принципу государственной власти.

Причину такого недостатка не трудно указать. Она заключается отчасти въ томъ, что Тэнъ увлекся мыслью подвести монархію Людовика XIV подъ категорію привилегій феодальной эпохи, а именно это придало его описанію общественнаго строя королевской Франціи такой яркій колоритъ; главнымъ же образомъ эту причину нужно искать въ свойствахъ таланта Тэна и характерѣ его занятій. Тэнъ — историкъ литературы и притомъ представитель той школы, которая видитъ въ литературныхъ произведеніяхъ преимущественно выраженіе бытовой жизни народа и пользуется ими главнымъ образомъ какъ матеріаломъ для исторіи общества и его культуры. Обратившись къ исторіи, Тэнъ не сдѣлался историкомъ государства, историкомъ-юристомъ; его интересъ попрежнему сосредоточивайся на культурѣ общества, на типахъ и людяхъ. Поэтому и сила его таланта должна была преимущественно проявиться въ тѣхъ частяхъ его сочиненія, гдѣ ему приходится быть живописцемъ общества, описывать его нравы и идеи. Поэтому вторая книга — «Нравы и характеры» по интересу, по оригинальности и по общему значенію стоитъ гораздо выше первой.

* * *

Сколько разъ были описаны роскошь и великолѣпіе двора Людовика XIV и расточительная обстановка, среди которой Людовикъ XV провелъ полвѣка! Кто не знакомъ съ Версальскимъ дворцомъ и садомъ! Кто не видѣлъ изображеній тогдашней придворной обстановки и кто не читалъ много разъ о свѣтскихъ французскихъ салонахъ! Изображать вновь этотъ всѣмъ знакомый міръ, перечислять придворныя должности, приводить цифры громадныхъ суммъ, которыя тратились на королевскій столъ, на прислугу, экипажи и версальскія празднества, на всю роскошь французскаго двора, который въ этомъ отношеніи долго былъ образцомъ для всей Европы — это задача чрезвычайно трудная для историка, который желаетъ быть оригинальнымъ и не хочетъ наскучать читателю, повторяя общеизвѣстные факты. Тэнъ блистательно исполнилъ эту задачу. Подобно тому, какъ Монтескьё удалось однимъ удачнымъ словомъ раскрыть жизненный принципъ политическаго строя старой французской монархіи и опредѣлить типъ этой политической формы, ея существенное отличіе отъ аналогическихъ формъ, — такъ, можно сказать, удалось Тэну открыть принципъ общественной жизни и нравовъ этой монархіи и съ помощью этого принципа сгруппировать безчисленные мелкіе факты и черты въ стройную картину, впечатлѣніе которой неотразимо.

Монархія Людовиковъ — салонъ, въ которомъ король представляетъ хозяина дома; въ этомъ заключается существенная черта новой эпохи въ исторіи Франціи, отъ Мазарини и до 1789 г. На жизни и обстановкѣ французскихъ королей отразились всѣ великія эпохи въ исторіи Франціи, всѣ перемѣны, постепенно совершавшіяся въ ея государственномъ строѣ. Кто хочетъ знать, что такое была Франція при Меровингахъ, тотъ пусть прочтетъ у Ог. Тьерри описаніе усадьбы Хильперика и его жены Фредегунды, описаніе, которое дышитъ наивностью и простотой тѣхъ дикихъ временъ. Кто хочетъ, не читая много мемуаровъ и ученыхъ сочиненій, имѣть наглядное понятіе о Франціи при Людовикѣ XIV, можетъ ограничиться второй книгой Тэна. «Дворъ французскаго короля представляетъ въ эту эпоху, какъ выражается Тэнъ, зрѣлище генеральнаго штаба въ отпуску (en vacances), продолжающемся полтора вѣка, гдѣ главнокомандующій принимаетъ гостей у себя въ салонѣ (tient salon)».

Когда-то, въ первыя времена феодализма, при простотѣ нравовъ и товариществѣ въ лагерѣ и въ замкѣ вассалы лично прислуживали королю, кто заботясь объ его помѣщеніи, кто принося кушанье къ его столу, тотъ помогая ему вечеромъ раздѣваться, другой надзирая за его соколами и лошадьми. И теперь, какъ прежде, они съ шпагой на бедрѣ усердно толпятся вокругъ него, ожидая одного слова, одного знака, чтобъ исполнить его желаніе, и самые знатные между ними исправляютъ по виду должность служителей. Но давно уже великолѣпный парадъ замѣнилъ дѣйствующую рать (action efficace); дворянство давно перестало быть полезнымъ орудіемъ и сдѣлалось изящнымъ украшеніемъ.

Конунга, окруженнаго дружиной, замѣнилъ сначала сеньёръ, окруженный рыцарями, но рыцари постепенно превратились въ маркизовъ, дворъ превратился въ «салонъ». Этимъ все сказано; вокругъ этого представленія группируются всѣ факты, имъ объясняются всѣ нравы и обычаи до мелочей. Столица новой монархіи, Версаль, нарочно устроена, чтобъ служить салономъ для всей Франціи, для того, чтобъ дать возможность собраться всему, что было аристократическаго и великосвѣтскаго около хозяина Франціи.

Въ королевской резиденціи или около нея на 10 миль кругомъ всѣ родовитые люди Франціи имѣютъ свои резиденціи, свои отели, которые представляютъ цѣлую гирлянду архитектурныхъ цвѣтковъ, изъ которыхъ каждое утро вылетаетъ множество раззолоченныхъ осъ, для того, чтобъ поблистать и набраться добычи въ Версалѣ, въ центрѣ всякаго блеска и изобилія. Самый королевскій дворецъ — ничто иное, какъ рядъ блестящихъ салоновъ; тотъ же характеръ имѣетъ и вся остальная обстановка. Цвѣтники и паркъ опять-таки представляютъ салонъ, только на воздухѣ; природа не сохранила здѣсь ничего естественнаго; она вездѣ измѣнена и исправлена для удобства общества; это уже не мѣсто, гдѣ можно побыть наединѣ и отдохнуть, а общественное гулянье, гдѣ всѣ прохаживаются и раскланиваются другъ съ другомъ.

Королевскіе салоны постоянно наполнены многочисленнымъ обществомъ, жизнь и обстановка этого общества еще сохранили много чертъ первоначальнаго дружиннаго быта; королю необходима громадная свита; ему необходимы отборные тѣлохранители, для него и его свиты нуженъ отборный конный дворъ; кавалеръ долженъ быть прежде всего искуснымъ всадникомъ. Другую феодальную забаву составляетъ охота. Всѣ окрестности Парижа на 10 миль кругомъ входятъ въ составъ королевскаго парка, гдѣ никто не смѣетъ сдѣлать ни одного выстрѣла. Тотъ же феодальный обычай требуетъ открытаго и роскошнаго стола для гостей и для свиты короля; въ Шуази еще въ 1780 г. накрывалось 16 столовъ съ 345 кувертами.

Вотъ тѣ рубрики, которыя дозволяютъ Тэну, не утомляя читателя, наполнять цѣлыя страницы перечисленіемъ придворныхъ должностей и цифровыхъ данныхъ, которыя онъ резюмируетъ слѣдующимъ образомъ:

«Въ итогѣ около 4.000 человѣкъ въ гражданскомъ придворномъ штатѣ (maison civile du roi), 9.000 или 10.000 человѣкъ въ военномъ штатѣ, 2.000 человѣкъ въ штатѣ членовъ королевскаго дома, — всего 15.000 человѣкъ, содержаніе которыхъ стоило отъ 40 до 45 мил., составлявшихъ въ то время десятую часть государственнаго дохода».

Приливъ въ королевскій салонъ постоянно поддерживается двумя причинами: одна заключается въ сохраненіи феодальныхъ формъ, другая — во введеніи новой централизаціи. Первая привлекаетъ вельможъ къ королю для оказанія ему личныхъ услугъ при его одѣваніи, за его столомъ, на его выходахъ и пр. Вторая превращаетъ этихъ вельможъ въ просителей. Но въ качествѣ ли слугъ короля или просителей, вельможи — его постоянные, а иногда наслѣдственные гости; они помѣщены у него во дворцѣ, находятся въ ежедневномъ и близкомъ общеніи съ нимъ. Эта придворная жизнь мѣтко характеризуется совѣтомъ, который испытанный куртизанъ даетъ молодому дебютанту: «Вы должны имѣть въ виду только три вещи: говорите обо всѣхъ хорошо, просите всего, что окажется доступнымъ (ce qui vaquera), и садитесь, когда можно». Но эта жизнь налагаетъ тяжелыя обязанности на хозяина: «Не легкая вещь быть хозяиномъ дома, особенно когда даже въ обыкновенное время нужно принимать пятьсотъ человѣкъ; приходится проводить весь вѣкъ въ публикѣ и служить зрѣлищемъ; постоянное, ежедневное театральное представленіе (représentation) неразлучно съ положеніемъ короля и такъ же обязательно для него, какъ шитое золотомъ тяжелое платье, которое онъ надѣваетъ при церемоніяхъ». — «Король долженъ занимать всю аристократію, слѣдовательно расплачиваться своей особой и показываться во всѣ часы дня, даже въ самые интимные часы, даже выходя изъ постели, даже въ постели». Къ этой характеристикѣ естественнымъ образомъ примыкаетъ описаніе утренняго одѣванья короля — «этой пьесы въ пяти актахъ», какъ выражается Тэнъ, и другихъ подобныхъ церемоній. «Кулисы королевской жизни постоянно открыты для публики; даже если король нездоровъ и ему даютъ лѣкарство или приносятъ чашку бульону, дверь растворяется для большого входа». Это постоянное пребываніе въ салонѣ или на сценѣ придаетъ придворному обществу особый отпечатокъ. Тонкими штрихами рисуетъ Тэнъ утонченные нравы этого общества и заключаетъ свою картину изящной, хотя нѣсколько изысканной метафорой, которую мы приводимъ на французскомъ языкѣ, такъ какъ въ переводѣ она показалась бы натянутой: «Il faut cent milles roses, dit-on, pour faire une once de cette essence unique qui sert aux rois de Perse; — tel est ce salon, mince flacon d’or et de cristal; il contient la substance d’une végétation humaine. Pour le remplir il a fallu d’abord qu’une grande aristocratie, transplantée en serre-chaude et désormais stérile de fruits, ne portât plus que des fleurs, ensuite que dans l’alambic royal, toute sa sève épurée se concentrât en quelques gouttes d’arome. Le prix est excessif, mais c’est à ce prix qu’on fabrique les très-délicats parfums».

Хотя Парижъ и провинція не въ состояніи соперничать съ Версалемъ, они ему подражаютъ, и вся Франція постепенно превращается въ рядъ салоновъ. «Такимъ образомъ, весь генеральный штабъ феодальной эпохи переродился, начиная съ первыхъ и кончая послѣдними чинами. Если бы возможно было обнять однимъ взглядомъ всѣ 80 или 40 тысячъ дворцовъ, замковъ и аббатствъ, какая то была бы блестящая декорація! Вся Франція превратилась въ салонъ, и я въ ней вижу однихъ только свѣтскихъ людей (gens du salon)».

Повсюду суровые вожди, облеченные властью, превратились въ хозяевъ, исполненныхъ любезности. Они принадлежатъ къ тому обществу, гдѣ прежде, чѣмъ высказать одобреніе полководцу, спрашивали: «Любезенъ ли онъ?» — Конечно, дворяне носятъ еще шпагу, они храбры изъ самолюбія и по преданію, они умѣютъ умереть съ честью, особенно на дуэли. Но свѣтскій лоскъ прикрылъ прежнюю военную основу. Въ концѣ XVIII в. ихъ главный талантъ заключается въ умѣньи жить (savoir vivre), а главное занятіе — въ пріемахъ у себя и въ визитахъ. Съ такимъ же искусствомъ описаны у Тэна послѣдствія салонной жизни; легкомысленно и равнодушно относится салонное общество къ интересамъ государства, къ проигранному сраженію или дефициту, и даже нерѣдко выражаетъ свое пренебреженіе къ подобнымъ вещамъ въ остротахъ и эпиграммахъ. Такою же беззаботностью отличается аристократія къ собственнымъ интересамъ; — отсюда у всѣхъ разстроенное хозяйство и при этомъ самыя изысканныя и прихотливыя траты, манія «разоряться во всемъ и на все».

Еще важнѣе вліяніе салона на семейную жизнь: «Если въ салонѣ мужчина не обращаетъ ни малѣйшаго вниманія на одну изъ женщинъ, то это значитъ, что это его жена, и наоборотъ»; поэтому въ обществѣ, гдѣ каждый живетъ только въ салонѣ и для салона, не можетъ быть интимной супружеской жизни. Въ то же время, подъ вліяніемъ салонныхъ нравовъ, самыя страсти стушевываются, — любовь становится ухаживаніемъ, превращается въ обмѣнъ двухъ прихотей, ревность неизвѣстна; приличіе соблюдается всегда и во всемъ; даже въ минуту самаго сильнаго возбужденія языкъ долженъ быть воздерженъ, безупреченъ; дѣтьми заниматься родителямъ некогда; но ихъ воспитываютъ для салона, и уже въ возрастѣ 5 или 6 лѣтъ они имѣютъ видъ свѣтскихъ дамъ и кавалеровъ въ миніатюрѣ и говорятъ языкомъ взрослыхъ.

Другое послѣдствіе салонной жизни заключается, по вѣрному замѣчанію Тэна, въ томъ, что она даетъ большое преимущество женщинѣ, дозволяя ей свободно развивать и проявлять свойственныя ей способности; оттого въ эту эпоху женщины господствуютъ въ обществѣ и имъ управляютъ.

Утонченность, веселость, театральность, а потому страсть къ театру, составляютъ отличительную черту этой жизни и придаютъ ей особый ароматъ, который дѣйствовалъ, какъ говоритъ Тэнъ, упоительно на иностранцевъ — и, какъ видно, отчасти подѣйствовалъ такъ и на историка, съ такой любовью и увлеченіемъ онъ его описываетъ.

Передъ такой блестящей картиной быта и нравовъ должна умолкнуть всякая критика. Критикъ становится простымъ референтомъ и съ трудомъ можетъ оторваться отъ подлинника, неохотно воздерживаясь отъ удовольствія приводить всѣ страницы и мѣста, которыя особенно удались автору. Вторая книга, безъ сомнѣнія, представляетъ лучшую часть всего произведенія. Талантъ Тэна имѣлъ возможность развернуться здѣсь въ полномъ блескѣ; ему не мѣшала въ этомъ никакая школьная доктрина, бросающая ложный свѣтъ на картину, какъ въ третьей книгѣ, не мѣшала и «злоба дня», какъ въ пятой. Дворъ Людовика XIV и жизнь его аристократіи, — когда-то предметъ безконечныхъ обличеній и ожесточенныхъ нападокъ, — въ настоящее время настолько отошли въ область воспоминаній, что сатирикъ можетъ уступить мѣсто художнику, и историкъ, водя читателя по разукрашеннымъ заламъ Версальскаго дворца и вспоминая о безразсудныхъ тратахъ и легкомысліи его обитателей, въ то же время можетъ наслаждаться, какъ передъ картиной Вато, и блескомъ красокъ, и утонченной граціей жизни, которые были плодами этихъ тратъ и этого легкомыслія. Тэнъ это понялъ своей тонкой натурой, и его даръ пластическаго, живого образа далъ ему возможность развернуть передъ читателемъ столь же привлекательную, сколько и правдивую въ научномъ отношеніи картину. Эта картина оставляетъ послѣ себя тѣмъ болѣе глубокое впечатлѣніе, что Тэнъ вполнѣ артистическимъ образомъ смѣнилъ ее другой картиной, представляющей совершенный контрастъ колорита. За цвѣтущей эпохой «салоновъ» слѣдуетъ другая, когда содержаніе салонной жизни измѣняется, а затѣмъ быстро и неожиданно наступаетъ катастрофа, поглотившая это блестящее общество салоновъ и обнаружившая его слабость и нравственную несостоятельность.

* * *

Салонная жизнь, какъ она ни была пріятна, съ теченіемъ времени начала казаться пустой; искусственность и сухость, составляющія принадлежность свѣтской жизни, доведены были до крайности; число дозволяемыхъ свѣтомъ поступковъ было такъ же ограничено, какъ и число принятыхъ модою словъ; беззаботное равнодушіе породило эгоизмъ. Женщины первыя стали тяготиться такимъ положеніемъ дѣла, и тогда, подъ вліяніемъ моды, начала развиваться иного рода аффектація — чувствительность. «Рѣчь зашла о томъ, что нужно возвратиться къ природѣ, восхищаться деревней и простотой сельскихъ нравовъ, интересоваться поселянами, быть гуманнымъ, имѣть сердце, наслаждаться прелестью и нѣжностью естественныхъ привязанностей, быть мужемъ и отцомъ; болѣе того, нужно имѣть душу, добродѣтели, религіозныя чувства, вѣрить въ Провидѣніе и въ безсмертіе души, быть способнымъ къ энтузіазму». Литература, живопись, театръ начинаютъ служить новой модѣ; подъ ея вліяніемъ измѣняются обычаи, семейная жизнь и отношеніе свѣтскаго общества къ народу. Чувства, рѣчи и нравы получаютъ идиллическій оттѣнокъ, и весь міръ представляется идилліей. Эта перемѣна окончательно ослабляетъ и обезоруживаетъ нѣкогда воинственную аристократію. «А между тѣмъ въ этомъ мірѣ, — замѣчаетъ историкъ, тотъ, кто хочетъ жить, долженъ бороться. Владычество есть принадлежность силы, какъ въ природѣ, такъ и въ мірѣ человѣческомъ. Всякое существо, теряющее искусство и энергію защищаться, дѣлается добычей грубыхъ инстинктовъ, которые его окружаютъ, и тѣмъ вѣрнѣе, чѣмъ ярче его блескъ; неосторожность и даже привлекательность его выдаютъ заранѣе». Но французская аристократія не понимаетъ опасности, ей грозящей; живя въ своей узкой сферѣ, она не знаетъ дѣйствительности; не бывало еще никогда въ мірѣ примѣра такого полнаго и добровольнаго ослѣпленія. Когда опасность становится очевидной, у аристократіи не оказывается силы ей противодѣйствовать. Всякое рѣшительное, нѣсколько грубое дѣйствіе противно обязанностямъ, которыя свѣтская жизнь налагаетъ на каждаго благовоспитаннаго человѣка.

«Противъ дикой, свирѣпѣющей толпы — они (les princes et les nobles) совершенно безпомощны. Они не обладаютъ болѣе тѣмъ физическимъ превосходствомъ, которое можетъ обуздать эту толпу, ни тѣмъ грубымъ шарлатанствомъ, которое ее привлекаетъ, ни тѣми уловками плута-Скапена, какими онъ умѣетъ отвести глаза; а для того, чтобы укротить свирѣпость разнузданнаго звѣря, нужно было бы употребить въ дѣло всѣ средства энергическаго темперамента и животной хитрости» {15}). Но этихъ средствъ у нихъ нѣтъ; всесильное воспитаніе подавило, смягчило, ослабило въ нихъ самый жизненный инстинктъ. Даже въ виду смерти у аристократа-француза не закипаетъ кровь отъ гнѣва, не напрягаются мгновенно всѣ силы и способности, не является слѣпой, неудержимой потребности бить того, кто бьетъ. Они послушно идутъ въ тюрьму, — вѣдь буйство было бы неприлично. И въ тюрьмѣ они продолжаютъ вести салонную жизнь: «Какъ женщины, такъ и мужчины продолжаютъ одѣваться съ тщаніемъ, дѣлаютъ другъ другу визиты, однимъ словомъ, заводятъ у себя салонъ, хотя бы то было въ концѣ какого-нибудь коридора, при четырехъ свѣчахъ; тутъ шутятъ, пишутъ мадригалы, сочиняютъ пѣсенки: они стоятъ на томъ, чтобъ и здѣсь оставаться любезными, веселыми и изящными по- прежнему. Неужели нужно сдѣлаться мрачнымъ и утратить благовоспитанныя манеры изъ-за того только, что случайно васъ засадили въ плохую гостиницу? — Даже передъ судьями, на колесницѣ, везущей ихъ на казнь, они сохраняютъ свое достоинство и свою улыбку; особенно женщины идутъ на эшафотъ съ той же легкостью поступи, съ тѣмъ же яснымъ лицомъ, съ какимъ онѣ, бывало, принимали гостей у себя въ салонѣ. Это — высшая степень жизненнаго искусства (savoir vivre), которое было возведено въ единственный долгъ и сдѣлалось для этой аристократіи второю природой; эту черту мы находимъ вездѣ какъ въ хорошихъ свойствахъ, такъ и въ порокахъ, въ способностяхъ и въ слабостяхъ аристократіи, въ ея процвѣтаніи и въ ея паденіи; эта же черта скрашиваетъ самую смерть, до которой она и довела аристократію».

Описывая трагическую судьбу той части французской аристократіи, которая сдѣлалась жертвой террора, Тэнъ вышелъ изъ предѣловъ задачи, поставленной для перваго тома, но такое заключеніе эпопеи «салоновъ» было ему необходимо для полноты историческаго образа. Реалистическій языкъ, представленія и сравненія, заимствованныя изъ области животнаго царства, дѣлаютъ мысль автора еще рельефнѣе и усиливаютъ впечатлѣніе, производимое на читателя этимъ эпилогомъ.

* * *

Указаніе на салонный характеръ двора и всей жизни французской аристократіи служитъ для Тэна не только средствомъ, чтобъ осмыслишь всѣ собранные имъ бытовые факты и черты, чтобъ объяснить историческую роль и судьбу французской аристократіи, но авторъ, въ то же время, пользуется этимъ, чтобъ пролить особый свѣтъ на характеръ умственнаго движенія во французскомъ обществѣ XVIII вѣка и объяснить результаты, которые оно дало во время революціи. Оригинальная мысль — представить королевскую Францію въ видѣ блестящаго салона — служитъ Тэну звеномъ, связующимъ обѣ половины его сочиненія, и даетъ ему возможность рельефнѣе, чѣмъ то удалось кому-либо изъ его предшественниковъ, выставить на видъ взаимную связь, существовавшую между французскимъ обществомъ и французской философіей въ XVIII вѣкѣ, между историческими фактами и идеями, между политическимъ режимомъ и доктриной.

Тѣ современники французской революціи, которые были ея противниками, считали главнымъ образомъ философію XVIII в. причиной своихъ несчастій, а писатели-легитимисты и клерикалы и теперь еще держатся такого взгляда и обвиняютъ во всемъ превратныя идеи Вольтера, энциклопедистовъ — и франмасоновъ. Иначе поступаютъ защитники революціи: не отрицая культурнаго значенія философскихъ идей XVIII в., они подробно останавливаются на признакахъ, указывавшихъ на гнилость политическаго и общественнаго строя стараго порядка. Нѣкоторые изъ либеральныхъ историковъ считаютъ даже непосредственное вліяніе философіи очень незначительнымъ. Зибель, наприм., указывая на состояніе цензуры и книжной торговли, увѣряетъ, что идеи Вольтера и Руссо мало проникали въ ряды буржуазіи, а Валлонъ, авторъ одного изъ новѣйшихъ сочиненій, касающихся состоянія Франціи до 1789 г., выражается такъ объ этомъ вопросѣ: «Историки, считавшіе философію славной или позорной виновницей революціи, очевидно, заблуждались, и ихъ ошибка, которую по очереди эксплоатировали самыя различныя партіи для того, чтобъ возвеличить философію, или же съ цѣлью смягчить вину духовенства, — эта ошибка не позволила послѣдующимъ поколѣніямъ извлечь изъ этого кроваваго прошлаго должное поученіе». У Тэна этотъ вопросъ получаетъ первостепенное значеніе. Онъ не только говоритъ подробно о руководящемъ вліяніи философіи XVIII вѣка, но онъ анализируетъ ее и объясняетъ, въ чемъ именно заключалось это вліяніе — притомъ не только на происхожденіе революціи, но и на самый характеръ, на ходъ и исходъ ея.

Тэнъ въ этомъ вопросѣ также оригиналенъ и блестящъ, какъ въ изображеніи салоннаго характера общественной жизни и культуры Франціи. Задолго до революціи въ салонахъ Франціи господствовалъ революціонный духъ. Этотъ революціонный духъ сложился, по мнѣнію Тэна, изъ двухъ составныхъ элементовъ, изъ которыхъ одинъ обозначается у него выраженіемъ: Vacquis scientifique; другой — l'esprit classique. Оба эти составные элемента сами но себѣ представляютъ, по его мнѣнію, здоровую и полезную пищу ума, но смѣшеніе ихъ дало въ результатѣ ядъ, хотя и сладкій, и потому жадно впивавшійся обществомъ того времени. Этотъ ядъ и придалъ философіи то одуряющее и отравляющее свойство, которое вызвало бредъ и конвульсіи въ націи.

По его опредѣленію, acquis scientifique заключается въ твердыхъ результатахъ, которые добыты математическими и естественными науками. Эти результаты, сначала медленно накоплявшіеся, вдругъ такъ быстро разрослись, что дали возможность построить на нихъ цѣлое міровоззрѣніе. Подъ ихъ вліяніемъ измѣнился взглядъ на человѣка и его положеніе въ мірозданіи; земной шаръ оказался песчинкой въ мірѣ; органическая жизнь на землѣ — атомомъ, эфемеридой, человѣкъ — животнымъ среди другихъ подобныхъ ему, по своей организаціи, животныхъ; все человѣчество — лишь послѣдней почкой на стволѣ органической жизни, а его исторія — эпизодъ въ длинной исторіи земного шара и органическаго міра. Если, говоритъ Тэнъ, еще подлежитъ спору свойство жизненнаго принципа, проявляющагося въ природѣ — внутренній ли онъ или внѣшній, — то способъ дѣйствія его внѣ спора: онъ дѣйствуетъ только по общимъ и непреложнымъ законамъ. Власти этого закона подлежатъ не только міры — неорганическій и органическій, но и человѣческія общества, также какъ и идеи, страсти и воля отдѣльнаго человѣка. Подъ вліяніемъ этого открытія измѣнились и научные пріемы; мыслители XVII вѣка отправлялись отъ догмы, мыслители XVIII вѣка — отъ наблюденія. Оттого всѣ замѣчательные ученые и литераторы этой эпохи занимались при своей спеціальности естественными науками. Науки нравственныя или науки, имѣющія предметомъ человѣка, отрываются отъ богословія и составляютъ какъ бы продолженіе наукъ естественныхъ. Исторія представляется совсѣмъ въ иномъ свѣтѣ, чѣмъ прежде. Въ своемъ «Опытѣ о нравахъ» Вольтеръ показываетъ, что первобытный человѣкъ былъ грубымъ дикаремъ; что исторія человѣка представляетъ естественно-историческое явленіе; что нѣтъ никакихъ внѣшнихъ силъ, которыя направляли бы ее; существуютъ только внутреннія силы, которыя ее слагаютъ; у нея нѣтъ цѣли, но есть результатъ; этотъ результатъ заключается въ прогрессивномъ развитіи человѣческаго духа.

Въ то же время, Монтескьё открываетъ другой принципъ, необходимый для исторической науки: онъ показываетъ, что учрежденія, законы и нравы не составляютъ безсвязнаго, случайнаго аггрегата, но гармонически и взаимно связаны между собой. Наконецъ, психологія дѣлаетъ открытіе, что въ основѣ душевной жизни лежитъ ощущеніе. «Съ помощью этой идеи одинъ изъ самыхъ точныхъ и необыкновенно ясныхъ умовъ, Кондильякъ, даетъ почти на всѣ важные вопросы отвѣты, которые, благодаря возродившемуся богословскому предубѣжденію и вторженію нѣмецкой метафизики, потеряли у насъ вѣсъ въ началѣ XIX вѣка, но которые, при помощи возобновившагося наблюденія надъ патологіей ума и многочисленныхъ вивисекцій, теперь снова ожили».

Такимъ образомъ результаты, которые дали французамъ математическія и естественныя науки, были, по мнѣнію Тэна, вполнѣ правильны и плодотворны. Они представляли собою величественное зданіе, съ высоты котораго раскрывался новый и обширный взглядъ на міръ, но дѣло въ томъ, что строеніе ихъ глаза не было приспособлено къ этому зрѣлищу. Подъ этимъ Тэнъ разумѣетъ свойство ума тогдашнихъ французовъ, — la forme fixe d’intelligence, которымъ обусловливалось ихъ новое міровоззрѣніе. Это свойство ихъ ума, разрабатывавшаго результаты современной науки и породившаго философію XVIII вѣка и доктрину революціи, Тэнъ обозначаетъ выраженіемъ «l’esprit classique». Классическій духъ проявляется прежде всего въ ораторскомъ слогѣ, въ манерѣ говорить и писать, которой подчинены всѣ литературныя произведенія того времени. Этотъ ораторскій слогъ есть продуктъ досужей аристократіи, у которой монархія, захватившая все въ свои руки, отняла всякое дѣло. Ораторскій слогъ явился вслѣдствіе привычки говорить, писать и думать исключительно въ виду аудиторіи салоновъ. Подъ вліяніемъ салонной жизни языкъ постепенно бѣднѣетъ, теряя множество словъ, не принятыхъ въ благовоспитанномъ обществѣ, и становится безцвѣтнымъ; рѣчь состоитъ почти исключительно изъ общихъ выраженій. Сообразно съ этимъ преобразовалась грамматика; она не дозволяетъ, чтобы слова слѣдовали одно за другимъ согласно измѣняющемуся порядку впечатлѣній и психическихъ побужденій, но указываетъ каждому понятію, каждому слову впередъ опредѣленное мѣсто. Тотъ же методъ, который слагалъ фразу, опредѣлялъ построеніе періода и управлялъ слогомъ. Французскій языкъ выигралъ въ ясности, но онъ сузился въ объемѣ, онъ получилъ математическій характеръ. Чувствуется, что этотъ языкъ какъ бы созданъ для того, чтобы объяснять, доказывать, убѣждать и популяризировать; недаромъ становится онъ языкомъ всей Европы, международнымъ языкомъ, любимымъ органомъ разума. Но разумъ, которому этотъ языкъ служитъ органомъ, — особаго свойства; это разумъ разсуждающій (raison raisonnante); разумъ, который желаетъ мыслить съ наименьшей подготовкой и съ возможно большимъ удобствомъ для себя, который довольствуется нахватаннымъ запасомъ познаній, не желаетъ ни увеличить ни возобновить его, который не умѣетъ или не хочетъ обнять всю полноту и сложность реальнаго міра. Классическій языкъ неспособенъ схватывать и описывать детали, непосредственныя чувства, крайнее проявленіе страсти, индивидуальныя черты; онъ склоненъ пробавляться общими мѣстами, и логическое сплетеніе его фразъ даетъ хрупкую, филиграновую работу, художественную, но мало полезную или даже вредную на практикѣ.

По характеру языка можно себѣ составить понятіе о духѣ, которому онъ служитъ органомъ. Изъ двухъ операцій человѣческаго ума — воспріятія впечатлѣній и анализа ихъ, или извлеченія понятія изъ нихъ — классическій духъ силенъ только во второй. Вслѣдствіе этого развивается способность писать — сочинять. Подъ вліяніемъ этой способности всѣ произведенія человѣческаго слова: ученыя сочиненія, философскіе трактаты, оффиціальные документы и депеши, наконецъ, частныя письма, — все это получаетъ литературный характеръ, а литературныя произведенія отличаются ораторскимъ пошибомъ.

Это указываетъ на важные недостатки классическаго духа. Вмѣстѣ съ искреннимъ чувствомъ замираетъ лирическая поэзія; въ драматургіи классическій духъ способенъ воспроизводить только одного рода лица, — людей свѣта, обитателей салоновъ, да и тѣ лишь на половину реальны: въ нихъ общечеловѣческія черты преобладаютъ надъ индивидуальными, — оттого это отвлеченные типы, а не живыя лица. Классическій духъ, вслѣдствіе своей узкости, которая все увеличивается къ концу вѣка, не способенъ реально представить индивидуальности, какъ онѣ существуютъ въ природѣ, или какъ онѣ являлись въ исторіи, — ему остается только пустая отвлеченность. Обществу недостаетъ историческаго чутья: оно полагаетъ, что человѣкъ вездѣ и во всѣ времена одинъ и тотъ же; оно видитъ въ человѣкѣ только разумъ, всегда и вездѣ одинаково разсуждающій. Это происходитъ оттого, что вся литература, даже романъ, занимается только салонами, какъ-будто внѣ ихъ ничего не существуетъ. Во время революціи образованное общество еще болѣе изолируется. Оттого въ рѣчахъ ли, произносимыхъ на трибунѣ, или въ клубахъ, нигдѣ не видно пониманія дѣйствительнаго человѣка, каковъ онъ въ селахъ и на городскихъ улицахъ. Народъ представляется простымъ автоматомъ съ общеизвѣстнымъ механизмомъ. Писатели считали его годнымъ только для произнесенія фразъ; теперь политическіе дѣятели видятъ въ немъ машину для подачи голоса, которую достаточно подавить пальцемъ въ извѣстномъ мѣстѣ для того, чтобъ заставить дать тотъ или другой требуемый отвѣтъ. «Въ этихъ рѣчахъ мы никогда не находимъ фактовъ, а однѣ только отвлеченности: цѣлый рядъ разсужденій о природѣ, о разумѣ, о народѣ, о тиранахъ, о свободѣ, — все это въ родѣ какихъ-то пузырей, напрасно вздутыхъ и пущенныхъ въ пространство. Если бы не знать, что все это привело на практикѣ къ ужаснымъ послѣдствіямъ, можно было бы принять это за логическую игру, за школьное упражненіе, за парадныя академическія рѣчи, за соображенія идеологовъ. Именно эта идеологія, послѣдній результатъ вѣка, даетъ послѣднюю формулу и скажетъ послѣднее слово классическаго духа».

Классическій духъ усвоилъ себѣ математическій методъ. Онъ заключается въ томъ, чтобы, взявши нѣсколько очень простыхъ и общихъ понятій и не справляясь съ опытомъ, сравнивать и комбинировать ихъ, и изъ полученнаго результата выводить посредствомъ чистыхъ разсужденій всевозможныя послѣдствія. Этотъ методъ одинаково преобладаетъ какъ у приверженцевъ «чистой идеи», такъ и въ школѣ сенсуалистовъ, хотя бы они называли себя послѣдователями Бэкона и отвергали врожденныя идеи. Подобно тому, какъ Кондильякъ присваиваетъ психологіи ариѳметическій методъ, такъ Сіезъ, относясь съ глубокимъ презрѣніемъ къ исторіи, прилагаетъ тотъ же способъ къ политикѣ. Какъ Кондильякъ съ помощью ощущенія считалъ возможнымъ объяснить строй человѣческой души, такъ Руссо, на основаніи понятія о договорѣ, смѣло строитъ новое общество и государство. Кондорсе восхваляетъ этотъ методъ какъ послѣдній шагъ философіи, съ помощью котораго она поставила вѣчную преграду между современнымъ человѣчествомъ и старинными заблужденіями его младенчества. Посредствомъ этого метода открыты права человѣка, выведенныя математическимъ путемъ изъ одного основного понятія. Взаимодѣйствіе двухъ составныхъ элементовъ, т. е. научнаго результата и господствовавшаго во Франціи классическаго духа, породило доктрину, которая показалась новымъ откровеніемъ. Эта доктрина заключалась въ убѣжденіи, что наступилъ вѣкъ разума и царство истины и что право этой истины должно быть признано абсолютнымъ.

Опираясь на признанный за нимъ новый авторитетъ, разумъ принялся критиковать все существующее и пересматривать его права на жизнь. До сихъ поръ роль, которую игралъ разумъ въ человѣческомъ обществѣ, была незначительна; онъ уступалъ первое мѣсто преданію. Но теперь роли ихъ мѣняются. Монархія Людовика XIV и Людовика XV расшатала авторитетъ преданія; съ другой стороны, наука возвысила авторитетъ разума. Преданіе сходитъ на второй планъ и первое мѣсто занимаетъ разумъ, подвергая своему анализу государство, законы, обычаи.

По мнѣнію Тэна, бѣда заключалась въ томъ, что разумъ, принимая на себя провѣрку всего существующаго, не былъ просвѣщенъ исторической наукой, не понималъ значенія преданія или, какъ здѣсь выражается Тэнъ, наслѣдственнаго предразсудка. И разумъ, вмѣсто того, чтобы признать въ своемъ соперникѣ старшаго брата, съ которымъ нужно подѣлиться, усматривалъ въ его владычествѣ одну лишь узурпацію.

Въ оцѣнкѣ тѣхъ историческихъ явленій, которыя Тэнъ разумѣетъ подъ именемъ «наслѣдственныхъ предразсудковъ», мы опять встрѣчаемся съ тѣмъ реалистическимъ отношеніемъ къ исторіи, на которое мы указывали уже по поводу первой книги. Тэнъ видитъ въ «наслѣдственныхъ предразсудкахъ» своего рода безсознательный разумъ — une sorte de raison qui s’ignore; онъ говоритъ, что преданіе, подобно наукѣ, коренится въ длинномъ рядѣ накопленныхъ опытомъ истинъ. Обычаи и повѣрья, которые намъ теперь кажутся произвольными, условными, были первоначально общепризнанными средствами, служившими для общественнаго блага. «Культура человѣческой души основана на цѣломъ рядѣ обычаевъ, долго неизвѣстныхъ человѣку и лишь медленно, постепенно установившихся; они заключаются въ слѣдующемъ: не употреблять въ пищу человѣческаго мяса, не убивать безполезныхъ стариковъ, не бросать, не продавать и не убивать слабыхъ дѣтей, питать отвращеніе къ кровосмѣшенію и всякимъ другимъ противоестественнымъ обычаямъ, быть единственнымъ и признаннымъ владѣтелемъ особаго поля, внимать высшему голосу скромности, человѣколюбія, чести, голосу совѣсти. Вообще, чѣмъ древнѣе и чѣмъ болѣе распространенъ какой-нибудь обычай, тѣмъ болѣе онъ имѣетъ основанія въ глубокихъ соображеніяхъ физіологическаго или гигіеническаго свойства и въ общественной предусмотрительности».

Такъ напримѣръ, касты Тэнъ объясняетъ «необходимостью сохранить въ чистотѣ расу героическую и мыслящую, устраняя примѣсь худшей крови, которая повлекла бы за собою умственное разслабленіе или преобладаніе низшихъ инстинктовъ». Въ такомъ же духѣ объясняется государство и религія. По мнѣнію Тэна, государство, по крайней мѣрѣ въ Европѣ, по своему происхожденію и существу военное учрежденіе, гдѣ героизмъ сдѣлался защитникомъ права. Религія по своей сущности — метафизическая поэма, сопровождаемая вѣрой. «Ей нужны обрядность, легенда, церемоніи для того, чтобъ дѣйствовать на народъ, на женщинъ, на дѣтей, на простодушныхъ, на человѣка, погруженнаго въ практическую жизнь, наконецъ, на самый человѣческій умъ, такъ какъ идеи невольно воплощаются въ образы. Благодаря этой осязательной формѣ, религія можетъ положить на вѣсы человѣческой совѣсти страшную тяжесть, она можетъ служить противовѣсомъ эгоизму, задерживать безумный потокъ грубыхъ страстей, устремить волю на самоотверженіе и преданность (dévouement), она можетъ оторвать человѣка отъ него самого, чтобы предоставить его всего служенію истинѣ или своему ближнему, создать аскетовъ и мучениковъ, сестеръ милосердія и миссіонеровъ».

Но это унаслѣдованное преданіе, кромѣ того, что оно, подобно инстинкту, есть слѣпое проявленіе разума, имѣетъ еще другое право на уваженіе со стороны послѣдняго. Дѣло въ томъ, что разумъ для того, чтобы получить практическое значеніе, долженъ сначала самъ принять форму преданія и предразсудка. Чтобъ какая-нибудь доктрина овладѣла умами людей, сдѣлалась руководящимъ мотивомъ дѣйствія, необходимо, чтобъ она превратилась въ привычку, сдѣлалась предметомъ вѣры и безсознательнаго влеченія. За исключеніемъ немногихъ ученыхъ большинство людей все еще получаетъ свои идеи свыше, и академія наукъ во многихъ отношеніяхъ заступаетъ мѣсто древнихъ соборовъ. Разумъ же въ XVIII в. не обладалъ ни достаточнымъ историческимъ опытомъ, ни способностью руководиться опытомъ. Вслѣдствіе этого никто не понималъ въ то время ни прошедшаго, ни настоящаго. Не зная людей, нельзя было понять учрежденій; никто не подозрѣвалъ, что истина должна была облечься въ легенду, что право могло утвердиться только посредствомъ силы, что религія должна была принять жреческій характеръ, а государство — характеръ военный. Не объяснивъ себѣ прошлаго, нельзя было уразумѣть настоящее. Никто изъ салоннаго общества не имѣлъ вѣрнаго понятія ни о крестьянахъ, ни о жителяхъ провинціальныхъ городковъ и первобытномъ состояніи ихъ ума. Никому не приходило въ голову, что 20 мил. людей, и даже больше, едва возвысились надъ умственнымъ состояніемъ среднихъ вѣковъ, и что поэтому общественное зданіе, для нихъ пригодное, должно было въ своихъ общихъ очертаніяхъ сохранять средневѣковой строй. Однимъ словомъ, никто не сознавалъ, что неразвитымъ, безсознательно живущимъ людямъ — «il n'y а de religion que par le curé — et d'état que par le gendarme» — религія доступна только въ образѣ священника, а государство — въ образѣ жандарма.

Вслѣдствіе коренного заблужденія разума, не оцѣнившаго того значенія, какое имѣли наслѣдственные предразсудки, онъ ополчился противъ преданія съ тѣмъ, чтобы ниспровергнуть его владычество и замѣнить царство лжи — царствомъ истины. Эта ошибка разума проистекала изъ салоннаго характера французскаго общества и его образованія.

Въ этой мысли заключается исходная точка критики, которой Тэнъ подвергаетъ умственное движеніе XVIII в., мѣрило, опредѣляющее его отношеніе къ столь прославленнымъ литературнымъ дѣятелямъ этой эпохи. Описывая войну разума противъ преданія, Тэнъ слѣдуетъ общепринятому раздѣленію умственнаго движенія XVIII вѣка на два періода, или, какъ выражается онъ, на двѣ философскія экспедиціи. Направленіе перваго похода, вождемъ котораго былъ Вольтеръ, Тэнъ характеризуетъ тѣмъ, что преданіямъ и предразсудкамъ французовъ писатели стали противопоставлять преданія и предразсудки другихъ странъ и временъ, вслѣдствіе чего всѣ эти преданія утрачивали свои часы; древнія учрежденія лишались своего божественнаго характера, представлялись дѣломъ человѣка, плодомъ времени, результатомъ условнаго соглашенія. Скептицизмъ началъ проникать черезъ всѣ бреши. «Но анализъ, разлагавшій религіозныя системы, политическія учрежденія и гражданскіе законы, другъ другу противоречившіе, не сводилъ ихъ къ нулю; въ основаніи положительныхъ религій, которыя разумъ считалъ ложными, онъ находилъ естественную религію, которую признавалъ истинной; подъ оболочкою законодательныхъ системъ разумъ признавалъ общій естественный законъ, начертанный въ сердцѣ людей и подразумеваемый разнообразными сводами законовъ.

На днѣ реторты, разлагавшей религію и общественныя учрежденія, всегда оставался извѣстный осадокъ (résidu). Въ первомъ случаѣ въ осадкѣ оказывалась истина; во второмъ — справедливость. Таковъ небольшой, но драгоцѣнный остатокъ (reliquat) какъ бы слитокъ золота, сохраняемый преданіемъ и очищенный разумомъ — осадокъ, который, мало-помалу освободившись отъ всякой примѣси, одинъ долженъ былъ собою представлять сущность религіи и всѣ нити, связывающія общество».

Вторая экспедиція состояла изъ двухъ армій; первую составляли энциклопедисты. Для характеристики ихъ теорій Тэнъ выставляетъ на видъ, въ чемъ они отступили отъ идей Вольтера. Деизмъ стараго вождя они относятъ теперь также къ числу предразсудковъ. Представленіе Вольтера о мірѣ, какъ о механизмѣ, который заставляетъ предполагать механика, замѣняется у нихъ представленіемъ о вѣчной матеріи, находящейся въ вѣчномъ движеніи. Не разумъ организуетъ матерію, а матерія производитъ изъ себя разумъ. Отсюда новое объясненіе естественнаго закона. Источникъ его самъ человѣкъ, но человѣкъ, какимъ онъ представляется глазамъ натуралиста, т. е. организованное тѣло, животное съ его нуждами и страстями. Совпадая съ естественнымъ закономъ, эти страсти не только не искоренимы, но и вполнѣ законны. Отсюда слѣдуетъ ниспроверженіе послѣднихъ предразсудковъ. «Стыдливость», восклицаетъ Дидеро, «подобно одеждѣ — есть изобрѣтеніе человѣка и условное чувство». Парадоксы Дидеро, замѣчаетъ Тэнъ, по крайней мѣрѣ, обезвреживаются (ont des correctifs) тѣмъ, что, описывая нравы, онъ задается цѣлью моралиста, что подъ вліяніемъ своей благородной натуры онъ вѣрно расцѣниваетъ и по достоинству распредѣляетъ различныя влеченія человѣческаго сердца, и что, опредѣляя первобытныя побужденія души, онъ рядомъ съ эгоизмомъ отводитъ особое и болѣе почетное мѣсто состраданію, милосердію и безразсчетному самоотверженію и самопожертвованію. Но послѣ него являются другіе, холодные и ограниченные люди, которые посредствомъ математическаго метода идеологовъ конструируютъ нравственность въ духѣ Гоббса, полагая въ основаніе ея одно только побужденіе, самое простое и осязательное, грубое, почти механическое — инстинктивное стремленіе, заставляющее животное искать наслажденія и избѣгать боли. Добродѣтель — ничто иное, какъ предусмотрительный эгоизмъ, Итакъ, возвращеніе къ естественному закону, т. е. къ природѣ, и уничтоженіе общества — вотъ военный кличъ, провозглашаемый всѣмъ полчищемъ энциклопедистовъ. Такой же кличъ раздается съ другой стороны — изъ лагеря Руссо и соціалистовъ.

Характеристика Руссо, къ которой Тэнъ возвращается нѣсколько разъ, представляетъ одну изъ самыхъ удачныхъ главъ разсматриваемаго сочиненія. Эта характеристика, по нашему мнѣнію, потому такъ удалась Тэну, что онъ лучше, чѣмъ кто-либо, сумѣлъ схватить тѣсную связь между личными качествами и недостатками Руссо и его ученіемъ. Руссо также отстаивалъ права естественнаго человѣка и естественный законъ. Но вслѣдствіе громаднаго самолюбія и чудовищнаго эгоизма онъ бралъ свой идеалъ естественнаго человѣка не изъ дикаго состоянія, а изъ самого себя. Около этого центра вновь созидается спиритуалистическое воззрѣніе на человѣка. Такое благородное созданіе не можетъ быть механическимъ результатомъ различныхъ физическихъ органовъ.

Въ человѣкѣ есть нѣчто болѣе, чѣмъ одна матерія; его духовная жизнь слагается не изъ однихъ чувственныхъ ощущеній; человѣкъ стоитъ выше животнаго; въ немъ есть свободная воля, слѣдовательно, самобытный принципъ или душа, отличная отъ тѣла и способная пережить тѣло. Эта душа повинуется внутреннему голосу, т. е. совѣсти. Но если человѣкъ, какъ его понимаетъ Руссо, вышелъ совершеннымъ изъ рукъ Творца, то онъ пересталъ быть таковымъ по винѣ общества. Отсюда борьба противъ этого общества, еще болѣе ожесточенная, чѣмъ прежде. До Руссо общественныя и политическія учрежденія казались только неудобными и несогласными съ требованіями разума; теперь же они представляются несправедливыми и развращающими; прежде они возстановляли противъ себя разсудокъ и страсти, — теперь, кромѣ того, они возмущаютъ совѣсть и гордость. Отсюда гнѣвъ и серьезный, желчный тонъ, который заступаетъ мѣсто прежней насмѣшки. Но характеръ борьбы измѣняется еще вслѣдствіе другой причины. Какъ и нѣкоторые другіе литераторы XVIII в., Руссо вышелъ изъ простого народа; но онъ, кромѣ того, въ душѣ плебей; ему неловко въ салонѣ, онъ не можетъ привыкнуть къ благовоспитанному обществу; отсюда его вражда ко всему, что украшаетъ это общество, къ наукѣ, искусству, театру, къ цивилизаціи вообще. Но если цивилизація дурна, то общество еще хуже, и два основанія его — собственность и власть, — ничто иное, какъ насиліе.

«Изъ-за теоріи сквозитъ личное чувство, раздраженіе плебея, бѣднаго и озлобленнаго, который при своемъ входѣ въ свѣтъ, нашелъ всѣ мѣста занятыми и не могъ себѣ завоевать положенія въ обществѣ; который отмѣчаетъ въ своихъ «Признаніяхъ» (Confessions) день, когда онъ пересталъ страдать отъ голода, — за неимѣніемъ лучшаго живетъ со служанкой и отдаетъ своихъ пятерыхъ дѣтей въ воспитательный домъ; который по очереди то лакей, то приказчикъ, бродяга, учитель или переписчикъ, вѣчно на-сторожѣ и вѣчно принужденъ прибѣгать къ разнымъ уловкамъ для сохраненія своей независимости, возмущенный контрастомъ своего положенія и того, что онъ чувствуетъ въ душѣ, отдѣлывающійся отъ чувства зависти лишь съ помощью злословія и сохраняющій въ глубинѣ души старую горечь «противъ богатыхъ и счастливыхъ этого міра, какъ будто они богаты и счастливы на его счетъ и какъ будто ихъ мнимое счастье было похищено у него" (Emile).

Тэнъ въ своемъ очеркѣ французской литературы остановился на Руссо, объявивъ, что не стоитъ знакомиться съ его послѣдователями, съ этими enfants perdus du parti, какъ онъ ихъ называетъ. Всѣ эти разнообразныя нападенія на современное общество, говоритъ онъ, приводятъ къ одной цѣли — къ ниспроверженію всѣхъ основъ существующаго порядка. А за этимъ ниспроверженіемъ наступитъ, по мнѣнію людей XVIII вѣка, царство разума, новый милленіумъ; и разуму, разрушившему старый порядокъ, предоставится созиданіе новаго.

Описавъ на основаніи «Общественнаго Договора» теорію построенія новаго государства, которую потомъ во время революціи вздумали осуществить на практикѣ, Тэнъ противополагаетъ этой теоріи свой собственный взглядъ на общество и государство. Онъ находитъ, что существенная ошибка политическихъ теоретиковъ XVIII в. заключалась въ ихъ убѣжденіи, что разумъ одинаково присущъ всѣмъ людямъ и что это равномѣрное распредѣленіе общаго разума можетъ быть принято за основной политическій принципъ. Съ помощью физіологіи и психологіи Тэнъ опровергаетъ это положеніе. Физіологія показываетъ, что то, что мы называемъ въ человѣкѣ разумомъ, есть только состояніе извѣстнаго непрочнаго равновѣсія, которое зависитъ отъ не менѣе непрочнаго состоянія мозга, нервовъ, крови и желудка. «Возьмите, говоритъ Тэнъ, голодныхъ женщинъ и пьяныхъ мужчинъ около тысячи, сведите ихъ вмѣстѣ, пусть они разгорячатся отъ криковъ, отъ ожиданія, пусть они заразятъ другъ друга возрастающимъ возбужденіемъ, и черезъ нѣсколько часовъ передъ вами будетъ толпа опасныхъ сумасшедшихъ: 1789-ый годъ это показалъ». Обращаясь къ психологіи, Тэнъ замѣчаетъ, что мельчайшее психическое явленіе, всякое ощущеніе, воспоминаніе, самое простое сужденіе — есть результатъ такой сложной механики, общій итогъ столькихъ милліоновъ независимо дѣйствующихъ силъ, — что если стрѣлка нашего ума стоитъ приблизительно вѣрно, то это случайность чтобъ не сказать чудо. «Галлюцинація, бредъ, мономанія, которые сторожатъ у нашей двери, всегда готовы овладѣть нами Собственно говоря, по своей природѣ человѣкъ близокъ къ сумасшествію, точно такъ, какъ его тѣло всегда близко болѣзненному состоянію; здоровье нашего разума, какъ и здоровье нашихъ органовъ, не болѣе, какъ чистая удача или счастливая случайность». При такой сложности психическихъ процессовъ, какъ шатокъ тотъ утонченный результатъ, который мы называемъ собственнымъ разумомъ, и какъ часто у самаго сильнаго ума подъ давленіемъ гордости, энтузіазма или догматическаго упрямства идеи мало соотвѣтствуютъ дѣйствіямъ! Если же такова доля лучшихъ умовъ, то что сказать о толпѣ, о народѣ, объ умахъ вовсе не развитыхъ? — «У крестьянина, у человѣка, занятаго съ дѣтства ручной работой, не только отсутствуетъ вся сѣть высшихъ понятій, но и тѣ внутренніе органы, которые могли бы её сплести, не сформировались. Вслѣдствіе его привычки къ свѣжему воздуху и къ работѣ тѣла, у него, если онъ остается въ бездѣйствіи, черезъ четверть часа вниманіе ослабѣваетъ; общія фразы дѣлаютъ на него лишь впечатлѣніе неяснаго звука, умственныя соображенія, которыя должны быть ими вызваны, не могутъ совершаться; онъ начинаетъ дремать, если только какой-нибудь звучный голосъ не разбудитъ въ немъ, дѣйствуя на него заразительно, инстинктовъ тѣла и крови, личныхъ страстей, глухой злобы, которые сдержаны внѣшней дисциплиной и всегда готовы разнуздаться. У полуграмотнаго, даже у человѣка, который считаетъ себя развитымъ и читаетъ газеты, принципы ничто иное, какъ почти всегда несоотвѣтствующіе его развитію гости; они превышаютъ его пониманіе; напрасно твердитъ онъ свои догматы, онъ не въ состояніи измѣрить степень ихъ значенія (portée), онъ не можетъ усмотрѣть ихъ предѣлы, онъ забываетъ объ ихъ условности или присущихъ имъ ограничу ніяхъ (restrictions), онъ ложно ихъ примѣняетъ. Эти принципы подобны химическимъ составамъ, которые остаются безвредными въ лабораторіи и въ рукахъ химика, но которые дѣлаются страшно опасными на улицѣ, подъ ногами прохожихъ».

Философы XVIII вѣка ошибались не только въ томъ, что считали разумъ естественною принадлежностью человѣка, чѣмъ- то общимъ всѣмъ людямъ, — они не сознавали, что вообще въ жизни человѣка и всего человѣчества роль разума очень ничтожна. «Явно ли то происходитъ или тайно, разумъ не болѣе, какъ удобный подчиненный, домашній адвокатъ, вѣчно подкупленный, употребляемый настоящими хозяевами человѣка для защиты ихъ дѣлъ; и если они при публикѣ уступаютъ ему первое мѣсто, то единственно ради приличія. Хозяева человѣка это — физическій темпераментъ, тѣлесныя нужды, животный инстинктъ, наслѣдственные предразсудки, воображеніе, вообще какая-нибудь преобладающая страсть, большею частью личный интересъ или же интересъ семейный, сословный, или интересъ партіи. Мы впали бы въ большую ошибку, еслибъ подумали, что человѣкъ добръ по своей природѣ, что онъ великодушенъ, сострадателенъ или, по крайней мѣрѣ, мягокъ, сговорчивъ и охотно подчиняется общественному интересу или интересу ближняго. Во-первыхъ, если не достовѣрно, что человѣкъ находится въ кровномъ родствѣ съ обезьяной, во всякомъ случаѣ несомнѣнно, что по своему строенію онъ представляетъ животное очень близкое къ обезьянѣ, плотоядное и хищное, бывшее когда-то людоѣдомъ, а впослѣдствіи сдѣлавшееся охотникомъ и воиномъ. Вотъ гдѣ основаніе крѣпко коренящихся въ немъ свирѣпости, звѣрства, дикихъ, разрушительныхъ инстинктовъ, къ которымъ присоединяются, если онъ французъ, веселость, смѣхъ и странная потребность выдѣлывать прыжки и всякія шалости среди опустошеній (dégâts), которыя онъ производитъ.

Во-вторыхъ, съ перваго появленія своего человѣкъ очутился голый и безпомощный на неблагодарной землѣ, гдѣ добывать средства къ пропитанію очень трудно, гдѣ подъ страхомъ смерти онъ принужденъ дѣлать запасы и сбереженія. Отсюда у него постоянная забота и неотвязчивая мысль, какъ бы пріобрѣсти, скопить и завладѣть; скупость и жадность, — особенно въ томъ сословіи, которое, прикрѣпленное къ землѣ, голодаетъ въ продолженіе шестидесяти поколѣній для того, чтобы кормить другіе классы, и постоянно протягиваетъ крючковатыя руки, чтобы захватить эту землю, на которой благодаря его труду произрастаютъ плоды. Наконецъ, болѣе тонкая умственная организація человѣка сдѣлала изъ него съ самыхъ первыхъ дней существо способное увлекаться воображеніемъ, у котораго безчисленныя мечты развиваются сами собою въ чудовищныя химеры, расширяя и увеличивая безъ всякой мѣры его опасенія, его надежды и его желанія. Отсюда у него является чрезмѣрная чувствительность, внезапные приливы чувства и заразительныхъ восторговъ, порывы неудержимой страсти, эпидеміи легковѣрія и подозрительности, однимъ словомъ — энтузіазмъ и паника, особенно если это французъ, т. е. человѣкъ общительный и легко возбуждаемый, быстро поддающійся всякому внѣшнему толчку, лишенный того природнаго равновѣсія, которое поддерживается у его сосѣдей германской или латинской расы флегматическимъ темпераментомъ и сосредоточеніемъ уединенной мысли».

Вслѣдствіе непониманія дѣйствительнаго человѣка и своего заблужденія относительно роли разума въ человѣческихъ дѣлахъ, философы XVIII вѣка, по Тэну, невѣрно опредѣляли отношеніе народа къ правительству. Во имя верховенства народа они отнимали у правительства всякій авторитетъ, всякую прерогативу, всякую иниціативу, всякую силу и прочность. Правительство, по ихъ мнѣнію, ничто иное, какъ приказчикъ, какъ слуга народа. Противъ правительства и его органовъ должны быть приняты всѣ мѣры предосторожности, должно быть вызвано всеобщее недовѣріе. Такой точкѣ зрѣнія Тэнъ противополагаетъ свою собственную правительственную теорію. «Такъ какъ жизнью человѣка управляютъ грубыя страсти, которыя стихаютъ въ мирное время, подобно тому, какъ волны потока, сдерживаемыя плотиной, протекаютъ тихо, то главная забота должна заключаться въ томъ, чтобы противопоставить страстямъ равную имъ по силѣ сдержку, тѣмъ болѣе суровую, чѣмъ грознѣе эти страсти, даже деспотическую въ случаѣ нужды. Для того, чтобы направить и ограничить удары этой сдерживающей силы, употребляютъ разные механизмы, какъ-то: конституціи, раздѣленіе властей, своды законовъ, суды, легальныя формы. Но за всѣми этими колесами всегда видна главная пружина, самое дѣйствительное орудіе, а именно, жандармъ, вооруженный противъ дикаря, разбойника и сумасшедшаго, таящагося въ каждомъ изъ насъ, дремлющаго или скованнаго, но всегда живого въ тайникѣ нашего сердца».

* * *

Заключающійся въ третьей книгѣ Тэна обзоръ идей и доктринъ, господствовавшихъ во французскомъ обществѣ до революціи и во время ея, представляетъ собою не только мастерскую характеристику крупнѣйшихъ явленій французской литературы XVIII вѣка, но и увлекательное описаніе умственнаго строя и культурнаго склада самаго общества Франціи въ XVIII вѣкѣ. Мы имѣемъ много классическихъ характеристикъ великихъ писателей XVIII вѣка, но у насъ еще не было такого оригинальнаго, полнаго и вмѣстѣ съ тѣмъ сжатаго общаго очерка умственнаго движенія и доктринъ, подготовившихъ французскую революцію. Блестящая литературная картина, нарисованная Тэномъ, поражаетъ насъ не только своими художественными достоинствами, мѣткостью и рельефностью изображенія и искусною группировкою, но и оригинальностью оцѣнки, которой авторъ подвергаетъ писателей и произведенія, относительно которыхъ, повидимому, давно уже установилась общепринятая оцѣнка. Точка зрѣнія, занятая Тэномъ при сужденіи о политическихъ и общественныхъ идеяхъ, вызвавшихъ или сопровождавшихъ французскую революцію, многознаменательна, какъ свидѣтельство переворота въ убѣжденіяхъ, происшедшаго въ извѣстной части современнаго французскаго общества. Критика, которой Тэнъ подвергаетъ доктрины XVIII вѣка, столько же безпощадна, сколько трезва и вѣрна по отношенію къ упреку въ исключительной разсудочности ихъ и въ отсутствіи въ нихъ историческаго смысла. Энтузіастовъ и фанатиковъ революціи 1789 года Тэнъ встрѣчаетъ съ охлаждающимъ ихъ пылъ замѣчаніемъ: царство разума не наступило и не наступитъ потому, что разумъ не въ одинаковой степени распредѣленъ между людьми и не онъ управляетъ человѣчествомъ. Сенсуалисты XVIII вѣка были бы очень изумлены и огорчены, если бы узнали, что ихъ послѣдователь, тотъ, кто считаетъ своимъ призваніемъ продолжать начатое ими дѣло — извлекъ изъ ихъ ученія такое противоположное убѣжденіе.

Но это замѣчательное изображеніе умственнаго движенія во Франціи въ XVII и XVIII вѣкѣ вызываетъ одно серьезное недоумѣніе. «Разсуждающій разумъ», проявленіе котораго во Франціи такъ мѣтко изображено Тэномъ, не мѣстное только явленіе и не ограничено предѣлами только двухъ вѣковъ. Корни его нужно искать въ глубокомъ прошломъ и проявленіе его можно прослѣдить во всей Западной Европѣ. Явленіе, описанное Тономъ, есть частное проявленіе болѣе обширнаго факта въ исторіи европейской культуры — раціонализма.

Вся культура XVIII вѣка, какъ извѣстно, отмѣчена раціонализмомъ, т.-е. преобладаніемъ разума въ объясненіи и оцѣнкѣ внутреннихъ и внѣшнихъ явленій человѣческой жизни и вытекающимъ отсюда разсудочнымъ настроеніемъ европейскаго общества. Вліяніе раціонализма было чрезвычайно разнообразно, и его послѣдствія далеко не одинаково плодотворны. Раціонализмъ прежде всего выражался въ философскомъ и научномъ стремленіи отыскать въ явленіяхъ ихъ разумную сторону, прослѣдить въ нихъ проявленія мірового разума и опредѣлить долю участія разума въ продуктахъ духовной дѣятельности человѣка — въ религіи, языкѣ, правѣ, этикѣ и въ политикѣ. Это стремленіе, овладѣвая наукою, стало выражаться въ теоріяхъ, разсматривавшихъ и объяснявшихъ всѣ эти явленія исключительно какъ продукты разума, или, точнѣе, разсудка, представлявшихъ, напримѣръ, языкъ — собраніемъ звуковъ, принятыхъ извѣстною группою людей по взаимному соглашенію для употребленія въ опредѣленномъ смыслѣ; религію — системами, которыя вымышлены жрецами для извѣстныхъ цѣлей; государство — договоромъ, заключеннымъ между собою первобытными людьми въ практическихъ видахъ. Развиваясь и проникая въ массы, раціонализмъ, конечно, мельчалъ и принялъ оттѣнокъ поверхностной разсудочности, въ которой, главнымъ образомъ, выразилась односторонность культуры XVIII вѣка.

Другое практическое послѣдствіе раціонализма заключалось въ томъ, что онъ привелъ къ привычкѣ критически относиться къ конкретнымъ явленіямъ, подвергать ихъ оцѣнкѣ съ точки зрѣнія разсудка, или просто такъ называемаго здраваго смысла, относиться скептически ко всему, что имъ противорѣчило, отвергать и требовать уничтоженія всего того, что не вытекало непосредственно изъ разума. Наконецъ, въ связи съ этимъ находится третье, самое важное стремленіе, вытекавшее изъ раціонализма, — потребность въ реформахъ. Эта потребность то принимала болѣе практическій характеръ, выражаясь въ требованіи, чтобы конкретные продукты духовной дѣятельности человѣка — господствовавшая религія, исторически сложившееся право, государство — были преобразованы на основаніи положеній, выведенныхъ изъ общечеловѣческаго разума — а съ другой стороны, эта потребность въ реформахъ порождала чисто теоретическія системы, попытки построить на основаніи отвлеченнаго разума идеальные, универсальные типы этихъ явленій, которые противополагались конкретнымъ, проявившимся въ исторіи фактамъ. Отсюда возникла такъ называемая разумная или естественная религія — деизмъ; къ этой же категоріи явленій относится попытка создать общечеловѣческій искусственный языкъ и различныя политическія схемы, начерченныя для отвлеченнаго, общечеловѣческаго государства.

Такимъ образомъ, раціонализмъ привелъ къ очень различнымъ, по своимъ достоинствамъ, результатамъ. Съ одной стороны, онъ знаменовалъ собою и обусловливалъ прогрессъ цивилизаціи, породилъ системы и принципы, которыми всегда будетъ гордиться исторія человѣчества, съ другой — онъ далъ одностороннюю окраску просвѣщенію XVIII вѣка и вызвалъ много теоретическихъ заблужденій и практическихъ недоразумѣній, повлекшихъ за собою значительныя бѣдствія.

Раціонализмъ, въ обширномъ смыслѣ этого понятія, основанъ на потребности объяснять высшіе интересы человѣка — религію, мораль, право, государство — посредствомъ чистаго разума, провѣрять ихъ его аксіомами, согласовать ихъ съ его требованіями. Оттого причиною или основаніемъ раціонализма нужно признать разумъ, и исторія раціонализма совпадаетъ съ развитіемъ разума среди европейскихъ народовъ. Лишь только осѣло броженіе, вызванное переселеніемъ народовъ, лишь только былъ заложенъ первый фундаментъ для новой политической жизни, какъ проявились еще въ XII вѣкѣ первые зачатки раціонализма. Что такое вся схоластика, которая можетъ указать въ своихъ рядахъ нѣсколько самыхъ крупныхъ мыслителей, какъ не попытка согласовать, или по крайней мѣрѣ примирить съ разумомъ религіозную систему, построенную католицизмомъ? И кто, какъ не тотъ же разумъ, былъ главнымъ союзникомъ реформаціи? — А когда прошелъ религіозный кризисъ и половина западной Европы отложилась отъ католичества, то внутри протестантизма продолжалась та схоластическая работа мысли, которая пыталась согласить и примирить разумъ съ тѣми религіозными догматами, которые были извлечены реформой безъ посредства церковнаго преданія изъ новаго завѣта.

Число этихъ догматовъ становилось все меньше; стѣнка, отдѣлявшая откровеніе отъ человѣческаго разума, становилась все тоньше, и нѣкоторыя изъ сектъ англійскаго протестантизма, пережившаго наиболѣе полный и логически послѣдовательный процессъ развитія, уже пришли почти къ отождествленію «внутренняго голоса», какъ источника откровенія, съ требованіями разума. Отсюда былъ одинъ только шагъ къ признанію разума источникомъ религіи и къ замѣнѣ откровенія разумомъ, т.-е. къ деизму и естественной религіи.

За все это время продолжался анализъ принциповъ этики и права, а также положительныхъ формъ государства съ точки зрѣнія естественнаго разума, который былъ провозглашенъ еще стоиками высшимъ авторитетомъ въ вопросахъ права и служилъ руководящей нитью для римскихъ юристовъ. Въ продолженіе средневѣковаго періода естественный разумъ служилъ главнымъ образомъ для объясненія и подтвержденія положительныхъ данныхъ, т.-е. догматовъ, выработанныхъ церковью, и политическихъ формъ, выработанныхъ исторіей; но въ XVII вѣкѣ отношеніе разума къ факту измѣняется. Окрѣпнувшій подъ вліяніемъ ренесанса и реформаціи, разумъ не удовлетворяется болѣе своимъ прежнимъ служебнымъ положеніемъ и провозглашаетъ себя самостоятельнымъ верховнымъ источникомъ истины; оттого XVII вѣкъ становится эпохой развитія спеціальной области разума — философіи.

Начало новаго періода въ исторіи разума было ознаменовано и вызвано провозглашеніемъ знаменитаго Декартовскаго принципа — cogito, ergo sum, — «я мыслю, слѣдовательно, существую». Усомнившись въ достовѣрности всѣхъ своихъ понятій и убѣжденій, заимствованныхъ изъ преданія или воспитанія, французскій философъ успокоился на приведенномъ положеніи. Оно было несомнѣнно, и потому оно могло быть положено въ основаніе философской дедукціи, изъ которой вытекалъ рядъ понятій и идей, на этотъ разъ признанныхъ достовѣрными, такъ какъ они покоились на такомъ же основаніи. Но, провозглашая мысль человѣка, его самосознаніе — исходною точкою истины, а логическое сцѣпленіе мыслей единственнымъ средствомъ къ выработкѣ достовѣрныхъ истинъ, и признавая всѣ остальныя понятія истинами настолько, насколько они могли быть выведены этимъ путемъ, Декартъ устанавливалъ господство разума на всемъ обширномъ пространствѣ духовной дѣятельности человѣка, подчинялъ отвлеченному разуму всѣ потребности и функціи духа и всѣ источники познаній, и вручалъ разуму монополію истины.

Поэтому начало раціонализма въ собственномъ смыслѣ, т.-е. исключительное преобладаніе и одностороннее развитіе разумнаго, разсудочнаго элемента въ исторіи просвѣщенія и европейской культуры, нужно вести съ Декарта. Подобно тому, какъ эпоху реформаціонную начинаютъ съ того момента, когда Лютеръ прибилъ свои богословскіе тезисы къ дверямъ виттенбергской церкви, такъ эпоху раціонализма, составляющую вторую половину новой исторіи, — такъ какъ раціонализмъ представляетъ главный движущій элементъ этого періода, — нужно начинать съ 1637 года, когда появилось сочиненіе Декарта: «Discours de lа méthode».

Дѣйствительно, въ этомъ сочиненіи уже заключаются, какъ въ зародышѣ, всѣ направленія и притязанія раціонализма, впослѣдствіи такъ широко и, можно прибавить, такъ мелко разлившагося. Декартовскій способъ выводить существованіе Бога изъ той идеи о Богѣ, которую человѣкъ находитъ въ себѣ, представлялъ достаточно твердое основаніе для самостоятельнаго развитія естественной религіи или деизма. А въ ученіи Декарта о двухъ субстанціяхъ — духѣ и матеріи — предначертанъ весь ходъ развитія раціоналистическаго просвѣщенія. Если сущность матеріи, т.-е. всѣхъ физическихъ явленій, составляетъ протяженіе, то изъ этого слѣдуетъ, что всѣмъ міромъ этихъ явленій, не исключая и жизни человѣческаго тѣла, управляютъ одни математическіе и механическіе законы. А если сущность духа есть мысль, то весь міръ духовныхъ явленій подчиненъ мышленію, разуму и законамъ логики.

Такимъ образомъ раціонализмъ древнѣе и почтеннѣе по своему происхожденію, чѣмъ то умственное движеніе или настроеніе, которое Тэнъ разумѣетъ подъ выраженіемъ l’esprit classique.

Но, дѣлая эту оговорку объ исконности и общемъ значеніи раціонализма, мы отнюдь не имѣемъ въ виду умалить цѣну разрушительной критики «разсуждающаго разума», которую находимъ у Тэна. Недостатки раціоналистическаго метода схвачены и очерчены Тэномъ съ поразительной ясностью и силой: «Слѣдовать во всякомъ изысканіи съ полнымъ довѣріемъ, безъ всякой предосторожности и какихъ либо оговорокъ математическому методу; извлекать, опредѣлять, изолировать нѣсколько понятій очень простыхъ и очень общихъ; затѣмъ, оставляя въ сторонѣ опытъ, сравнивать, сочетать ихъ и изъ искусственнаго результата, такимъ способомъ полученнаго, выводить посредствомъ чистаго разсужденія всѣ послѣдствія, въ немъ заключающіяся, таковъ естественный способъ дѣйствія «классическаго духа». У самого Декарта, отца философскаго раціонализма, мы встрѣчаемъ уже это безусловное довѣріе къ возможности приложить этотъ математическій способъ разсужденія ко всѣмъ областямъ знанія: «Эти длинныя цѣпи доводовъ, очень простыхъ и легкихъ, которыми геометры привыкли пользоваться для самыхъ трудныхъ своихъ теоремъ, послужили мнѣ поводомъ вообразить, что все, что можетъ быть предметомъ человѣческаго знанія, такимъ же способомъ связано». А послѣдователь Декарта Мальбраншъ уже говоритъ: «чтобы доискаться истины — достаточно отнестись внимательно къ тѣмъ яснымъ идеямъ, которыя всякій находитъ въ самомъ себѣ».

Согласно съ этимъ Кондильякъ объявляетъ, что можно разобраться въ составныхъ элементахъ нашей мысли путемъ, аналогическимъ тройному правилу. Къ чему это повело, объ этомъ можно судить но тому, что, по свидѣтельству Кондорсе, политики угораздились вывести всѣ права человѣка изъ простой истины, что человѣкъ существо чувствительное, способное разсуждать и усвоивать себѣ нравственныя истины. А Сіезъ выдаетъ политику за науку, которую онъ усвоилъ себѣ сразу, однимъ напряженіемъ своего ума, на подобіе тому, какъ Декартъ изобрѣлъ аналитическую геометрію.

Результатомъ этого метода, этого приложенія отвлеченнаго мышленія къ положительнымъ знаніямъ, добытымъ естественными науками — было зарожденіе революціонной доктрины. Она была принята, какъ откровеніе, и въ силу этого выступила съ притязаніемъ на владычество міромъ. Превосходно формулируетъ Тэнъ эту революціонную доктрину. Приближаясь къ 1789 году, люди стали вѣрить въ наступленіе «вѣка просвѣщенія», «эпохи разума»; что передъ этимъ родъ человѣческій находился въ дѣтствѣ, теперь онъ достигъ совершеннолѣтія. Наконецъ на свѣтѣ объявилась истина и въ первый разъ наступитъ ея царство на землѣ. Ея право безусловно, ибо она есть истина. Она должна властвовать надъ всѣми, ибо во всей природѣ она универсальна. Этими двумя догмами своими философія XVIII вѣка уподобляется религіи, пуританизму XVII вѣка, магометанству VII вѣка. Передъ нами тотъ же порывъ вѣры, надежды и энтузіазма, тотъ же духъ пропаганды и властолюбія, та же несговорчивость и та же нетерпимость, то же честолюбіе пересоздать человѣка и передѣлать всю жизнь человѣческую по модели, напередъ установленной. У новой доктрины свои учителя, свои догмы, свой народный катехизисъ, свои фанатики, свои инквизиторы, свои мученики. Новая доктрина поднимаетъ свой голосъ такъ же высоко, какъ предшествующія ей религіи въ качествѣ законной владычицы, которой диктатура принадлежитъ по рожденію и сопротивляться которой преступленіе или безуміе. Но она отличается отъ нихъ тѣмъ, что налагаетъ свое иго не во имя Бога, а во имя разума.

* * *

Таковъ революціонный духъ и его доктрина. Но историку XVIII вѣка недостаточно охарактеризовать господствовавшую доктрину и указать на ея заблужденія: ему нужно объяснить, почему она имѣла такой успѣхъ въ обществѣ. Эту задачу Тэнъ исполняетъ въ четвертой книгѣ, гдѣ онъ разсматриваетъ распространеніе доктрины въ литературѣ, среди аристократіи и, наконецъ, среди буржуазіи или третьяго сословія.

При этомъ изслѣдованіи Тэномъ опять устанавливается тѣсная связь между общественнымъ строемъ французскаго народа и его духовнымъ настроеніемъ; опять выставляется на видъ роль салоновъ. Онъ показываетъ, какъ, благодаря господству свѣтскаго общества, философы пишутъ исключительно для него, какъ они въ виду этой цѣли вырабатываютъ популярный методъ изложенія и придаютъ своимъ сочиненіямъ ту пикантность и веселость, которыя составляютъ отличительную черту французской литературы XVIIІ-аго вѣка. Эти свойства литературныхъ произведеній обезпечиваютъ имъ вѣрный успѣхъ среди свѣтскаго общества, а авторамъ доставляютъ доступъ въ салоны, которые вслѣдствіе этого еще болѣе подчиняются вліянію литературы.

Но всего этого недостаточно для того, чтобы объяснить успѣхъ самой доктрины, распространяемой философами среди привилегированныхъ классовъ. Въ Англіи подобныя идеи были также нѣкоторое время очень популярны среди высшаго общества, но послѣднее очень скоро отвернулось отъ нихъ. Англійская аристократія, — говоритъ Тэнъ, — стала консервативной по тому, что была практически занята. Французская аристократія увлеклась новыми идеями, потому что была оторвана правительствомъ отъ соотвѣтствующей ей практической дѣятельности; скептическая философія была необходима въ салонахъ потому, что безъ нея бесѣда была бы вялая и безцвѣтная. Къ скептицизму скоро присоединилось фрондёрство, которое всегда развивается тамъ, гдѣ обществу приходится оставаться безучастнымъ зрителемъ правительственныхъ дѣйствій.

Удачно подобранными фактами и цитатами изъ литературы XVIII вѣка Тэнъ набрасываетъ наглядную картину постепенно развивавшейся оппозиціи среди французской аристократіи въ области религіи и въ области политической.

Двумя сторонами своей доктрины Руссо сталъ для этой молодежи носителемъ революціонной заразы — своимъ ученіемъ о человѣкѣ и обществѣ и своей политической доктриной. Проповѣдуя, что человѣкъ вышелъ чистъ и непороченъ изъ рукъ природы, и что человѣкъ былъ бы счастливъ, если бы не покинулъ естественнаго состоянія, такъ какъ все зло происходило отъ общества, Руссо призывалъ общество къ саморазрушенію и внушилъ ему софизмъ, что его разрушеніе необходимо и достаточно для всеобщаго благоденствія. Но на ряду съ этой анархической доктриной Руссо выставилъ политическую программу, которая стала обильнымъ источникомъ революціоннаго деспотизма. Эту программу представляетъ «Общественный договоръ» Руссо. Какъ извѣстно, Руссо признавалъ нормальнымъ лишь такое государство, которое основано на взаимномъ договорѣ вступившихъ въ него членовъ, въ силу котораго всякій вступившій отдаетъ себя безусловно во власть государства съ тѣмъ, чтобы быть въ равной съ другими долѣ участникомъ въ государственной власти. Съ сокрушающей логикой Тэнъ выводитъ послѣдствія этого политическаго софизма.

Въ тотъ моментъ, когда я, вступая въ общество, ничего не оставляю за собою, — я этимъ самымъ отрекаюсь отъ своего имущества, отъ своихъ дѣтей, отъ своей церкви, отъ своихъ убѣжденій. Я перестаю быть собственникомъ, отцомъ, христіаниномъ, философомъ. Вмѣсто меня во всѣ эти функціи вступаетъ государство. На мѣсто моей воли становится общественная воля, т. е. въ теоріи измѣнчивый произволъ большинства, подсчитаннаго поголовно, фактически же суровый произволъ собранія, партіи, личности, обладающей общественною властію. — На основаніи этого принципа безуміе превзойдетъ всѣ предѣлы. Уже въ первый годъ Грегуаръ говоритъ съ трибуны Учредительнаго собранія: «Мы могли бы, если бы захотѣли, измѣнить религію, но мы этого не хотимъ». Немного позднѣе, этого захотятъ, это сдѣлаютъ, введутъ религію д’Ольбаха, затѣмъ религію Руссо и дерзнутъ пойти еще дальше. Во имя разума, который олицетворяется и истолковывается однимъ лишь государствомъ, начнутъ раздѣлывать и передѣлывать сообразно съ разумомъ и съ однимъ только разумомъ всѣ обычаи, обряды, праздники, костюмы, эру, календарь, вѣсъ, мѣры, названія временъ года, мѣсяцевъ, дней, мѣстъ, памятниковъ, собственныя и фамильныя имена, формы вѣжливости, тонъ рѣчей, способъ кланяться и встрѣчаться, разговаривать и писать до такой степени, что французъ, какъ нѣкогда пуританинъ и квакеръ, преобразованный въ самомъ своемъ существѣ, будетъ проявлять въ мельчайшихъ дѣйствіяхъ и внѣшностяхъ господство всемощнаго принципа, его переродившаго и неподатливой логики, которые имъ управляютъ. Это будетъ завершеніемъ и полнымъ торжествомъ классическаго разума. Водворившись въ узкихъ мозгахъ, неспособныхъ совмѣстить одновременно двухъ идей, этотъ разумъ превратится въ холодную и бѣшеную мономанію, ожесточенно устремленную къ уничтоженію прошлаго, которое оно ненавидитъ, и къ установленію милленіума, за которымъ гонится, и все это во имя воображаемаго договора, анархическаго и вмѣстѣ съ тѣмъ деспотическаго, который разнуздываетъ бунтъ и оправдываетъ диктатуру, который походитъ то на вакханалію умалишенныхъ, то на монастырь спартанцевъ; мѣсто человѣка живого, прочнаго, постепенно образованнаго исторіей, занимаетъ импровизованный автоматъ, который самъ разрушится, какъ только внѣшняя и механическая сила, его выставившая, перестанетъ его поддерживать».

Немудрено, что, воспринявъ это ученіе, вліятельный классъ адвокатовъ и стряпчихъ, къ которымъ принадлежали и нотаріусы, имѣвшіе свои конторы не только въ городахъ, но и въ мѣстечкахъ, перешли на сторону революціи задолго до ея офиціальнаго провозглашенія. Еще въ 1733 году парижскій адвокатъ Барбье отмѣчаетъ въ своемъ дневникѣ, что «ни отецъ его ни онъ никогда не принимали участія во всѣхъ этихъ шумныхъ демонстраціяхъ» и прибавляетъ, что, по его мнѣнію, «нужно съ честью исполнять свою обязанность, не вмѣшиваясь въ государственныя дѣла, относительно которыхъ не имѣешь ни власти ни полномочіи».

Но паденіе правительственнаго авторитета и громадный успѣхъ Руссо — эти два одновременныхъ событія произвели полный переворотъ въ настроеніи третьяго штата. Во время путешествія Артура Юнга по Франціи вся провинція мечтаетъ о химерическихъ переворотахъ. Когда Юнгъ, чтобы себѣ выяснить ихъ пожеланія, начинаетъ предлагать своимъ собесѣдникамъ въ примѣръ англійскую конституцію, они улыбаются; «этого имъ слишкомъ мало; она предоставляетъ недостаточно свободы, а главное — она не сообразна съ принципами».

Конечно не одна эта доктрина вызвала революцію.

Самъ Тэнъ на это указываетъ, замѣчая, что философія XVIII вѣка зародилась въ Англіи и сѣмена ея были перенесены во Францію, но на своей родинѣ эта философія не нашла благопріятной почвы для своего развитія, во Франціи же роскошно разрослась. И не одинъ «классическій духъ» былъ причиной революціи. Были и другія причины, ей содѣйствовавшія. Самъ Тэнъ указываетъ хотя и мимоходомъ, поглощенный своей главной задачей, на разладъ Парижскаго парламента со дворомъ, постоянно возобновлявшійся, какъ на одну изъ минъ, обусловливавшихъ окончательный общій взрывъ. Разладъ этотъ вызывался расколомъ въ французской церкви, ссорой между партіей іезуитской и янсенистами. Послѣдніе, строгіе моралисты, осуждали моральныя поблажки, допускавшіяся іезуитскими духовниками — ихъ «пробабилизмъ» въ этикѣ. Въ то же время янсенисты были горячими приверженцами «свободы галликанской церкви», т. е. нѣкоторой независимости національной французской церкви отъ папы, іезуиты же были приверженцами папской власти, ультрамонтанства. Дворъ находился подъ вліяніемъ іезуитовъ, Парижскій парламентъ стоялъ на сторонѣ янсенистовъ и принималъ подчасъ крутыя мѣры противъ высшаго духовенства, преслѣдовавшаго янсенистскихъ священниковъ — мѣры, которыя кассировались правительствомъ. Населеніе Парижа также стояло на сторонѣ янсенистовъ и парламента и въ теченіе всей первой половины XVIII вѣка янсенистскій вопросъ былъ источникомъ смутъ и революціоннаго духа для парижскаго населенія{16}.

Но разладъ между Парламентомъ и Дворомъ, т. е. правительствомъ, имѣлъ еще другой, болѣе общій источникъ, о которомъ Тэнъ не упоминаетъ. При феодальной монархіи Парижскій парламентъ былъ судебнымъ, административнымъ и законодательнымъ учрежденіемъ и въ теоріи и въ своихъ притязаніяхъ сохранилъ это значеніе до конца XVIII вѣка. По новая, абсолютная монархія, установившаяся со времени Ришелье, ввела новую, охватившую всю провинцію, централизованную администрацію черезъ интендантовъ, не подчиненную Парламенту. Отсюда множество столкновеній и неудовольствій со стороны Парламента. А по мѣрѣ развитія администраціи и нуждъ государства усложнялась и учащалась законодательная дѣятельность монархическаго правительства. На Парламентѣ лежала обязанность объявленія (регистраціи) новыхъ законовъ, связанная съ правомъ до регистраціи представлять королю свои соображенія или возраженія по поводу новаго закона. Въ XVII вѣкѣ Парижскій парламентъ, а за нимъ и провинціальные, сталъ пользоваться этимъ для присвоенія себѣ какъ бы права законодательнаго veto. Отсюда частыя и ожесточенныя столкновенія, которыя даже привели при Людовикѣ XV къ временному упраздненію Парламента. Въ борьбѣ съ правительствомъ парламенты пытались между собою сближаться, образовать какъ бы одно общее законодательное учрежденіе, нѣчто въ родѣ общаго представительства, взамѣнъ не собиравшихся Генеральныхъ штатовъ. Ученіе янсенистовъ, что соборъ выше папы, усвоенное частью французской магистратуры, повліяло въ этихъ кругахъ и на политическія представленія и содѣйствовало распространенію идеи, что воля народа или его представительства должна имѣть преобладающее значеніе въ государствѣ.

Идея народовластія не была новостью для французовъ XVIII вѣка. Съ ней издавна были знакомы французскіе легисты. На этомъ понятіи римскіе юристы основывали императорскую власть и съ римскимъ правомъ оно вошло въ политическое сознаніе всѣхъ европейскихъ народовъ. Средневѣковые богословы строили на немъ свое объясненіе происхожденія государства и пользовались имъ, чтобы доказывать превосходство церкви, по ея происхожденію, надъ государствомъ. Эпоха реформаціи снова выдвинула на первый планъ это понятіе. Французскіе гугеноты, жестоко преслѣдуемые королями, усвоили его себѣ, подъ вліяніемъ Женевы придали ему республиканскій смыслъ и выставили изъ своей среды цѣлый рядъ монархомаховъ, т. е. противниковъ королевской власти. Замѣчательно, что и многіе католическіе публицисты, въ особенности іезуиты, для борьбы съ еретическими королями развивали идею народовластія въ республиканскомъ смыслѣ. Во всякомъ случаѣ это понятіе въ его средневѣковомъ толкованіи держалось въ французскихъ церковныхъ школахъ до конца XVIII вѣка. Такимъ образомъ отживавшее средневѣковое представленіе о происхожденіи государственной власти дожило до появленія на свѣтъ «Общественнаго договора», который сдѣлалъ понятіе о народовластіи въ самомъ радикальномъ его смыслѣ популярнѣйшей идеей Франціи.

По что же на самомъ дѣлѣ соотвѣтствовало во Франціи понятію о верховномъ народѣ? Гдѣ тотъ народъ, которому въ силу общественнаго договора должна была быть вручена во Франціи верховная власть? Какъ принялъ этотъ народъ манифестъ о своемъ воцареніи? Заканчивая свое описаніе постепеннаго проникновенія новой доктрины чрезъ верхніе слои въ самую толщу народа, Тэнъ рисуетъ намъ слѣдующую картину: «Въ бельэтажѣ зданія, въ чудныхъ золоченыхъ покояхъ, новыя идеи служили только для освѣщенія салона, были бенгальскими огнями для потѣхи; ими забавлялись; среди смѣха ихъ бросали изъ оконъ. Подхваченныя въ антресоляхъ и нижнемъ этажѣ, разнесенныя по лавкамъ, магазинамъ и кабинетамъ дѣльцовъ, онѣ попали на воспламеняющійся матеріалъ, на связки дровъ, давно заготовленныя, и вотъ разгорается большой огонь, отражается какъ бы начало пожара, по крайней мѣрѣ изъ трубъ идетъ большой дымъ и сквозь стекла виднѣется красное пламя. Нѣтъ, говорятъ обитатели бель-этажа, они не стали бы поджигать домъ. Они — жильцы его, какъ и мы. Это горитъ солома или это огни камина; чтобы ихъ потушить, довольно ведра холодной воды, и они служатъ къ очисткѣ трубъ, къ выжиганію застарелой сажи».

«Берегитесь: въ подвалахъ дома, подъ обширными и глубокими сводами, поддерживающими его — находится пороховой погребъ!»

Переходя къ обитателямъ нижнихъ этажей Тэнъ объясняетъ экономическими причинами переворотъ, происшедшій въ настроеніи третьяго сословія, которое прежде отличалось узостью воззрѣній и было поглощено исключительно профессіональными интересами. Третье сословіе быстро богатѣло, а потому приходило все чаще въ соприкосновеніе съ правительствомъ, которое нуждалось въ деньгахъ для своихъ поставокъ и разныхъ предпріятій, особенно для пополненія своего бюджета займами.

Дурное финансовое управленіе, постоянная денежная неисправность правительства, дефицитъ и частыя банкротства, причиняя громадные убытки буржуазіи, вызвали въ ней, наконецъ, недовѣріе и неудовольствіе. Въ тоже время буржуазія перенимала нравы и образъ жизни аристократіи; но если различіе между классами, такимъ образомъ, по внѣшнему виду и стушевывалось, привилегіи оставались въ силѣ попрежнему, вызывая раздраженіе и вражду буржуазіи противъ стараго порядка.

На такую-то почву пали идеи Руссо. Тэнъ мѣтко подмѣчаетъ тѣ черты писателя, которыя должны были вызвать особую симпатію «плебеевъ» къ этому «плебею». Подъ его вліяніемъ третье сословіе стало отождествлять себя съ народомъ, увѣровало въ свое неотъемлемое право на верховную власть и въ свою очередь заявило, подобно Людовику XIV, — «государство, это я!» Такое властолюбіе сопровождалось не только экзальтаціей и утопическими бреднями, но и большимъ невѣжествомъ. Очень поучительны у Тэна тѣ страницы, гдѣ онъ описываетъ, какого рода образованіе давали тогдашнія школы и университеты, изъ которыхъ ученики не выносили ничего, кромѣ латинскихъ обрывковъ (bribes), и гдѣ онъ показываетъ, какъ пренебреженіе къ преподаванію исторіи предрасполагало общество ко всякимъ отвлеченнымъ революціоннымъ теоріямъ.

Къ концу вѣка общество салоновъ представляетъ «странное зрѣлище аристократіи, пропитанной гуманитарными и радикальными максимами, придворныхъ — враждебныхъ Двору, привилегированныхъ — содѣйствующихъ уничтоженію привилегій».

Тэнъ приводитъ свидѣтельство Лакретеля о томъ, что въ его гимназіи въ теченіе восьмилѣтнихъ занятій въ его присутствіи ни одного раза не было упомянуто имя Генриха IV и въ 17 лѣтъ онъ еще не зналъ, когда и по какому случаю династія Бурбоновъ заняла престолъ. На юридическихъ факультетахъ ученики наслушивались отвлеченнаго права или ничему не учились. Въ Парижѣ слушателей нѣтъ: профессора читаютъ передъ переписчиками, которые продаютъ записанныя ими лекціи. Если бы кто либо сталъ самъ посѣщать лекціи и записывать ихъ, онъ заслужилъ бы упреки, что отнимаетъ у переписчиковъ ихъ заработокъ. Въ Буржѣ можно добиться диплома въ теченіе шести мѣсяцевъ.

Общимъ учителемъ правовѣдѣнія для всей этой молодежи сталъ Руссо. Когда сыновья одного судьи явились на первую лекцію права къ адъюнктъ-профессору Саресту, онъ рекомендовалъ имъ въ видѣ руководства «Общественный договоръ». Тезисы этой книги приводились, по словамъ одного современника, какъ догматы всей этой громадной толпой, наполнявшей «Большой залъ» судебныхъ учрежденій, состоявшей изъ членовъ цеха Базоши (канцеляристы и пристава судебнаго вѣдомства), молодыхъ адвокатовъ и мелкой интеллигенціи, поставлявшей публицистовъ новаго пошиба.

* * *

Нѣтъ болѣе вопіющаго противорѣчія между идеей и дѣйствительностью, какъ различіе между вымышленнымъ народомъ «Общественнаго договора» Руссо и живымъ народомъ, которому Маратъ читаетъ и объясняетъ его на площадяхъ Парижа. Это различіе проявляется въ языкѣ въ двойственности выраженій — нація и народъ (peuple). Это различіе обусловливаетъ собою и архитектонику книги Тэна о «старомъ порядкѣ». Посвятивъ изображенію жизни и культурѣ верхнихъ слоевъ французской націи первые четыре книги своего сочиненія, Тэнъ дополняетъ ихъ пятой книгой, посвященной народу — le peuple.

«Бѣдность народа» — такъ озаглавливаетъ Тэнъ ту картину, которую онъ развертываетъ передъ читателемъ въ первой главѣ новой книги. Онъ полагаетъ, что къ концу царствованія Людовика XIV, т. е. въ началѣ XVIII вѣка, отъ бѣдности и голода погибло около одной трети всего населенія, т.-е. 6 милліоновъ, и что затѣмъ оно въ теченіе 40 лѣтъ не увеличивалось. Народъ, говоритъ онъ, можно сравнить съ человѣкомъ, который шелъ черезъ прудъ, при чемъ вода была ему уже по горло; при малѣйшемъ пониженіи дна, при малѣйшемъ волненіи воды онъ теряетъ опору, онъ погружается въ воду и задыхается. Тщетно изощряются милосердіе старыхъ временъ и гуманность новаго времени, чтобъ придти ему на помощь; вода слишкомъ высока, для спасенія нужно было бы, чтобы понизился ея уровень, и чтобы она могла найти свободный стокъ.

Главной причиной этого бѣдственнаго положенія народа Тэнъ считаетъ подать, которая потому такъ тяжела, что ея не несли или почти не несли привилегированные классы. Постоянный контрастъ между привилегированными и не-привилегированными, который проведенъ черезъ всю книгу, и здѣсь послужилъ Тэну фономъ картины. Имѣя въ виду одну только главную причину, Тэнъ слишкомъ мало говоритъ о другихъ, — о феодальномъ правѣ, сковывавшемъ земледѣліе и сельское хозяйство, о плохомъ состояніи путей сообщенія, о фискальныхъ мѣрахъ, затруднявшихъ подвозъ хлѣба, такъ что при первомъ мѣстномъ неурожаѣ появлялся голодъ для бѣднѣйшей части населенія и т. д.

Факты, характеризующіе тогдашнюю фискальную систему во Франціи, сгруппированы у Тэна, по обыкновенію, очень рельефно. Любопытны цифровыи данныя, приводимыя имъ для того, чтобъ показать, какая громадная доля чистаго дохода съ поземельной собственности непривилегированныхъ классовъ поглощалась государствомъ. Въ общемъ разсчетѣ правительство брало 53 % съ чистаго дохода; къ этому нужно присоединить 28 %, которые получали бывшіе представители мѣстной власти въ средневѣковомъ періодѣ; изъ нихъ половину брала церковь въ видѣ десятины, а другая половина шла въ пользу сеньёра, если на землѣ лежали феодальныя повинности.

Что касается до налога на трудъ, то онъ доходилъ иногда почти до 8 % годового заработка рабочаго, такъ какъ поденщикъ, получавшій 10 су въ день, платилъ отъ 8 до 10 ливровъ подати. Тяжесть государственнаго налога становится во Франціи еще болѣе невыносимой вслѣдствіе дурного устройства «фискальной машины». Какъ извѣстно, главная государственная подать во Франціи была непостоянна, такъ какъ опредѣлялась впередъ только ея общая сумма; распредѣлялась же она различно по округамъ, селеніямъ и отдѣльнымъ плательщикамъ, причемъ господствовалъ большой произволъ. Другое неудобство заключалось въ томъ, что сборщики податей избирались по очереди изъ народа и своимъ имуществомъ отвѣчали за полное поступленіе податей, такъ что ежегодно во Франціи около 200.000 человѣкъ теряли половину своего рабочаго времени; тюрьмы были переполнены сборщиками, неуспѣвшими набрать возложенную на ихъ округъ сумму, и односельчане отчуждались другъ отъ друга взаимнымъ недовѣріемъ и враждой. Не менѣе разорительны и ненавистны были во Франціи косвенные налоги на соль и на вино, которые отдавались на откупъ, причемъ, напримѣръ, правительство опредѣляло не только цѣны на соль, но и количество ея, какое должно было покупать каждое хозяйство. Вслѣдствіе этого, по удачному выраженію Тэна, когти фиска, которые обыкновенно бываютъ незамѣтны въ области косвенныхъ податей, во Франціи были такъ же явны и ощутительны, какъ и въ дѣлѣ прямыхъ налоговъ.

Однако, послѣ всего, что сказалъ Тэнъ о бѣдственномъ положеніи народа, читатель нѣсколько удивленъ, когда въ концѣ той же главы узнаетъ, что въ теченіе всего XVIII в. крестьяне пріобрѣтаютъ землю. Самъ авторъ, повидимому, этимъ изумленъ. «Какъ могло это случиться при такихъ бѣдствіяхъ?» восклицаетъ онъ. «Фактъ этотъ почти невѣроятенъ, а между тѣмъ онъ не подлежитъ сомнѣнію». Уже въ 1760 г. четвертая часть земли въ королевствѣ перешла въ руки сельскаго рабочаго класса. Въ 1789 г. Юнгъ полагаетъ, что мелкая поземельная собственность составляла ¹/₃ государства. Это то же отношеніе, которое теперь существуетъ, — замѣчаетъ Тэнъ: — революція не увеличила количество земель, принадлежавшихъ мелкимъ собственникамъ, такъ какъ отъ нея главнымъ образомъ выиграла средняя собственность.

Для устраненія указаннаго противорѣчія Тэнъ прибѣгаетъ къ характеристикѣ французскаго крестьянина, описываетъ его умѣренность, его настойчивость, его выносливость, скрытность, его наслѣдственную страсть къ собственности и къ землѣ. Одинъ и тотъ же фактъ, извѣстный разсказъ Руссо о крестьянинѣ, который угостилъ его хлѣбомъ, ветчиной и виномъ, спрятанными въ подпольѣ отъ глаза сборщика, служитъ Тэну для двухъ цѣлей: онъ приводитъ его для характеристики угнетеннаго положенія крестьянъ; затѣмъ говоритъ: «этотъ крестьянинъ имѣлъ, конечно, еще болѣе потаенное мѣсто, чѣмъ та яма, откуда онъ досталъ хлѣбъ и вино; — деньжонки, спрятанныя въ шерстяномъ чулкѣ или въ горшкѣ, еще лучше ускользаютъ отъ розыска сборщиковъ».

Тэну нужно поставить въ заслугу то, что онъ подмѣтилъ существенное различіе между экономическимъ положеніемъ французскихъ крестьянъ въ концѣ царствованія Людовика XIV и передъ революціей. У Мишле, напр., положеніе ихъ въ концѣ XVIII вѣка такъ же безнадежно, какъ и въ началѣ этого вѣка. Если Тэнъ не объяснилъ, почему положеніе крестьянъ улучшилось, то это не его вина. Въ 70-хъ годахъ, когда онъ писалъ, вопросъ о крестьянскомъ землевладѣніи въ XVIII вѣкѣ и объ улучшеніи крестьянскаго быта къ концу этого вѣка былъ мало разработанъ.

Господствующей чертой крестьянскаго быта все же однако оставалась бѣдность, и изображеніе этой бѣдности представляло собою эффектную антитезу описанію Версаля и салоннаго быта.

Такая антитеза проявляется съ неменьшей рѣзкостью и со стороны духовной культуры.

Познакомивши читателя съ положеніемъ народной массы, Тэнъ описываетъ ея умственное состояніе и приходитъ къ слѣдующему заключенію: «Возьмите самый грубый мозгъ современнаго намъ крестьянина и отнимите у него всѣ идеи, которыя въ теченіе 80 лѣтъ входятъ въ него всякими путями: черезъ первоначальную школу, устроенную въ каждомъ селѣ, черезъ солдатъ, возвращающихся на родину послѣ семилѣтней службы, черезъ изумительное размноженіе книгъ, газетъ, желѣзныхъ дорогъ, путешествій и всякаго рода сообщеній — и вы будете имѣть понятіе о томъ, чѣмъ былъ простой французскій народъ до 1789 года».

Мѣткими фактами изображаетъ Тэнъ склонность къ жестокости, суевѣріе, невѣжество, легковѣріе массы, ея представленіе о королѣ и его всемогуществѣ, о его намѣреніи облагодетельствовать народъ, чему мѣшаютъ другіе классы- все это черты, которыя встрѣчаются въ простомъ народѣ всѣхъ странъ. Даже возставая противъ правительства, народъ полагаетъ, что исполняетъ волю короля. «Въ то время, когда избирали депутатовъ, въ Провансѣ разнесся слухъ, что лучшій изъ королей желаетъ, чтобы все и всѣ были равны, чтобы не было болѣе ни епископовъ, ни сеньёровъ, ни десятины, ни феодальныхъ правъ; чтобы не было болѣе ни титуловъ, ни отличій; что народъ будетъ избавленъ отъ всякихъ налоговъ, что впредь только два высшіе класса будутъ нести всѣ государственныя подати. Бывало еще лучше: когда грабили кассу сборщика податей въ Бриньолѣ, это дѣлалось при крикахъ: да здравствуетъ король! Крестьяне постоянно объявляютъ, что онъ предается грабежу и разрушенію согласно королевской волѣ. Позднѣе, въ Овернѣ крестьяне, поджигая замки, увѣряли, что имъ жалъ такъ поступать съ такими хорошими господами, но что они принуждены къ этому прямымъ приказомъ, они знаютъ, что его Величество такъ хочетъ»… «Да какъ и могло быть иначе! Прежде чѣмъ укорениться въ ихъ мозгу, всякая мысль должна сдѣлаться легендой, хотя бы нелѣпой, но простой, приноровленной къ ихъ пониманію, ихъ способностямъ, ихъ страхамъ и надеждамъ. Посаженная въ этой невоздѣланной, но плодородной почвѣ, легенда принимается, видоизмѣняется, разростается въ дикіе наросты, темную листву и ядовитые плоды. Всѣ предметы представляются (крестьянину) въ ложномъ свѣтѣ; онъ похожъ на ребенка, который при всякомъ поворотѣ дороги видитъ въ каждомъ кустѣ, въ каждомъ деревѣ — ужасное привидѣніе».

Поразительно легковѣріе французскихъ крестьянъ въ изолированныхъ провинціяхъ. Подобно тому, какъ при Петрѣ Великомъ на Волгѣ повѣрили слуху, что правительство будетъ забирать всѣхъ дѣвокъ, чтобъ вывезти ихъ за-границу и выдать тамъ за иностранцевъ, вслѣдствіе чего стали торопиться повѣнчать ихъ, — посѣщеніе англійскимъ путешественникомъ Юнгомъ Кагора вызвало слухъ, что ему поручено королевой подвести подъ городъ мины и взорвать его, а затѣмъ отправить на галеры всѣхъ жителей, которые останутся живы.

Чѣмъ сильнѣе воображеніе простого народа, тѣмъ слабѣе его пониманіе. «Хлѣба и отмѣны всѣхъ повинностей и сборовъ» — вотъ общій кличъ, и съ этимъ кличемъ толпа разоряетъ хлѣбные же магазины, грабитъ рынокъ, вѣшаетъ хлѣбниковъ, и вскорѣ оказывается недостатокъ въ хлѣбѣ. Архивы сеньёровъ, всѣ бумаги и документы сжигаются крестьянами, и вслѣдъ затѣмъ они не въ состояніи доказать своего права владѣнія на общинную землю. «Выпущенный на свободу звѣрь все разрушаетъ, при чемъ наноситъ раны самому себѣ и съ ревомъ наталкивается на преграду, которую нужно было обойти».

Причины такого безсмысленнаго неистовства толпы Тэнъ видитъ въ томъ, что у простого народа не оказалось достойныхъ вождей, а безъ организаціи — всякая толпа ничто иное, какъ стадо. Въ массахъ французскаго народа давно укоренилось неизлечимое недовѣріе относительно всѣхъ его естественныхъ вождей, къ вельможамъ, богачамъ, ко всѣмъ лицамъ, облеченнымъ властью и авторитетомъ. Но когда возставшая толпа отвергла своихъ естественныхъ вождей, она поневолѣ должна была подчиниться другимъ. Въ 1789 г. вожди готовы, «ибо за тѣмъ народомъ, который терпитъ, стоитъ народъ, который терпитъ еще болѣе, который постоянно находится въ возмущеніи; всегда подавленный, преслѣдуемый и вмѣстѣ съ тѣмъ презираемый — онъ ждетъ лишь случая, чтобъ выйти изъ своей норы и разнуздаться на просторѣ» — и вотъ Тэнъ выводитъ на свѣтъ какъ бы «озаренными молніей, предвѣстницей бури» всѣ нездоровые элементы, которые таитъ всякое общество и которыхъ особенно много породилъ старый порядокъ во Франціи благодаря разнымъ искусственнымъ преградамъ и жестокимъ запретительнымъ мѣрамъ, — это: браконьеры, контрабандисты, бродяги, нищіе-разбойники и пр. Народная масса, такъ враждебно настроенная къ существующему порядку, могла сдерживаться, заключаетъ Тэнъ, только вооруженной силой, т. е. съ помощью войска, но французское войско, въ свою очередь, раздѣленное на два слоя — привилегированныхъ и непривилегированныхъ, въ 1789 году было близко къ разложенію. Какъ скоро этотъ оплотъ будетъ снесенъ потокомъ, наводненіе зальетъ всю Францію, какъ гладкую равнину. — «У другихъ народовъ въ такихъ случаяхъ встрѣчались преграды: находились возвышенныя мѣстности, центры для убѣжища, какая- нибудь древняя ограда, гдѣ среди общаго смятенія часть населенія находила себѣ пріютъ. Здѣсь же все разрознено, всѣ разъединены и враждебны другъ другу. Утопія теоретиковъ осуществилась: дикое состояніе человѣка возвращается, это — дѣло монархической централизаціи, которая постоянно разъединяла интересы для того, чтобы свободнѣе властвовать. Въ результатѣ осталось облако отдѣльныхъ человѣческихъ пылинокъ, которыя кружатся и съ неудержимой силой всѣ сбиваются въ одну массу отъ слѣпой силы вѣтра».

Читатель Тэна уже знаетъ, откуда дуетъ эта слѣпая сила вѣтра; но чтобы окончательно убѣдить его въ этомъ, авторъ указываетъ на то, какъ составлялись cahiers третьяго сословія; какъ l’homme de loi, мелкій сельскій стряпчій, завистникъ и теоретикъ, овладѣваетъ крестьяниномъ. Въ этомъ заключается опасный симптомъ, указывающій на путь, которымъ пойдетъ революція: l’homme du peuple est endoctriné par l’avocat, l’homme à piqué se laisse mêner par l’homme à phrases.

Мы приблизились къ вѣнцу стройнаго зданія, которое возвелъ на нашихъ глазахъ историкъ. Связь между различными частями зданія установлена.

Доктрина, возникшая и развившаяся въ салонахъ среди привилегированныхъ классовъ, достигла народной массы, гдѣ она произведетъ взрывъ. Завѣщаніе, которое оставила послѣ себя королевская Франція, — или мораль, которую нашъ историкъ извлекъ изъ изученія стараго порядка, заключается въ слѣдующемъ: «Такимъ образомъ, нѣсколько милліоновъ дикихъ пущены на свободу нѣсколькими тысячами болтуновъ, и политика, обсуждаемая въ кофейняхъ, находитъ себѣ истолкователей и исполнителей въ уличной толпѣ. Съ одной стороны грубая сила поступаетъ на служеніе радикальному догмату; съ Другой стороны, радикальный догматъ отдаетъ себя въ распоряженіе грубой силѣ. И вотъ, въ разрушенной Франціи остаются только эти двѣ власти на развалинахъ всего остального».

* * *

Предшествующій обзоръ книги Тэна о «Старомъ порядкѣ» показываетъ, что никогда еще генетическій методъ, внесенный Токвилемъ въ объясненіе революціи 1789 года, не былъ такъ широко и плодотворно примѣненъ къ этому событію, какъ въ книгѣ Тэна. Строеніе стараго общества, его настроеніе, господствовавшія въ обществѣ идеи, воспитаніе и направленіе ума французовъ XVIII вѣка, все это изображено и оцѣнено по отношенію къ его вліянію на слѣдующую эпоху. Предъ нами напередъ очерчены дѣятели грядущей революціи: гуманизированная и ослабѣвшая власть, салонная аристократія, интеллигентъ, воспитанный на идеяхъ XVIII вѣка, и народъ (le peuple) съ своей особой коллективной психологіей. Никогда еще историческая эпоха не была такъ ярко освѣщена предшествующей ей эпохою.

Указывая на эти достоинства книги Тэна, нельзя не упомянуть и о выразительномъ, мѣткомъ и конкретномъ языкѣ его. Чтобы дать о немъ понятіе, мы приведемъ нѣсколько образчиковъ въ оригиналѣ, чтобы не лишить ихъ присущей имъ оригинальности.

Вотъ, напр., описаніе салона: «De la voûte sculptée et peuplée d’amours folâtres descendent, par les guirlandes de fleurs et de feuillage, les lustres flamboyants dont les hautes glaces multiplient la splendeur; la lumière rejaillit à flots sur les dorures, sur les diamants, sur les têtes spirituelles et gaies, sur les fins corsages, sur les énormes robes enguirlandées et chatoyantes. Les paniers des dames rangées en cercle ou étagées sur les banquettes forment un riche escalier couvert de perles, d’or, d’argent, de pierreries, de paillons, de fleurs, de fruits avec leurs fleurs groseilles, cerises, fraises artificielles; c’est un gigantesque bouquet dont l’oeil a peine à soutenir l’éclat. Point d’habits noirs comme aujourd’hui pour faire disparate. Coiffés et poudrés, avec des boucles et des noeuds, en cravattes et manchettes de dentelle, еn habits et vestes en soie feuille morte, rose tendre, bleu céleste, agrémentés de broderies et galonnés d’or, les hommes sont aussi parés que les femmes. Hommes et femmes on les a choisis un à un; ce sont tous des gens du monde accomplis, ornés de toutes les grâces que peuveut donner la race, l’éducation, la fortune, le loisir et l’usage; dans leur genre ils sont parfaits».

Вотъ нѣсколько словъ о послѣдней порѣ этихъ салоновъ: «De toutes parts, au moment où ce monde finit, une complaisance mutuelle, une douceur affectueuse vient, comme un souffle tiède et moite d’automne, fondre ce qu’il y avait encore de dureté dans sa sécheresse et envelopper dans un parfum de roses mourantes les élégances de ses derniers instants».

О перемѣнѣ, какая произошла во французскомъ языкѣ подъ вліяніемъ классическаго духа, Тэнъ говоритъ: «On en ôte (изъ языка) quantité de mots expressifs et pittoresques, tous ceux qui sont crus, gaulois ou naïfs, tous ceux qui sont locaux et provinciaux ou personnels et forgés, toutes les locutions familières et proverbiales, nombre de tours familiers brusques et francs, toutes les métaphores risquées et poignantes, presque toutes ces façons de parler inventées et primesautières qui par leur éclair soudain font jaillir dans l’imagination la forme colorée exacte et complète des choses, mais dont la trop vive secousse choquerait les bienséances de la conversation polie».

Совершенно противоположенъ этому языкъ самого Тэна съ его locutions brusques et franches, съ его métaphores risquées: «Sauf Buffon tous mettent dans leur sauce des piments, c’est — à — dire des gravelures ou des crudités. Dans ses deux grands romans Diderot les jette à pleines mains, comme en un jour d’orgie. A toutes les pages de Voltaire ils croquent sous la dent comme autant de grains de poivre. Vous les retrouvez, non pas piquants, mais âcres et d’une saveur brûlante dans la Nouvelle Héloïse, en vingt endroits de l’Emile et d’un bout à l’autre des Confessions».

Характеристику Вольтера, чрезвычайно живую и мѣткую, но которую было бы длинно приводить цѣликомъ, онъ заканчиваетъ словами: «Le merveilleux chef d’orchestre qui depuis cinquante ans menait le bal tourbillonant des idées graves ou court-vêtues, et qui, toujours en scène, toujours en tête, conducteur reconnu de la conversation universelle, fournissait le motif, donnait le ton, marquait la mesure, imprimait l’élan et lançait le premier coup d’archet».

Состояніе умовъ передъ революціей описано въ нѣсколькихъ словахъ слѣдующимъ образомъ: «Dans ce grand vide des intelligences les mots indéfinis de liberté, d’égalité, de souveraineté du peuple, les phrases ardentes de Rousseau et de ses successeurs, tous les nouveaux axiomes flambent comme des charbons allumés et dégagent une fumée chaude, une vapeur enivrante. La parole gigantesque et vague s’interpose entre l’esprit et les objets; tous ses contours sont brouillés et le vertige commence».

Пробужденіе въ образованномъ обществѣ соціальнаго вопроса облечено въ реалистическій образъ, поражающій читателя своей изысканной простотой и контрастомъ между будничнымъ явленіемъ, о которомъ идетъ рѣчь, и соціальной идеей, такимъ способомъ выражаемой. «C’est entre 1750 et 1760 que les oisifs qui soupent commencent à regarder avec compassion et alarme les travailleurs qui ne dînent pas».

Мысль, что революціонная теорія была безсознательно взлелѣяна аристократическими салонами, выражена въ граціозной параболѣ: «Une fois la chimère est née, ils la recueillent chez eux comme un passe-temps de salon, ils jouent avec le monstre tout petit, encore innocent, enrubanné comme un mouton d’églogue; ils n’imaginent pas qu’il puisse jamais devenir une bête enragée et formidable; ils le nourrissent; ils le flattent, puis de leur hôtel ils le laissent descendre dans la rue».

Если бы кому нибудь показалось, что этотъ образъ внушенъ Тэну нерасположеніемъ къ революціи, тотъ пусть прочтетъ поразительно аналогическое мѣсто у Герцена, написанное за много лѣтъ до книги Тэна: «не существуютъ эти удивительныя гостиныя, гдѣ подъ пудрой и кружевами — аристократическими ручками взлелѣяли и откормили аристократическимъ молокомъ львенка, изъ котораго выросла исполинская революція» {17}).

Мы дошли до момента, когда «химера» выпущена на улицу; въ слѣдующемъ томѣ Тэнъ описываетъ, какъ она выростаетъ и овладѣваетъ Франціей.

Народовластіе въ монархіи — Démocratie royale.

2 Національная гвардія штыками заграждаетъ путь королю.

Глава третья Анархія

1. Анархія стихійная

Всѣ предшественники Тэна въ исторіи революціи начинали ее съ изображенія параднаго зрѣлища въ Версали — въ королевской залѣ «Увеселеній» (des Menus Plaisirs), когда послѣ долгаго промежутка собрались въ послѣдній разъ Генеральные Штаты Франціи. Тэнъ поступилъ иначе. Онъ сразу показываетъ читателю подполье блестящей обстановки, которое должно было поглотить и короля-освободителя и большинство тѣхъ тысячи двухсотъ депутатовъ, привѣтствовавшихъ его своимъ восторженнымъ Vive le Roi.

Извѣстно, что когда герцогъ Ларошфуко-Ліанкуръ разбудилъ Людовика XVI, чтобы сообщить ему о взятіи Бастиліи, король воскликнулъ: «Такъ это бунтъ!» — (c’est, donc une révolte). «Нѣтъ, сиръ, возразилъ герцогъ, — это революція». Въ томъ-то и было дѣло, что оказался правъ не король, а герцогъ, и ошибка не только Людовика XVI, но и всего его правительства заключалась именно въ томъ, что они не сознавали, съ чѣмъ имѣютъ дѣло, а именно съ кореннымъ государственнымъ переворотомъ. Но Тэнъ несогласенъ ни съ королемъ, ни съ герцогомъ, и прибавляетъ отъ себя: «событіе было еще серьезнѣе». Власть не только ускользнула изъ рукъ короля, но и не попала въ руки Національнаго собранія; она волочилась по землѣ, была въ рукахъ спущенной съ цѣпи толпы, въ рукахъ насильственнаго и, возбужденнаго сброда, который подбиралъ ее, какъ брошенное на улицѣ оружіе. На дѣлѣ уже не существовало болѣе правительства, искусственное общественное зданіе рушилось цѣликомъ — все возвратилось къ первобытному состоянію. То была не революція, «а разложеніе». Ce n’était pas une révolution, mais une dissolution.

Въ этомъ выраженіи, избранномъ нашимъ историкомъ для характеристики состоянія Франціи въ 1789 года, заключается новая, свѣжая мысль, внесенная имъ въ объясненіе французской революціи. Онъ хочетъ этимъ сказать, что не однѣ ошибки правительства, не одна только близорукость и нерѣшительность Людовика XVI и его министровъ — не одно только доктринерство и честолюбіе депутатовъ третьяго штата повергли Францію въ пучину революціи. Дѣло было въ томъ, что реформа, на которую наконецъ рѣшился Людовикъ XVI и ради которой онъ созвалъ Генеральные Штаты, застала французское общество и народную массу въ состояніи полнаго разложенія, совершенной анархіи, умственной и политической. Внезапность и стремительность этой неожиданно и повсемѣстно нахлынувшей анархіи Тэнъ выражаетъ словомъ l'anarchie spontanée и это выраженіе служитъ ему для обозначенія всей первой книги его перваго тома революціи.

Парижъ игралъ такую руководящую роль въ исторіи революціи, что, естественно, всегда сосредоточивалъ на себѣ вниманіе ея историковъ. Въ виду этого и установилось общепринятое мнѣніе, что взятіе Бастиліи толпой 14 іюля было сигналомъ для анархіи, овладѣвшей селами и городами Франціи. Тэнъ расширилъ и углубилъ вопросъ. Королевское правительство потому было такъ безсильно по отношенію къ парижской толпѣ, что уже нигдѣ не имѣло опоры, что уже повсюду толпа разнуздалась, не повиновалась мѣстнымъ властямъ, а эти послѣднія не подчинялись центральному правительству. Анархія повсемѣстно водворилась прежде, чѣмъ она была офиціально признана правительствомъ въ Парижѣ.

Понятно, какъ много свѣта можетъ внести эта точка зрѣнія въ исторію революціи. Посмотримъ же, какъ объясняетъ Тэнъ возникновеніе этой «самородной анархіи». Его изложеніе поучительно не для одной только исторіи французской революціи. Лѣто 1788 года было чрезвычайно знойно и хлѣбъ плохо уродился, а передъ самой жатвой градъ уничтожилъ ее на пространствѣ 60 льё отъ Нормандіи до Шампаньи. Крайне суровая зима довершила бѣдствіе: въ декабрѣ Сена замерзла отъ Парижа до Гавра. Весною 1789 повсюду обнаружился голодъ. Во многихъ приходахъ четвертая часть населенія нищенствовала; въ Лотарингіи «половина его умираетъ съ голода»; въ Парижѣ число недостаточныхъ утроилось: на рынкахъ нѣтъ хлѣба; передъ 14-мъ іюля голодъ далъ себя чувствовать еще сильнѣе. Читатель найдетъ у Тэна подробно составленный обзоръ проявленій голода и сопровождавшихъ его бѣдствій — безработицы, раздраженія отъ напраснаго ожиданія толпы у дверей пустыхъ хлѣбныхъ лавокъ и тревожный страхъ при мысли, что завтра совсѣмъ не будетъ хлѣба.

Что голодъ игралъ роль въ революціи 1789 г., было и прежде извѣстно, но никогда еще вліяніе этого стимула на тогдашнія событія не было изображено съ такою осязательностью, какъ у Тэна. Описаніе бѣдствій, порожденныхъ неурожаями въ различныхъ мѣстностяхъ Франціи, дало Тэну, кромѣ того, возможность привести различные факты, показывавшіе попеченіе правительственныхъ органовъ и великодушіе многихъ лицъ изъ привилегированныхъ классовъ, спѣшившихъ оказать помощь страждущимъ; — съ другой же стороны, Тэнъ пользуется этимъ случаемъ, чтобы высказать свой взглядъ на основы общественнаго устройства и характеръ народной массы. «Всеобщее повиновеніе, на которомъ зиждется общественный порядокъ, зависитъ часто отъ одного градуса температуры, увеличивающаго лѣтній зной или зимній холодъ». По крайней мѣрѣ это было такъ, по мнѣнію Тэна, во Франціи, гдѣ въ XVIII в. общее благосостояніе было столь мало обезпечено, «что простой народъ едва могъ жить, когда хлѣбъ былъ дешевъ, и чуть не умиралъ (se sentait mourir), когда онъ становился дорогъ», такъ что подъ вліяніемъ этого страха легко пробуждался «животный инстинктъ». Тэнъ замѣчаетъ, что при Людовикахъ XIV и XV народу приходилось еще чаще поститься и страдать, а между тѣмъ въ то время мятежи, круто и быстро усмиряемые, были только мѣстными и непродолжительными смутами. Почему же голодовка 1789 года имѣла такія роковыя послѣдствія? Потому, — отвѣчаетъ Тэнъ, — что «стѣна, служившая оградой для общества, была прежде слишкомъ высока. Но вотъ въ ней оказалась трещина. Вся стража ея — духовенство, дворянство, третье сословіе, литераторы, политики, самое правительство начинаютъ пробивать въ ней широкую брешь. Въ первый разъ бѣдняки усматриваютъ выходъ и они бросаются туда сначала кучками, потомъ толпами, и мятежъ становится столь же общимъ, какъ прежде было всеобщимъ смиреніе».

Отчего же это случилось? Оттого, что неудовольствіе и тревога народной массы, вызванныя голодомъ, совпали съ началомъ административнаго преобразованія, реформы. Въ 1787 году во Франціи были введены, подъ именемъ «провинціальныхъ собраній», земскія собранія изъ депутатовъ трехъ штатовъ. Подъ руководствомъ провинціальныхъ собраній дѣйствовали волостныя и приходскія собранія. Весь административный механизмъ преобразованъ. Этимъ новымъ собраніямъ поручены распредѣленіе и сборъ податей и завѣдываніе общественными работами. Вслѣдствіе этого прежніе органы администраціи, интенданты и ихъ подчиненные, утратили три четверти своего авторитета. Граница между старымъ и новымъ начальствомъ опредѣлена неточно и вслѣдствіе этого «повелѣвающая власть становится шаткой». «Подданные не чувствуютъ болѣе на своихъ плечахъ тяжести той руки, которая одна, безъ посторонняго вмѣшательства, ихъ сгибала, толкала и заставляла идти впередъ». Мало этого, по распоряженію провинціальныхъ собраній созываются сходки для приведенія въ извѣстность того, какую часть крестьянскаго дохода поглащаютъ налоги, сколько въ каждомъ приходѣ привилегированныхъ, какъ велико ихъ состояніе и какую сумму доставила бы казнѣ уплата налоговъ, отъ которыхъ они избавлены… Крестьяне послѣ этихъ сходокъ начинаютъ задумываться о своемъ бѣдственномъ положеніи и понимать его причины. Слѣдуя своему натуралистическому методу, Тэнъ такъ изображаетъ вліяніе мѣстнаго самоуправленія на настроеніе сельскихъ обитателей: «Представьте себѣ почтовую лошадь, въ головѣ которой вдругъ бы блеснулъ лучъ разума и озарилъ ей породу лошадей, а съ другой стороны — породу людей, и затѣмъ вообразите, если вы въ состояніи, какія новыя мысли представились бы этой лошади сначала на счетъ ямщиковъ, которые ею правятъ и ее подгоняютъ, а потомъ на счетъ доброжелательныхъ путешественниковъ и дамъ, сожалѣющихъ о ней, но прибавляющихъ къ тяжести повозки собственный грузъ и багажъ».

Но этого мало: само правительство выпускаетъ изъ рукъ вожжи и призываетъ народъ къ власти. За мѣстнымъ самоуправленіемъ слѣдовало преобразованіе центральнаго правительства. Въ ноябрѣ 1787 г. король объявляетъ, что созоветъ Генеральные Штаты; 5 іюля 1788 г. онъ требуетъ отъ всѣхъ учрежденій и компетентныхъ лицъ мнѣній по поводу организаціи этихъ штатовъ. 8 августа онъ назначаетъ срокъ ихъ созванія; 27 декабря онъ предоставляетъ третьему штату двойное число представителей, потому что «интересы этого штата поддерживаются благородными чувствами и всегда будутъ имѣть за себя общественное мнѣніе»; 15 февраля 1789 года приходскія собранія приступаютъ къ составленію своихъ наказовъ или «жалобъ» и разгорячаются подробнымъ перечисленій всѣхъ бѣдствій, изображаемыхъ ими на письмѣ. «Его Величество, сказано въ избирательномъ регламентѣ, желаетъ, чтобы всякому была обезпечена возможность довести до Его свѣдѣнія свои желанія и неудовольствія (réclamations)». Крестьянъ заставляютъ говорить, съ ними совѣщаются, имъ хотятъ помочь, ихъ тяжкое положеніе будетъ облегчено, для нихъ наступятъ лучшія времена. Что будетъ, они сами не знаютъ; нѣсколько мѣсяцевъ спустя англійскій путешественникъ, Артуръ Юнгъ, слышалъ отъ крестьянки, «что ей говорили, что есть богатые люди, которые хотятъ придти на помощь ея сословію», но кто и какъ, она не знаетъ. Не знаютъ этого и крестьяне.

Среди всѣхъ этихъ не вполнѣ понятныхъ имъ правительственныхъ начинаній и приглашеній выясняется надежда на внезапное облегченіе, убѣжденіе, что они имѣютъ на это право, рѣшимость содѣйствовать этому всѣми средствами, и отсюда напряженіе воли, которая ждетъ только случая, чтобы перейти въ дѣйствіе и, какъ пущенная стрѣла, неудержимо устремляется къ цѣли, внезапно представившейся. Цѣль же намѣчается голодомъ — нужно, чтобы на рынкѣ вдоволь было хлѣба; нужно, чтобы фермеры и землевладѣльцы его туда доставляли, чтобы оптовые покупатели — хлѣбные торговцы и правительство — не увозили его въ другія мѣста; нужно, чтобы на хлѣбъ была установлена дешевая такса, не болѣе 2 су за фунтъ; чтобы хлѣбъ, соль, вино, вообще съѣстные припасы не были обложены акцизомъ, чтобы не было сеньёріальныхъ оброковъ и повинностей, не было церковной десятины, не было ни городскихъ, ни королевскихъ податей. И вотъ въ мартѣ, апрѣлѣ и маѣ начинаются мятежи; вначалѣ это мѣстные пожары, которые легко тушатся или сами тухнутъ. Но они тотчасъ вновь возникаютъ, и ихъ множество указываетъ на количество горючаго матеріала. Въ четыре мѣсяца, предшествовавшіе взятію Бастиліи, Тэнъ насчитываетъ болѣе 300 мятежей во Франціи, иллюстрируя ихъ самыми разнообразными подробностями. Еще 9 января 1789 года толпа врывается въ городскую ратушу Нанта и осаждаетъ лавки хлѣбниковъ, причемъ къ крикамъ Vive le Roi примѣшивается крикъ Vive la nation. Нѣсколько мѣсяцевъ спустя тамъ же въ Бретани, которая впослѣдствіи возстала противъ якобинцевъ за короля въ союзѣ съ дворянами и духовенствомъ, крестьяне отказываются уплачивать церковную десятину, ссылаясь на то, что въ наказѣ ихъ округа была потребована ея отмѣна. Когда городская чернь въ Ліонѣ сожгла и уничтожила заставы, взимавшія акцизъ съ вина и ввозимыхъ въ городъ съестныхъ припасовъ, окрестные крестьяне потянулись туда съ громадными фурами вина, запряженными цѣлымъ цугомъ воловъ, и настояли на томъ, чтобъ ихъ впустили безпошлинно.

Жители Агда истолковали двойное представительство третьяго штата въ томъ смыслѣ, что король желаетъ, чтобы всѣ были равны, и что народу все дозволено. Согласно съ этимъ толпа грозила подвергнуть городъ общему ограбленію, если не будетъ вовсе уничтоженъ городской сборъ съ вина, мяса и рыбы, и городскія власти были принуждены толпой, усиленной мѣстными крестьянами, объявить черезъ трубачей, что всѣ требованія народа исполнены. Три дня спустя крестьяне вернулись и заставили больного старика епископа, собственника мельницы, спустить на половину арендную цѣну за свою мельницу и тутъ же, сидя на уличной тумбѣ, онъ долженъ былъ удостовѣрить свою уступку нотаріальнымъ актомъ.

Вообще въ буйствахъ и насиліяхъ какъ деревенской, такъ и городской толпы въ первое время непосредственно чувствуется вліяніе голода, особенно на югѣ Франціи. Такъ въ Бриньолѣ крестьяне заставили владѣльцевъ тамошнихъ мельницъ продать ихъ общинѣ за безцѣнокъ, да еще въ долгосрочный безпроцентный долгъ, разорительный для владѣльцевъ, и когда гербовый актъ о продажѣ былъ подписанъ владѣльцами, крестьяне пришли въ такой восторгъ, что отслужили молебенъ въ сосѣднемъ монастырѣ. И другіе случаи насилія объясняются вліяніемъ претерпѣваемаго голода или опасеніемъ его: такъ, когда крестьяне забираютъ хлѣбъ изъ амбаровъ землевладѣльцевъ по удешевленной цѣнѣ, съ обѣщаніемъ заплатить за него послѣ слѣдующей жатвы, или когда жители одной деревни избиваютъ и прогоняютъ жителей сосѣдней общины, пришедшихъ на ихъ рынокъ за покупкой хлѣба.

Но это такъ только вначалѣ. Политическія преобразованія вскружили народу голову. «Громкія фразы возымѣли свое дѣйствіе». Когда до толпы дошли слухи, что Генеральные Штаты займутся возрожденіемъ государства, она отсюда заключила, что ихъ созваніе будетъ началомъ полнаго и безусловнаго переворота въ положеніи и состояніи «всѣхъ». «Во многихъ мѣстахъ открыто говорили, что объявлена война противъ собственниковъ и собственности». «Въ городахъ и деревняхъ народъ продолжаетъ толковать, что онъ ничего не хочетъ платить: ни налоговъ, ни поборовъ, ни долговъ».

Эманципировавшись отъ всякихъ обязательствъ по отношенію какъ государства, такъ и частныхъ лицъ, крестьянинъ перестаетъ признавать мѣстныя власти, смѣняетъ ихъ или самъ становится на ихъ мѣсто, издаетъ законы, присваиваетъ себѣ судебную власть, руководясь собственными представленіями о справедливости. У кого есть хлѣбъ, долженъ надѣлить того, у кого его нѣтъ. У кого деньги, долженъ подѣлиться съ тѣмъ, кому они нужны для покупки хлѣба. На этомъ основаніи въ Баржолѣ принуждаютъ урсулинокъ уплатить 1800 ливровъ, капитулъ — отпустить 50 возовъ хлѣба; у одного бѣднаго ремесленника отбираютъ 18 фр., у другого 40; канониковъ заставляютъ выдать арендаторамъ росписки въ полученіи аренды. Обходя дома, съ дубиной въ рукахъ, толпа заставляетъ однихъ платить деньги, другихъ прощать долги, одного отказаться отъ уголовнаго процесса, другого отъ исполнительнаго листа, имъ полученнаго, третьяго — возвратить издержки за процессъ, выигранный много лѣтъ тому назадъ, отца — заставляютъ дать согласіе на бракъ сына.

Къ этому присоединяется замѣчательная черта, наблюдаемая и въ другихъ случаяхъ народнаго возстанія. Крестьяне вспоминаютъ всѣ свои прошлыя обиды или то, что они считали для себя обидой — а у крестьянъ, какъ извѣстно, — прибавляетъ Тэнъ, — цѣпкая память. Сдѣлавшись господиномъ, крестьянинъ возстановляетъ правду (redresse les torts) особенно въ тѣхъ случаяхъ, въ которыхъ онъ потерпѣлъ ущербъ. Возстановляетъ онъ эту правду по-своему. Общее возстановленіе правъ обозначаетъ прежде всего возвращеніе полученныхъ по феодальному праву повинностей. У агента г. де-Монмеяна крестьяне отнимаютъ всѣ его деньги, въ возмѣщеніе тѣхъ, которыя онъ получалъ въ теченіе 15 лѣтъ въ качествѣ мѣстнаго нотаріуса. Прежній кон- сулъ Бриньола наложилъ въ 1775 году на жителей 1.500 — 1800 франковъ штрафа въ пользу бѣдныхъ; эту сумму 14 лѣтъ спустя у него отбираютъ.

Вообще консулы и прочіе исполнители закона признаются людьми вредными, купчія крѣпости, податные списки, всѣ эти документы, на основаніи которыхъ они взыскиваютъ поборы, — еще хуже ихъ. Въ огонь съ этимъ старымъ хламомъ — а кстати, какъ наприм. въ Іерѣ, вмѣстѣ съ ними и всѣ бумаги, хранящіяся у старшаго нотаріуса. Крестьяне одобряютъ только новые документы, заключающіе въ себѣ уступки, квитанціи иди обязательства въ пользу народа.

Но насилія, возникавшія подъ вліяніемъ нужды, своеобразныхъ представленій о правѣ, или просто стремленія къ захвату чужого добра, становились еще хуже, когда къ мѣстному населенію примыкали или имъ руководили профессіональные насильники и преступники. Еще въ первомъ своемъ томѣ Тэнъ обратилъ вниманіе своихъ читателей на то, какъ велико было въ старой Франціи число людей, находившихся въ открытой войнѣ съ государствомъ — контрабандистовъ{18}, браконьеровъ, бродягъ и преступниковъ, ускользнувшихъ отъ правосудія, и на ту роль, какую они способны были играть въ смутное время, какъ подстрекатели и руководители толпы. Теперь ихъ время настало, и Тэнъ описываетъ, какъ эти люди появлялись на сцену при всякомъ безпорядкѣ, подобно волкамъ, чующимъ добычу, и какъ вслѣдствіе этого къ ярости, вызванной голодомъ, примѣшивались злые инстинкты — и толпа, поднявшаяся, чтобы добыть себѣ хлѣба, кончала убійствами и поджогами.

Изъ числа разныхъ фактовъ, приведенныхъ Тэномъ, укажемъ на слѣдующій: близъ Юзеса 25 человѣкъ въ маскахъ съ ружьями и дубинами врываются къ нотаріусу, стрѣляютъ въ него изъ пистолета, добиваютъ его ударами, опустошаютъ его домъ, сжигаютъ его книги, вмѣстѣ съ документами графа де- Рувра, находящимися у него на храненіи; семерыхъ изъ нихъ удалось арестовать, но народъ за нихъ, бросается на жандармовъ и освобождаетъ ихъ. — Этихъ пришлыхъ негодяевъ можно узнать по ихъ дѣйствіямъ, по потребности уничтожать ради уничтоженія, по ихъ говору, по ихъ дикому виду, по ихъ лохмотьямъ. Они приходятъ ихъ Парижа и ивъ Руана и въ теченіе 4 дней городъ въ ихъ распоряженіи: они грабятъ лавки, забираютъ воза, нагруженные хлѣбомъ, разсыпаютъ хлѣбъ, берутъ выкупъ съ монастырей и семинарій. Они вторгаются въ домъ мѣстнаго прокурора, начавшаго слѣдствіе противъ нихъ, грозятъ его убить; они разбиваютъ его зеркала, его мебель, уходятъ, нагрузившись добычей, ходятъ по городу и по окрестностямъ, грабятъ фабрики, ломаютъ и сжигаютъ всѣ машины. — Таковы новые вожди народа: ибо при всякомъ столкновеніи наиболѣе дерзкій, наименѣе совѣстливый становится во главѣ и показываетъ примѣръ въ разореніи. Примѣръ же заразителенъ: начали съ добыванія себѣ хлѣба, кончаютъ убійствами и поджогами, и къ мятежу, ограниченному предѣлами извѣстной потребности, присоединяется насиліе разнузданной дикости.

Таковъ былъ народъ въ революціи, таковы были его вожди! А гдѣ же охрана, которая должна была защищать отъ нихъ общество? Тэнъ даетъ своимъ читателямъ возможность слѣдить за тѣмъ, какъ по мѣрѣ возрастанія народнаго шквала разсыпается плотина, воздвигнутая для охраны порядка и мирнаго общества. Самопроизвольной анархіи снизу соотвѣтствуетъ самопроизвольная забастовка почти всѣхъ властей, начиная съ короля и кончая послѣднимъ сельскимъ стражникомъ (garde champêtre). Властители стараго порядка были люди воспитанные въ вѣжливости и въ изящныхъ манерахъ, а подъ вліяніемъ новой литературы они исполнены гуманности и благихъ пожеланій въ пользу народа. Многіе изъ нихъ даже непосредственно сочувствовали вѣяніямъ со стороны англійскаго парламентаризма или американской демократіи съ ея деклараціей правъ человѣка. Они готовились къ національному торжеству, къ единенію короля съ народомъ, къ братанію сословій и были далеки отъ мысли о братоубійственномъ раздорѣ. Къ тому же оружіе, съ которымъ они могли бы дѣйствовать противъ преступниковъ и мятежниковъ, сломилось въ ихъ рукахъ. Та всеобщая, «самопроизвольная анархія», охватившая, какъ психическая эпидемія, всю страну, не пощадила и войска. Солдаты начинаютъ дезертировать почти изо всѣхъ полковъ и въ такомъ количествѣ, что въ Парижъ прибываетъ ежедневно до 250 человѣкъ и приходится ставить у заставъ стражу, чтобы ихъ не пропускать. Въ началѣ сентября дезертировъ насчитываютъ до 16.000 — громадный процентъ для тогдашней французской арміи на мирной ногѣ. И эти дезертиры не только ослабляютъ армію, а увеличиваютъ въ то же время собою число мятежниковъ или паразитовъ, желавшихъ жить на счетъ общества.

Еще хуже то, что даже на тѣхъ солдатъ, которые остаются въ рядахъ, нельзя разсчитывать въ случаѣ нужды. Драгуны, посланные въ сосѣднее мѣстечко, чтобъ усмирить волненіе, говорятъ на пути своимъ офицерамъ: «мы слѣдуемъ за вами, но знайте, что, если вы намъ скомандуете стрѣлять, мы будемъ стрѣлять, но не въ народъ, а въ васъ».

А сами офицеры! Они часто сами на сторонѣ освободительнаго движенія. Въ городѣ Эсѣ возстаніе было вызвано городской пошлиной на муку, которую и пришлось отмѣнить. Начальникъ мѣстнаго гарнизона, де-Караманъ, по этому поводу писалъ: «это бѣдствіе (т. е. возстаніе) принесло реальное благо… перенесеніе на достаточный классъ того, что превышало силы бѣдныхъ поденщиковъ… Замѣчается большее вниманіе со стороны дворянства и людей достаточныхъ къ бѣднымъ крестьянамъ». — Во время самаго безпорядка этотъ добрый начальникъ и его сынъ были ранены; на этотъ разъ, правда, солдаты, осыпанные градомъ камней, стрѣляли въ толпу, но безъ команды своего начальника.

«Добродушіе короля и военныхъ начальниковъ, говоритъ Тэнъ, удивительно: всѣ толкуютъ о томъ, что народъ ребенокъ, который грѣшитъ только по невѣдѣнію, что нужно вѣрить въ его раскаяніе, и какъ только онъ возвратится къ порядку, встрѣтить его съ отцовскою нѣжностью».

Въ приведенномъ выше случаѣ нежеланіе командира проливать кровь понятно. На югѣ Франціи всѣ городскіе доходы заключались въ пошлинѣ на ввозную въ городъ муку (piquet) — «par une injustice énorme et une imprudence inconcevable» — прибавляетъ Тэнъ.

Но возстаніе въ деревняхъ имѣло совершенно иной источникъ. — Къ желанію освободиться отъ феодальныхъ повинностей присоединились захватное право и политическая агитація.

«Вы хотите знать виновниковъ безпорядковъ, — пишетъ одинъ здравомыслящій человѣкъ, комитету по разслѣдованію ихъ, — вы ихъ найдете среди депутатовъ третьяго сословія» и въ особенности изъ стряпчихъ и адвокатовъ. Они пишутъ своимъ избирателямъ зажигательныя письма; эти письма получаются въ муниципалитетахъ, которые также состоятъ изъ стряпчихъ и адвокатовъ… Ихъ читаютъ громко на главной площади, и копіи съ нихъ разсылаются по всѣмъ селамъ. Въ этихъ селахъ, — если кто умѣетъ читать, кромѣ священника и помѣщика — то это мѣстный практикантъ, прирожденный врагъ помѣщика, чье мѣсто онъ хочетъ занять, гордый своимъ напыщеннымъ краснобайствомъ, озлобленный своей бѣдностью и который не преминетъ выставить все въ черномъ свѣтѣ. По всей вѣроятности это онъ редактируетъ и распространяетъ воззванія, которыми во имя короля призываютъ народъ къ насильственнымъ дѣйствіямъ. Въ Секондиньи, въ Пуату, 23 іюля, рабочіе въ лѣсу имѣютъ бумагу, предписывающую имъ преслѣдовать всѣхъ дворянъ-помѣщиковъ и безпощадно убивать всѣхъ, которые не захотятъ отказаться отъ своихъ привилегій… съ обѣщаніемъ, что ихъ преступленія не только останутся безнаказанными, но что они будутъ за нихъ награждены». — Депре Монпеза, корреспондента депутатовъ отъ дворянства, схватили, силой повели вмѣстѣ съ сыномъ къ податному инспектору, чтобы принудить его дать подписку, которую отъ него требовали, съ запретомъ всѣмъ мѣстнымъ жителямъ оказать ему помощь подъ угрозой смерти и огня». — «Подписывайте, говорятъ ему, — или мы вырвемъ у васъ сердце и подожжемъ вашъ домъ». Въ эту минуту появляется сосѣдній нотаріусъ, конечно, ихъ сообщникъ, съ гербовой бумагой и говоритъ ему: «Сударь, я только что прибылъ изъ Ньора: депутаты третьяго сословія приказываютъ поступать такъ со всѣми дворянами; въ городѣ — одинъ изъ нихъ за то, что отказался, былъ разорванъ на части на нашихъ глазахъ». — «И пришлось подписать наше отреченіе отъ всѣхъ привилегій и наше согласіе на налогъ, какъ будто дворянство не сдѣлало этого уже ранѣе». — Шайка объявляетъ, что она станетъ такъ же работать въ другихъ сосѣднихъ замкахъ, и терроръ ей предшествуетъ, или слѣдуетъ за ней. — «Никто не смѣетъ писать, — сообщаетъ Депре, — я рѣшаюсь на это съ опасностью жизни». — Повсемѣстно дворяне и высшее духовенство находятся въ подозрѣніи, сельскіе комитеты вскрываютъ ихъ письма; они подвергаются домашнему обыску; ихъ принуждаютъ носить новую кокарду: быть дворяниномъ и не носить ея — значитъ заслужить висѣлицу. Въ Мимере, въ провинціи Мэнъ, де Бовуара, который отказался ее надѣть, чуть не убили на мѣстѣ. Двухъ депутатовъ отъ дворянства, Монтессона и де Вассе, явившихся съ тѣмъ, чтобы просить у своихъ избирателей разрѣшенія присоединиться къ третьему сословію, — узнаютъ близъ Манъ (Mans); какое дѣло толпѣ до ихъ совѣстливыхъ сомнѣній, до обязательнаго для нихъ дворянскаго наказа, до этой самой ихъ попытки отъ него освободиться? Довольно того, что въ Версали они подавали голосъ за сохраненіе организаціи. Штатовъ, и толпа преслѣдуетъ ихъ, вдребезги разбиваетъ ихъ экипажи и грабитъ ихъ чемоданы. — Горе дворянамъ, особенно если они были причастны къ мѣстной власти и если они противятся народной паникѣ!

Кюро, товарищъ городского головы въ Манѣ, пріѣхавъ въ свою усадьбу Нуи, говорилъ крестьянамъ, что слухи о нападеніи разбойниковъ — фальшивая тревога: по его мнѣнію, не слѣдовало звонить въ набатъ, а только спокойно выжидать. Это значитъ, что онъ заодно съ разбойниками; вдобавокъ онъ скупщикъ и скупаетъ хлѣбъ на корню. Крестьяне уводятъ его вмѣстѣ съ Монтессономъ, его зятемъ, въ сосѣднее село, гдѣ есть судъ. По пути ихъ волочили по землѣ, перекидывая ихъ изъ рукъ въ руки, топтали ногами, плевали имъ въ лицо, бросали въ нихъ нечистоты». — Монтессонъ былъ убитъ изъ ружья; Кюро медленно забитъ до смерти.

Плотникъ своимъ лощиломъ отрѣзаетъ имъ головы, и дѣти несутъ ихъ при барабанномъ боѣ и звукахъ скрипки. Между тѣмъ, мѣстный судья, привлеченный силой, составляетъ протоколъ — о наличности 30 золотыхъ и нѣсколькихъ ассигнацій Учетнаго банка, найденныхъ въ карманахъ Кюро; при этомъ открытіи раздается торжествующій крикъ: «Вотъ доказательство того, что онъ хотѣлъ купить хлѣбъ на корню!» — Такъ проявляетъ себя народная справедливость; теперь, когда третье сословіе представляетъ собою народъ, всякая сбродная кучка людей считаетъ себя въ правѣ выносить приговоры и приводить ихъ въ исполненіе — надъ жизнью и имуществомъ.

Въ западныхъ провинціяхъ, въ центрѣ и на югѣ, это отдѣльныя вспышки; на востокѣ, на полосѣ длиною отъ 30 до 50 миль, до самой Провансъ — всеобщее воспламенѣніе: Эльзасъ, Франшъ- Конте, Бургундія, Маконе, Божоле, Овернь, Віенне, Дофине, — вся эта область походитъ на одну длинную сплошную мину, которая разомъ взорвалась. Первый столбъ пламени выбивается наружу на границѣ Эльзаса и Франшъ-Конте, близъ Бельфора и Везуля, — страна феодальная, гдѣ крестьянинъ, обремененный налогами, несетъ болѣе нетерпѣливо болѣе тяжелое ярмо.

Инстинктивно мысли его бродятъ — хотя самъ онъ того и не сознаетъ. «Доброе Собраніе и добрый король желаютъ, чтобы мы были счастливы: а что, еслибы мы имъ помогли? — Уже говорятъ, что король освободилъ насъ отъ налоговъ: а еслибы мы сами себя освободили отъ повинностей (феодальныхъ)? Долой помѣщиковъ! они не лучше чиновниковъ!» Уже 16 іюля замокъ Санси, принцессы Бофремонъ, ограбленъ, а 18-го три другіе замка — де Люръ, де Битенъ и де Моланъ. 29 іюля, во время народнаго празднества у де Меме, печальный случай во время фейерверка даетъ поводъ крестьянамъ къ подозрѣнію, что приглашеніе это ловушка и что отъ нихъ хотѣли отдѣлаться коварнымъ способомъ. Въ ярости бросаются они на замокъ его и поджигаютъ, — а на слѣдующей недѣлѣ три аббатства разграблены, одиннадцать замковъ разрушено, другіе разграблены, «всѣ архивы уничтожены, описи и планы унесены». — Появившійся тамъ «ураганъ мятежа» несется по всему Эльзасу, отъ Гюнингена до Ландау. Мятежники показываютъ грамоту за подписью Людовикъ, гласящую, что въ теченіе такого-то времени имъ дозволено самимъ совершать правосудіе», — и въ Зундгау ткачъ, прилично одѣтый, опоясанный голубой лентой, выдаетъ себя за принца, второго сына короля. Прежде всего, они кидаются на евреевъ, своихъ наслѣдственныхъ пьявокъ, разоряютъ и грабятъ ихъ жилища, дѣлятъ между собою ихъ деньги, и охотятся за ними, какъ за дикими звѣрьми. Въ одинъ Базель, какъ говорятъ, явилось тысяча двѣсти этихъ несчастныхъ бѣглецовъ съ семьями. Между евреемъ- кредиторомъ и христіаниномъ-помѣщикомъ — разстояніе не велико и оно теперь исчезло. Ремирмонъ спасено лишь благодаря отряду драгунъ. Восемьсотъ человѣкъ атакуютъ замокъ Обербруннъ. Нейбургское аббатство захвачено. Въ Гебвейлерѣ 31 іюля пятьсотъ крестьянъ, подданные Мурбахскаго аббатства, бросаются на дворецъ аббата и на дома канониковъ. Шкапы, сундуки, кровати, зеркала, окна, рамы, до кровельныхъ черепицъ, до дверныхъ и оконныхъ петель — все изрублено топорами; на прекрасномъ паркетѣ среди комнаты зажигаютъ костры, въ которыхъ гибнутъ библіотеки и документы. Вино разлито въ погребахъ; серебро и бѣлье унесены толпою». Ясно, что общество перевернуто вверхъ дномъ и что вмѣстѣ съ властью собственность переходитъ въ иныя руки.

Вотъ ихъ собственныя слова: въ Франшъ-Конте, жители восьми коммунъ объявляютъ бернардинцамъ Грасъ-Дьё и Льё-Круассанъ, «что, такъ какъ они входятъ въ третье сословіе, настала пора ихъ господства надъ аббатами и монахами, ибо господство тѣхъ продолжалось слишкомъ долго»; и послѣ этого они отбираютъ всѣ документы на владѣнія или ренты аббатства въ ихъ коммунахъ. Въ Вержеле (Дофине), во время разгрома замка де Мюра, нѣкій Фереоль ударялъ большой палкой по мебели, приговаривая: «Вотъ тебѣ, Мюра; долго ты былъ господиномъ: теперь наша очередь». — Тѣ самые, которые грабятъ дома какъ простые разбойники по большимъ дорогамъ, думаютъ, что они дѣлаютъ это на пользу дѣла и отвѣчаютъ на окликъ: «Мы за третье сословіе разбойничаемъ». Вездѣ они считаютъ себя уполномоченными и ведутъ себя, какъ побѣдоносное войско въ отсутствіи своего предводителя. Въ Ремирмонѣ и Люксёлѣ они показываютъ указъ, гласящій, что все это «разбойничанье, грабежи и разгромы» — законны.

Въ Дофине главари этихъ шаекъ увѣряютъ, что въ ихъ рукахъ есть королевскіе указы. Въ Оверни они исполняютъ «непремѣнные приказы», имѣя указаніе, что Его Величество того желаетъ. Нигдѣ не видно, чтобы какая-нибудь мятежная деревня руководилась личной местью противъ своего помѣщика. Если они стрѣляютъ въ встрѣчаемыхъ дворянъ, — это вовсе не по злобѣ. Они истребляютъ сословіе, а не личности. Они ненавидятъ феодальныя права, проклятыя грамоты, въ силу которыхъ они платятъ, — а вовсе не помѣщика, который, если тутъ живетъ, относится къ нимъ гуманно, съ жалостью, а часто и благодѣтельствуетъ ихъ.

Въ Люксёлѣ аббатъ, котораго заставили, занеся надъ нимъ топоръ, письменно отказаться отъ всѣхъ сеньёрьяльныхъ правъ въ 23-хъ владѣніяхъ, — живетъ тутъ 46 лѣтъ, оказывая мѣстнымъ жителямъ лишь однѣ услуги. Въ кантонѣ Кремье, гдѣ «разгромы ужасны, всѣ наши помѣщики», пишутъ муниципальные чиновники, «патріоты и благотворители». Въ Дофине, сеньёры, епископы, чьи замки разграблены, прежде другихъ приняли сторону народа противъ министровъ. Въ Оверни сами крестьяне «высказываютъ свое отвращеніе къ тому, что имъ приходится дѣйствовать противъ такихъ добрыхъ госпожъ», но это необходимо: все, что они могутъ уступить въ память оказаннаго имъ благоволенія, — не поджигать замка госпожъ де Ванъ, столь милостивыхъ; но они сожгли всѣ документы; въ три пріема они подвергаютъ завѣдующаго ихъ дѣлами пыткѣ огнемъ, чтобы принудить его выдать документъ, котораго у него нѣтъ; его вытащили изъ огня полуобгоревшаго и то потому только, что его госпожи на колѣнахъ умоляли пощадить его. Повсемѣстно отдѣльные замки опустошаются прибывающей народной волной, и такъ какъ феодальныя права часто въ рукахъ людей третьяго штата, она постепенно захватываетъ болѣе обширный кругъ.

Возстаніе противъ собственности не имѣетъ предѣловъ. Отъ аббатствъ и замковъ мятежъ переходитъ на «буржуазные дома». Вначалѣ возставали противъ помѣщиковъ, — теперь же противъ всѣхъ, кто имѣетъ какую-нибудь собственность. Зажиточные землепашцы, сельскіе священники покидаютъ свой приходъ и ищутъ убѣжища въ городѣ. Обираютъ проѣзжихъ. Шайки контрабандистовъ набиваютъ себѣ карманы. При такихъ образцахъ жадность разгорается въ разгромленныхъ и заброшенныхъ помѣстьяхъ, гдѣ ничто не напоминаетъ уже о присутствіи владѣльца и все, кажется, можетъ достаться первому, кто захочетъ. Такъ одинъ сосѣдній фермеръ унесъ вино, а на другой день вернулся за сѣномъ. Изъ замковъ Дофине вся обстановка, до дверныхъ навѣсокъ, увезена на нѣсколькихъ возахъ. «Это война бѣдныхъ противъ богатыхъ», — говоритъ одинъ депутатъ; а 3 августа комитетъ докладовъ Національнаго собранія объявляетъ, что, «никакая собственность, въ чемъ бы она ни состояла, не осталась цѣла». Въ Франшъ- Конте «до 40 замковъ и господскихъ усадебъ были разграблены или сожжены». Между Лангромъ и Гре среднимъ числомъ три замка изъ пяти разгромлены; въ Дофине 27 выжжены или опустошены; пять въ маленькой области Бьене и, кромѣ того, всѣ монастыри: 9, по крайней мѣрѣ, въ Оверни; 72, какъ говорили, въ Маконе и въ Божоле, не считая Эльзаса. 31 іюля, когда Лалли-Толандаль поднимался на трибуну, чтобъ говорить, у него въ рукахъ были пучки отчаянныхъ писемъ, списокъ 32-хъ замковъ, сожженныхъ, разрушенныхъ и ограбленныхъ въ одной провинціи и подробности еще худшихъ покушеній противъ личностей: въ Лангдокѣ де Барра былъ изрѣзанъ на куски въ присутствіи жены, близкой къ разрѣшенію, которая тутъ и скончалась. Въ Нормандіи — помѣщикъ въ параличѣ брошенъ на костеръ, съ котораго его сняли съ обожженными руками; въ Франшъ-Конте — г-жа Батильи вынуждена занесеннымъ надъ ея головой топоромъ выдать свои документы на владѣніе и на землю; г-жа де Листене, принуждена сдѣлать то же, съ приставленными къ горлу вилами, — въ то время, когда ея дочери лежали у ея ногъ безъ чувствъ; графу Монжюстену съ женой, которыхъ вытащили изъ кареты съ тѣмъ, чтобы бросить въ прудъ, чему помѣшалъ проходившій полкъ, — въ продолженіе трехъ часовъ угрожаютъ приставленными въ упоръ пистолетами; шевалье д’Амбли силою увели изъ его замка, голаго тащили по его селу и бросили на навозную кучу, вырвавши всѣ волосы и брови въ то время, какъ кругомъ его плясали».

Среди разложившагося общества и при жалкомъ подобіи правительства очевидно совершается вторженіе варварства, которое довершитъ терроромъ то, что начато насиліемъ, и которое, подобно вторженію норманновъ въ X и XI вѣкахъ посредствомъ завоеванія приведетъ къ экспропріаціи цѣлаго класса. Напрасно національная гвардія и оставшееся вѣрнымъ войско остановили его первый напоръ; напрасно Собраніе прокладываетъ ему русло и старается ввести его въ опредѣленныя границы. Декреты 4 августа и послѣдующія постановленія не болѣе какъ паутина, протянутая поперекъ бурнаго потока. Лучше того, крестьяне, толкуя декреты по-своему, ссылаются на новый законъ, чтобы продолжать или снова начать.

Нѣтъ болѣе податей, даже справедливыхъ, даже законныхъ! «Множество сельскихъ общинъ убѣждены, что онѣ не должны болѣе платить ни королю, ни своимъ сеньёрамъ… Разныя села дѣлятъ между собой луга и лѣса господскіе». — Замѣтьте, что архивы и феодальные документы на владѣніе еще не тронуты въ третьей части Франціи, что крестьянину нужно, чтобы они исчезли, и что онъ постоянно вооруженъ. Для того, чтобы поднялись новые крестьянскіе безпорядки, достаточно, чтобы центральная узда, уже ослабѣвшая, совсѣмъ порвалась. Это дѣло Версаля и Парижа и тамъ-то, въ Парижѣ и Версалѣ, — одни по ослѣпленію и увлеченію, другіе — по близорукости и слабости, эти по уступчивости, тѣ по ожесточенію — есть работаютъ въ пользу этого движенія.

Таково изображеніе анархіи, самопроизвольно охватившей Францію. До сихъ поръ вниманіе историковъ было слишкомъ занято преніями въ Версалѣ и волненіями среди парижскаго населенія. О томъ, что происходило въ провинціи, упоминалось вскользь. Тэнъ начинаетъ съ провинціи и отъ нея переходитъ къ Парижу. Отъ этого картина парижскихъ событій получаетъ соотвѣтствующій фонъ, и то демократическое движеніе, которое унесло старый феодальный порядокъ, а потомъ и новую конституцію, вполнѣ раскрывается со всѣми корнями, которые оно успѣло пустить въ странѣ.

* * *

Показавши читателю, въ какой степени провинціи Франціи были объяты анархіей, Тэнъ вводитъ его въ центръ тогдашняго политическаго движенія, въ Парижъ. Окрестности этого города особенно сильно пострадали отъ неурожая. Уже въ 1788 году, послѣ градобитія 13 іюля, по офиціальнымъ свѣдѣніямъ, голодающій народъ готовъ рисковать жизнью ради жизни и открыто, смѣло ищетъ хлѣба, гдѣ только можетъ. Работы нѣтъ, такъ какъ помѣщики, лишенные дохода, не могутъ предоставить заработка. Оттого на большихъ дорогахъ толпа нападаетъ на обозы, везущіе хлѣбъ въ Парижъ; въ Монлери толпа въ 8.000, пришедшая съ мѣшками, насыпаетъ въ нихъ выставленный на рынкѣ для продажи хлѣбъ по сильно удешевленной цѣнѣ, половину же растаскиваетъ даромъ. «Жандармерія, пишетъ субделегатъ, растерялась: рѣшительность народа изумительна; я въ ужасѣ отъ того, что я видѣлъ и слышалъ». Къ насиліямъ, вызваннымъ неурожаемъ, уже присоединяется экспропріація феодальной собственности. У помѣщика, всю зиму кормившаго бѣдняковъ своей деревни, крестьяне разоряютъ плотину, которая гнала воду на господскую мельницу (moulin banal{19}), и, присужденные возстановить ее, не только отъ этого отказываются, но грозятъ, что если помѣщикъ ее возстановитъ, то они придутъ въ числѣ 300 хорошо вооруженныхъ, чтобы снова ее разорить.

Голодные и безработные изъ мѣстностей, близкихъ къ Парижу, приливали туда, увеличивая число бѣдствовавшаго тамъ населенія. Но пришельцы являлись также издалека и въ ихъ числѣ особенно опасные профессіональные бродяги и паразиты общества, живущіе преступленіемъ. Въ концѣ апрѣля пристава на заставахъ отмѣчаютъ появленіе «ужаснаго числа людей плохо одѣтыхъ и мрачнаго вида»: въ началѣ мая въ Парижѣ наблюдаютъ, что видъ толпы измѣнился; среди нея большое количество чужаковъ, собравшихся отовсюду, большею частью въ лохмотьяхъ, вооруженныхъ дубинами, одинъ видъ которыхъ предвѣщаетъ то, чего нужно отъ нихъ опасаться. Парижъ же и безъ того переполненъ бѣдствующими — ихъ насчитывали до 120.000 и городъ уже тратилъ громадную по своимъ средствамъ сумму, платя по франку въ день двѣнадцати тысячамъ людей за безполезныя земляныя работы на Монмартрѣ.

Немного было нужно, чтобы превратить глухое неудовольствіе и броженіе этой толпы въ политическую страсть. Со дня созванія Генеральныхъ Штатовъ и манифеста, приглашавшаго всѣхъ и каждаго высказаться о формахъ народнаго представительства, языкъ и тонъ печати замѣтно измѣняются; мѣсто общихъ и отвлеченныхъ разсужденій заступаетъ проповѣдь, бьющая въ опредѣленную практическую цѣль, внезапный глубокій и немедленный переворотъ, проповѣдь звонкая и пронзительная, какъ призывъ трубы къ сбору. Революціонные памфлеты сотнями и тысячами посыпались на народъ. Видимо новый ферментъ проникаетъ въ безграмотную и грубую массу.

Капля за каплей просочился онъ изъ верхнихъ слоевъ — аристократіи, интеллигенціи, судебнаго міра (gens de loi) въ школу, въ молодежь и оттуда черезъ тысячу щелей въ классъ, живущій трудомъ своихъ рукъ — въ мозги рабочаго, кабатчика, посыльнаго, уличной торговки, солдата. Уже въ февралѣ руководящій министръ Неккеръ признается, что повсюду исчезла дисциплина, никто не повинуется и нельзя даже быть увѣреннымъ въ войскѣ.

Въ концѣ апрѣля, до собранія Генеральныхъ Штатовъ, въ Парижѣ вспыхиваетъ первый народный бунтъ, разгромъ дома обойнаго фабриканта Ревельона въ рабочемъ кварталѣ св. Антонія. Толпа развела три костра и выбросила на нихъ все, что было въ домѣ; золото и серебро было унесено, погребъ же былъ разбитъ и вино роспито, чему грабители предавались съ такою жадностью, что многіе полегли на мѣстѣ какъ омертвѣлые, а нѣкоторые, упившіеся въ опьяненіи спиртными лаками фабрики, на самомъ дѣлѣ лишились жизни. Грабежъ сталъ распространяться на сосѣднія лавки и съ трудомъ былъ подавленъ съ помощью войска. Солдаты встрѣтили упорное сопротивленіе; градомъ посыпались на нихъ съ крышъ черепицы и камни съ трубъ; пришлось вызвать артиллерію и изъ грабителей остались на мѣстѣ 200 убитыхъ и 300 раненыхъ.

3 Первый бунтъ въ Парижѣ.

Характерно, чѣмъ былъ вызванъ этотъ первый разгромъ среди Парижа. За нѣсколько дней до него стали поговаривать въ сосѣднихъ кабачкахъ и на улицахъ, что Ревельонъ, самъ бывшій рабочій, преуспѣвшій съ помощью своихъ изобрѣтеній, «дурно отзывался о народѣ». Ему приписывали слова, что женатый рабочій можетъ прожить съ семьей на 15 су поденной платы. Это была клевета: Ревельонъ платилъ даже самымъ простымъ рабочимъ по 25 су въ день, и въ теченіе зимы, несмотря на застой въ дѣлахъ, никого не разсчиталъ изъ числа своихъ 350 рабочихъ.

Характерна же эта черта потому, что всѣ убійства, совершенныя парижской толпой, были вызваны такими же вздорными слухами и розсказнями. Про де Флесселя, купеческаго старшину въ Парижѣ, т. е. городского голову при старомъ порядкѣ, распустили слухъ, что онъ послалъ записку коменданту Бастиліи съ приглашеніемъ стойко держаться; митингъ въ Пале-Роялѣ объявилъ его измѣнникомъ и приказалъ его привести; по дорогѣ какой-то парень выстрѣлилъ въ него изъ пистолета; толпа бросилась на него, растерзала и носила на шестѣ его голову.

Про Фулона, 74-хлѣтняго старца, истратившаго зимою 60.000 франковъ, чтобы дать заработокъ бѣднымъ, пустили слухъ, будто онъ сказалъ, что если у народа нѣтъ хлѣба, пусть онъ питается травой. Его приволокли въ Парижъ съ копной сѣна на головѣ и съ сѣномъ во рту и, несмотря на неоднократныя просьбы популярнаго Лафайета, чтобы Фулона направили въ острогъ для суда надъ нимъ, толпа схватила Фулона и повѣсила на фонарѣ. Два раза веревка обрывалась; его повѣсили въ третій разъ, сняли, отрубили голову и носили ее по Парижу.

И послѣ этого такой чувствительный историкъ, какъ Мишле, патетически восхвалялъ «народный судъ» (la justice du peuple)!

Какъ далеко ушла отъ этой сентиментальной риторики современная коллективная психологія, которая Тэну такъ много обязана! Еще въ 40-хъ годахъ Дуданъ, этотъ старинный другъ hôtel de Broglie, письма котораго, теперь изданныя, представляютъ классическій образчикъ любимаго французами эпистолярнаго жанра — замѣтилъ, говоря о людскомъ обществѣ вообще, «что всѣ мелкіе недостатки каждаго изъ насъ становятся пороками вслѣдствіе какой-то заразы, возникающей въ каждомъ значительномъ сборищѣ людей по той же причинѣ, по какой образуется эпидемія тифа въ госпиталяхъ, куда каждый занесъ только незначительный недугъ. Исходя изъ той же мысли, Тэнъ говоритъ о самодержавномъ народѣ 1789 г.: «Толпа, собравшаяся съ цѣлью произвести какое-нибудь насиліе, состоитъ изъ людей наиболѣе негодныхъ и отчаянныхъ, наиболѣе склонныхъ къ разрушенію и своеволію; но этого мало; въ то время, когда она въ суматохѣ совершаетъ свое насиліе, каждый человѣкъ изъ этой толпы, самый глупый или самый грубый, самый безразсудный или самый развращенный, спускается еще ниже собственнаго уровня до послѣднихъ предѣловъ умопомраченія и ярости… Онъ не боится болѣе закона, потому что самъ отмѣняетъ его. Начавшееся безчинство увлекаетъ его далѣе, чѣмъ онъ хотѣлъ. Его ярость ожесточается отъ опасности и сопротивленія. Отъ соприкосновенія съ горячечными онъ заражается горячкою и идетъ вслѣдъ за злодѣемъ, который сталъ его товарищемъ. Прибавьте къ этому крики, пьянство, зрѣлище разрушенія, физическое потрясеніе нервной системы, напряженной сверхъ силъ, и вы поймете, какимъ образомъ въ крестьянинѣ, въ рабочемъ, буржуа, смягченныхъ и прирученныхъ старинной цивилизаціей, въ одинъ мигъ обнаруживается дикарь, еще хуже — первобытное животное, разъяренная и похотливая обезьяна, которая убиваетъ съ зубоскальствомъ и кувыркается среди произведеннаго ею опустошенія».

Въ глазахъ Тэна революціонная толпа — «слѣпой колоссъ, ожесточенный лишеніями, который ломаетъ все, за что ни ухватится, — ломаетъ не только мѣстныя колеса государственной машины, которыя могутъ быть починены, но еще и въ центрѣ главную пружину, дающую движеніе всему механизму, разрушеніе которой повлечетъ за собою порчу цѣлой машины». У этой толпы свои вожди и подстрекатели. Чтобы познакомить съ ними читателя, Тэнъ ведетъ его въ садъ Пале-Рояля, «огражденный привилегіями Орлеанскаго дома, куда полиція не смѣетъ войти и гдѣ рѣчь свободна». Никогда еще эта трибуна самаго крайняго радикализма, «куда слетались со всего Парижа политическіе и литературные трутни», не была характеризована такими мѣткими выраженіями, и ни одинъ еще историкъ не анализировалъ съ такимъ реализмомъ и, можно сказать, съ такою безцеремонностью публику Пале-Рояля, которой принадлежитъ такая видная роль во французской революціи. «Центръ проституціи, азартной игры, праздности и торговли брошюрами, Пале-Рояль привлекаетъ къ себѣ все это населеніе безъ корней, которое бродитъ въ большомъ городѣ и, не имѣя ни промысла, ни хозяйства, живетъ только ради любопытства или ради удовольствія, — засѣдателей кофеенъ, посѣтителей игорныхъ домовъ, авантюристовъ и людей, не попавшихъ ни въ какую колею, неудавшихся или сверхштатныхъ литераторовъ, художниковъ и адвокатовъ, канцеляристовъ, студентовъ, ротозѣевъ и праздношатающихся, иностранцевъ и обитателей меблированныхъ комнатъ, — послѣднихъ въ Парижѣ насчитывали до 40.000». Съ такимъ же реализмомъ и съ обычнымъ своимъ мастерствомъ Тэнъ описываетъ настроеніе и психологическое состояніе толпы, состоящей изъ подобныхъ элементовъ, которая, подъ вліяніемъ импровизованныхъ ораторовъ, радикальной печати и всеобщаго увлеченія, доходитъ до горячечнаго возбужденія. «Въ этомъ случайномъ сбродѣ политиковъ со вчерашняго дня никто не знаетъ того, кто говоритъ; никто не считаетъ себя отвѣтственнымъ за свои слова. Каждый изъ нихъ стоитъ тамъ, какъ въ театрѣ, неизвѣстный среди неизвѣстныхъ, съ потребностью умилиться и придти въ восторгъ, поддаваясь заразительной силѣ окружающихъ его страстей, увлекаемый вихремъ громкихъ словъ, сочиненныхъ новостей, слуховъ, быстро растущихъ, преувеличеній, которыми одинъ старается перещеголять другого — кругомъ вопли, слезы, рукоплесканія, судорожныя движенія, какъ во время трагедіи».

На такой сценѣ съ восторгомъ принимаются самыя дикія, самыя чудовищныя предложенія; здѣсь не терпятъ противорѣчій; чей видъ или чьи рѣчи не нравятся толпѣ, тотъ подвергается немедленнымъ оскорбленіямъ или истязаніямъ. Толпа присваиваетъ себѣ всѣ функціи верховной власти, къ законодательной власти присоединяетъ судебную и изъ судьи тутъ же дѣлается палачомъ».

Описаніе Пале-Рояля оставляетъ неизгладимое впечатлѣніе на всякаго непредубѣжденнаго читателя; но не меньшимъ мастерствомъ отличается характеристика корифеевъ той экзальтаціи, которая овладѣла Парижемъ. «Члены участковыхъ собраній, ораторы казармъ, кофеенъ, клубовъ и городскихъ площадей, сочинители брошюръ и сотрудники газетъ, — они роятся и шумятъ, какъ насѣкомыя, появившіяся послѣ дождливой ночи. Съ 14 іюля тысячи новыхъ должностей открылись для ихъ разнузданнаго честолюбія: стряпчіе, писцы нотаріусовъ, художники, купцы, приказчики, актеры и преимущественно адвокаты; каждый изъ нихъ хочетъ быть офицеромъ національной гвардіи, администраторомъ, совѣтникомъ или министромъ новаго царствованія, и новыя газеты, появившіяся десятками, представляютъ постоянную трибуну, съ которой риторы льстятъ народу въ своемъ интересѣ… Во всѣхъ собраніяхъ 60-ти участковъ (districts) Парижа адвокаты пережевываютъ на всѣ лады высокопарные догматы революціоннаго катехизиса. Любой изъ нихъ отъ вчерашняго процесса о какомъ-нибудь брандмауерѣ прямо переходитъ къ вопросу объ организаціи государства и становится импровизованнымъ законодателемъ, — тѣмъ болѣе поощряемымъ и ободряемымъ рукоплесканіями, чѣмъ напыщеннѣе онъ доказываетъ присутствующимъ, что они отъ природы обладаютъ всѣми способностями и могутъ законно претендовать на всѣ права». Ораторы, впрочемъ, не ограничиваются общими мѣстами; нерѣдко они прямо взываютъ къ открытому грабежу и истребленію враговъ, которыхъ, не обинуясь, называютъ по имени — подобно Камиллу Демулену, восклицающему: «Врагъ попался теперь въ западню и нужно покончить съ нимъ; никогда еще такая обильная добыча не ожидала побѣдителей; сорокъ тысячъ дворцовъ и замковъ, двѣ пятыя всего движимаго и недвижимаго имущества страны будутъ плодомъ вашей побѣды. — Тѣ, кто причисляетъ себя къ завоевателямъ, будутъ, въ свою очередь, покорены. Франція будетъ очищена». Это уже возвѣщеніе соціалистическаго: «экспропріаторы будутъ экспропріированы». Такова, справедливо замѣчаетъ Тэнъ, готовая программа наступающаго террора.

Тэнъ выставляетъ на видъ особую характерную черту парижской демократіи — незрѣлость ея главныхъ вождей (какъ и во времена коммуны 1870 года), — незрѣлость, безъ которой немыслимо подобное увлеченіе; а способность, увлекаясь, увлекать другихъ была тогда важнѣйшимъ условіемъ успѣха. «Взгляните на главныхъ, на самыхъ популярныхъ; это — недозрѣвшіе или засохшіе плоды литературы и адвокатуры; газеты, какъ на лоткѣ, выставляютъ ихъ каждое утро на-показъ для покупателей, и если они нравятся пресыщенной публикѣ, такъ это именно за ихъ остроту и горечь. Въ ихъ неопытной или пустой головѣ нѣтъ ни одной политической идеи. Демулену — 29 лѣтъ, Лустало — 27 лѣтъ, и весь багажъ ихъ познаній заключается въ гимназическихъ воспоминаніяхъ, въ обрывкахъ изъ курса юридической школы, въ общихъ мѣстахъ, набранныхъ у Рейналя и подобныхъ писателей. Что же касается до Бриссо и Марата, этихъ напыщенныхъ филантроповъ, то они видѣли Францію только черезъ окно своего чердака, сквозь очки своей утопіи».

Не менѣе, однако, дурныя послѣдствія, чѣмъ незрѣлость вождей, имѣли присоединившіяся къ этому эгоистическія побужденія ихъ и страсти — честолюбіе и зависть. Тэнъ подробно описываетъ стѣсненное положеніе парижскихъ демагоговъ, ихъ неудавшіяся попытки добиться успѣха или извѣстности, ихъ скитальческій образъ жизни, ихъ зависимость отъ другихъ, которая шла до такой степени въ-разрѣзъ съ ихъ надеждами и притязаніями. Никто не высказалъ такъ наивно и цинично, какое громадное вліяніе имѣлъ эгоизмъ на убѣжденія демагоговъ, какъ одинъ изъ нихъ, юный прокуроръ фонаря — Камиллъ Демуленъ, слова котораго приводитъ Тэнъ: «Къ моимъ принципамъ присоединилось удовольствіе занять надлежащее мнѣ мѣсто, доказать мою силу тѣмъ, кто меня презиралъ, унизить до моего уровня тѣхъ, кого судьба поставила выше меня. Мой девизъ — девизъ всѣхъ порядочныхъ людей — никого не имѣть выше себя (point de supérieur»).

Такія признанія многознаменательны, и историкъ революціи не можетъ не принимать ихъ въ соображеніе. Но въ этой трезвой правдѣ о психическомъ состояніи парижскаго населенія и личныхъ побужденіяхъ демагоговъ не достаточно выставлена одна существенная черта тогдашняго общества — страсть къ славѣ. Никогда со времени Петрарки и Возрожденія, когда, послѣ монашескаго самоуниженія личности, впервые пробудилась страсть къ славѣ и сдѣлалась могущественнымъ историческимъ факторомъ, — жажда обезсмертитъ себя не проявлялась съ такой силой и не охватывала такія массы людей, какъ въ годину зарожденія французской демократіи. Читая тогдашнія газеты и мемуары, на каждомъ шагу удивляешься, какимъ страннымъ образомъ страсть къ славѣ забиралась въ сердце самыхъ темныхъ людей, и съ какой тщательностью, съ другой стороны, тогдашніе публицисты старались увѣковѣчивать всякій подвигъ, всякое имя, чтобы они не пропали для человѣчества. Почти ко всѣмъ патріотамъ революціи примѣнимо слово, которое сказалъ о себѣ одинъ изъ «побѣдителей Бастиліи: «Hulin affamé de gloire»{20}. Какъ это ни странно, что страсть къ славѣ и жажда отличиться и обезсмертить себя во что бы то ни стало преимущественно развились въ эпоху демократическихъ тенденцій, но вся дальнѣйшая исторія демократіи подтверждаетъ это замѣчаніе.

Этимъ способомъ Тэнъ подготовляетъ своихъ читателей къ главному выводу, который онъ извлекаетъ изъ описанія парижской черни и демагоговъ 1789 года. «Такимъ образомъ, посредствомъ невольнаго просѣванія (triage involontaire) партія, захватывающая власть, набирается лишь изъ людей яростныхъ убѣжденій и свирѣпыхъ дѣйствій (ne se compose que des esprits violents et des mains violentes). Самопроизвольно и безъ предварительнаго соглашенія, буйные сумасшедшіе оказываются въ союзѣ съ опасными звѣрями и, при возрастающемъ несогласіи между собою законныхъ властей, этотъ незаконный союзъ все разрушаетъ передъ собой».

На ряду съ законными властями возникаетъ новая сила, законодательный органъ улицы и городской площади, анонимный, безотвѣтственный, необузданный, пришпоренный теоріями кофейныхъ, паѳосомъ театровъ, мозговыми галлюцинаціями — а кулаки, только что все переломавшіе въ слободѣ Сентъ-Антуанской, — его тѣлохранители и исполнители!

Два электрическихъ тока противоположныхъ полюсовъ — злоба рабочаго и фраза безпочвеннаго интеллигента встрѣтились. Цѣпь замкнулась, ударъ долженъ былъ разразиться!

Онъ разразился 14 іюля взятіемъ Бастильи. Поводомъ къ погрому Бастильи послужила отставка Неккера. Но участь Бастильи была давно уже рѣшена. Уже въ наказахъ шла рѣчь объ ея разрушеніи. Этотъ фортъ (острогъ), стоявшій когда-то на окраинѣ Парижа, обратился за ненадобностью въ настоящій острогъ — государственную тюрьму. Онъ предназначался для лицъ административно заключенныхъ, и хотя въ началѣ революціи былъ почти пустъ — въ немъ было только семь заключенныхъ — фальшивые монетчики и умалишенные — былъ ненавистенъ своимъ прошлымъ. Поэтому разрушеніе Бастильи было привѣтствовано во Франціи и внѣ ея какъ символъ паденія деспотизма и наступленія свободы. Это разрушеніе воспѣвали въ стихахъ и праздновали иллюминаціями въ Англіи, Германіи и въ Петербургѣ. Но паденіе Бастильи имѣло на практикѣ другое значеніе. Для французскихъ крестьянъ оно стало призывомъ къ разрушенію мѣстныхъ Бастилій, т. е. помѣщичьихъ замковъ, въ башняхъ которыхъ сохранялись старинные инвентари съ обозначеніемъ повинностей чиншевиковъ, подвластныхъ сеньёру. Парижу же взятіе Бастилии принесло полную автономію съ самостоятельной сорокатысячной милиціей — національной гвардіей. Но если Парижъ выдѣлился изъ государства, то въ то же время въ немъ самомъ возникла изъ его кварталовъ (секцій) 60 независимыхъ республикъ, не говоря о Пале-Роялѣ и независимой, анархической толпѣ.

4 Взятіе Бастиліи. 14 іюля 1789 г.

Въ виду этого двойного значенія погрома Бастилии и въ исторіографіи можно отмѣтить два теченія. Апологеты революціи, какъ Мишле, приходятъ въ восторгъ отъ ея разрушенія, представляютъ это событіе, какъ геройскій подвигъ, совершенный людьми, сознательно шедшими на смерть, чтобы навсегда освободить Францію отъ деспотизма. Тэнъ первый взглянулъ на взятіе Бастилии съ другой стороны; позднѣйшія изслѣдованія — Борда, Функъ-Брентано и др. — еще болѣе выяснили вопросъ въ этомъ направленіи. 12 іюля Пале-Рояль отвѣчаетъ крикомъ злобы на извѣстіе объ отставкѣ Неккера. Камиллъ Демуленъ становится на столъ и объявляетъ, что дворъ замыслилъ Варѳоломейскую ночь противъ патріотовъ; толпа бѣжитъ вооружаться, грабитъ магазины оружейниковъ, наконецъ захватываетъ въ домѣ для инвалидовъ цѣлый арсеналъ оружія съ пушками; стоявшій въ Парижѣ полкъ французской гвардіи, развращенный въ Пале- Роялѣ, переходитъ къ мятежникамъ и встрѣчаетъ залпомъ кавалерію, высланную очистить улицы и площади отъ толпы. «Разбойники, вооруженные пиками и дубинами, грабятъ дома, съ крикомъ: оружія и хлѣба». Одна изъ шаекъ врывается въ монастырь Лазаристокъ, разрушаетъ библіотеку, картины, оконныя рамы, проникаетъ въ подвалъ и напивается; сутки спустя тамъ оказались мертвые и умирающіе — въ ихъ числѣ женщина въ послѣднемъ періодѣ беременности.

«Подонки общества всплыли наверхъ», заключаетъ Тэнъ. Очевидцы говорятъ съ ужасомъ о томъ, чего они были свидѣтелями. Новый «мэръ» Парижа, Бальи, заявляетъ, «что въ теченіе двухъ дней и двухъ ночей Парижъ рисковалъ подвергнуться грабежу», а панегиристъ революціи, Дюссо, признается, что онъ присутствовалъ, какъ ему казалось, при полномъ разложеніи общества».

Наконецъ на третій день раздался лозунгъ: «На Бастилью». Толпа стала пробовать награбленныя ею ружья и съ 10 часовъ до 5 палила изъ нихъ въ толстыя стѣны Бастилии, а всѣ сосѣднія улицы были полны зрителей; въ ихъ числѣ много и элегантныхъ дамъ, оставившихъ свои экипажи на нѣкоторомъ разстояніи.

Какъ всѣ офиціальные защитники стараго порядка, комендантъ Бастильи, Делоне, не думалъ о серьезной защитѣ съ своимъ маленькимъ гарнизономъ въ сотню инвалидовъ и 30 швейцарцевъ. Онъ принималъ разныя депутаціи и обѣщалъ не стрѣлять. Онъ приказалъ стрѣлять, лишь когда толпа ворвалась въ наружный дворъ и пыталась проникнуть внутрь крѣпости. Но гарнизонъ струсилъ при видѣ пушекъ, которыя были привлечены, и гвардейцевъ, занявшихъ первые ряды осаждающихъ. Когда комендантъ бросился къ пороховому погребу, чтобы взорвать его, часовой его не пустилъ. Гарнизонъ сдался на честномъ словѣ, что жизнь защитниковъ будетъ пощажена, и спустилъ подъемный мостъ. Но толпа, ворвавшаяся вслѣдъ за передовыми побѣдителями, не хотѣла слышать о пощадѣ и произвела между плѣнными рѣзню. Делоне выволокли изъ Бастильи, всю дорогу подвергали истязаніямъ, продолжавшимся еще долго надъ трупомъ, наконецъ поваренокъ отрѣзалъ ему своимъ ножомъ голову, которую носили по улицамъ на шестѣ. На Новомъ мосту шествіе остановилось предъ статуей Генриха IV; трижды предъ нею наклонили голову убитаго со словами: «кланяйся твоему господину».

«Sous le boucher, on voit apparaître le gamin», заключаетъ Тэнъ.

Также безобразны, безсмысленны и жестоки были дѣйствія разсвирѣпѣвшей толпы въ самой Бастильѣ. Особенность народнаго мятежа заключается въ томъ, что при всеобщемъ неповиновеніи дурныя страсти такъ же свободны, какъ и благородныя побужденія, и что герои не въ состояніи сдержать убійцъ. Толпа щадитъ швейцарцевъ, стрѣлявшихъ въ нее, ибо по костюму принимаетъ ихъ за арестантовъ; а тому инвалиду, который помѣшалъ коменданту взорвать пороховой погребъ и который этимъ спасъ цѣлый кварталъ Парижа, отрубаетъ руку и, повѣсивши несчастнаго, носитъ его руку по улицамъ въ тріумфальномъ шествіи. Впечатлѣніе, которое производитъ на читателей описаніе этого дикаго разгула парижской черни, еще усиливается элегическимъ контрастомъ, которымъ Тэнъ заключаетъ свою мрачную картину. Въ вечеръ послѣ убійства Фулона и Бертье толпа опять тѣснится въ Пале — Роялѣ; въ одномъ изъ его маленькихъ ресторановъ сидятъ за ужиномъ поваръ, отрѣзавшій голову коменданту Делоне и солдатъ, вырвавшій сердце у Бертье — съ своимъ трофеемъ. Но народъ, толпящійся подъ окнами, требуетъ себѣ трофей — убійцы выбрасываютъ его изъ окна и спокойно продолжаютъ свой ужинъ, въ то время, какъ внизу съ торжествомъ носятъ по саду сердце, воткнувши его въ букетъ изъ бѣлыхъ гвоздикъ. «Вотъ зрѣлище, которое представляетъ этотъ садъ, гдѣ годъ тому назадъ свѣтское общество въ нарядныхъ туалетахъ собиралось побесѣдовать по окончаніи онеры, и нерѣдко до двухъ часовъ ночи подъ мягкимъ сіяніемъ луны прислушивалось то къ скрипкѣ Сенъ- Жоржа, то къ прелестному голосу Гарата».

Для полной картины анархіи, овладѣвшей Парижемъ, нужно съ этимъ всемогуществомъ преступной толпы сопоставить безсиліе и безучастіе революціоннаго правительства. Національное собраніе, которое такъ смѣло смѣстило монархію, оказалось совершенно безпомощнымъ и заискивающимъ передъ охлократіей. Мятежъ восхваляется ораторами Собранія: никто изъ убійцъ не разыскивается, зато Національное собраніе назначаетъ слѣдственную комиссію для разслѣдованія «заговора министровъ». — «Побѣдителямъ Бастильи» назначаютъ награды; объявляютъ, что они спасители Франціи. Превозносятъ народъ, его великій смыслъ, его великодушіе, его справедливость. Преклоняются предъ этимъ новымъ государемъ; ему публично повторяютъ, офиціально и въ печати и въ Собраніи, что онъ обладаетъ всѣми добродѣтелями, всѣми правами, всѣми полномочіями. Если онъ проливалъ кровь, то это по недосмотру, вслѣдствіе провокаціи и всегда руководясь безошибочнымъ инстинктомъ. «Къ тому же, какъ выразился одинъ изъ депутатовъ: развѣ эта кровь уже такъ чиста?» — «Большинство предпочитаетъ вѣрить въ теоріи своихъ книжекъ, чѣмъ опыту собственныхъ глазъ: они пребываютъ въ идилліи, которую они себѣ вообразили. Въ лучшемъ случаѣ ихъ мечта, покинувъ настоящее, ищетъ убѣжища въ грядущемъ; завтра, когда конституція будетъ готова, народъ, сдѣлавшись счастливымъ, опять станетъ и мудрымъ: примиримся же съ бурей, которая гонитъ насъ въ такую прекрасную гавань».

Ну, развѣ это не съ натуры писано? Между тѣмъ, продолжаетъ Тэнъ, изъ-за короля, пассивнаго и обезоруженнаго, изъ-за Собранія, послушнаго и безсильнаго, виднѣется настоящій государь, народъ, т. е. уличная толпа (l'attroupement), сто, тысяча, десять тысячъ людей, собравшихся случайно въ силу какого нибудь призыва или тревожнаго слуха и немедленно, роковымъ образомъ становящихся законодателемъ, судьею, палачомъ. «Страшная сила, разрушительная и неуловимая, не поддающаяся ничьей власти. Вмѣстѣ съ своей матерью, шумливой и уродливой Свободой, она расположилась на порогѣ революціи — какъ два призрака у воротъ ада въ поэмѣ Мильтона».

Правда, въ Парижѣ завелась своя власть. Но по словамъ самого представителя этой власти, мэра Бальи, его муниципальный совѣтъ, съ перваго же дня, сталъ управлять самовольно, не обращая на него никакого вниманія. Въ Парижѣ установленъ центральный органъ городского управленія — муниципальный совѣтъ подъ предсѣдательствомъ мэра: но избравшіе его дистрикты не обращаютъ на него вниманія, и каждый изъ нихъ дѣйствуетъ, какъ будто онъ самостоятельный и полный господинъ. 18 іюля комитетъ одного изъ этихъ дистриктовъ постановляетъ избрать мировыхъ судей, и тутъ же избираетъ таковымъ актера Моле. Другой — отмѣняетъ амнистію, объявленную городскимъ совѣтомъ, и посылаетъ двухъ своихъ членовъ за 30 льё привести генерала Безанваля, командовавшаго войскомъ, которое стояло подъ Парижемъ. Третій обсуждаетъ вопросъ о королевскомъ вето и проситъ Національное собраніе отложить голосованіе по этому вопросу, и такъ далѣе.

Но подъ носомъ у этихъ комитетовъ дѣйствуетъ толпа, не обращая никакого вниманія на городскія власти. 15 іюля она начинаетъ разносить стѣны и башни Бастильи, производитъ обыски и аресты. Нѣсколько дней спустя городскія власти возстановляютъ заставы для взыманія городскихъ пошлинъ. Но сорокъ человѣкъ вооруженныхъ приходятъ заявить своему дистрикту, что если у заставъ поставятъ стражу, они ее прогонятъ и приведутъ съ собою пушки. Торжество революціонной анархіи обнаруживается не менѣе ярко въ словахъ и дѣйствіяхъ правительственныхъ лицъ и защитниковъ государственнаго порядка. Что можетъ быть характернѣе для тогдашняго положенія вещей, какъ сцена въ С.-Жерменѣ, гдѣ депутаты Національнаго собранія становятся на улицѣ на колѣна передъ толпой и съ протянутыми къ ней руками и слезами на глазахъ умоляютъ ее пощадить жертвы, которыя она собирается убить; при чемъ, несмотря даже на это крайнее униженіе, депутатамъ удается спасти только одну изъ двухъ жертвъ. Но еще болѣе рисуетъ настроеніе умовъ всеобщее раболѣпное поклоненіе передъ повой аристократіей — чернью — обращеніе перваго министра, и въ то время народнаго любимца, Неккера, къ избирателямъ Парижа и къ собравшейся около нихъ толпѣ, у которой онъ вымаливалъ прощеніе Безанваля. «Я преклоняюсь, я становлюсь на колѣна передъ самымъ безвѣстнымъ, самымъ смиреннымъ изъ парижскихъ гражданъ»… Не слѣдуетъ думать, чтобы тутъ было какое либо преувеличеніе у Тэна. Слова Неккера еще болѣе изумляютъ, по справкѣ съ источникомъ. Говоря 30-го іюля въ собраніи парижскихъ избирателей, которые составляли временное правительство Парижа, Неккеръ отъ нихъ обратился къ толпѣ и сказалъ: «Я падаю ницъ (je me prosterne) не передъ вами, господа, которымъ, вслѣдствіе отличающаго васъ благороднаго воспитанія (distingués par une éducation généreuse), остается только слѣдовать совѣту вашего разума и инстинктамъ вашего сердца, но я бросаюсь на колѣна передъ самымъ безвѣстнымъ, самымъ смиреннымъ изъ парижскихъ гражданъ». Но правда, такое обоготвореніе охлократіи производило иногда поразительные эффекты — «помиловать! помиловать!» возопили въ одинъ голосъ, громко рыдая, до 1.500 человѣкъ{21}.

Толпа милуетъ и казнитъ. Она освобождаетъ отцеубійцу, котораго собирались предать казни.

Редакторъ популярнѣйшей въ то время газеты, молодой Лустало, такъ много содѣйствовавшій успѣху теоріи народовластія и самомнѣнію толпы, въ это время слѣдующимъ образомъ описываетъ состояніе Парижа: «Вообразите себѣ человѣка, у котораго каждая рука, каждая нога, каждый членъ имѣлъ бы особый разумъ и особую волю, у котораго одна нога захотѣла бы шагать, а другая оставаться въ покоѣ, у котораго желудокъ требовалъ бы пищи, а глотка съёжилась, у котораго ротъ началъ бы пѣть, въ то время когда глаза стали бы клониться ко сну — и вы получите поразительно вѣрный образъ столицы».

Но этотъ развинченный господинъ продолжаетъ голодать. Несмотря на новую жатву, въ Парижѣ хлѣба мало и онъ дорогъ. Напрасно тощая городская казна ежедневно тратитъ 30.000 фр. на удешевленіе хлѣба у булочниковъ, напрасно единственно оставшійся вѣрнымъ отрядъ — швейцарцы — маршируютъ день и ночь между Парижемъ и Руаномъ, охраняя хлѣбный подвозъ. — А число безработныхъ страшно ростетъ. При первой вспышкѣ террора, богатые люди, проживающіе въ Парижѣ свои деньги, спасаются бѣгствомъ. Швейцарія такъ наполняется бѣглецами, что наемная плата за дома равняется цѣнѣ ихъ. Изъ Парижа исчезаютъ иностранцы, уѣзжаетъ герцогиня Инфантадо, прожившая тамъ 800.000 франковъ — остаются всего три англичанина, А вмѣстѣ съ тѣмъ теряютъ мѣста и заработокъ тысячи лакеевъ, поваровъ, парикмахеровъ, портныхъ и другихъ ремесленниковъ. — «Я видѣлъ, пишетъ Бальи въ своихъ замѣткахъ, купцовъ и ювелировъ, просившихъ, какъ милостыни, чтобъ ихъ приняли въ число землекоповъ, получавшихъ 20 су въ день».

На такой почвѣ политическая агитація могла имѣть громадный успѣхъ. И она продолжалась. Какое дѣло было фанатикамъ анархіи, что Франція получила Національное собраніе и даже такое, которое отняло у правительства всякую власть. Имъ нужно было подчинить себѣ и правительство и самое Національное собраніе, засѣдавшее при королѣ въ Версалѣ. На этотъ предметъ у нихъ была и своя теорія. Эта теорія стара и нова. Она стара, потому, что въ сущности — это давно извѣстное l’Etat c’est moi (государство это я), но только навыворотъ. Нова она потому, что въ то же время опирается на «Общественный договоръ»: «Въ правительствѣ хорошо устроенномъ народъ въ своей совокупности — настоящій государь (le véritable souverain). Наши делегаты только для того избраны, чтобы исполнять наши приказанія. По какому праву глина посмѣла бы ослушаться горшечника!» Въ этомъ силлогизмѣ очевидно недостаетъ одного члена; онъ подразумѣвается и каждому анархисту понятенъ: «Народъ — это мы».

Эта теорія имѣетъ свой органъ — непрерывный митингъ въ Пале-Роялѣ. Тамъ говорятъ рѣчи, ставятъ на голоса предложенія, дѣлаютъ постановленія. Въ преніяхъ и голосованіяхъ участвуютъ здѣсь всѣ тѣ, кто не состоитъ въ спискахъ парижскихъ избирателей или кто предпочитаетъ красоваться на болѣе видной и шумной эстрадѣ. Этотъ самодержавный митингъ имѣетъ своихъ вождей. Ихъ характеристика у Тэна коротка, но многозначительна. Тутъ и Камиллъ Демуленъ, прокуроръ народной расправы — «адвокатъ безъ дѣлъ, обитатель меблированныхъ комнатъ, обремененный долгами». Съ торжествующей улыбкой Демуленъ сообщаетъ своимъ слушателямъ, что многіе въ столицѣ называютъ его виновникомъ революціи. Лустало, недавно зачисленный въ адвокаты при парламентѣ въ Бордо и переселившійся въ Парижъ. Дантонъ, второстепенный адвокатъ изъ Шампаньи, купившій свое мѣсто на занятыя деньги и перебивающійся лишь благодаря луидору, еженедѣльно получаемому отъ тестя, лимонадчика. Бриссо, странствующій литераторъ, побывавшій и въ Англіи и Америкѣ, но вывезшій оттуда лишь продранные локти и ложныя представленія. Наконецъ Маратъ, неудачникъ въ литературѣ, потерпѣвшій крушеніе въ наукѣ и философіи, фальсификаторъ своихъ собственныхъ опытовъ, уличенный въ этомъ физикомъ Шарлемъ и съ высоты своихъ безмѣрныхъ научныхъ претензій спустившійся на скромное мѣсто врача при конюшняхъ графа д’Артуа. Если Демуленъ — прокуроръ фонаря, то Маратъ — присяжный доносчикъ и ябедникъ самодержавнаго народа. Одного его слова было достаточно, чтобы погубить въ Канѣ (Caen) маіора де Бельзёнсъ. Теперь онъ занимается доносами на короля, министровъ, администрацію, судебное сословіе, адвокатовъ, финансистовъ, университеты — всѣ они находятся у него «подъ подозрѣніемъ». «Правительство, возвѣщаетъ онъ, скупаетъ пшеницу для того, чтобъ мы оплачивали на вѣсъ золота отравленный хлѣбъ».

Подъ руководствомъ такихъ вождей Пале-Рояль считаетъ себя въ правѣ направлять и даже замѣнять собою Національное собраніе. Почему же нѣтъ? Вѣдь это онъ «спасъ народъ» въ іюльскіе дни, онъ — очагъ патріотизма, онъ своими рѣчами и брошюрами просвѣтилъ народъ и всѣхъ, даже солдатъ обратилъ въ патріотовъ. И на самомъ дѣлѣ митингъ постановляетъ, что необходимо прогнать восвояси депутатовъ, «невѣжественныхъ, подкупленныхъ и подозрительныхъ». Тѣмъ болѣе, что наступило время рѣшенія самыхъ важныхъ вопросовъ: Собраніе въ Версалѣ разсматриваетъ основанія будущей конституціи. Слѣдуетъ ли держаться теоріи раздѣленія властей, которую Монтескьё считалъ необходимой гарантіей свободы, и завести верхнюю палату? Слѣдуетъ ли предоставить монарху самостоятельное участіе въ законодательной власти или лишь право временной отсрочки принятыхъ Національнымъ собраніемъ законовъ (veto suspensif). На Національное собраніе нельзя положиться. Даже Мирабо измѣняетъ и стоитъ за самостоятельную роль монархіи въ конституціи (veto absolu).

Тогдашніе агитаторы обладали разными средствами производить давленіе на Версальское собраніе. Прежде всего помѣщеніемъ на галлереи вѣрныхъ людей, которые поддерживали рукоплесканіями патріотическихъ депутатовъ и криками запугивали измѣнниковъ. Исполнителями этого порученія служили солдаты, переодѣтые въ штатское платье и чередовавшіеся на своемъ посту. Тутъ были и женщины, навербованныя куртизанкой Теруанъ де Мерикуръ. А передъ дверью Собранія прогнанные лакеи, дезертиры и женскій сбродъ подносили къ лицу депутатовъ кулакъ и грозили имъ «фонаремъ». Въ Пале-Роялѣ составляли списки депутатовъ, голосовавшихъ противъ «народа», а газеты и частныя письма распространяли ихъ имена по провинціямъ. Сами депутаты получали угрожающія письма. Епископа Лангрскаго, предсѣдательствовавшаго тогда въ Національномъ собраніи, предупредили, что «15.000 человѣкъ готовы произвести иллюминацію въ усадьбахъ депутатовъ, и въ особенности въ вашей собственной». Секретари Собранія оповѣщены, что двѣ тысячи писемъ будутъ отправлены въ провинціи, чтобы довести до свѣдѣнія народа о поведеніи дурныхъ депутатовъ. «Ваши дома будутъ отвѣчать за ваши голоса — подумайте объ этомъ и убирайтесь».

Но былъ путь еще болѣе непосредственный; 1-го августа пять депутацій, во главѣ одной изъ нихъ Лустало, отправляются изъ Пале-Рояля въ ратушу съ требованіемъ, чтобы Коммуна барабаннымъ боемъ собрала гражданъ для выбора новыхъ депутатовъ, и постановила, чтобы Національное собраніе отсрочило свои засѣданія, пока дистрикты и провинція не выскажутся по вопросу о вето. На слѣдующій день является новая депутація изъ Пале-Рояля, которая для большей ясности къ словамъ присоединяетъ жесты: введенные въ засѣданіе Коммуны депутаты обхватываютъ руками свою шею, показывая наглядно, что, если члены Коммуны не исполнятъ требованія, они будутъ повѣшены.

Эти угрозы и запугиванія производились не напрасно. Разные депутаты третьяго штата признавались, что они отказались отъ верхней палаты потому, что не хотятъ подвергнуть своихъ женъ и дѣтей въ провинціи опасности жизни (les faire égorger). А Мунье сообщаетъ, что болѣе 300 членовъ этого штата, т. е. его половина, рѣшили поддерживать полное королевское вето — это значитъ, что при помощи членовъ двухъ первыхъ штатовъ прочность монархіи могла быть обезпечена въ конституціи. Но 10 дней спустя большинство отступается отъ этого рѣшенія, многіе изъ привязанности къ королю, опасаясь всеобщаго волненія и не желая подвергнуть опасности жизнь королевской семьи. Туре, избранный 1-го августа предсѣдателемъ умѣренною частью Собранія, отказывается принять избраніе, потому что Пале-Рояль грозилъ прислать шайку головорѣзовъ, чтобы убить его вмѣстѣ съ тѣми, кто подавалъ за него голосъ, и по рукамъ стали ходить проскрипціонные списки съ именами разныхъ депутатовъ.

Но всего этого, очевидно, недостаточно: есть только одно вѣрное средство подчинить пароду Собраніе и исполнительную власть (le pouvoir exécutif), т. е. короля — перевести ихъ въ Парижъ подъ непосредственное воздѣйствіе митинговъ и улицы. Мысль эта виситъ въ воздухѣ. Уже 30 августа сумасшедшій маркизъ Сентъ-Юрюгъ, самый шумный бульдогъ (aboyeur) Пале-Рояля, отправляется на Версаль съ толпой въ 1.500 человѣкъ. Но дѣло требуетъ болѣе усиленной агитаціи и систематической подготовки. На послѣднее указываетъ то обстоятельство, что въ рукахъ у босяковъ, принявшихъ участіе въ экспедиціи, были золотыя монеты. Это по всей вѣроятности, деньги герцога Орлеанскаго, котораго его приближенные прочили въ намѣстники короля.

И на этотъ разъ политическіе агитаторы воспользовались нуждой народа. Впереди толпы, повалившей 5 октября по дорогѣ на Версаль, шли женщины, матери семьи — онѣ шли для того, чтобы привести въ Парижъ «хлѣбника и хлѣбницу съ ихъ чадомъ». Они надѣялись, что съ переѣздомъ двора въ Парижъ хлѣба будетъ вдоволь. Но за этими женщинами шла толпа другихъ; во главѣ ихъ Луизонъ, хорошенькая гризетка Пале- Рояля, занимавшаяся тамъ продажей букетовъ, которую въ Версали избрали, чтобы говорить съ королемъ. Среди этихъ женщинъ шли, одѣтые въ женское платье и нарумяненные, ихъ кавалеры. По дорогѣ толпа измучилась, озябла, проголодалась. Пришедши въ Версаль, она бросилась въ залу засѣданія Національнаго собранія, наполнила галлереи и самую залу въ перемежку съ депутатами и съ мужчинами, вооруженными дубинами и пиками. Одна изъ пуассардокъ распоряжалась въ залѣ, прерывая депутатовъ: «Заставьте молчать этого болтуна. Онъ говоритъ не къ дѣлу. Дѣло въ томъ, чтобы добыть хлѣба. Пусть говоритъ батюшка нашъ Мирабо. Мы хотимъ его слышать». Предсѣдатель

Собранія, стѣсненный толпой и оскорбляемый, наконецъ оставляетъ свое мѣсто; его занимаетъ женщина.

Другія женщины въ это время дѣлаютъ свое дѣло на площади, гдѣ выстроенъ Фландрскій полкъ. Онѣ врываются въ ряды его и заманиваютъ солдатъ.

Наступаетъ ночь; голодная толпа жаритъ на городской площади на кострѣ убитую лошадь и насыщается полусырыми кусками мяса. Часть ея укрывается въ залѣ Національнаго собранія и въ безобразіяхъ проводитъ тамъ ночь.

Въ полночь наконецъ прибыла Парижская національная гвардія съ своимъ командиромъ Лафайетомъ. Они заставили его силой слѣдовать за ними. Теперь они въ Версали окружаютъ дворецъ и съ ними оказалось нѣсколько тысячъ хулигановъ; съ своей стороны національная гвардія Версаля также осаждаетъ дворецъ. Король въ плѣну, вмѣстѣ со всѣмъ правительствомъ, и беззащитенъ. Пока Лафайетъ держится на ногахъ, толпа сдерживается. Въ 5 часовъ утра онъ предается отдыху. Его отсутствіемъ пользуется толпа, врывается во дворецъ, убиваетъ двухъ тѣлохранителей, проникаетъ въ покои королевы, которая едва спасается въ комнаты короля. Въ эту минуту является Лафайетъ съ своими гренадерами. Съ мраморнаго двора, гдѣ тѣснится толпа, поднимается крикъ: «въ Парижъ» и король повинуется этому приказанію. Участь французской монархіи рѣшена.

И потянулось въ Парижъ похоронное шествіе французской монархіи, а вмѣстѣ съ нею либеральной конституціи. Озлобленіе до крайности возбужденной толпы перешло въ противоположный экстазъ. Одна изъ спутницъ Мальяра, будущаго руководителя сентябрьскихъ убійствъ, слышала, что Лафайетъ обѣщалъ отъ имени королевы, что «она будетъ любить свой народъ и будетъ къ нему привязана, какъ Христосъ къ церкви». Всѣ умилены и обнимаются, гренадеры національной гвардіи надѣваютъ на королевскихъ тѣлохранителей свои шапки въ знакъ братанія. Все прекрасно. «Народъ завоевалъ своего короля».

5 Плѣненіе короля 6 октября 1789 г.

Въ центрѣ шествія королевская семья и сотня депутатовъ въ экипажахъ, за ними артиллерія съ женщинами, сидящими верхомъ на пушкахъ; за этимъ обозъ съ мукой; королевскіе конногвардейцы, имѣя сзади на лошади національнаго гвардейца; далѣе Парижская національная гвардія, за ними люди съ пиками, женщины — пѣшкомъ, верхомъ, въ фіакрахъ и телѣжкахъ. Впереди этой толпы несутъ на двухъ шестахъ отрѣзанныя головы двухъ тѣлохранителей, убитыхъ въ комнатахъ королевы. Въ Севрѣ останавливаются у парикмахера, который долженъ завить и напудрить эти головы: ихъ заставляютъ кланяться, раздаются смѣхъ и шутки; ѣдятъ и пьютъ по дорогѣ; чокаются съ тѣлохранителями; кричатъ и стрѣляютъ; мужчины и женщины, взявшись за руки, поютъ и пляшутъ въ грязи. Таково новое братство. Это похороны всѣхъ законныхъ авторитетовъ; торжество дикой силы надъ разумомъ; ужасный политическій карнавалъ, предшествуемый знаменіемъ смерти, влечетъ за собой всѣ власти Франціи — короля, министровъ, депутатовъ, чтобы заставить ихъ управлять сообразно съ его безуміемъ и держать ихъ подъ пиками до той поры, когда ему вздумается ихъ зарѣзать.

На этотъ разъ, кончаетъ Тэнъ, нѣтъ мѣста для сомнѣнія: терроръ установился и надолго.

Описаніе похода парижанъ въ Версаль у Тэна можно назвать классическимъ эпизодомъ въ его сочиненіи. Здѣсь его талантъ изображать физіологію людской толпы могъ проявиться безъ ущерба. Описаніе взятія Бастильи у Тэна представляется одностороннимъ, потому что въ немъ не дано мѣста безпримѣрному увлеченію идеей свободы, сопровождавшему іюльское возстаніе. Въ событіяхъ же 5-го и 6-го октября не было идеализма. Это не есть возстаніе, вызванное страхомъ, что реформы будутъ пріостановлены, что надежда на лучшія времена будетъ обманута. Это проявленіе властолюбія парижской демократіи съ помощью голодающей толпы — первая изъ тѣхъ попытокъ подчинить себѣ Францію и ея правительство, которыя затѣмъ не разъ повторялись. 14-е іюля обезпечило Національное собраніе отъ попытки ограничить его самовластіе; 5-е и 6-е октября были порабощеніемъ какъ королевскаго правительства, такъ и самого Національнаго собранія и побѣдой столичной охлократіи надъ свободой.

Значеніе этой новой характеристики октябрьскихъ событій, которую мы находимъ у Тэна, яснѣе обнаружится, если мы сравнимъ его описаніе съ вычурнымъ изложеніемъ у нѣкоторыхъ изъ прежнихъ историковъ. Демократическіе историки всего болѣе настаиваютъ на томъ, что походъ парижанъ на Версаль былъ вызванъ новымъ заговоромъ двора противъ Національнаго собранія и дѣла свободы. Новая дислокація войскъ, банкетъ, данный офицерамъ Фландрскаго полка въ Версальскомъ дворцѣ, и предпочтеніе, оказанное тамъ бѣлой кокардѣ передъ трехцвѣтной, служатъ для нихъ явными признаками заговора и потому, напримѣръ, версальскій банкетъ описанъ такъ подробно и съ такимъ паѳосомъ у Мишле. Несмотря однако на это, Мишле признаетъ преобладающимъ мотивомъ движенія — голодъ въ Парижѣ, и согласно съ этими двумя мотивами — политическимъ и физическимъ — онъ распредѣляетъ роли между дѣйствующими лицами. «Настоящей, несомнѣнной причиной, — говоритъ онъ, — для женщинъ и для самой несчастной толпы былъ голодъ, — для большинства же мужчинъ, какъ изъ простого народа, такъ и національной гвардіи, причиной движенія была честь, — оскорбленіе, нанесенное дворомъ парижской кокардѣ, принятой цѣлою Франціей, какъ символъ революціи». — «Женщины однако, — замѣчаетъ Мишле, — были истинными виновницами движенія, — безъ нихъ едва ли бы мужчины собрались идти на Версаль». Хотя, такимъ образомъ, Мишле признаетъ чисто физическій стимулъ — голодъ — главнымъ мотивомъ, онъ одинаково идеализируетъ всѣхъ участниковъ въ походѣ. Женщины, руководящія движеніемъ, въ его глазахъ — героини. Онъ сопоставляетъ ихъ съ Жанной д'Аркъ и съ Жанной Монфорской. Женщины были въ авангардѣ революціи, потому что онѣ больше страдали, — страдали за другихъ. На первомъ планѣ въ толпѣ женщинъ, пошедшихъ въ Версаль, въ картинѣ Мишле стоитъ мать, бѣдная мать, которая, въ то время, какъ мужъ проводитъ время на работѣ или на народной сходкѣ, остается одна въ холодной и пустой квартирѣ среди дѣтей плачущихъ, больныхъ или умирающихъ отъ голода, или — что еще тяжелѣе — среди дѣтей, укоряющихъ мать за то, что она не даетъ имъ кусочка хлѣба. За матерью идетъ бѣдная работница, которая также страдаетъ не за себя, а глядя на другихъ; идетъ женщина изъ достаточныхъ классовъ общества, потому что не въ состояніи стерпѣть общаго бѣдствія.

Правда, Мишле упоминаетъ, что въ толпѣ женщинъ, отправившихся въ Версаль, были и des filles publiques, «но, — спѣшитъ онъ прибавить, — compatissantes et charitables, comme elles le sont souvent»; были и торговки съ рынка, — но онѣ, по его мнѣнію, роялистки и руководятся, главнымъ образомъ, желаніемъ видѣть короля въ Парижѣ. Проводя всю жизнь на рынкѣ, онѣ лучше другихъ знаютъ страданія населенія, и онѣ двинулись въ Версаль — pour ramener le boulanger et la boulangère.

Съ совершенно иной точки зрѣнія взглянулъ на дѣло первый историкъ, который отнесся критически къ исторіи революціи. Зибель обратилъ вниманіе преимущественно на политическій характеръ движенія на Версаль и кладетъ въ его основаніе обдуманный планъ перевести короля въ Парижъ, чтобы усилить вліяніе городского управленія. Онъ отвергаетъ мнѣніе, что волненіе въ Парижѣ было вызвано враждебными планами со стороны двора; онъ отрицаетъ, чтобы Людовикъ XVI имѣлъ въ то время намѣреніе тайно уйти изъ Версаля, чтобы стать во главѣ контръ-революціи, — и указываетъ на недостаточность собранныхъ въ Версалѣ войскъ; съ другой стороны, онъ отрицаетъ, чтобы голодъ былъ главной причиной движенія на Версаль, и указываетъ, что хлѣбъ въ октябрѣ былъ въ Парижѣ дешевле, чѣмъ лѣтомъ. Все это, по мнѣнію Зибеля, служило только поводомъ для демагоговъ, чтобы возбудить народъ. Но прежде эта агитація была сдерживаема до извѣстной степени городскими властями, — теперь же члены городского управленія были сами недовольны королемъ: они сердились на него за то, что онъ не утверждалъ декрета Національнаго собранія касательно обнародованія «деклараціи правъ». Эту декларацію Лафайетъ, стоявшій, какъ начальникъ національной гвардіи, во главѣ Парижа, считалъ своимъ личнымъ дѣломъ, и потому онъ не противодѣйствовалъ агитаторамъ, увлекавшимъ народъ въ Версаль. Фактическія доказательства Зибель видитъ въ томъ, что толпа не думала о перенесеніи столицы въ Парижъ и что этотъ лозунгъ былъ данъ ей свыше; затѣмъ въ томъ, что національная гвардія хотѣла разогнать толпу, но что городскіе чиновники и офицеры изъ штаба Лафайета воздерживали ее отъ этого; наконецъ въ томъ, что 5 октября уже въ 10 часовъ утра вице-президентъ городского совѣта, Вовилье, отправился въ Версаль, когда національная гвардія еще и не помышляла о походѣ туда, и увѣдомилъ министровъ, что національная гвардія выступаетъ въ Версаль съ тѣмъ, чтобы принудить дворъ переселиться въ Парижъ.

Тэнъ не склоненъ видѣть въ движеніи на Версаль обдуманнаго политическаго плана муниципальныхъ властей. Онъ выставляетъ на видъ роль, которую играли въ революціи грубые инстинкты и безсознательное броженіе толпы подъ вліяніемъ физическихъ стимуловъ и увлеченія пущенными въ ходъ доктринами. Для него это движеніе — физіологическій процессъ, «нарывъ, вскрывшійся на воспаленномъ и больномъ тѣлѣ». Роль, которую при этомъ играли физическіе и идейные стимулы, распредѣляется имъ по-ровну, «Съ одной стороны, — говоритъ онъ, — тутъ дѣйствовали страсти желудка и женщины, возмутившіяся вслѣдствіе дороговизны; съ другой стороны, — страсти мозга и мужчины, увлекавшіеся жаждою власти. «Такъ какъ наши руководители, — разсуждали мужчины — намъ не повинуются, то пойдемте и заставимъ ихъ слушаться». — Тэнъ считаетъ разсказъ объ оскорбленіи національной кокарды и объ измѣнѣ двора легендой, сфабрикованной для оправданія мятежа, но признаетъ, что эта легенда содѣйствовала рѣшимости перевести короля въ Парижъ. Въ противоположность Мишле, который говоритъ: «Не нужно искать здѣсь вліянія партій, — онѣ дѣйствовали, но сдѣлали мало», Тэнъ указываетъ, что подкупъ игралъ большую роль и что роздано было много денегъ особенно для того, чтобы сманить на сторону парижской демократіи солдатъ Фландрскаго полка; но Лафайета и членовъ городского совѣта Тэнъ считаетъ непричастными движенію — и признаетъ, что національная гвардія насиловала своихъ начальниковъ.

Таковъ общій взглядъ Тэна на причины и характеръ похода парижанъ на Версаль. Взглядъ этотъ въ общихъ чертахъ ближе къ истинѣ, чѣмъ другіе, и оправдываетъ натуралистическую манеру автора при объясненіи историческихъ событій. Полное мастерство Тэна проявляется въ самомъ описаніи шествія на Версаль и того, что тамъ происходило, гдѣ Тэну приходится быть не историкомъ или политикомъ, а живописцемъ. Здѣсь его способъ рисовать съ натуры, его умѣнье собирать для эффекта яркія черты, совершенно на мѣстѣ; здѣсь даже необычный реализмъ его въ образахъ и выраженіяхъ болѣе умѣстенъ, чѣмъ гдѣ-либо, — ибо выхваченъ изъ жизни и содѣйствуетъ правдивости картины. Сравнимъ, напримѣръ, у Мишле и у Тэна сцену, когда на площади пришедшія изъ Парижа женщины стараются поколебать вѣрность выстроеннаго тамъ Фландрскаго полка. У Мишле эти женщины являются ангелами мира: онѣ бросаются къ солдатамъ, умоляя ихъ не стрѣлять въ національную гвардію и не причинять зла народу. Какія это были женщины — Мишле не говоритъ; но онъ посвящаетъ цѣлую прочувствованную страницу одной изъ нихъ, расточая ей патетическіе эпитеты: «Impétueuse, charmante, terrible, Théroigne de Méricourt ne sentait nul obstacle… Elle avait eu des amours, — но въ то время y нея была только одна страсть, жестокая, смертельная, за которую она поплатилась дороже, чѣмъ жизнью — любовь къ революціи». Тэнъ же, напротивъ, даетъ намъ маленькую жанровую картинку, которая не уступаетъ картинкамъ Брейгеля — беззастѣнчивымъ реализмомъ, но и жизненной правдой.

Но не только это: значеніе и послѣдствія версальскихъ событій поняты Тэномъ вѣрнѣе, чѣмъ апологетами демократіи 1789 года. Мишле совершенно доволенъ результатами похода на Версаль: ему не приходитъ на умъ ни малѣйшаго сомнѣнія относительно вредныхъ послѣдствій, которыя имѣло это событіе на самый исходъ революціи. Въ его глазахъ, «народъ завоевалъ своего короля», и онъ предается мистическимъ сравненіямъ отношеній государя къ націи съ узами новобрачныхъ, которые должны жить по средневѣковой поговоркѣ «à un pain et à un pot».

Тэнъ же, руководясь политическимъ смысломъ тѣхъ разсудительныхъ очевидцевъ, кого онъ называетъ «les trois meilleurs esprits de la révolution» — Малле-Дюпана, Мирабо и Малуэ, характеризуетъ положеніе дѣла ихъ отзывами и образнымъ сравненіемъ съ отвѣснымъ склономъ, по которому катилась революція и на которомъ отнынѣ ни король, ни Національное собраніе не имѣли средствъ затормозить ее, — король по своей нерѣшительности, а Собраніе потому, «что, ослѣпляемое, насилуемое, увлекаемое впередъ какъ своими теоріями, такъ и партіей, служившей ему опорою, оно каждымъ изъ своихъ декретовъ только ускоряло паденіе». Это заключеніе служитъ вмѣстѣ съ тѣмъ Тэну, по принятой имъ манерѣ, эпиграфомъ для второй части его книги, въ которой онъ разсматриваетъ законодательную дѣятельность Національнаго собранія.

Къ этому можно только прибавить, что въ походѣ парижанъ на Версаль было что-то роковое, неизбѣжное, какъ вообще во всей французской революціи. Движеніе 5 октября и обусловленное имъ торжество Парижа было естественнымъ результатомъ тогдашняго политическаго положенія дѣлъ, т. е. того значенія Парижа какъ культурнаго центра во Франціи, которое такъ мѣтко выяснилъ Токвиль въ своемъ сочиненіи о Старомъ порядкѣ. По мѣрѣ того, какъ меркло значеніе королевскаго Версаля, поднимался авторитетъ Парижа, издавняго очага французской демократіи. Замѣчательно, что однимъ изъ первыхъ постановленій парижскихъ избирателей было требованіе, чтобы столица была переведена изъ Версаля въ Парижъ. Осуществленіе этого требованія и вмѣстѣ съ тѣмъ тиранія Парижа надъ правительствомъ Франціи были неизбѣжны въ 1789 году потому, что это правительство было глубоко раздвоено и между двумя органами его, Національнымъ собраніемъ и королемъ, существовало, при коренномъ антагонизмѣ въ принципахъ, — непреодолимое недовѣріе. Но побѣдой Парижа предопредѣлялся дальнѣйшій ходъ революціи. Съ замѣчательной прозорливостью установилъ это уже весною 1790 года Малуэ{22}. Отвергая весьма популярную въ началѣ революціи химеру «королевской демократіи», т. е. монархіи съ народовластіемъ, Малуэ утверждалъ, что такая форма немыслима въ государствѣ съ 25 милліонами жителей. Такая форма могла только привести къ установленію въ самой столицѣ народнаго правленія, подчиненнаго господствующей партіи, делегаты которой были всегда деспотами въ провинціи. Малуэ вѣрно пророчилъ паденіе монархіи и деспотизмъ якобинцевъ.

2. Анархія узаконенная

Не даромъ Тэнъ, отступая отъ метода своихъ предшественниковъ, началъ свою исторію революціи съ изображенія народныхъ массъ, ихъ настроенія и ихъ дѣйствій въ первые мѣсяцы революціи въ провинціи и въ самомъ Парижѣ. Результатъ своего подробнаго изслѣдованія Тэнъ выразилъ въ словѣ «самородная анархія». Королевскій призывъ къ обновленію Франціи прежде всего привелъ къ тому, что «старый порядокъ» сразу раскрошился и всякій порядокъ исчезъ въ странѣ. Это весьма затруднило установленіе новаго порядка и усложнило задачу того Собранія, которое было призвано возродить Францію. Тѣмъ болѣе важны были для успѣха этого возрожденія составъ и способъ дѣятельности этого Собранія, его подготовленность къ возложенной на него задачѣ, его пониманіе окружавшей его среды и положенія дѣла. Съ обсужденія этихъ вопросовъ Тэнъ и начинаетъ исторію Національнаго собранія.

Онъ разсматриваетъ Національное собраніе, какъ массу — рисуетъ обстановку, среди которой ему приходилось дѣйствовать изучаетъ его дѣятельность съ внѣшней, театральной и съ психологической стороны. Очень искусно подготовляетъ Тэнъ читателя къ тому выводу, который составляетъ цѣль его критики, — что политическая дѣятельность Національнаго собранія представляетъ собой не что иное, какъ громадную политическую ошибку. Для достиженія этой цѣли Тэнъ ведетъ читателя въ залу засѣданій, на галлереи, отведенныя для публики, дѣлаетъ его непосредственнымъ зрителемъ — и доказываетъ ему во-очію, что Національное собраніе не обладало ни однимъ изъ условій, необходимыхъ для законодателей, которымъ поручена полная реорганизація страны, что Собранію недоставало ни безопасности и независимости извнѣ, ни порядка и хладнокровія внутри, ни здраваго практическаго смысла, ни политической дисциплины, ни признанныхъ и компетентныхъ руководителей.

Зала засѣданій слишкомъ обширна, — она своей громадностью заставляетъ оратора возвышать голосъ и невольно впадать въ паѳосъ (porte à la déclamation). Число депутатовъ слишкомъ велико — ихъ больше 1.000 — чтобы предсѣдатель былъ въ состояніи поддерживать среди нихъ тишину и порядокъ. Нерѣдко до 200 человѣкъ говорятъ заразъ. Публика на галлереяхъ принимаетъ живое участіе въ засѣданіяхъ и этимъ еще болѣе содѣйствуетъ возбужденію ораторовъ, которые, подобно актерамъ, увлекаются увлеченіемъ публики и оттого впадаютъ въ постоянное преувеличеніе въ выраженіяхъ и мысляхъ. Въ этомъ новомъ неопытномъ собраніи никто еще не привыкъ жертвовать своимъ самолюбіемъ для общаго дѣла; каждый говоритъ и дѣйствуетъ подъ впечатлѣніемъ минуты. Напримѣръ, во время обсужденія важнаго проекта о національномъ банкѣ, одинъ депутатъ вдругъ предлагаетъ, чтобъ каждый пожертвовалъ на алтарь отечества серебряную пряжку, которую тогда носили на башмакахъ. Сказавъ свою рѣчь, этотъ депутатъ торжественно кладетъ свою пряжку на столъ передъ президентомъ — и его предложеніе единогласно принимается Собраніемъ. Такими неожиданными эпизодами постоянно прерывались самые серьезные доклады. Оттого депутаты утромъ не знаютъ, что они будутъ дѣлать вечеромъ (et sont à la merci de toutes les surprises). Не даромъ американецъ Моррисъ сравниваетъ засѣданіе съ шальной стрѣльбой, когда изъ 1.000 выстрѣловъ развѣ только одинъ направленъ не въ пустое пространство! Тэнъ даже въ знаменитомъ засѣданіи въ ночь на 5-е августа, когда были отмѣнены огульно всѣ средневѣковыя привилегіи сословій, городовъ и провинцій, видитъ не что иное, какъ неожиданную интермедію, во время которой энтузіазмъ овладѣлъ всѣми до головокруженія. Этому внѣшнему отсутствію дисциплины соотвѣтствуетъ, по замѣчанію Тэна, внутренняя причина постояннаго безпорядка. Депутаты воспитаны въ понятіяхъ и преданіяхъ салонной жизни XVIII вѣка; они всѣ слишкомъ чувствительны и слишкомъ привыкли къ разговорнымъ формамъ и манерамъ, доведеннымъ до крайней вѣжливости. Попавши на политическую арену среди оскорбительныхъ преній и безцеремонныхъ противорѣчій, сдѣлавшись жертвой ненавистныхъ инсинуацій, непрерывныхъ клеветъ и открытыхъ нападеній, они тотчасъ выходятъ изъ себя. Они не только сами экзальтированы, но проникнуты потребностью постояннаго новаго воодушевленія. Имъ мало оглушительныхъ рѣчей, которыя произносятся на ихъ трибунѣ, и они заставляютъ повторять въ залѣ Собранія трогательныя рѣчи, которыя были произнесены Неккеромъ или другими въ городской ратушѣ. Засѣданія всегда начинаются съ чтенія привѣтственныхъ адресовъ или угрожающихъ доносовъ, и нерѣдко прерываются депутаціями и процессіями, которыя съ музыкой являются въ залу Національнаго собранія. Оттого эти засѣданія такъ часто представляютъ зрѣлище патріотической оперы, и этой страстью французскихъ законодателей къ театральности пользуются постороннія лица не только для личныхъ цѣлей и рекламъ, но и для политическихъ интригъ. По своему обычаю, Тэнъ выражаетъ свою мысль, — что Національное собраніе все болѣе и болѣе поддавалось увлеченію подъ вліяніемъ возбужденныхъ и политически неразвитыхъ народныхъ массъ, — между прочимъ, въ слѣдующей смѣлой и рельефной метафорѣ, не поддающейся переводу: «Dans се grand banquet national que l’Assemblée croyait conduire, et auquel, portes ouvertes, elle appelait toute la France, elle s’est d’abord enivrée d’un vin noble; mais elle a trinqué avec la populace, et par degrés sous la pression de ses convives, elle est descendue jusqu’aux boissons frelatées et brûlantes, jusqu’à l’ivresse malsaine, et grotesque, d’autant plus grotesque et malsaine qu’elle persiste à se prendre pour la raison».

«Но даже въ трезвыя минуты, — говоритъ Тэнъ, — Собраніе не можетъ руководиться указаніемъ разума, потому что ни въ какомъ французскомъ законодательномъ собраніи, за исключеніемъ двухъ слѣдующихъ, не было такъ мало политическихъ головъ». Анализируя составъ Національнаго собранія, Тэнъ указываетъ на то, что почти всѣ практическіе и дѣловые люди, которыхъ можно было найти въ тогдашней Франціи, преимущественно среди администраціи, въ парламентахъ и въ провинціальныхъ собраніяхъ, были исключены изъ Національнаго собранія. Изъ 677 депутатовъ третьяго сословія только 10 занимали видныя должности.

Любопытно однако обратить вниманіе на то, какъ смотрѣли на дѣло въ началѣ революціи люди, на которыхъ Тэнъ возлагаетъ свои надежды. Оказывается, что и они поддавались общему теченію. Мы возьмемъ для примѣра одного изъ этихъ 10-ти — Малуэ, который былъ интендантомъ въ морскомъ министерствѣ и пользовался полнымъ довѣріемъ нѣсколькихъ министровъ. Тэнъ, какъ мы видѣли, считаетъ Малуэ однимъ изъ трехъ лучшихъ умовъ тогдашняго времени, и въ этомъ съ нимъ нужно согласиться; онъ нерѣдко руководится въ своихъ сужденіяхъ мнѣніями Малуэ и даже заимствовалъ у него основную идею своего сочиненія о революціи: «Ce n’est pas une révolution, mais une dissolution qui s’opère au profit de quelques hommes pervers» (Mém. de Mal. II, p. 186). И что же оказывается? Сила господствовавшей теоріи была такъ велика, что даже интенданты, т. е. администраторы стараго порядка — если они были не на сторонѣ реакціи — раздѣляли тѣ принципы, которые были осуществлены революціей, и даже предлагали тѣ самыя практическія мѣры, которыя, по мнѣнію Тэна, вызвали «узаконенную анархію». Вотъ что, между прочимъ, читаемъ мы въ рѣчи, произнесенной Малуэ передъ его избирателями: «La volonté générale est la véritable souveraine puissance devant laquelle tous les obstacles disparaissent» (I, p. 228), a въ проектѣ инструкцій, составленномъ Малуэ и принятомъ избирателями, сказано: «Се sont nos pouvoirs que vous allez exercer et il n’en est aucun qui n’émane du peuple… Que l’intérêt de tous, qui sera la seule limite de vos pouvoirs, soit aussi la règle invariable de votre conduite. Accablés depuis longtemps par le pouvoir absolu, mais éclairés maintenant sur nos véritables intérêts, nous avons à réparer les fautes et les malheurs de plusieurs siècles» (p. 232). Что же касается до практическихъ мѣръ, то въ этомъ же проектѣ высказывается не только требованіе, чтобы одному Національному собранію было предоставлено право давать свое согласіе на законы и налоги и утверждать ихъ — «que l’Assemblée des États Généraux soit reconnue solennellement la seule puissance compétente pour consentir et sanctionner les lois et les impôts», но требуется полное уничтоженіе администраціи и передача ея въ руки выборныхъ властей: «que les intendants soient supprimés, leur administration pouvant être utilement exercée par les états provinciaux et leurs commissaires»; требуется даже, чтобы полиція была предоставлена городскимъ властямъ, свободно избраннымъ населеніемъ. Конечно, Малуэ возставалъ, какъ и Мирабо, не противъ монархіи, а противъ произвола и деспотизма министровъ и сознавалъ: «que le peuple а besoin d’être gouverné», что народъ неспособенъ быть правительствомъ: но дѣло въ томъ, что вышеизложенные принципы были несовмѣстны съ монархіей, и предложенныя выше реформы должны были перенести центръ тяжести государственной власти къ толпѣ избирателей, — а именно къ этому стремилась и масса депутатовъ, политику которыхъ осуждаетъ Тэнъ. Мы имѣемъ такимъ образомъ здѣсь предъ собою образчикъ того, до какой степени даже такіе опытные и благоразумные представители высшей бюрократіи, какъ Малуэ, увлекались модной реакціей противъ бюрократіи и теоріей непосредственнаго и правительствующаго народовластія.

Въ составъ большинства Національнаго собранія входили безызвѣстные адвокаты и мелкіе чиновники, съ юности вращавшіеся въ узкомъ кругу канцелярской рутины, прерываемой только философическими прогулками въ фантастическія пространства подъ руководствомъ Руссо и Рейналя. Къ нимъ примыкало около 100 другихъ депутатовъ, подобныхъ имъ по своему развитію, и 208 священниковъ, раздѣлявшихъ ихъ точку зрѣнія. Такимъ образомъ, составилось большинство въ 650, къ которымъ присоединилось около 50 искреннихъ теоретиковъ (de nobles philosophes), не считая слабохарактерныхъ, плывущихъ по теченію, и честолюбивыхъ, которые пристаютъ туда, гдѣ ожидаютъ успѣха, Всего хуже то, что новые политики, непригодные для возложеннаго на нихъ дѣла, считаютъ себя ко всему способными и что ихъ неопытность равняется ихъ самообольщенію. Для нихъ не существуетъ сомнѣнія — и они всегда проникнуты убѣжденіемъ въ своей непогрѣшимости. Они считаютъ себя слишкомъ просвѣщенными, чтобы руководиться фактами, когда наступилъ вѣкъ разума. Поэтому они, сообразно съ манерой Руссо, дѣйствуютъ де дуктивно, выводя все изъ отвлеченныхъ понятій о правѣ и государствѣ. При такомъ настроеніи пренія этого политическаго собранія похожи на засѣданія общества литераторовъ, гдѣ одинъ членъ за другимъ читаетъ свою рѣчь безъ отношенія къ предшествовавшей и послѣдующей. Въ то время, когда горѣли замки и подвергались разграбленію городскія ратуши, подвозъ хлѣба былъ пріостановленъ и все общество распадалось, — 54 оратора записались на пренія о правахъ человѣка — и «это скучное и усыпительное пустословіе», «эта метафизическая галиматья» продолжалась цѣлыя недѣли, подобно тому, какъ схоластическіе богословы спорили о свѣтѣ на горѣ Ѳаворской въ ту минуту, когда Магометъ громилъ изъ пушекъ стѣны Константинополя. При такомъ положеніи дѣлъ руководителями какъ націи, такъ и Національнаго собранія сдѣлались головорѣзы (les casse-cou). Они имѣли на своей сторонѣ два преимущества, и эти преимущества были такъ значительны, что обезпечивали за ними навсегда преобладаніе. Во-первыхъ, на ихъ сторонѣ была господствовавшая теорія, и они одни готовы были довести ея осуществленіе до конца. Ихъ вліяніе въ этомъ отношеніи было тѣмъ сильнѣе, что не только большинство депутатовъ, но и самые умѣренные — и даже члены оппозиціи — исходили изъ той же теоріи, самые упорные изъ привилегированныхъ въ своихъ инструкціяхъ отстаивали права человѣка, и Мунье, главный противникъ демагоговъ, руководилъ депутатами третьяго сословія, когда они провозгласили себя Національнымъ собраніемъ. Но если бы даже большинство, наконецъ, отказалось идти за этими вождями, — оно было бы насильно принуждено къ этому возмутившимся народомъ, который Собраніе постоянно само поощряло, и публикой на галлереяхъ, которой собраніе предоставило непосредственное вліяніе на пренія и голосованіе. Въ этой публикѣ главную роль играла шайка изъ 750 человѣкъ, правильно организованная и состоявшая на жалованьѣ. Тэнъ сообщаетъ любопытныя свѣдѣнія объ организаціи этой закулисной силы и о непосредственномъ участіи ея въ драмѣ, которая тогда разыгрывалась. Всѣ насилія со стороны толпы, овладѣвшей галлереями, остаются не только безнаказанными, но и встрѣчаются съ одобреніемъ; депутаты же, которые жалуются на такое насиліе, призываются къ порядку, и вмѣшательство зрителей — ихъ крики, ихъ брань и угрозы разсматриваются какъ необходимая принадлежность законодательной дѣятельности Собранія — «sont introduites comme un rouage régulier dans l'opération législative».

Насилія не ограничиваются, впрочемъ, перерывами и угрозами въ залѣ засѣданія; по выходѣ изъ нея на улицѣ депутаты преслѣдуются, подвергаются личнымъ оскорбленіямъ и опасности; многіе изъ нихъ принуждены защищаться оружіемъ. И народная ярость направлена не только противъ депутатовъ, отстаивавшихъ обособленіе штатовъ, но даже противъ тѣхъ, которые высказывались въ чисто практическихъ вопросахъ несогласно съ господствующимъ взглядомъ; такъ, напримѣръ, экономистъ Дюпонъ, произнесшій рѣчь противъ ассигнацій, былъ встрѣченъ на улицѣ съ ругательствами и увлеченъ къ Тюльерійскому бассейну, и только патруль спасъ его отъ погруженія.

Національное собраніе ухудшило свое положеніе и состояніе страны своимъ постановленіемъ, чтобы никто изъ депутатовъ не могъ занять министерскаго поста, — оно такимъ образомъ отказалось взять на себя всю отвѣтственность за управленіе. Если бы вожди большинства были министрами, они не только сами набрались бы многихъ практическихъ свѣдѣній, которыхъ имъ недоставало, увидали бы многое въ иномъ свѣтѣ, но и Собраніе посредствомъ ихъ познакомилось бы съ практикой и выступило бы изъ своей академической роли. Съ другой стороны, этимъ средствомъ Національное собраніе избавило бы себя отъ постоянной подозрительности и страха подкоповъ и заговоровъ со стороны двора. Учрежденный Собраніемъ «Розыскной комитетъ» для разслѣдованія преступленій противъ націи, возобновлявшійся каждый мѣсяцъ и состоявшій изъ неопытныхъ и легковѣрныхъ дѣятелей, своими обысками и доносами на мнимые заговоры только волновалъ общественное мнѣніе и приводилъ въ трепетъ самое Собраніе, ибо въ этомъ отношеніи, какъ во многихъ другихъ, Собраніе не отличалось ничѣмъ отъ народа. Такимъ образомъ, заключаетъ Тэнъ: Національное собраніе руководилось при разрушеніи стараго зданія и при постройкѣ новаго двумя одинаково вредными побужденіями — страхомъ и теоріей.

Нельзя не признать, что въ живой, пластической характеристикѣ Національнаго собранія, которую мы могли намѣтить здѣсь только въ общихъ чертахъ, Тэнъ обнаружилъ свою обычную наблюдательность и что многіе изъ его упрековъ совершенно справедливы.

Національное собраніе было не только первымъ демократическимъ правительствомъ во Франціи, но и вообще представляетъ собою первую политическую арену, на которой демократія могла свободно развернуть свои силы, испробовать свои теоріи и осуществить свои идеалы. Отъ этой юной демократіи, которая въ своемъ наивномъ энтузіазмѣ полагала, что вмѣстѣ съ новыми лучшими принципами переродились и самые люди, — нельзя было требовать той внутренней дисциплины и того самообладанія, которыя выработываются только борьбой, нельзя было требовать убѣжденія, добываемаго только опытомъ, что политическая жизнь слагается изъ равновѣсія различныхъ силъ и что политическій прогрессъ достигается путемъ сдѣлокъ. Депутаты 1789 г. не походили на римскихъ сенаторовъ, которые греческому послу показались сонмомъ царей и которые говорили только, когда доходила до нихъ очередь и консулъ обращался къ нимъ лично съ вопросомъ, — въ римскомъ сенатѣ царилъ духъ чинныхъ патриціевъ, уважавшихъ существующее какъ порядокъ, установленный богами, и этотъ сенатъ былъ составленъ исключительно изъ лицъ, выросшихъ въ военной дисциплинѣ. Національное же собраніе состояло изъ людей, жаждавшихъ высказать то, что такъ долго у всѣхъ таилось на сердцѣ, и вѣрившихъ, какъ гуманисты временъ ренесанса, что наступила весна человѣчества, что теперь только и стоитъ жить и дѣйствовать. Этимъ объясняется то, что самыя важныя постановленія принимались иногда случайно, по предложенію малоизвѣстныхъ депутатовъ, имена которыхъ сохранились въ исторіи только благодаря этому поводу. Нѣкоторыя изъ свойствъ Національнаго собранія можно объяснить тогдашнимъ воспитаніемъ или національнымъ характеромъ французовъ. Тэнъ приводитъ, напримѣръ, замѣчаніе современника революціи, — женевца Дюмона, что если бы набрать на улицахъ Лондона и на улицахъ Парижа случайную толпу человѣкъ въ 100 и предложить имъ взять на себя управленіе страной, то въ Парижѣ на это согласились бы 99 изо 100, а въ Лондонѣ 99 изо 100 отказались бы. Дюмонъ прибавляетъ, что французы считаютъ себя способными побѣдить всѣ препятствія — avec ни peu d'esprit. Это очень вѣрно, но стоитъ только немного всмотрѣться въ исторію разныхъ демократій, чтобы убѣдиться, что во всякой крайней демократіи всякій считаетъ себя достойнымъ быть министромъ и генераломъ и всякій грамотей — способнымъ трактовать о всѣхъ безъ исключенія ученыхъ или спеціальныхъ предметахъ.

Когда третье сословіе выбирало депутатовъ, оно имѣло въ виду борьбу съ привилегированными классами и съ абсолютизмомъ, и потому естественно, что оно брало своихъ вождей не изъ числа интендантовъ, военныхъ командировъ и членовъ парламентской магистратуры, которые въ большинствѣ были заинтересованы въ сохраненіи стараго порядка, — а, напротивъ, изъ той среды, которая наиболѣе сочувствовала новымъ демократическимъ стремленіямъ. Но преобладаніе идеологовъ надъ земскими людьми объясняется не одними политическими тенденціями. Малуэ, сужденіямъ котораго Тэнъ такъ довѣряетъ, сознается, что во время выборовъ онъ былъ изумленъ скудостью въ тогдашней Франціи независимыхъ землевладѣльцевъ, и на этомъ основаніи онъ считалъ невозможнымъ для Франціи конституціонный образъ правленія. Если при этомъ принять во вниманіе, что громадное большинство этихъ независимыхъ по своему положенію людей принадлежало къ дворянству, имѣвшему свое особое представительство, то становится яснымъ, почему въ 1789 г. выборъ въ депутаты отъ третьяго сословія палъ преимущественно на людей наиболѣе пропитанныхъ демократическими идеями. А при такомъ положеніи дѣла руководителями общественнаго движенія естественно сдѣлались адвокаты, которые благодаря своей профессіи, пріучающей ихъ прислушиваться къ настроенію своей аудиторіи и угождать ей, должны выдаваться и пользоваться популярностію во всякомъ демократическомъ обществѣ{23}. Мы по этому поводу дополнимъ изложеніе Тэна очень интереснымъ замѣчаніемъ астронома Бальи о роли, которую пришлось тогда играть адвокатамъ и литераторамъ. «Я долженъ замѣтить, — говоритъ Бальи въ своихъ мемуарахъ {24}), — о собраніи парижскихъ избирателей, — а это примѣнимо и вообще къ тогдашней Франціи, — что «литераторы» {25}) пользовались въ немъ большимъ нерасположеніемъ. Между тѣмъ они (les gens de lettres) — самые просвѣщенные люди, если не относительно каждаго частнаго предмета, то, по крайней мѣрѣ, относительно общихъ вопросовъ, и это оттого, что имъ приходилось болѣе другихъ упражнять свой умъ, и они лучше знаютъ, какимъ образомъ его примѣнить къ дѣлу». Бальи объясняетъ неуспѣхъ литераторовъ на выборахъ тѣмъ, что ихъ было не много; «въ собраніи было два господствовавшихъ класса — купцы и адвокаты; — купцы мало знаютъ литераторовъ, а что касается до адвокатовъ, которые были въ состояніи ихъ оцѣнить, то между ними всегда существуетъ соперничество». Но затѣмъ Бальи приводитъ еще другую, болѣе существенную причину: «философъ, — говоритъ онъ, — любитъ свободу, онъ знаетъ достоинство человѣка, но онъ требуетъ всего болѣе, чтобы миръ не былъ нарушенъ вокругъ него; онъ хочетъ, чтобы свѣтъ распространялся, чтобы человѣкъ вступилъ въ свои права, но постепенно и безъ усилій; онъ опасается толчковъ и насильственныхъ революцій. Причина этого очень проста: онъ сравниваетъ то, что хотятъ купить, съ той цѣной, которую за это надо дать. Когда великій народъ захочетъ свободы, ничто не можетъ помѣшать ему достигнуть ея. Мудрецъ думаетъ, что этотъ естественный срокъ не слѣдуетъ насильственно сокращать; въ своихъ разсчетахъ онъ принимаетъ въ соображеніе и плюсъ, и минусъ, и полагаетъ, что извѣстный минусъ предпочтительнѣе плюса, купленнаго общественными бѣдствіями и кровью нашихъ братьевъ».

Все, что составляетъ причину неуспѣха философовъ въ сильно возбужденномъ обществѣ и въ минуту взрыва демократическихъ страстей, — доставляло, напротивъ, популярность людямъ, привыкшимъ аппелировать къ страстямъ, сообразоваться съ настроеніемъ общества и подниматься на этой волнѣ — людямъ, неразборчивымъ на средства, лишь бы достигнуть извѣстнаго эффекта, ихъ ближайшей цѣли. Понятно, что такимъ образомъ адвокаты были не только естественными, то-есть неизбѣжными, но и лучшими вождями для того общества, которое желало демократическаго переворота во что бы то ни стало, и Бёркъ былъ такъ же правъ, когда онъ поставилъ въ вину адвокатамъ неистовства революціи, какъ и первый президентъ Національнаго собранія, знаменитый ученый Бальи (l’homme juste, какъ онъ названъ въ протоколѣ парижскихъ избирателей), приписавшій имъ съ полной признательностію успѣхъ революціи.

Но, кромѣ того, опредѣляя вліяніе адвокатовъ на революцію, не слѣдуетъ забывать, что они были обязаны этимъ вліяніемъ не только своему профессіональному характеру, своей наклонности увлекаться господствующими мнѣніями и опережать ихъ, но что причина, ихъ преобладанія имѣетъ болѣе глубокіе историческіе корни. Адвокаты были не только естественными вождями воинствующей демократіи, но, можно сказать, ораторами многочисленнаго и могущественнаго класса, значеніе котораго восходитъ до самой ранней эпохи французской монархіи и который оставилъ глубокіе слѣды въ судьбахъ французскаго народа. Это тотъ классъ, изъ котораго выходили средневѣковые легисты и къ которому во время французской революціи принадлежало почти все чиновничество. Замѣчательно, что во Франціи этотъ классъ всегда имѣлъ много точекъ соприкосновенія и много общаго въ умственномъ складѣ съ низшимъ духовенствомъ. Какъ въ средніе вѣка классъ чиновниковъ — клерки — въ значительной степени набирался изъ духовенства и изъ духовныхъ школъ, такъ и во время революціи почти всѣ curés оказались на сторонѣ адвокатовъ (leurs pareils). И въ средніе вѣка этотъ классъ клерковъ, легистовъ и адвокатовъ противопоставлялъ исторически сложившимся «кутюмамъ» сухую догму, выведенную изъ римскаго права, былъ главнымъ врагомъ феодальныхъ притязаній и церковной автономіи, и съ неумолимой логикой теоретиковъ проводилъ въ жизнь отвлеченную идею государственнаго единства и государственнаго интереса. Но такъ какъ въ средніе вѣка отвлеченное государство слагалось изъ конкретныхъ феодальныхъ формъ подъ знаменемъ монархіи, то эти клерки и легисты были самыми вѣрными слугами монархіи, и не одинъ изъ нихъ поплатился своей жизнью за слишкомъ ревностныя услуги, оказанныя королю противъ феодальнаго строя. Но уже тогда эти защитники государства были очень склонны къ демократическимъ тенденціямъ и охотно сводили, слѣдуя римскимъ юристамъ, власть короля на народную волю. Въ 1789 же г., когда можно было окончательно побѣдить феодализмъ только на основаніи принципа народовластія, и когда монархія оказалась на сторонѣ «стараго порядка», этотъ классъ естественно предался безъ всякихъ сдержекъ своимъ демократическимъ инстинктамъ и своей наклонности преобразовать существующее во имя отвлеченной политической теоріи, и сдѣлался такимъ же ревностнымъ слугой народовластія, какъ прежде монархіи.

Отъ Пьера Дюбуа, извѣстнаго адвоката конца XIII в.{26}, до адвокатовъ революціи и ихъ союзника, аббата Сіеса, тянется непрерывная цѣпь, и тѣ же самые архитекторы, которые создали французскую монархію, работали въ 1789 году надъ устройствомъ французской республики; но работали на этотъ разъ на полномъ просторѣ, не какъ слуги, а какъ господа Франціи, не сообразуясь съ историческими правами и условіями жизни, а исключительно руководясь начерченнымъ ими отвлеченнымъ планомъ. Конечно, философъ, о которомъ говоритъ Бальи, сталъ бы строить иначе. Но, чтобы судить объ этой работѣ и о достоинствѣ плана, нужно принять въ соображеніе роль, которую издавна играли эти архитекторы въ исторіи Франціи, и тѣ обстоятельства, которыя ихъ вдругъ внезапно сдѣлали полновластными распорядителями судебъ Франціи. Иностранцы, особенно англичане и американцы, которые на своей родинѣ не знали бюрократическаго элемента и ничѣмъ ему не были обязаны — изумлялись тому, что происходило на ихъ глазахъ, и по своему это объясняли.

Слѣдуя указаніямъ тогдашняго американскаго посла въ Парижѣ, умнаго и безпристрастнаго Морриса, Тэнъ распредѣляетъ депутатовъ Національнаго собранія на три группы: 1) партію аристократовъ, къ которой Моррисъ причисляетъ прелатовъ, парламентскую магистратуру и ту часть дворянъ, которые желали по-прежнему составлять особый штатъ въ государствѣ; 2) среднюю или умѣренную, состоявшую изъ людей съ честными намѣреніями (ayant des intentions droites), искренно желавшихъ хорошаго правительства, но слишкомъ увлеченныхъ книжными теоріями; и, наконецъ, 3) партію бѣснующихся (enragés), самую многочисленную, состоявшую по Моррису изъ разряда лицъ, которыхъ въ Америкѣ называютъ кляузниками (gens de chicane), изъ толпы священниковъ и тѣхъ людей, которые при всякомъ переворотѣ стоятъ за перемѣну, потому что недовольны своимъ положеніемъ».

Въ основу своей критики какъ самаго хода революціи, такъ и ея результатовъ Тэнъ кладетъ понятіе цѣлесообразной реформы. Осуждая революцію съ точки зрѣнія тѣхъ полезныхъ реформъ, которыя она сдѣлала невозможными, Тэнъ подкрѣпляетъ свой взглядъ двумя разрядами доводовъ — фактическими и теоретическими. Фактическими аргументами противъ революціи служатъ ему сужденія и отзывы современниковъ, которые наблюдали надъ ходомъ событій, сочувствовали реформамъ, но предостерегали отъ увлеченій и вѣрно предсказывали ихъ вредныя послѣдствія. Аргументами второго рода служатъ Тэну общія разсужденія о государствѣ и обществѣ.

Что касается до критики, заимствованной Тэномъ у современниковъ революціи, то онъ сумѣлъ очень искусно воспользоваться ею. Нельзя не сознаться, что сгруппированные у Тэна отзывы многихъ замѣчательныхъ людей, сочувствовавшихъ сначала перевороту 1789 г., но затѣмъ, когда дѣло зашло слишкомъ далеко, осуждавшихъ его, производятъ сильное впечатлѣніе, особенно сужденія иностранцевъ, не прямо заинтересованныхъ во французскихъ событіяхъ.

Дѣйствительно, самую основательную и въ то же время самую рѣзкую и ѣдкую критику дѣятельности тогдашней революціонной партіи и самую вѣрную оцѣнку послѣдствій революціи можно найти въ отзывахъ современныхъ государственныхъ людей Англіи и Америки, приведенныхъ Тэномъ. Уже въ 1789 г. Питтъ заявилъ, что французы «перешли линію свободы» (ont traversé la liberté, какъ приведены слова Питта у Тэна), а нѣсколько мѣсяцевъ спустя Бёркъ предсказывалъ въ своей книгѣ о революціи, что исходомъ ея будетъ военная диктатура и «самый абсолютный деспотизмъ, который когда-либо существовалъ подъ небесами».

Но еще болѣе вѣски въ этомъ случаѣ отзывы американскихъ государственныхъ людей, которые имѣли столько основанія сочувствовать тому, что совершалось во Франціи. Они съ самаго начала, можно сказать — до начала революціи — стали опасаться ея крайностей и дѣлали всевозможныя усилія, чтобы удержать своихъ друзей на почвѣ умѣренности и практической политики. За два мѣсяца до собранія Генеральныхъ штатовъ Моррисъ пишетъ Вашингтону: «Я, республиканецъ, бывшій, такъ сказать, вчера еще членомъ того собранія, которое начер- тало одну изъ самыхъ республиканскихъ между всѣми республиканскими конституціями, — я не перестаю проповѣдывать уваженіе къ государю, вниманіе къ правамъ дворянства и умѣренность не только относительно цѣли, но и относительно средствъ къ ея осуществленію». А Джефферсонъ, представитель радикальной демократіи въ Америкѣ, уговаривалъ Лафайета и другихъ патріотовъ въ ту критическую минуту, когда Національное собраніе во имя народовластія отказалось подчиниться королю: «войти съ королемъ въ соглашеніе, обезпечить свободу печати, свободу совѣсти, судъ посредствомъ присяжныхъ, свободу личности (habeas corpus) и законодательство посредствомъ выборныхъ изъ народа, — требованія, которыя навѣрно были бы исполнены, — и затѣмъ разойтись и дать новымъ учрежденіямъ возможность оказать свое дѣйствіе на народъ и сдѣлать его способнымъ для дальнѣйшихъ успѣховъ, при чемъ они могутъ быть увѣрены, что имъ всегда будутъ представляться удобные случаи потребовать и большаго». За двѣ недѣли до взятія Бастиліи Моррисъ писалъ: «они хотятъ американскую конституцію съ королемъ вмѣсто президента, не думая о томъ, что у нихъ нѣтъ американскихъ гражданъ, чтобы вынести на плечахъ такую конституцію. Если у нихъ окажется настолько здраваго смысла, чтобы предоставить дворянамъ, въ качествѣ дворянъ, извѣстную долю народной власти, эта либеральная конституція, вѣроятно, упрочится. Но въ противномъ случаѣ Франція обратится (dégénérera) въ чистую монархію или въ обширную республику-демократію. А эта можетъ ли упрочиться? И не думаю; я даже увѣренъ въ противномъ, развѣ только при условіи, что вся нація преобразится».

И не успѣли еще вполнѣ обнаружиться въ жизни Франціи послѣдствія самоуправства и тираніи парижской демократіи, — какъ другъ Вашингтона уже совершенно ясно созналъ безсиліе Національнаго собранія и приближеніе террора, и въ минуту всеобщаго энтузіазма произнесъ надъ революціей слѣдующій роковой приговоръ: «это похоже на полетъ испуганныхъ птицъ; трудно сказать, куда онѣ сядутъ, до того онѣ летятъ въ-разсыпную. Эта несчастная страна, заблудившаяся въ погонѣ за метафизическими химерами, представляетъ собою умственному взору лишь громадную развалину: члены Собранія въ одно и то же время повелители и рабы, взбалмошные въ теоріи и неопытные (novice) на практикѣ; захвативъ всѣ правительственныя обязанности (fonctions) и не будучи въ состояніи исполнить ни одной изъ нихъ, — они сняли съ этого одичавшаго и свирѣпаго народа всякую узду, налагаемую религіей и авторитетомъ! Такое положеніе дѣла не можетъ продлиться. Достославный случай упущенъ, и на этотъ разъ, по крайней мѣрѣ, революція не удалась».

Революція была дѣломъ неудавшимся! — это тяжелый упрекъ, и особенно тяжелъ онъ въ устахъ представителя демократической республики, которая сумѣла съ такимъ успѣхомъ отстоять свою независимость и дать себѣ прочную конституцію.

Къ этимъ обличеніямъ революціонной партіи со стороны современниковъ ея Тэнъ присоединяетъ упреки, которые онъ ей дѣлаетъ съ практической точки зрѣнія; все, что возможно возразить противъ революціонныхъ стремленій во имя справедливости, гуманности и политическаго благоразумія, то сказано у Тэна, и этотъ отдѣлъ его очень поучителенъ для людей, привыкшихъ руководиться въ общественныхъ вопросахъ воображеніемъ, страстью или поверхностной рутинной догматикой. Радикальнымъ доктринерамъ Тэнъ внушаетъ, что государственное устройство должно сообразоваться съ политическими условіями страны. «Смотря по народу, эпохѣ и степени цивилизаціи, смотря по внѣшнему и внутреннему положенію, всякое равенство или неравенство, гражданское или политическое, можетъ или перестать быть полезнымъ или быть вреднымъ, и поэтому заслуживать, чтобъ законодатель его сохранилъ или уничтожилъ».

Послѣдователямъ Руссо и «общественнаго договора» Тэнъ доказываетъ, «что члены государства со всѣми своими предками составляютъ одно національное тѣло и, только благодаря существованію этого организма, они получили возможность жить, размножаться, работать, пріобрѣтать, просвѣщаться и умножать унаслѣдываемый запасъ благоденствія и значенія, которымъ теперь сами пользуются. Потому, не только главный интересъ, но и первый долгъ каждаго гражданина долженъ быть направленъ къ сохраненію и благоденствію этого организма; и потому законъ не долженъ имѣть въ виду выгоду ни меньшинства, ни большинства, а всего общества. Этого основного положенія никто не долженъ нарушать — ни большинство, ни меньшинство, ни собраніе представителей, выбранныхъ народомъ, ни самый народъ, даже если бы онъ былъ единодушенъ». «Пародъ не имѣетъ нрава произвольно распоряжаться общимъ достояніемъ (res publica), рисковать имъ по своей фантазіи, жертвовать имъ ради приложенія извѣстной теоріи или интереса одного класса, даже если бы этотъ классъ былъ самымъ многочисленнымъ, ибо государство принадлежитъ не одному поколѣнію, а составляетъ общее достояніе какъ современныхъ, такъ и всѣхъ прошлыхъ и всѣхъ грядущихъ поколѣній». Каждое поколѣніе есть только временный распорядитель и отвѣтственный хранитель драгоцѣннаго и славнаго наслѣдія, полученнаго отъ предшествовавшаго съ обязанностью передать его въ цѣлости слѣдующему поколѣнію.

Всѣ эти соображенія, высказанныя Тэномъ, нужно признать вполнѣ справедливыми и чрезвычайно полезными, какъ начала, которыми слѣдуетъ руководиться при обсужденіи современныхъ намъ событій, относительно которыхъ мы можемъ быть участниками. Но примѣнимость этихъ началъ къ прошлому Франціи весьма условна. Въ данномъ случаѣ, напр., приходится сказать, что насильственный переворотъ, осуждаемый Тэномъ, былъ въ значительной степени подготовленъ всей предшествующей исторіей Франціи и его успѣху содѣйствовалъ цѣлый рядъ благопріятныхъ условій. У Тэна демократія 1789 года слишкомъ имѣетъ характеръ силы — искусственно и, слѣдовательно, произвольно вызванной. Историкъ относится къ ней, по выраженію одного римскаго трибуна у Ливія о патриціяхъ, «точно она съ неба свалилась», и не имѣетъ корней въ прошедшемъ. Она какъ будто вся создана утопической и отвлеченной теоріей XVIII в. Но эта теорія никогда бы не имѣла такой силы, если бы не выражала собой до извѣстной степени дѣйствительности, подготовленной исторіей. Contrat social не сдѣлался бы кораномъ французской демократіи, если бы не соотвѣтствовалъ ея политическимъ потребностямъ. Французская демократія руководилась теоретической логикой, но потому, что этой логикѣ соотвѣтствовалъ инстинктъ ея страстей.

Далѣе цѣнность вышеприведенныхъ соображеній умаляется тѣмъ, что мы не въ состояніи взвѣсить, насколько при тогдашнихъ условіяхъ королевская власть при старомъ порядкѣ была въ состояніи осуществить необходимыя реформы. Въ возможности этого сомнѣваются даже приверженцы королевской власти и строгіе критики революціи, какъ, напримѣръ, графъ Ривароль, который замѣчаетъ въ своихъ мемуарахъ: «Нѣтъ сомнѣнія, что король даже при помощи дѣльныхъ (bons) министровъ былъ недостаточно могущественъ, чтобы произвести хотя одну изъ великихъ реформъ, которыхъ мы сдѣлались свидѣтелями» {27}.

Нужно также не упускать изъ вида отреченіе отъ власти со стороны самой монархіи, которое, конечно, обусловливалось не одними личными свойствами Людовика XVI — его нерѣшительностью и мнительностью относительно собственнаго права и обязанностей, а какъ бы сознаніемъ немощи тогдашней королевской власти разрѣшить историческій споръ между феодализмомъ и демократіей, — и своей неспособности предупредить или устранить революцію коренною реформой. Этотъ фактъ засвидѣтельствованъ приверженцами монархіи, писателями, сужденіемъ которыхъ Тэнъ въ другихъ вопросахъ такъ часто руководился. Какъ, напримѣръ, рельефно изображена въ мемуарахъ Малуэ эта немощь монархіи: «Правительство, говоритъ онъ, — въ 1789 году обращалось къ цѣлой Франціи и потомъ къ Генеральнымъ штатамъ съ вопросомъ: что же нужно дѣлать? что я могу сдѣлать? чего хотятъ меня лишить, и что мнѣ оставить{28}), «que vent-on retrancher de mon autorité, que m’en laissera-t-on?» Ту же самую мысль выражаетъ Ривароль, когда говоритъ, что съ призваніемъ Генеральныхъ штатовъ государственная власть была какъ бы на время устранена (comme suspendu). Наступило какое-то междуцарствіе, хотя король этого не замѣчалъ (Riv., р. 220).

Разсматривая образъ дѣйствія Національнаго собранія, Тэнъ, какъ мы видѣли, упрекаетъ его въ томъ, что оно слишкомъ руководилось страхомъ и недовѣріемъ къ правительству. Мы не станемъ здѣсь обсуждать вопроса, насколько можно было въ дѣйствительности опасаться, что Людовикъ XVI послѣдуетъ примѣру Карла I и возьмется за оружіе, и другого вопроса, насколько такая попытка имѣла бы успѣхъ, ибо это значило бы вдаваться въ область предположеній. Но необходимо имѣть въ виду фактъ, что демократія 1789 года и Національное собраніе не могли не бояться реакціи и что побѣжденная партія своимъ безтактнымъ поведеніемъ дѣлала все возможное, чтобъ усилить этотъ страхъ {29}). За доказательствомъ мы опять обратимся къ Малуэ, который, напримѣръ, говоритъ, что послѣ 5-го октября огромное число членовъ большинства, не сочувствовавшихъ обороту, который приняли дѣла, не рѣшились, однако, противодѣйствовать ему въ виду раздраженія аристократической партіи; они, напротивъ, полагали, вопреки своему желанію, что ихъ безопасность обусловлена торжествомъ демократической партіи, къ какимъ бы средствамъ она ни прибѣгала.

Вообще, сила событій рѣдко играла такую роль, какъ во время французской революціи, и дѣйствовала такимъ ошеломляющимъ образомъ на всѣ партіи, и эта сила событій имѣла, конечно, не меньше вліянія на характеръ революціи, чѣмъ отвлеченная теорія, которой руководилась демократическая партія. Такое наблюденіе было сдѣлано еще современниками революціи; Малуэ, напримѣръ, возстаетъ противъ заблужденія тѣхъ, которые считали Францію увлеченною революціей и большинство Національнаго собранія мятежниками, и утверждаетъ, что прогрессивный ходъ событій вызвалъ и развилъ общее настроеніе{30}. Въ другомъ мѣстѣ Малуэ обращаетъ вниманіе на то, что притязанія Національнаго собранія все возрастали и что, напримѣръ, временная отмѣна королевской власти до окончанія конституціи была новой доктриной, которую многіе депутаты сочли допустимой (admissible), хотя бы отвергли ее за два мѣсяца передъ тѣмъ.

* * *

Предшествующая характеристика Національнаго собранія служитъ объясненіемъ его дѣятельности. Съ свойственнымъ ему организаторскимъ талантомъ, Тэнъ разбиваетъ обширный, относящійся сюда матеріалъ на двѣ группы: les destractions et les constructions — разрушительную и созидательную дѣятельность Національнаго собранія.

Какъ строгій обличитель недостатковъ стараго порядка, Тэнъ вовсе за него не стоитъ и въ краткой формулѣ устанавливаетъ то, что подлежало немедленной отмѣнѣ. Два основныхъ порока, говоритъ онъ, требовали двухъ реформъ — основанныя на феодальномъ правѣ привилегіи и абсолютизмъ. Поэтому нужно было облегчить невыносимое бремя, лежавшее на большинствѣ населенія вслѣдствіе существованія привилегій, и нужно было подчинить распоряженіе общественнымъ достояніемъ со стороны правительства дѣйствительному и правильному контролю, такъ какъ прежнее правительство смотрѣло на это общее достояніе какъ на свою частную собственность и распоряжалось имъ произвольно и расточительно. Большаго пока было не нужно, и такъ какъ король охотно соглашался на эти реформы, то вся революція могла бы совершиться, но выраженію Артура Юнга, посредствомъ простого голосованія въ Національномъ собраніи (d'un tour de scrutin).

6 Людовикъ XVI

Въ доказательство своей мысли Тэнъ приводитъ извѣстную «декларацію отъ 23 іюня». Онъ ее разсматриваетъ отвлеченно, безъ всякаго отношенія къ тогдашнимъ обстоятельствамъ, анализируетъ ее и приходитъ къ заключенію, что она могла бы быть полезной для Франціи.

Поэтому, прежде чѣмъ коснуться разсужденій Тэна объ этой пресловутой деклараціи, намъ нужно напомнить читателю тѣ событія, которыя ее вызвали и о которыхъ Тэнъ не упоминаетъ, хотя бы они могли послужить сильнымъ подспорьемъ для его взглядовъ на общіе принципы и злоупотребленіе ими во время французской революціи.

Извѣстно, что правительство Людовика XVI, рѣшившись, подъ вліяніемъ своихъ финансовыхъ затрудненій, созвать Генеральные штаты обнаружило величайшую непредусмотрительность. Эти штаты представляли собою средневѣковое учрежденіе, давно забытое — со времени послѣднихъ Генеральныхъ штатовъ протекло почти столько же времени, сколько отдѣляетъ Государственную Думу отъ соборовъ XVII вѣка — забытое настолько, что правительство обратилось къ людямъ свѣдущимъ и несвѣдущимъ за справками объ организаціи штатовъ. Въ старыхъ Генеральныхъ штатахъ каждый штатъ засѣдалъ отдѣльно и составлялъ свои отдѣльныя постановленія. Такъ какъ эти постановленія не были обязательны для правительства, то ни способъ голосованія, ни число депутатовъ отъ каждаго штата не были опредѣлены закономъ. Но въ 1789 году правительство по настоянію Неккера отступило отъ стараго обычая и въ созывной грамотѣ предоставило третьему штату двойное число депутатовъ противъ каждаго изъ двухъ первыхъ, оставивъ открытымъ вопросъ о способѣ голосованія отдѣльно по штатамъ или же сообща. Повидимому, Неккеръ руководился при этомъ аналогіей съ только что введенными «провинціальными (земскими) собраніями», также состоявшими изъ депутатовъ трехъ штатовъ, но составлявшихъ одно общее собраніе. Такъ какъ на обязанности этихъ провинціальныхъ собраній лежало и распредѣленіе податей, то естественно было непривилегированнымъ членамъ этихъ собраній предоставить одинаковую силу съ привилегированными. Но примѣненіе этого пріема къ Генеральнымъ штатамъ, т. е. общее голосованіе и удвоеніе голосовъ третьяго штата Неккеръ не рѣшился ввести, какъ новшество, или былъ не въ состояніи провести черезъ королевскій совѣтъ — и весь вопросъ остался открытымъ, чреватый роковыми послѣдствіями.

Созданная этимъ неизвѣстность должна была вызвать большія недоумѣнія со стороны избирателей и депутатовъ. Третій штатъ долженъ былъ желать преобразованія Генеральныхъ штатовъ въ одно общее собраніе и могъ истолковывать свое двойное представительство въ томъ смыслѣ, что и само правительство этого желаетъ. Напротивъ, депутаты привилегированныхъ сословій должны были опасаться, что удвоеніе третьяго штата приведетъ въ общемъ собраніи къ отмѣнѣ не только податныхъ, но и всѣхъ сословныхъ и почетныхъ привилегій дворянства и духовенства — и потому желали сохраненія прежняго голосованія по отдѣльнымъ штатамъ. Правительство же молчало, предоставляя штатамъ самимъ разобраться между собой.

7 Аббать Сіесъ.

На другой день послѣ торжественнаго открытія Генеральныхъ штатовъ, депутаты вернулись въ зданіе des Menus Plaisirs для провѣрки своихъ полномочій. Для третьяго штата, какъ болѣе многочисленнаго, была отведена большая зала, гдѣ наканунѣ засѣдали всѣ три штата въ присутствіи короля; для первыхъ двухъ штатовъ были отведены двѣ меньшія залы. Дворянство и духовенство тотчасъ и приступили къ провѣркѣ: третій же штатъ объявилъ, что провѣрка должна быть произведена сообща и что онъ не приступитъ къ провѣркѣ, пока къ нему не присоединятся прочіе штаты. Такъ начались пререканія между штатами: они происходили посредствомъ комиссій, въ которыхъ приняли участіе и правительственные комиссары, — и затянулись па нѣсколько недѣль, не приводя ни къ какому результату. Чисто организаціонный вопросъ превратился въ политическій, волнуя умы и раздражая страсти какъ въ самомъ Собраніи, такъ и внѣ его, въ Версалѣ и въ Парижѣ. Наконецъ, партія Сіеса, примѣнявшая къ политической организаціи ариѳметическую схему, — признававшая дворянство и духовенство меньшинствомъ, составляющимъ лишь два процента, взяла верхъ съ помощью демократическихъ страстей и увлеченія народовластіемъ внутри и внѣ собранія и довела дѣло до кризиса. По предложенію Сіеса, точнѣе формулированному безвѣстнымъ Леграномъ, депутаты третьяго штата объявили себя правомѣрнымъ Національнымъ собраніемъ, пригласили другихъ депутатовъ къ нимъ присоединиться и приступили къ провѣркѣ полномочій съ тѣмъ, что отсутствующіе утратятъ право на званіе депутата. Напрасно благоразумное и трезвое меньшинство протестовало противъ этого превышенія власти, напрасно краснорѣчивый трибунъ французской демократіи, Мирабо, предостерегалъ своихъ товарищей, что они выродятся въ тирановъ и что онъ предпочелъ бы жить при такихъ условіяхъ въ Константинополѣ, чѣмъ въ Парижѣ. Натискъ страстей и давленіе галлереи и общественнаго мнѣнія были такъ сильны, что революціонный принципъ преодолѣлъ и мало по малу сами депутаты первыхъ двухъ штатовъ стали примыкать къ Національному собранію, сначала священники (curés) изъ крестьянъ, потомъ и либеральное меньшинство дворянской палаты.

8 Мирабо.

Въ этомъ фактѣ заключалось не только самовольное рѣшеніе сословнаго вопроса, лишеніе дворянства и церкви ихъ издавнихъ политическихъ правъ, но — что еще было важнѣе — превышеніе власти относительно монарха, лишеніе его принадлежавшаго ему права принимать участіе въ коренномъ конституціонномъ вопросѣ — организаціи народнаго представительства. Наконецъ, всего существеннѣе было то, что во всемъ этомъ заключался захватъ депутатами третьяго штата (узурпація) верховной власти — присвоеніе себѣ значенія Учредительнаго собранія.

Все это не преминуло обнаружиться очень скоро. Правительство, наконецъ, всполошилось и рѣшилось вмѣшаться въ дѣло. Предположено было снова созвать Генеральные штаты въ парадное засѣданіе въ присутствіи короля, который долженъ былъ тамъ заявить свою волю. Но этикетъ требовалъ соотвѣтствующаго дѣлу убранства залы, и она была предоставлена декораторамъ безъ надлежащаго предувѣдомленія депутатовъ. Когда они въ свое время пришли ко дворцу, они нашли свою залу запертой. Въ возбужденномъ состояніи, увлекаясь трагизмомъ минуты, страхомъ реакціи и героизмомъ роли, которую они были готовы сыграть, депутаты отправились въ близъ лежащую залу (Jeu dе Paume) и тамъ, ещё болѣе разгоряченные ораторствомъ, поклялись не расходиться, пока не дадутъ Франціи конституціи. Нашелся среди нихъ только одинъ настолько твердый, что подписался протестующимъ.

Исторія любитъ такія сцены, и онѣ представляютъ благодарный предметъ для художника. И въ этомъ случаѣ собраніе въ залѣ игры въ мячъ увѣковѣчено живописцемъ. Но если принять во вниманіе послѣдствія, если взвѣсить принципъ, во имя котораго всё произошло, то нужно сказать, что это было проявленіемъ того же захватнаго права, которое проходитъ черезъ всю революцію, той же анархіи правовыхъ и нравственныхъ понятій, которая превратила «мирное обновленіе» Франціи въ кровавую революцію.

Самоволіе депутатовъ сдѣлало невозможнымъ сдѣлку между монархомъ и народнымъ представительствомъ. Оставалось одно изъ двухъ — или правительство должно было распустить превысившихъ свою власть депутатовъ, что вѣроятно привело бы къ острому приступу всеобщей анархіи или къ полному стушеванію правительственной власти, что и повлекло за собою хроническую анархію.

Могла ли декларація 23 іюня, возникшая при такихъ обстоятельствахъ, удовлетворить депутатовъ, какъ это полагаетъ Тэнъ? Несомнѣнно, королевское правительство сдѣлало въ своей деклараціи то, съ чего оно должно было бы начать. Оно указало рядъ реформъ и опредѣленно высказалось по жгучему вопросу объ отношеніяхъ между штатами. Конечно, Генеральные штаты могли положить декларацію 23 іюня въ основу своей дальнѣйшей политической дѣятельности тѣмъ болѣе, что главный поводъ къ раздору былъ устраненъ: дворянство само отказывалось отъ всѣхъ податныхъ привилегій. Согласившись на королевскую декларацію, Національное собраніе избѣгло бы столкновенія съ монархическимъ принципомъ и могло бы вводить реформы въ «единеніи съ королемъ»; или, какъ говоритъ Тэнъ, въ силу того, что на основаніи деклараціи «преобладаніе перешло бы къ депутатамъ третьяго сословія, они были бы въ состояніи законнымъ способомъ, безъ потрясеній, выполнить, умножить и привести къ окончанію съ согласія государя и черезъ него всѣ полезныя реформы».

9 Присяга въ Версалѣ въ «Jeu de Paume" 20 іюня 1789 г.

Но по поводу деклараціи 23 іюня невольно вспомнишь слова Шиллера, которыя такъ нерѣдко приходится примѣнять къ исторіи:

Was man von der Minute ausgeschlagen

Bringt keine Ewigkeit zurück.

Французская монархія пропустила время.

Дѣло въ томъ, что всѣ тогдашнія партіи видѣли въ деклараціи 23 іюня начало реакціи и побѣду феодальной придворной партіи надъ либеральнымъ министерствомъ вслѣдствіе того, что Неккеръ отсутствовалъ въ торжественномъ засѣданіи, гдѣ Людовикъ XVI обнародовалъ свою декларацію. Уже этого одного факта, что въ минуту всеобщаго томительнаго ожиданія существенныхъ реформъ королевскій манифестъ явился не залогомъ прогрессивныхъ стремленій правительства, а признакомъ его наклонности къ реакціи — уже этого факта было достаточно, чтобы внушить всеобщее недовѣріе къ нему. Не только поклонники новаго демократическаго принципа, но и приверженцы либеральной монархіи и даже умѣренные сторонники стараго порядка, какъ маркизъ де-Феррьеръ осуждали декларацію и оправдывали образъ дѣйствія Національнаго собранія, которое не обратило вниманія на нее. Они находили, что декларація запоздала, что обнародованіе ея было произведено безтактно и при оскорбительной обстановкѣ и что она была пагубна по своимъ послѣдствіямъ. Всѣ эти упреки легко подтвердить отзывами, заимствованными изъ записокъ современниковъ, стоявшихъ на сторонѣ короля противъ революціи.

Относительно того, что декларація запоздала, монархистъ графъ Ривароль совершенно согласенъ съ Бальи, защитникомъ Національнаго собранія и демократіи. — Бальи сообщаетъ свой разговоръ съ однимъ изъ министровъ, который его спросилъ нѣсколько дней спустя послѣ 23 іюня: «Почему же Національное собраніе не довольно? Если бы король издалъ 10 лѣтъ тому назадъ подобную декларацію, развѣ она не была бы принята съ восторгомъ?» — «Да, конечно, — отвѣтилъ Бальи, — 10 лѣтъ тому назадъ!». Такой же вопросъ ставитъ себѣ въ своихъ мемуарахъ Ривароль и объясняетъ плохой успѣхъ деклараціи прежде всего тѣмъ, что она появилась слишкомъ поздно: «Для дѣйствій людскихъ существуетъ такая же пора, какъ и для дѣйствій природы: шестью мѣсяцами раньше эта декларація была бы принята какъ величайшее благодѣяніе, когда-либо оказанное государемъ своему народу». На внѣшнюю обстановку засѣданія жалуется маркизъ де-Феррьеръ, сравнивая ее съ ненавистными для французовъ мѣрами, которыми старая королевская власть устраняла оппозицію парламентовъ (la séance royale offrit l'odieux appareil d'un lit de justice). Но оскорбительны были не только внѣшніе пріемы: оцѣпленіе зданія Генеральныхъ штатовъ войсками, предпочтеніе, оказанное привилегированнымъ депутатамъ, которыхъ впередъ впустили въ залу, тогда какъ депутаты третьяго сословія должны были долгое время ожидать у дверей подъ дождемъ; — болѣе оскорбительный вызовъ заключался въ самой мысли покончить все дѣло о преобразованіи государства однимъ королевскимъ манифестомъ послѣ того, какъ правительство заявило о своей несостоятельности, обратилось за совѣтами и указаніями ко всему французскому народу и собрало вокругъ себя его представителей. Эту мысль проводитъ между прочимъ Ривароль: «Другая причина неуспѣха деклараціи, — говоритъ онъ, — заключалась въ томъ, что король, собравши Генеральные штаты и явившись среди нихъ, чтобы самому покончить ихъ дѣло, не могъ нанести болѣе чувствительнаго оскорбленія (affront) столькимъ лицамъ, высланнымъ со всѣхъ сторонъ государства, чтобы дать намъ хорошіе законы. Этотъ поступокъ короля раздражалъ самолюбіе, обличалъ тщетность столькихъ засѣданій, до тѣхъ поръ происходившихъ, и сводилъ Собраніе къ совершенному ничтожеству въ глазахъ націи».

10 Малуэ

Это соображеніе заставило и Малуэ, самаго разсудительнаго изъ членовъ Національнаго собранія, осуждать королевскую декларацію въ письмѣ къ своимъ избирателямъ. «Я не одобрялъ ни королевскаго засѣданія, ни его цѣли (objet), ни его повелительной формы; въ моихъ глазахъ этимъ былъ нанесенъ ущербъ какъ правамъ народа, такъ и королевскому авторитету, и я былъ того мнѣнія, что не слѣдуетъ принимать декларацію».

Послѣ королевскаго засѣданія, — говоритъ Малуэ далѣе, — депутатамъ третьяго сословія не было другого выбора, какъ настаивать на постановленіи 17 іюня, то-есть не расходиться до осуществленія конституціи. «Въ подобную великую минуту нечего было колебаться изъ-за соображенія, присоединятся ли къ намъ депутаты другихъ сословій или нѣтъ; нашимъ долгомъ было дать Франціи конституцію {31}.

Практическая безплодность деклараціи 23 іюня еще болѣе обнаруживается въ малодушіи и близорукости королевскаго правительства во время и послѣ задуманнаго ими переворота. Если это правительство рѣшилось предупредить конституцію, которая исходила бы отъ Національнаго собранія, и октроировать Франціи конституцію, то прежде всего необходимо было приготовить планъ дѣйствія и средства его осуществленія; нужно было имѣть въ виду, какимъ способомъ сломить сопротивленіе тѣхъ, которые желали реформъ, а не революціи. Но у двора не было ни плана, ни средствъ къ энергическому образу дѣйствій. Когда Людовику XVI пришли сказать, что депутаты третьяго сословія не разошлись, какъ имъ было приказано, изъ залы засѣданій, онъ отвѣтилъ съ видомъ человѣка, которому все это надоѣло и который желаетъ только, чтобы его оставили въ покоѣ: «Ну, и пусть они тамъ сидятъ», а когда вечеромъ въ тотъ же день населеніе Версаля стало волноваться и толпиться по улицамъ, сторонники монархическаго переворота забыли о войскѣ, которымъ они оцѣпили депутатовъ, и не придумали ничего лучшаго, какъ броситься къ Неккеру и упросить его примириться съ дворомъ, а это значило — принести въ жертву королевскую декларацію.

Такимъ образомъ, декларація 23 іюня была обречена на гибель не одними противниками ея, но и самими ея виновниками. Мало того, послѣдніе этимъ окончательно погубили то дѣло, которое они взялись защищать. Они вызвали открытый разрывъ между Національнымъ собраніемъ и королевскимъ авторитетомъ, поставили въ полный антагонизмъ принципы народовластія и монархіи, связали судьбу послѣдней съ участью привилегированныхъ сословій и дали Національному собранію новый поводъ узурпировать власть и усилить свои притязанія. Это одинаково ясно было сознано какъ сторонниками демократической узурпаціи, такъ и противниками ея. «Вотъ что выиграло министерство, — восклицаетъ Бальи, — этой странной сценой. Оно лишь заставило націю еще разъ осуществить на дѣлѣ свою верховную власть (un nouvel acte de souveraineté) и разрѣшить торжественнымъ способомъ столкновеніе властей въ пользу народа». А Ривароль заканчиваетъ свои размышленія о грустномъ исходѣ столкновенія между привилегированными штатами и третьимъ сословіемъ латинскимъ стихомъ: Arma tenenti omnia dat, qui justa negat{32}.

Изъ всего этого видно, что разсмотрѣніе историческихъ обстоятельствъ, при которыхъ была дана декларація 23 іюня, придаетъ вопросу о возможномъ значеніи ея, которому Тэнъ посвятилъ исключительно свое вниманіе, чисто теоретическій характеръ. Но для большей полноты критики мы послѣдуемъ за Тэномъ въ разсмотрѣніи вопроса; дѣйствительно ли удовлетворяла эта декларація всѣмъ законнымъ потребностямъ французскаго общества въ 1789 году, и дѣлала ли она, такимъ образомъ, революцію совершенно излишней?

Если мы для этого обратимся къ содержанію деклараціи, то увидимъ, что король ограничилъ свою власть, поставивъ обложеніе народа податями и заключеніе новыхъ займовъ въ зависимость отъ согласія постоянныхъ Генеральныхъ штатовъ, соглашался на совмѣстныя засѣданія трехъ штатовъ въ одномъ общемъ собраніи, и отказывался отъ многихъ злоупотребленій стараго порядка, — напримѣръ, произвольныхъ административныхъ наказаній, и выражалъ желаніе, чтобы всѣ податныя привилегіи были отмѣнены. Эта сторона деклараціи была, конечно, способна въ свое время вполнѣ удовлетворить французское общество. Если бы такія реформы были провозглашены Людовикомъ XV, или даже Людовикомъ XVI въ началѣ его царствованія, то онѣ превзошли бы всѣ ожиданія населенія и сдѣлали бы надолго Францію образцомъ политическаго прогресса для всѣхъ державъ европейскаго материка. Но въ 1789 году рѣчь шла не только о политическихъ реформахъ, а объ отмѣнѣ феодальнаго строя въ государствѣ, а именно этотъ феодальный строй королевская декларація желала сохранить, признавая его существеннымъ основаніемъ государственнаго порядка{33}. Контроль надъ финансами долженъ былъ принадлежать не представителямъ націи, а по прежнему и въ равной степени депутатамъ трехъ сословныхъ корпорацій или штатовъ: — народа, церкви и дворянства. Такой порядокъ вещей нельзя сравнивать, какъ это дѣлаетъ Тэнъ, съ англійской конституціей, гдѣ аристократіи предоставлена особая палата, и распоряженіе финансами находится исключительно въ рукахъ представительства. Во Франціи же депутатамъ третьяго штата предоставлялся только одинъ голосъ противъ двухъ, которые должны были принадлежать двумъ самостоятельнымъ корпораціямъ — церкви и дворянству. Такимъ образомъ, дворянство участвовало бы въ управленіи страной не посредствомъ аристократическаго наслѣдственнаго сената, какъ въ Англіи, а въ феодальномъ смыслѣ, въ качествѣ шляхетскаго, обособленнаго сословія, которое могло произвольно противопоставить свое «не позволимъ» и волѣ монарха и требованіямъ націи. Дѣло ухудшалось особенно тѣмъ, что король своей деклараціей предоставилъ въ исключительное вѣдѣніе привилегированныхъ штатовъ вопросъ объ отмѣнѣ или преобразованіи ихъ политическихъ и гражданскихъ привилегій {34}).

Однимъ словомъ, 23 іюня вопросъ шелъ о томъ, оставаться ли Франціи феодальной монархіей, или превратиться въ государство въ современномъ смыслѣ этого слова, и конечно, интересъ къ этому вопросу долженъ былъ вытѣснить всѣ второстепенныя соображенія о пользѣ предложенныхъ королемъ реформъ. И такъ, существенный недостатокъ деклараціи 23 іюня и главная причина ея практической непригодности заключались въ томъ, что она хотѣла сохранить въ устройствѣ государственной власти феодальный характеръ.

Но, признавая оплошность и ошибки правительства Людовика XVI, нужно однако по справедливости сказать, что не оно виновато въ неуспѣшности попытки ввести во Франціи конституціонный образъ правленія, не оно отвѣтственно за то, что реформа исказилась въ революцію и Франція вмѣсто благъ парламентской свободы получила терроръ и военную диктатуру. Виноваты во всемъ этомъ депутаты перваго созыва, виноваты своей маніей величія, находившей оправданіе для себя въ модной теоріи народовластія. Эта манія величія обнаружилась у нихъ при первой встрѣчѣ съ королевскимъ правительствомъ. Бальи свидѣтельствуетъ въ своихъ мемуарахъ, что депутаты приходили въ негодованіе отъ офиціальныхъ фразъ въ деклараціи 23 іюня, которыя они годъ тому назадъ находили бы вполнѣ естественными — напр. — «благодѣянія, которыя король предоставляетъ своему народу» и т. п.{35}.

Эта щепетильность была лишь признакомъ крайняго самомнѣнія и такихъ притязаній, которыя исключали какую либо возможность совмѣстнаго дѣйствія или компромисса съ королевскимъ правительствомъ. Когда въ упомянутомъ разговорѣ съ однимъ изъ министровъ Бальи сказалъ, что Франція удовольствовалась бы королевской деклараціей, если бы она появилась десятью годами раньше, а министръ спросилъ: «Чего же хочетъ Національное собраніе?» — президентъ этого Собранія далъ многозначительный отвѣтъ: «Elle veut faire et non pas que vous fassiez». Это значитъ, что Національное собраніе не довольствовалось ролью законодательнаго органа, а хотѣло одно всѣмъ управлять — это значило: «Исполнительная власть (монархія) да покорится законодательной» (депутатамъ). И это было сказано въ странѣ монархической по своимъ преданіямъ и по всему своему государственному строю. И немногія только свѣтлыя головы въ Національномъ собраніи, тѣ, которыя были не просто теоретиками, въ родѣ Бальи, а политиками, то-есть людьми, способными понимать потребности государства, какъ напримѣръ, Мирабо, — съ ужасомъ прозрѣвали будущее. Можно сказать, что какъ первымъ, такъ и послѣднимъ словомъ Мирабо въ его политической дѣятельности былъ протестъ во имя монархіи противъ самодержавія депутатовъ подъ покровомъ идеи народовластія. Бъ самомъ началѣ революціи Мирабо рискнулъ своей популярностью и всей своей политической будущностью, когда возсталъ противъ провозглашенія палаты третьяго сословія Національнымъ собраніемъ — и еще незадолго передъ своей смертью онъ заявлялъ, что эта узурпація была причиною всего зла (l’origine du mal) и что ошибка депутатовъ состояла въ томъ, что они захотѣли управлять королемъ, вмѣсто того, чтобы управлять посредствомъ его (gouverner le roi au lieu de gouverner par lui).

* * *

При разсмотрѣніи разрушительной дѣятельности Національнаго собранія Тэнъ прежде всего критикуетъ его образъ дѣйствій по отношенію къ аристократіи. Мы должны различать въ этой критикѣ двѣ части. Та, которая относится къ отмѣнѣ гражданскихъ послѣдствій феодализма, вполнѣ справедлива. Развязывая феодальныя отношенія между сеньёромъ и вассаломъ, помѣщикомъ и крестьяниномъ, землевладѣльцемъ и арендаторомъ, Національное собраніе поспѣшило разрубить гордіевъ узелъ; — оно произвело не реформу, а революцію; принесло въ жертву отверченному принципу частный интересъ, собственность и справедливость. Оно не поступило, какъ «Савоя въ 1771, какъ Англія въ 1845, какъ Россія въ 1861 году, — не пришло на помощь бѣднымъ, не разоряя богатыхъ», оно не осуществило свободы безъ насилій надъ собственностью, не примирило интересы и классы. Оно ничего не сдѣлало, чтобы облегчить соглашеніе между сторонами и уплату долга, основаннаго на феодальномъ правѣ, «не установило ни спеціальныхъ посредниковъ, ни кредитныхъ банковъ, ни системы срочнаго выкупа».

Послѣдствія этой оплошности также очень вѣрно представлены: большинство провинціальнаго дворянства разорено окончательно и даже лишилось насущнаго хлѣба; ибо главный его доходъ состоялъ въ сеньёріальныхъ оброкахъ, которые оно получало за землю, сданную въ вѣчное пользованіе; 123 милліона франковъ ежегоднаго дохода, то-есть два съ половиною милліарда капитала, или 5 милліардовъ франковъ по нынѣшней ихъ стоимости, перешли такимъ способомъ изъ рукъ собственниковъ въ руки чиншевиковъ, частью какъ подарокъ, сдѣланный имъ Національнымъ собраніемъ, частью по винѣ этого собранія, которое равнодушно смотрѣло на неплатежъ признанныхъ имъ обязательствъ. Все это совершенно справедливо, нужно только имѣть въ виду, что Національное собраніе было безсильно регулировать мирную и справедливую развязку феодальныхъ отношеній. Уничтоживъ королевскую власть, Національное собраніе оставило Францію безъ правителя — добычей полной анархіи, такъ какъ оно само не имѣло средствъ держать массы въ повиновеніи закону.

Не такъ легко согласиться съ Тэномъ тамъ, гдѣ онъ говоритъ о политическомъ положеніи французскаго дворянства, созданномъ декретами 1789 года. И здѣсь встрѣчаются удачныя мѣста, напримѣръ, то, гдѣ Тэнъ говоритъ о значеніи, которое можетъ имѣть въ политической жизни аристократія, благодаря независимости своего положенія, и о пользѣ, которую она можетъ принести народу, даже при демократическомъ строѣ государства.

Аристократія, — восклицаетъ Тэнъ, — подчиненная общему праву, — великое благо, когда она занята, и особенно когда ею пользуется государство сообразно съ ея способностями; въ доказательство этой мысли онъ удачно сравниваетъ общественную и политическую дѣятельность англійской аристократіи съ паразитами абсолютной демократіи, такъ называемыми politicians Соединенныхъ Штатовъ, и въ виду этого называетъ аристократію самымъ драгоцѣннымъ разсадникомъ, изъ котораго нація можетъ набирать своихъ государственныхъ дѣятелей (hommes d'État){36}.

Безпристрастнымъ наблюдателемъ является Тэнъ и тогда, когда рисуетъ трудное, унизительное положеніе родовой аристократіи при господствѣ крайней демократіи. «Если знатность, родовое богатство, достоинство характера и во внѣшнихъ пріемахъ вызываютъ лишь недоброжелательство со стороны толпы, если для того, чтобы получить ея голосъ, надо жить за панибрата съ избирательными маклерами слишкомъ грязнаго свойства, если наглое шарлатанство, вульгарное разглагольствованіе и подлая лесть — единственныя средства, чтобъ набрать голоса — въ такомъ случаѣ, какъ нынѣ въ Соединенныхъ Штатахъ или какъ нѣкогда въ Аѳинахъ (и — къ сожалѣнію приходится прибавить — «какъ нынѣ во Франціи»), аристократія удаляется въ частную жизнь и скоро впадаетъ въ праздность». И такимъ образомъ пропадаетъ даромъ одна изъ самыхъ великихъ силъ въ государствѣ: «самый лучшій и богатый результатъ прошлаго, самый обширный складъ матеріальнаго и нравственнаго капитала остается непроизводительнымъ». Но читатель Тэна будетъ въ большомъ недоумѣніи, когда захочетъ сдѣлать изъ всего этого практическій выводъ по отношенію къ событіямъ 1789 года. Неужели самое благопріятное разрѣшеніе вопроса о французской аристократіи заключалось, какъ, повидимому, полагаетъ Тэнъ, въ королевской деклараціи 23 іюня, сохранявшей за дворянствомъ положеніе шляхетскаго сословія съ особеннымъ правомъ veto въ государствѣ? Правда, Національное собраніе отвергло не только это предложеніе, но и прочія, болѣе либеральныя, комбинаціи, имѣвшія въ виду создать во Франціи наслѣдственное пэрство или верхнюю палату; но, спрашивается, годилась ли бы французская аристократія въ 1789 году для той роли, которую имѣетъ для нея въ виду Тэнъ? Онъ въ этомъ не сомнѣвается и приводитъ въ доказательство, что философія XVIII вѣка распространялась именно посредствомъ высшаго класса, что никогда не было болѣе либеральной, болѣе гуманной, болѣе склонной къ полезнымъ реформамъ аристократіи. Относительно же провинціальныхъ дворянъ Тэнъ ссылается на слова маркиза де-Феррьера, что, недовольные дворомъ и министрами, они были большею частью демократами{37}.

Но либерализмъ или демократизмъ извѣстнаго дворянства вовсе еще не служатъ ручательствомъ, чтобы оно было способно представить собою политическую аристократію. Либеральное меньшинство среди высшаго и средняго дворянства видѣло свое призваніе въ защитѣ господствовавшей въ то время теоріи народовластія, неблагопріятной для особой политической роли аристократіи въ государствѣ. Большинство же дворянъ отстаивало феодальную старину я привилегіи. Оно было въ оппозиціи королевскому правительству, пока опасалось нарушенія своихъ привилегій со стороны монархіи, — но по той же причинѣ отнеслось безусловно враждебно къ конституціи. Извѣстно, что феодальная партія въ Національномъ собраніи была до такой степени враждебна всякой сдѣлкѣ, что подавала голоса вмѣстѣ съ радикалами противъ приверженцевъ реформъ, и когда въ 1791 году зашла рѣчь о пересмотрѣ конституціи въ болѣе умѣренномъ духѣ, эта попытка оказалась несостоятельною по винѣ феодальной партіи. Затѣмъ, для того, чтобы сдѣлаться политической аристократіей, французское дворянство должно было бы прежде всего перестать быть дворянствомъ, въ смыслѣ шляхетства; но еще въ 1789 году господствовало убѣжденіе, что дворянство можетъ претендовать въ цѣломъ своемъ составѣ на политическое преимущество въ качествѣ особаго сословія, и что французскіе дворяне, принесши въ жертву свои денежныя привилегіи, должны сохранить за собой прочія корпоративныя привилегіи.

Между тѣмъ, вопреки этому шляхетскому преданію, между придворною аристократіею и среднимъ провинціальнымъ дворянствомъ не было не только никакой политической солидарности, но господствовала полная рознь интересовъ и даже вражда. «Французское дворянство, — говоритъ, напр., графъ Ривароль, — было разъединено; придворная и столичная аристократія (celle de Paris), давно уже ненавистная вслѣдствіе денежнаго ажіотажа и монополіи королевской милости, была покинута провинціальнымъ дворянствомъ». Поэтому вина въ томъ, что революція не отвела должнаго мѣста аристократіи, не сумѣла утилизировать французское дворянство, падаетъ и на самое дворянство. Причины этого нужно искать не въ однѣхъ крайностяхъ демократической теоріи, но и въ историческихъ условіяхъ, въ неподготовленности и неспособности французской аристократіи къ той роли, которую ей навязываетъ Тэнъ. Доказательствомъ справедливости этого замѣчанія служитъ дальнѣйшее поведеніе большей части французской аристократіи. Французское дворянство въ общей массѣ оставалось вѣрнымъ феодальному рыцарскому преданію не только въ эпоху перваго рѣзкаго столкновенія съ новымъ противоположнымъ началомъ, но и послѣ революціи; оно возвело въ принципъ отреченіе отъ всякой практической сдѣлки и обрекло себя на безплодную роль въ исторіи своего народа своимъ союзомъ съ клерикализмомъ, сдѣлавшись орудіемъ чуждаго государству интереса — ультрамонтанской церкви.

* * *

Всего болѣе возраженій можетъ вызвать глава, гдѣ Тэнъ разбираетъ мѣры Національнаго собранія по отношенію къ церкви. Онъ разсматриваетъ католическую церковь исключительно какъ религіозную и благотворительную корпорацію и приводитъ въ защиту неприкосновенности ея политическаго и гражданскаго строя всѣ тѣ аргументы, съ помощью которыхъ онъ отстаиваетъ пользу независимыхъ корпорацій въ государствѣ вообще. Въ послѣднемъ отношеніи у Тэна высказано очень много вѣрныхъ мыслей, напримѣръ тамъ, гдѣ онъ, сравнивая духовныя корпораціи прежней Франціи съ университетскими корпораціями Англіи и Германіи, говоритъ: «Ихъ ограда служитъ оплотомъ противъ уравнивающаго дѣйствія абсолютной монархіи или чистой демократіи. Здѣсь человѣкъ можетъ развиваться, сохраняя независимость и не напяливая на себя ливрею придворнаго льстеца или демагога; онъ можетъ пріобрѣсти достатокъ, уваженіе, авторитетъ, не будучи ничѣмъ обязанъ капризамъ королевской или народной милости; онъ можетъ твердо устоять передъ установленной властью или господствующимъ мнѣніемъ, опираясь на цѣлое учрежденіе, укрѣпленное корпоративнымъ духомъ (esprit de corps)». Согласно съ этимъ, Тэнъ вполнѣ справедливо осуждаетъ Національное собраніе за то, что оно слѣдовало доктринамъ Руссо, по которымъ демократія не должна допускать никакой связи между гражданами помимо государственной и поэтому не должна терпѣть среди себя никакихъ партій, общинъ и корпорацій.

Увлекаясь этой индивидуалистической теоріей, Національное собраніе начало, какъ говоритъ Тэнъ, превращать французскій народъ въ массу разрозненныхъ пылинокъ (unе poussière d’individus désagrégés), уничтожая всѣ корпоративныя учрежденія и коллективную собственность. Слѣдуя этой политикѣ, Законодательное собраніе нанесло рѣшительный ударъ французской сельской общинѣ: «Четыре дня спустя послѣ паденія короля, Законодательное собраніе дало неимущимъ возможность примѣнить аграрный законъ къ общиннымъ землямъ». Подъ этимъ слѣдуетъ разумѣть не пахотныя земли, составлявшія во Франціи частную собственность, а выгоны, лѣсныя и др. угодья въ нераздѣльномъ владѣніи членовъ общины. Собраніе дозволило раздѣлъ этихъ земель между обитателями общины поголовно и поровну, какъ скоро этого требовала одна треть населенія обоего пола — служанки, поденщики, пастухи, батраки и даже нищіе, жившіе милостыней. Операція эта успѣшно примѣнялась потому, что «она чрезвычайно нравилась наименѣе зажиточнымъ крестьянамъ». Вслѣдствіе этого община перестаетъ быть независимымъ собственникомъ, у нея болѣе нѣтъ никакого запаса. Въ случаѣ нужды, пусть она обременяетъ себя сборами и добавочными налогами. «Доходъ, который она могла бы имѣть въ будущемъ, теперь въ крѣпко застегнутомъ карманѣ новыхъ собственниковъ».

Въ то же время Законодательное собраніе, «принимая во вниманіе, что государство дѣйствительно свободное не должно терпѣть среди себя никакихъ корпорацій», даже таковыхъ, которыя, «посвящая себя народному просвѣщенію, оказывали услугу отечеству», даже и таковыхъ, которыя «исключительно предназначили себя службѣ въ госпиталяхъ и уходу за больными» — «упразднило всѣ конгрегаціи, братства, общества, мужскія и женскія, духовныя и свѣтскія, всякія религіозныя, благотворительныя, миссіонерскія учрежденія, семинаріи, коллегіи, Сорбонну» и пр.

Наконецъ, манія государственной централизаціи дошла до того, что Конвентъ уничтожилъ всѣ литературныя общества и всякаго рода академіи, конфисковалъ ихъ имущества, библіотеки, музеи, ботаническіе сады и захватилъ въ казну всѣ, еще не раздѣленныя, владѣнія сельскихъ общинъ, а также имущество госпиталей и другихъ благотворительныхъ учрежденій.

Нельзя не согласиться съ Тэномъ въ осужденіи такой политики, но вопросъ о судьбѣ католической церкви во время революціи не можетъ быть разрѣшенъ только на основаніи тѣхъ практическихъ и юридическихъ соображеній, которыми можно защищать, пользу общинныхъ луговъ и лѣсовъ и автономію кембриджскаго университета. Правда, и въ своемъ осужденіи церковной политики Національнаго собранія Тэнъ нерѣдко совершенно правъ въ частностяхъ; его упреки при этомъ то относятся къ отдѣльнымъ мѣрамъ, непрактичность и вредъ которыхъ онъ выставляетъ на видъ, то къ общему духу, руководившему Національнымъ собраніемъ. Тэнъ, напримѣръ, совершенно справедливо порицаетъ безусловную отмѣну церковной десятины, вслѣдствіе которой Національное собраніе, произвольно и въ ущербъ государству, увеличило доходъ землевладѣльцевъ, платившихъ десятину, не только мелкихъ, но и крупныхъ, на 14 %, т.-е. сдѣлало имъ подарокъ, равнявшійся седьмой части стоимости всего ихъ имущества. При этомъ бывали случаи, что отмѣна десятины, лежавшей на имѣніи, прибавляла къ ежегодному доходу землевладѣльца 30.000 франковъ.

Совершенно справедливо также, что поспѣшная и хаотическая распродажа церковныхъ имуществъ была не только убыточна для государства, не только повлекла за собой совершенно ненужное уничтоженіе громаднаго количества богослужебныхъ предметовъ и художественныхъ произведеній, не только повергла въ нищету большое число лицъ, — но и лишила множество госпиталей, школъ и вообще благотворительныхъ учрежденій средствъ къ дальнѣйшему существованію.

Совершенно справедливо и то, что нѣкоторыя мѣры революціоннаго правительства, касавшіяся новаго устройства церкви, не только противорѣчили духу католицизма, но и здравому смыслу; напримѣръ, предоставленіе права избирать священниковъ тѣмъ же избирателямъ, которые въ извѣстной общинѣ избирали мэра, судью и депутата — вслѣдствіе чего во многихъ мѣстностяхъ въ избраніи ксенза могли участвовать протестанты и евреи.

Наконецъ, совершенно справедливо, что требованіе присяги въ вѣрности новому церковному уставу было мѣрою ненужною, которая между тѣмъ тотчасъ заставила двѣ трети всего духовенства открыто признать себя противниками всей революціонной конституціи, внесла смуту въ каждую общину и разожгла религіозный и политическій фанатизмъ. Осуждая эту мѣру, Тэнъ высказываетъ, что сущность современнаго като- лицизма болѣе заключается въ его внѣшнемъ строѣ, чѣмъ въ его религіозномъ ученіи — и что онъ, поэтому, не можетъ допустить никакого вмѣшательства въ этотъ внѣшній строй, никакого отступленія отъ принципа, что духовная власть принадлежитъ исключительно папѣ и поставленнымъ папою епископамъ. Этого не хотѣли понять версальскіе законодатели, которые даже утверждали, что въ ихъ власти измѣнить самую религію (nous pourrions changer la religion), и что они поступаютъ очень умѣренно, если не касаются ни догматовъ, ни богослуженія, а только берутъ на себя переустроить внѣшнюю организацію церкви, безъ соглашенія съ духовною властью.

Но къ церковной политикѣ Національнаго собранія нельзя правильно отнестись, не принявъ во вниманіе того, чѣмъ была католическая церковь въ 1789 году, и какъ привыкло относиться къ ней французское государство.

Несмотря на свое космополитическое значеніе и свою зависимость отъ папы, на которой такъ настаиваетъ Тэнъ, католическая церковь имѣла во Франціи до революціи чисто феодальный характеръ: духовенству, какъ первому штату, принадлежала доля въ верховной власти; церковь владѣла на феодальномъ правѣ ¹/₅ всей поземельной собственности и имѣла непосредственное вліяніе надъ большимъ числомъ французскихъ гражданъ. Множество церковныхъ должностей были въ силу патронатства частною собственностью или короля, или прелатовъ и сеньёровъ. Церковные доходы распредѣлялись между духовными лицами на основаніи сословныхъ привилегій и случайной милости двора. При такомъ положеніи дѣлъ, столкновеніе между церковью и революціею должно было быть особенно ощутительно, но эта борьба между Національнымъ собраніемъ и французскою церковью была только продолженіемъ вѣкового историческаго процесса, и Національное собраніе въ своей церковной политикѣ только продолжало дѣло французскихъ королей. Издавна власть этихъ королей была одинаково направлена къ ограниченію вліянія церкви въ двоякомъ ея значеніи, феодальнаго и космополитическаго учрежденія. Короли боролись противъ независимости прелатовъ въ ихъ качествѣ французскихъ сеньёровъ и противъ автократіи папы, какъ главы церкви, и въ этой борьбѣ нерѣдко употребляли одного противника какъ союзника противъ другого: то созывали соборъ галликанскаго духовенства для ограниченія папскихъ притязаній, — то заключали конкордатъ съ папами и дѣлили съ ними общую добычу, т.-е. церковные доходы и раздачу бенефицій; но всегда при этомъ они имѣли въ виду подчиненіе церкви интересамъ государства. Никто не выразилъ такъ опредѣленно преобладанія этого чисто государственнаго интереса въ церковныхъ дѣлахъ, какъ великій политикъ, котораго сама церковь дала французскому государству — кардиналъ Ришелье, когда онъ обложилъ податью въ пользу государства церковныя имѣнія: «Потребности государства — реальны; потребности церкви — призрачны и произвольны».

Въ этой борьбѣ съ церковью французскіе короли никогда не задумывались переходить границу, проведенную Тэномъ; они не только касались дисциплинарныхъ правилъ церкви, но и входили въ область религіи. Уже въ ХІІI вѣкѣ легисты (Дюбуа), руководившіе королевской политикой противъ римской куріи, требовали, чтобы имущества церковныя были переданы мірянамъ, а духовенство вознаграждено «ежегоднымъ жалованьемъ». Тотъ же Пьеръ Дюбуа настаивалъ на необходимости отмѣны целибата. Въ XV вѣкѣ французское правительство открыто примкнуло къ партіи реформы, которая хотѣла заставить католическую церковь вернуться къ старинѣ, къ соборному правленію, сдѣлать выборы епископовъ свободными, то-есть независимыми отъ папы. А на Тридентскомъ соборѣ послы французскаго короля поддерживали представителя французскаго духовенства, кардинала Лотарингскаго, который потребовалъ брака священниковъ, причащенія подъ обоими видами и молитвы на народномъ языкѣ. Парижскій парламентъ не призналъ постановленій Тридентскаго собора, а французская церковь приняла только то, что относилось къ догматамъ; все же, что относилось къ внѣшнему устройству, считалось изъятымъ изъ-подъ «иноземной власти». А при Людовикѣ XIV епископъ турнейскій, которому вмѣстѣ съ Боссюэтомъ было поручено составить знаменитую декларацію галликанскаго духовенства, — утверждалъ, что паны могутъ впадать въ ересь.

Французская демократія, захватившая въ лицѣ Національнаго собранія государственную власть, задумала сразу привести въ исполненіе какъ въ государственной области, такъ и въ церковной вѣковыя традиціи прежняго французскаго правительства и завершить дѣло, которое послѣднему было не по силамъ. Какъ въ области политической, Національное собраніе устраненіемъ всѣхъ привилегій и мѣстныхъ преградъ окончательно объединило народъ и централизовало государство, такъ въ области церковной оно вздумало окончательно превратить церковь въ то, чѣмъ она въ сущности всегда была въ глазахъ французскаго правительства — въ орудіе власти — un instrument de règne. При монархическомъ режимѣ самымъ удобнымъ средствомъ для этого считался королевскій патронатъ, т. е. назначеніе на церковныя должности главою государства, королемъ. Теперь, при воцареніи демократіи, патронатъ короля былъ замѣненъ патронатомъ новаго государя, — народной массы, и назначеніе свыше уступило мѣсто непосредственному избранію снизу.

Объусловливая полученіе духовныхъ должностей, избраніемъ народнымъ, Національное собраніе становилось на ту же точку зрѣнія, на которой стояло въ XV вѣкѣ правительство Карла VII, узаконившее свободное, независимое отъ папы избраніе епископовъ. Національное собраніе только поступило радикальнѣе, ибо если партія реформы въ XV вѣкѣ хотѣла возстановить соборное правленіе и вернуть церковь къ эпохѣ аристократическаго строя, — то революція XVIII вѣка вздумала вернуться къ еще болѣе ранней эпохѣ въ исторіи церкви, когда въ ней преобладали демократическія формы и народной выборъ.

Впрочемъ, для этой цѣли Національному собранію вовсе не нужно было исходить отъ представленій о церковномъ устройствѣ первыхъ вѣковъ христіанства. Демократическія формы и вліяніе мірянъ на церковь сохранились во Франціи въ гораздо большей степени, чѣмъ это вообще извѣстно, и особенно въ сельскихъ общинахъ мы встрѣчаемъ вплоть до самой революціи не только непосредственное участіе народа въ распоряженіи церковными имуществами, но и постоянное вмѣшательство въ такіе вопросы, которые теперь предоставлены исключительно вѣдѣнію духовенства.

Церковныя недвижимыя имущества, накопившіяся въ феодальную эпоху, большею частію принадлежали монастырямъ и прелатамъ, и только въ незначительной степени употреблялись на нужды церквей и духовенства въ селахъ и городахъ. Для послѣдней цѣли понадобились, поэтому, новыя средства, которыя и доставлялись благочестіемъ частныхъ лицъ, или обязательными взносами общинъ. Но эти средства уже не считались собственностью духовенства (clergé), а были подъ названіемъ fabrique собственностью прихода и управлялись особыми лицами (marguilliers), избиравшимися въ селахъ міромъ, то-есть собраніемъ всѣхъ членовъ общины по предложенію священника. Эти приходскія собранія, тождественныя по своему составу съ общинными собраніями, не только просматривали и утверждали годовые отчеты старостъ, разрѣшали расходы изъ церковныхъ суммъ, превышавшіе 10 ливровъ, и необходимыя отчужденія церковныхъ имуществъ, отказанныхъ по завѣщанію, покупку церковной утвари и украшеній, но и опредѣляли тарифъ на мѣста въ церкви, дѣлали постановленія относительно погребенія, опредѣляли часы церковной службы и выбирали иногда чрезъ старостъ проповѣдниковъ, приглашаемыхъ во время поста. Бывали случаи даже еще и въ XVII вѣкѣ, что общинный совѣтъ какого нибудь городка обращался оффиціально къ епископу съ просьбой о разрѣшеніи употреблять въ пищу яйца во время поста. Вліяніе народа, то-есть общины, въ области церковной вообще было такъ сильно до революціи, что возбуждаетъ неудовольствіе современныхъ церковныхъ писателей, привыкшихъ къ другимъ порядкамъ. Одинъ изъ нихъ, напримѣръ, аббатъ Жиро говоритъ, что всѣ эти права, предоставленныя общинѣ, или ея представителямъ, низводили священника на положеніе простого приказчика по духовнымъ дѣламъ. «Къ счастію, все это теперь измѣнилось». Il n’en est plus ainsi heureusement{38}.

Конечно, Національное собраніе, осуществляя въ своей церковной политикѣ завѣтъ исторіи, руководилось собственно не указанными выше историческими, а чисто-практическими соображеніями, которыя нельзя упускать изъ вида. Лишивъ короля абсолютной власти, — возстановивъ противъ себя и папу и высшее духовенство отмѣною ихъ привилегій и доходовъ, — кому же могло Національное собраніе поручить назначеніе духовныхъ лицъ, какъ не тому самому народу, на который опиралась его власть? Нельзя же было предоставить завѣдываніе церковью, — этого важнаго орудія господства, — исполнительной власти, съ которой Національное собраніе было въ то время въ полномъ антагонизмѣ; нельзя было также предоставить объединенную, усиленную, оторванную отъ земли и отъ мѣстныхъ связей французскую церковь въ распоряженіе чужой власти, то-есть папы.

Итакъ, вообще нужно имѣть въ виду, что церковныя мѣры Національнаго собранія, которыя такъ легко критиковать въ наше время, вытекали гораздо болѣе изъ прежнихъ отношеній между церковью и государствомъ во Франціи и изъ тогдашнихъ обстоятельствъ, чѣмъ изъ произвольныхъ комбинацій революціонеровъ, т. е. имѣли, такъ сказать, роковой характеръ; а что касается до вредныхъ послѣдствій этихъ мѣръ, то разрывъ между церковью и революціею былъ во всякомъ случаѣ неизбѣженъ, и даже роковая ошибка Національнаго собранія — установленіе конституціонной присяги — не играла тутъ такой роли, какъ кажется. Еще задолго до нея, то-есть тотчасъ послѣ декрета о конфискаціи церковныхъ имуществъ — епископы въ своихъ посланіяхъ оплакивали гибель религіи, метали громы противъ нечестивой узурпаціи Національнаго собранія и призывали народъ къ возстанію{39}, а священники, эти союзники адвокатовъ во дни отмѣны привилегій, сдѣлали имъ въ лицѣ одного изъ curés наивный упрекъ: «Когда вы пришли въ нашу палату, чтобы умолять насъ именемъ Господа-миролюбца соединиться съ вами, — это было только для того чтобы насъ загубить (égorger)» {40}).

* * *

Покончивъ съ анализомъ разрушительной политики Національнаго собранія по отношенію къ старому порядку и главнымъ его основамъ — аристократіи и церкви (les déstructions), Тэнъ переходитъ ко второй половинѣ своей задачи и подвергаетъ такой же критикѣ положительную сторону законодательной дѣятельности Національнаго собранія, направленную къ установленію новаго государственнаго строя (les constructions). И здѣсь, по мнѣнію Тэна, Національное собраніе преимущественно руководилось теоріей и идеологіей: государство въ его глазахъ механизмъ, достоинство котораго въ томъ, чтобы онъ исправно и быстро дѣйствовалъ; обязанность законодателя отождествляется съ обязанностью машиниста, который долженъ заботиться о томъ, чтобы локомотивъ не остановился по недостатку угля или не соскочилъ съ рельсъ.

Если нельзя не сдѣлать оговорки, что при осужденіи насильственныхъ и произвольныхъ дѣйствій Національнаго собранія противъ церкви Тэнъ не принялъ во вниманіе прежнюю распрю между нею и государствомъ, упрекъ, который дѣлаетъ Тэнъ политическимъ учрежденіямъ, созданнымъ Національнымъ собраніемъ, слѣдуетъ признать безусловно справедливымъ. Онъ сводится къ тому, что собраніе, желая уничтожить деспотизмъ, уничтожило всякое правительство (pour supprimer le despotisme, ils supprimèrent le gouvernement). Это уничтоженіе правительства выразилось въ двухъ отношеніяхъ: въ положеніи, которое было отведено королю въ новой конституціи, и въ свойствѣ новыхъ административныхъ органовъ, созданныхъ Національнымъ собраніемъ.

Мастерская характеристика новой французской конституціи у Тэна чрезвычайно поучительна: эта конституція представляетъ собою эльдорадо для всѣхъ радикаловъ, но въ то же время и образецъ неспособной къ жизни конституціи. Королю не предоставлено никакихъ средствъ вліять на Національное собраніе. Онъ становится лишь исполнительнымъ органомъ, т. е. рукою, которая повинуется головѣ. Было бы смѣшно, еслибы рука могла противиться головѣ, поэтому монарху едва предоставили отсрочивающее вето, да и то Сіесъ противъ этого протестовалъ, находя, что это вето — «une lettre de cachet lancée contre la volonté générale»{41}. Мало того, отъ этого вето были изъяты статьи конституціи, финансовые и нѣкоторые другіе законы. Отъ короля не зависитъ созваніе Собранія, ни созваніе избирателей

Собранія. Разъ Собраніе избрано, король не можетъ ни отсрочить его засѣданій, ни распустить его. Онъ не можетъ даже предложить ему законопроекта. Все, что онъ можетъ, это лишь пригласить его принять въ соображеніе такой-то предметъ.

Но и исполнительная власть предоставлена королю только съ виду; на самомъ дѣлѣ она предоставлена другимъ — ибо всѣ мѣстныя власти избирательныя. Король не можетъ ни прямо, ни косвенно повліять на избраніе судьи, прокурора, епископа, священника, податного инспектора, члена директоріи въ уѣздѣ или въ департаментѣ, мэра и члена управы. Если какой нибудь администраторъ нарушилъ законъ, король можетъ только отмѣнить его распоряженіе и временно удалить его отъ должности. Да и то Собраніе, какъ высшая власть, можетъ отмѣнить королевскій приказъ. Что касается до вооруженной силы, начальникомъ которой онъ считается, то она ему совершенно не подчинена. Національной гвардіи онъ не можетъ давать приказаній; жандармерія и войско обязаны повиноваться муниципалитетамъ, независимымъ отъ короля. Исполнительная власть намѣренно парализована.

Король или его правительство лишены возможности заставить самую скромную сельскую общину поспѣшить составленіемъ податного списка, принудить упрямаго плательщика внести недоимку, приказать пропустить задержанный обозъ съ хлѣбомъ, привести въ исполненіе судебный приговоръ, употребить въ дѣло войско для подавленія возстанія. Они не могутъ защитить ни собственность, ни жизнь гражданъ. Король ничто иное, какъ безпомощный посредникъ между Національнымъ собраніемъ и мѣстными органами, глашатай законовъ (un hérault он moniteur public), нѣчто въ родѣ центральнаго эхо, звучнаго, но не имѣющаго собственной жизни.

Противъ короля принятъ цѣлый рядъ предосторожностей. У него отнято право помилованія. Онъ можетъ объявить войну лишь по постановленію Національнаго собранія и обязанъ прекратить ее по волѣ Собранія. Безъ согласія послѣдняго онъ не можетъ заключить мирнаго или торговаго договора. Ему предоставлено назначеніе лишь двухъ третей контръ-адмираловъ, половины генералъ-лейтенантовъ, капитановъ перваго ранга и т. д., трети полковниковъ и подполковниковъ, шестой части морскихъ лейтенантовъ. Онъ ограниченъ въ правѣ дислокаціи войскъ, не можетъ размѣстить какую либо войсковую часть ближе чѣмъ на 50 верстъ отъ Собранія. Ему предоставлена лишь гвардія въ 1.800 человѣкъ, связанныхъ особой гражданской присягой. Собраніе распоряжается воспитаніемъ наслѣдника, который не можетъ выѣхать за границу безъ его разрѣшенія. Король и министры обставлены сѣтью угрозъ: законъ перечисляетъ пять случаевъ, вызывающихъ отрѣшеніе отъ власти короля; министрамъ грозятъ восемь случаевъ осужденія на заключеніе отъ 12 до 20 лѣтъ, пять случаевъ приговора къ смертной казни. Это идеалъ отвѣтственности министровъ. Но кромѣ того Собраніе наноситъ королю и министрамъ цѣлый рядъ ненужныхъ оскорбленій. Назначеніе судей помимо короля мотивируется тѣмъ, что дворъ и министры наиболѣе презрѣнная часть націи. Предоставленіе королю назначенія министровъ объясняется тѣмъ, что министры, избираемые народомъ, пользовались бы слишкомъ большимъ почетомъ.

А что всего хуже, — это то, что король даже не можетъ пользоваться правами, предоставленными ему закономъ. Если онъ дерзаетъ примѣнить къ дѣлу свое право на вето, то это считается — возмущеніемъ — возмущеніемъ чиновника противъ Собранія, возмущеніемъ подданнаго противъ государя, т. е. народа. Въ этомъ случаѣ отрѣшеніе отъ престола неминуемо. Собранію остается только провозгласить, народу только осуществить его! Конституція, говоритъ Тэнъ, сама приводитъ къ революціи. Государственный механизмъ самъ себя разрушаетъ.

Такая безумная конституція объясняется частью доктринерствомъ первыхъ французскихъ законодателей — ихъ увлеченіемъ популярной теоріей раздѣленія властей — частью же присущимъ революціонерамъ страхомъ реакціи и контръ-революціи и самоупоеніемъ политическихъ выскочекъ. Но, думая только о томъ, чтобы обезопасить себя отъ «исполнительной власти» и подрывая ея значеніе въ странѣ, Національное собраніе нанесло величайшій ущербъ своему авторитету и сдѣлало страну добычей анархіи.

Уничтоживъ интендантовъ, управлявшихъ провинціями, Національное собраніе передѣлило Францію на болѣе мелкія единицы — департаменты и поставило ихъ подъ управленіе выборныхъ совѣтовъ, директорій. Но этотъ новый административный органъ не имѣлъ, какъ по теоретическимъ, такъ и по реальнымъ причинамъ, никакого авторитета. По мнѣнію новыхъ законодателей, «повиновеніе всегда должно быть добровольно, никогда не должно быть вынуждено». Это теорія «дома свободнаго ребенка», примѣняемая въ наше время въ педагогіи. Въ политикѣ она выразилась въ томъ, что въ администраціи было устранено всякое іерархическое подчиненіе; подчиненные были независимы отъ своего начальства; послѣднее ихъ не назначало и не отрѣшало, оно давало имъ только совѣты и дѣлало имъ внушенія. Другой принципъ, примѣнявшійся къ администраціи, заключался въ томъ, что власти никогда не были единоличны, а всегда коллегіальны. Административные органы всегда состояли изъ нѣсколькихъ членовъ — до 8, избиравшихъ изъ своей среды предсѣдателя, который подъ именемъ президента — въ директоріи или мэра — въ общинѣ, пользовался почетомъ, но не властью. До какой степени принципы избираемости на всѣ должности и коллективности господствовали, видно изъ того, что они примѣнялись и къ полиціи! Когда нужно было назначить жандарма, директорія департамента составляла списокъ, полковникъ отмѣчалъ на немъ пять именъ и изъ ихъ числа директорія избирала одного. Избраніе бригадира (унтеръ-офицера) или поручика было еще сложнѣе. Тутъ, кромѣ директоріи и полковника, участвовали еще унтеръ-офицеры и офицеры.

При такихъ условіяхъ департаментскія власти не имѣли никакого авторитета надъ дистриктами и городскими властями. Дѣйствительная власть была передана лишь самымъ низшимъ изъ административныхъ органовъ — общинѣ или муниципалитету, такъ какъ имъ было предоставлено право не только распоряжаться вооруженной силой народа — національной гвардіей, но и самимъ войскомъ. Поэтому, только въ рукахъ муниципалитетовъ та сила, которая залѣзаетъ въ карманъ упрямаго плательщика и обезпечиваетъ поступленіе податей, которая беретъ за шиворотъ бунтовщика и охраняетъ жизнь и собственность, однимъ словомъ — превращаетъ въ дѣйствія обѣщанія и угрозы закона». Распоряжаясь кошелькомъ и мечомъ, муниципалитеты властвуютъ въ странѣ и они сознаютъ свою силу. По ихъ распоряженію разграбляются арсеналы, занимаются гарнизонами крѣпости, останавливаются обозы и курьеры, перехватываются письма; своеволіе муниципалитетовъ все растетъ и становится систематической инсубординаціей; ихъ захваты не знаютъ ни мѣры, ни границъ; ихъ самоуправство проявляется не только въ предѣлахъ ихъ общины, но нерѣдко простирается и на сосѣднія. И такимъ образомъ скоро королевство раскалывается на 40.000 самостоятельныхъ политическихъ тѣлъ.

Вотъ интересные образчики самоуправства суверенныхъ общинъ: городъ Брестъ отправляетъ, несмотря на повторное запрещеніе дистрикта, четыреста человѣкъ съ двумя пушками противъ сосѣдней общины, чтобы заставить ее принять священника, присягнувшаго конституціи. А мелкая община Арнеле-Дюкъ останавливаетъ тётокъ короля, несмотря на паспортъ, выданный министерствомъ, удерживаетъ ихъ у себя, несмотря на распоряженія дистрикта и департамента, продолжаетъ упорствовать, несмотря на спеціальный декретъ Національнаго собранія отпустить ихъ, и посылаетъ двухъ депутатовъ въ Парижъ, чтобы настоять на своемъ. Большинство этихъ волостныхъ и городскихъ управъ были но своему составу едва въ состояніи справляться съ текущими дѣлами въ обыкновенное время, а тутъ на нихъ выпало колоссальное обязательство осуществить революцію, величайшій переворотъ, какой когда либо переживала Франція, ликвидировать старый порядокъ, примѣнить къ дѣлу безчисленные новые законы Національнаго собранія, оберечь населеніе отъ взаимной вражды и междоусобій. Имъ пришлось секвестровать, оцѣнить на четыре милліарда церковныхъ имуществъ, и еще на два съ половиною милліарда имуществъ эмигрантовъ, завѣдовать ими, разбить на участки, продать и заставить заплатить за нихъ. Имъ пришлось выдворить до 8.000 монаховъ и до 30.000 монахинь к обезпечить; экспропріировать 46,000 духовныхъ лицъ, иногда насильно, затѣмъ изгнать, посадить въ тюрьму и содержать. Имъ приходится созывать, размѣщать безчисленныя избирательныя собранія и руководить ими. Составить новые податные списки, распредѣлить между плательщиками новые налоги, новымъ способомъ взимаемые, провѣрять кассу и книги сборщиковъ податей; иногда силою собирать прямые и косвенные налоги; одѣть и вооружить національную гвардію, охранять лѣса, заботиться о подвозѣ продовольствіи, покупать хлѣбъ, иногда за границей, вознаграждать булочниковъ и т. д. Самой энергической и опытной личности, снабженной полномочіемъ свыше, имѣющей въ своемъ распоряженіи дисциплинированную воинскую силу, едва была бы по плечу такая задача — а тутъ, на ея мѣстѣ, муниципалитетъ, у котораго нѣтъ ни авторитета, ни средствъ заставить себя слушать, ни опытности, ни способности, ни даже доброй воли.

«Въ 20.000 муниципій члены общиннаго управленія не умѣютъ ни читать, ни писать». Крестьяне-правители часто не знаютъ даже французскаго языка, и тѣмъ менѣе въ состояніи понять философскій жаргонъ, на которомъ написаны декреты Національнаго собранія. Они приходятъ въ городъ, заставляютъ себѣ истолковать законъ, дѣлаютъ видъ, что поняли, но чрезъ недѣлю возвращаются, ничего не понявши. Однако дѣло идетъ еще хуже, когда они убѣждаются, что уразумѣли смыслъ закона, и принимаются прилагатъ его къ дѣлу. Къ этому невѣжеству ихъ присоединяется осторожный расчетъ, они не хотятъ нажить себѣ враговъ, и, напримѣръ, болѣе чѣмъ годъ спустя послѣ декрета о «патріотической подати» изъ 40.000 общинъ только 2.500 представили податные списки и приступили къ сбору денегъ. Въ городахъ дѣло идетъ лучше: тамъ въ первые два года революціи завѣдываніе дѣлами переходитъ въ руки самой просвѣщенной и либеральный части буржуазіи. Но это та же философствующая буржуазія, которая засѣдаетъ въ Національномъ собраніи, и она такъ же мало способна, какъ и это собраніе, управлять разсыпавшейся націей (nation dissoute). Имъ недостаетъ чутья «общественной опасности» (danger social), которымъ отличается истинный правитель, умѣющій подчинять ощущенія нервной чувствительности общественному долгу.

Къ этому присоединяется другое затрудненіе. Власть, предоставленная муниципалитетамъ для поддержанія общественнаго порядка, дѣйствительна только въ томъ случаѣ, если національная гвардія исполняетъ ихъ приказанія. Но эти выборныя власти не всегда могутъ разсчитывать на покорность своихъ вооруженныхъ избирателей. Нерѣдко, особенно въ селахъ, національная гвардія является съ барабаннымъ боемъ за своимъ мэромъ и заставляетъ его, подъ угрозой штыковъ, своимъ присутствіемъ или даже своимъ приказомъ узаконить насилія, которыя онъ долженъ былъ бы предотвратить; однако, самая главная опасность, которая грозитъ новому порядку, заключается въ томъ, что онъ налагаетъ на гражданъ слишкомъ тяжелое бремя. Каждый гражданинъ несетъ двойную службу, — службу жандарма въ національной гвардіи и службу избирателя на всѣ административныя, судебныя, духовныя и политическія должности. Не проходитъ почти мѣсяца, чтобы избиратели не были созваны, а выборы иногда продолжаются, вмѣсто трехъ дней, три недѣли. Тэнъ разсчитываетъ, что при Національномъ собраніи общественная служба поглощала два дня въ недѣлю, то-есть одну треть времени гражданъ, призванныхъ къ политической дѣятельности.

Такъ какъ эта тяжелая служба падаетъ на людей занятыхъ и трудящихся, то она имъ скоро надоѣдаетъ. Въ первые 6 мѣсяцевъ они несутъ новую службу охотно, — но затѣмъ хотятъ жить для себя: они полагаютъ, что вытащили на своихъ плечахъ завязнувшую въ грязи колесницу — и что этого достаточно; они не намѣрены навсегда запречься въ нее. Число гражданъ, являющихся на выборы, становится все рѣже и рѣже. Но при такомъ отреченіи большинства, верховная власть переходитъ къ меньшинству. Въ обществѣ, гдѣ всѣ должности выборныя, политика становится карьерой для тѣхъ, кто жертвуетъ ей собственнымъ интересомъ, или же ищетъ въ ней личной выгоды — такихъ политиковъ человѣкъ 5–6 въ каждой деревнѣ, нѣсколько сотъ въ городахъ, нѣсколько тысячъ въ Парижѣ. Они-то и есть настоящіе активные граждане (citoyens actifs). За свои хлопоты они пользуются властью, они руководятъ выборами, или избираются сами. Число должностей громадно, — однѣхъ административныхъ около 1.200.000: добыча обильная для людей честолюбивыхъ и для нуждающихся. Такова судьба чистой демократіи, — политика становится спеціальнымъ занятіемъ, и общественныя должности становятся, какъ въ Америкѣ, вознагражденіемъ за этотъ спеціальный политическій трудъ.

Нельзя не отдать справедливости Тэну въ томъ, что онъ съ большой рельефностью выставилъ на видъ недостатки той политической системы, которой руководилось Національное собраніе, и, что еще важнѣе, — такъ сказать осязательно объяснилъ принты и неизбѣжное торжество крайней революціонной партіи. Это торжество, прибавимъ мы, было неминуемымъ слѣдствіемъ основной ошибки, совершенной Національнымъ собраніемъ, — захвата верховной власти во имя доктрины народовластія. До 1789 года верховная власть принадлежала наслѣдственному королю, который еще недавно былъ, хотя и не de jure и не всегда de fact), но, по правительственной теоріи, неограниченнымъ государемъ. Узурпировавши верховную власть, французская демократія не могла предоставить примѣненіе ея развѣнчанному потомку Людовика XIV — и этимъ было вызвано то ненормальное положеніе, которое было отведено королю въ конституціи 1789 года, Демократія 1789 года хотѣла не только царствовать, но и управлять, а съ этими притязаніями было несовмѣстимо продолженіе монархіи, и потому съ тѣхъ поръ законная монархія была въ сущности подорвана во Франціи. Но вожди демократіи, избранные еще при господствѣ монархіи, снабженные инструкціями, въ которыхъ монархическое правленіе признавалось основнымъ политическимъ принципомъ, не хотѣли — ни устранить монархію, ни оставить оружіе въ ея рукахъ во время борьбы съ нею.

Другой принципіальный вопросъ, который пришлось разрѣшить Національному собранію, былъ не менѣе затруднителенъ.

Принципъ народнаго верховенства (souveraineté nationale) былъ провозглашенъ, но, спрашивалось, кому предоставить самую власть — народу или его представителямъ? Кто собственно долженъ былъ стать государемъ во Франціи — Національное собраніе или сами избиратели? А если верховная власть должна быть подѣлена между ними, то на какомъ основаніи и въ какой мѣрѣ? — Вся исторія современной демократіи заключается въ разрѣшеніи этого вопроса, — въ распредѣленіи верховной власти между народомъ и его представительными органами, и центръ тяжести здѣсь передвижной, какъ показываетъ исторія швейцарской демократіи.

Національное собраніе разрѣшило этотъ вопросъ слѣдующимъ образомъ: оно предоставило народнымъ представителямъ всецѣло и исключительно законодательство; народной же массѣ — судъ и администрацію, посредствомъ избранія должностныхъ лицъ. Національное собраніе руководилось при этомъ, конечно, господствовавшими въ то время понятіями о раздѣленіи властей, но мы полагаемъ, что ея политика не менѣе того обусловливалась силою вещей и историческими причинами, и именно той самой анархіей, которую Тэнъ изобразилъ въ такихъ яркихъ краскахъ.

Депутатамъ третьяго сословія удалось осуществить свою узурпацію на счетъ феодальной аристократiя монархіи только благодаря помощи народныхъ массъ. Естественно было подѣлиться добычей съ союзникомъ и предоставить народу широкую долю въ верховной власти, тѣмъ болѣе, что Національное собраніе, оставивши короля во главѣ исполнительной власти, нуждалось и впредь въ своемъ союзникѣ, ибо вся сила

Собранія заключалась только въ поддержкѣ народныхъ массъ, и съ его стороны было бы очень неразсчетливо подчинить эти массы той же административной опекѣ, отъ которой оно ихъ только-что освободило.

Но, помимо всякаго разсчета, Національное собраніе было просто безсильно по отношенію къ народной массѣ и было фактически не въ состояніи подчинить ее своему управленію и присвоить себѣ, напримѣръ, право назначать свыше мэровъ и директоріи департаментовъ надъ самодержавнымъ народомъ, во имя котораго оно только-что свергло королевскую администрацію. Вообще нужно имѣть въ виду, что на ходѣ французской революціи и на организаціи, которую получила Франція въ 1789 году, гораздо болѣе отразилось непосредственное вліяніе народныхъ массъ, чѣмъ можно думать, слишкомъ исключительно сосредоточивъ вниманіе на преніяхъ въ Національномъ собраніи. Демократическій переворотъ 1789 года былъ обязанъ своимъ успѣхомъ тому, что въ немъ приняли участіе такіе слои народа, которые обыкновенно остаются чужды чисто политическимъ движеніямъ. Насиліе демократіи надъ монархіей удалось потому, что ея вождей поддержали милліоны сельскихъ жителей, которые имѣли только въ виду избавить себя отъ феодальныхъ повинностей. Насильственная отмѣна феодализма связала интересы сельскихъ массъ съ интересами правительственной демократіи; но стремительность поднявшихся массъ была слишкомъ сильна, чтобы онѣ дозволили себя сдержать и направить по усмотрѣнію версальскихъ депутатовъ. Это наблюденіе, что настоящая сила была на сторонѣ массы, и что она увлекла собой Національное собраніе, было сдѣлано въ свое время роялистскими писателями: «Помните, — восклицаетъ Ривароль, — представители французскаго народа, что, когда поднимаешь народъ, ему всегда придаешь больше энергіи, чѣмъ нужно, чтобы достигнуть предполагаемой цѣли, и что этотъ излишекъ силы скоро увлекаетъ его за всякіе предѣлы» {42}). Но историкъ можетъ, кромѣ того, сдѣлать еще другое наблюденіе. Вліяніе массъ обнаруживается не только въ силѣ революціоннаго движенія, но и въ его направленіи. Та политическая форма, которую приняла въ 1789 году Франція, превратившая ее въ аггрегатъ 40.000 почти самостоятельныхъ общинъ, — ничто иное, какъ естественный результатъ преобладанія массъ надъ государственнымъ правительствомъ. Естественный элементъ государства — община (la commune), та форма общественнаго союза, которая наиболѣе близка и понятна массѣ, не только вступаетъ, съ паденіемъ королевскаго авторитета, въ свои права, забытыя государствомъ, но и вмѣстѣ съ воцареніемъ массъ преступаетъ эти права и стремится разрушить государство.

Община, съ своимъ демократическимъ типомъ — собраніемъ всѣхъ своихъ членовъ, для рѣшенія общихъ дѣлъ, и съ выборными должностными лицами, — составляла во Франціи, какъ и въ другихъ странахъ, ядро государственной жизни. Этотъ типъ, конечно, потерпѣлъ значительное видоизмѣненіе и кое-гдѣ даже вовсе утратился, подъ вліяніемъ феодальнаго быта, церковнаго управленія и особенно вслѣдствіе развитія бюрократическаго строя. Но административный гнетъ ложился, главнымъ образомъ, на города — и тамъ, дѣйствительно, успѣлъ уничтожить съ конца царствованія Людовика XIV формы общиннаго самоуправленія; въ деревняхъ же типъ демократической общины съ своими скромными, мало замѣтными формами, сохранилъ свою живучесть и эластичность{43} и готовъ былъ воспрянуть, какъ только былъ избавленъ отъ давленія государственной опеки. Между общиной и государствомъ существовало такое же отношеніе, такой же антагонизмъ, какъ между законодательною и исполнительною властью, и Національное собраніе, ослабивъ послѣднюю, поневолѣ доставило преобладаніе общиннымъ формамъ и интересамъ передъ государственными.

Конечно, ослабляя государственное управленіе и поддаваясь вліянію массъ, стремившихся къ автономіи, Національное собраніе дѣлало двойную ошибку. Оно забывало, что по низложеніи монархіи оно само представляетъ собой правительство и, слѣдовательно, наноситъ ущербъ своимъ собственнымъ интересамъ. Оно не понимало, что сдѣлается безсильнымъ по отношенію къ народной массѣ и эманципированнымъ общинамъ, если не будетъ поддерживать администрацію, и что оно готовитъ Франціи анархію и междоусобную войну.

По, кромѣ того, Національное собраніе, а вмѣстѣ съ нимъ и французская демократія въ 1789 году не понимали историческаго характера французскаго государства, не сознавали завѣта, возложеннаго на нихъ исторіей Франціи. Такая политическая система, при которой всѣ мѣстные административные органы избираются мѣстнымъ населеніемъ, пригодна для федеративной республики, но не для такой централизованной страны, какою была уже въ то время Франція. Мало того, Національное собраніе, уничтоживъ всѣ прежнія преграды королевской власти и окончательно завершивъ систему централизаціи, сдѣлало для Франціи еще болѣе необходимымъ сильное и центральное правительство. Въ такой странѣ душа государственнаго тѣла заключается не въ законодательномъ органѣ, а въ правительствующемъ. Самымъ роковымъ промахомъ въ этомъ отношеніи со стороны Національнаго собранія Тэнъ считаетъ постановленіе, воспрещавшее депутатамъ занимать должность министра, — чѣмъ большинство Національнаго собранія лишало себя возможности взять въ руки управленіе страной. Что касается до причинъ такого постановленія, то идеологія или теорія тутъ, конечно, играли извѣстную роль; опредѣленіе министровъ, хотя и косвенно, большинствомъ Національнаго собранія казалось смѣшеніемъ законодательной и исполнительной властей, а такое смѣшеніе противорѣчило господствовавшей, благодаря Монтескьё, теоріи. Но въ сущности вопросъ былъ рѣшенъ не на основаніи теоріи, а подъ вліяніемъ демократическихъ страстей. Въ этой молодой, необузданной демократіи чувства зависти, равенства и инсубординаціи были слишкомъ сильны между депутатами, чтобы они согласились подчиниться товарищамъ, взятымъ изъ ихъ среды. Кромѣ того, назначеніе министрами вождей большинства едва ли бы имѣло на практикѣ тѣ благодѣтельныя послѣдствія, которыя ему приписываетъ Тэнъ. Не даромъ во Франціи и всѣ позднѣйшія попытки примѣнить къ ней парламентарную монархію терпѣли неудачу. А въ 1789 году, при тогдашней административной системѣ, основанной на избраніи всѣхъ должностныхъ лицъ мѣстнымъ населеніемъ, — министерскій портфель былъ довольно безполезенъ, — и едва ли бы Національное собраніе рѣшилось и было въ состояніи отмѣнить эту систему, хотя бы въ угоду министрамъ, взятымъ изъ его среды.

Для того, чтобы рѣшиться на такой важный шагъ — возстановить централизацію и сдѣлать министровъ опять правителями — тогдашней Франціи нужно было пережить двѣ перемѣны: одну теоретическую, другую — фактическую. Нужно было сознать, что во Франціи сущность власти заключалась не въ законодательной функціи, а въ управленіи, и нужно было вырвать изъ рукъ народа оружіе, съ помощію котораго онъ совершилъ революцію, и снова подчинить его дисциплинѣ.

Эти два результата были достигнуты дальнѣйшимъ ходомъ французской революціи. Но уже при Національномъ собраніи мы замѣчаемъ попытки въ этомъ направленіи. Уже Національное собраніе начало установлять многочисленные комитеты, служившіе ему въ качествѣ министровъ, и забирать, посредствомъ ихъ въ свои руки различныя отрасли управленія. При слѣдующемъ собраніи роль этихъ комитетовъ все болѣе возрастаетъ и усложняется. При Конвентѣ, наконецъ, снова появляются прежніе интенданты въ видѣ чрезвычайныхъ комиссаровъ, и затѣмъ префектъ дѣлается такимъ же неотъемлемымъ органомъ всякаго французскаго правительства, какъ нѣкогда интендантъ при феодальной монархіи.

Итакъ, французская демократія въ самомъ началѣ дѣйствительно сдѣлала большую ошибку: отвергнувши ради власти всякую сдѣлку съ монархіей, она не сумѣла сама организовать эту власть и отказалась отъ нея въ пользу анархической массы или охлократіи. Она мечтала при этомъ, тотчасъ по совершеніи своей узурпаціи, осуществить и свободу и равенство, и самоуправленіе и самодержавіе массъ; но затѣмъ оказалось, что французской демократіи пришлось идти къ своей цѣли — достиженію политической свободы — долгимъ, мучительнымъ историческимъ процессомъ.

Отвѣтственность, падающая на Національное собраніе за то, что по его винѣ феодальная монархія не преобразилась въ конституціонную, была выставлена на видъ уже до Тэна историками, умѣвшими цѣнить достоинства этой формы правленія. Но никто еще до Тэна не обнаружилъ съ такимъ знаніемъ дѣла другую оплошность утопистовъ Національнаго собранія, а именно, что по ихъ винѣ культурное французское общество сдѣлалось добычей худшихъ людей въ странѣ, призванной къ свободѣ и самоуправленію, и что французскій народъ былъ порабощенъ этимъ меньшинствомъ худшихъ людей. Это меньшинство набирается изъ двухъ разрядовъ людей — изъ экзалтированныхъ и изъ людей сбившихся съ пути — безпутныхъ. Въ годину утопій и революціи такихъ людей всегда вдоволь. Догматъ народовластія, какъ сѣмя, брошенное полными горстями, взошелъ въ горячихъ головахъ, въ умахъ близорукихъ, въ мозгу людей, любящихъ разсуждать, которые, усвоивъ себѣ какой нибудь принципъ, устремляются впередъ, какъ конь, на котораго надѣли шоры — такихъ не мало среди практикантовъ законовѣдѣнія, привыкшихъ по своему ремеслу къ дедукціи, деревенскихъ стряпчихъ, бѣглыхъ монаховъ, исключенныхъ изъ церкви священниковъ, — газетчиковъ и ораторовъ, которые въ первый разъ въ жизни обрѣли аудиторію, аплодисменты, вліяніе и будущность. Они-то именно начинаютъ процвѣтать при новой конституціи: ибо ихъ надежды безграничны, ихъ мечты послѣдовательны, ихъ доктрина проста, ихъ экзальтація заразительна, ихъ высокомѣріе изумительно, а совѣсти у нихъ никакой. Со второй половины 1790 года они повсюду группируются, на подобіе парижскихъ якобинцевъ, въ народныя общества подъ названіемъ друзей конституціи. Въ каждомъ городѣ, каждомъ селѣ, возникаетъ клубъ патріотовъ, которые каждый вечеръ или нѣсколько вечеровъ въ недѣлю собираются, чтобы «содѣйствовать общему благу». Это — новый органъ, самородокъ и паразитъ, который развивается въ общественномъ тѣлѣ. Незамѣтнымъ образомъ онъ будетъ рости, притягивать къ себѣ ткани другихъ органовъ, замѣнять ихъ, сдѣлается самодовлѣющимъ и всепожирающимъ наростомъ. Причину его успѣха Тэнъ объясняетъ не только тѣмъ, что обстоятельства и воздѣйствіе конституціи ему благопріятны, но и тѣмъ, что его зародышъ заложенъ въ глубинѣ самой конституціи.

Этотъ зародышъ Тэнъ усматриваетъ въ «Деклараціи правъ человѣка и гражданина», установленной Національнымъ собраніемъ въ самомъ началѣ его дѣятельности и затѣмъ красовавшейся во главѣ конституціи. Сопоставляя эту декларацію съ ея прототипомъ — американской, Тэнъ указываетъ, что насколько послѣдняя была практична и охранительна, настолько французская была отвлеченна и революціонна по духу. Американская декларація даетъ положительныя предписанія, могущія служить основаніемъ для судебнаго иска гражданину противъ властей, даетъ ему гарантіи противъ произвольныхъ дѣйствій властей, предохраняетъ его напередъ отъ извѣстнаго рода законовъ, отводитъ ему заповѣдную область, недоступную государству. Наоборотъ въ декларадіи Національнаго собранія большая часть статей — отвлеченные догматы, метафизическія опредѣленія, прописныя аксіомы, болѣе или менѣе ложныя, допускающія разныя толкованія, иногда противорѣчивыя, годныя для митинговой рѣчи, но не для практическаго примѣненія. Американская декларація установила для обезпеченія гражданина высшее судилище на стражѣ конституціи даже по отношенію къ конгрессу, уполномоченное отмѣнить уже принятый и распубликованный законъ, принять жалобу гражданина, обиженнаго этимъ неконституціоннымъ закономъ, отвести отъ гражданина руку шерифа или сборщика податей, протянутую къ нему, и обезпечить ему вознагражденіе за понесенный имъ ущербъ и убытки. Ничего подобнаго нѣтъ во французской деклараціи. Въ ней нѣтъ органа, который бы могъ точнѣе истолковать смыслъ неопредѣленныхъ и несогласныхъ между собою правъ, мирнымъ образомъ разрѣшить тяжбу и постановить окончательное рѣшеніе, которое служило бы прецедентомъ. Эта обязанность возложена на всѣхъ, т. е. на то меньшинство, которому охота разсуждать и дѣйствовать. Такимъ образомъ во всякомъ городѣ или мѣстечкѣ мѣстный клубъ уполномочивается самимъ законодателемъ быть истолкователемъ правъ гражданина и защитникомъ его и во имя этого своего высокаго призванія получаетъ право протестовать и возставать, если ему угодно, не только противъ законныхъ дѣйствій законныхъ властей, но и противъ яснаго смысла конституціи и законовъ.

Французская декларація учитъ, что есть два рода законовъ — высшіе, вѣчные, неприкосновенные, очевидные сами по себѣ, и низшіе, временные, подлежащіе спору, заключающіе въ себѣ примѣненіе первыхъ. Ни одно примѣненіе не имѣетъ силы, если оно противорѣчитъ принципу. Никакое учрежденіе, никакая власть не заслуживаетъ повиновенія, если они дѣйствуютъ несогласно съ правами, которыя они призваны гарантировать.

Эти священныя права предшествуютъ возникновенію общества и если мы хотимъ узнать законность какого нибудь приказа, намъ нужно только удостовѣриться, сообразенъ ли онъ съ естественнымъ правомъ.

Само Собраніе приглашаетъ насъ въ сомнительныхъ случаяхъ обратиться къ этому философскому евангелію, къ этому всѣми признанному катехизису. Ибо оно насъ наставляетъ, что: «невѣжество, забывчивость или пренебреженіе къ правамъ человѣка суть единственныя причины общественныхъ бѣдствій и испорченности правительствъ». Оно объявляетъ, что: «цѣль всякаго политическаго общества — охраненіе этихъ естественныхъ и неотъемлемыхъ правъ». Оно ихъ перечисляетъ «для того, чтобы дѣйствія законодательной и исполнительной властей могли быть во всякую минуту провѣрены съ точки зрѣнія цѣли всякаго политическаго учрежденія». Оно хочетъ, «чтобъ его декларація была всегда присуща всѣмъ членамъ общества». Это значитъ призывать насъ къ контролированію закона съ точки зрѣнія принципа и дать намъ норму, съ помощью которой мы можемъ измѣрять мѣру нашего согласія и повиновенія законнымъ учрежденіямъ и властямъ.

Къ чему же это должно было привести? Среди «естественныхъ и неотъемлемыхъ нравъ» человѣка законодатель помѣстилъ и право сопротивленія противъ всякаго гнета; а отсюда является практическій выводъ: «Мы угнетаемы, будемъ же сопротивляться и возьмемся за оружіе». Законодательная власть постановила, что общество имѣетъ право требовать отчета отъ всякаго должностного лица. — «Пойдемте въ ратушу, провѣримъ дѣйствія нашихъ гласныхъ, посмотримъ, преслѣдуютъ ли они поповъ, разоружаютъ ли аристократовъ!» Законодатель заявилъ, что всѣ люди родятся и остаются свободны и равноправны. Отсюда слѣдуетъ, что никто не долженъ быть лишенъ избирательнаго права, никто не долженъ быть исключенъ изъ національной гвардіи; всѣмъ, даже самымъ бѣднымъ, нужно дать въ руки оружіе — ружье или пику, чтобы защищать свою свободу. Согласно съ деклараціей, не должны быть допускаемы ни продажность, ни наслѣдственность общественныхъ должностей. Слѣдовательно, наслѣдственность королевской власти незаконна. «Пойдемте въ Тюльери и свергнемъ престолъ». Декларація гласитъ: «законъ есть выраженіе общей воли». — «Слышите ли вы этотъ шумъ на площади? Это раздается общая воля, которая есть живой законъ и отмѣняетъ законъ писанный». Въ силу этой воли вожди парижскихъ клубовъ отрѣшатъ короля, подвергнутъ насилію Законодательное собраніе и предадутъ казни членовъ Конвента. Однимъ словомъ, шумное и интригующее меньшинство замѣнитъ собой державный народъ, «ибо конституція снабдила это меньшинство реальной властью, а декларація правъ, служащая введеніемъ въ конституцію, облекла его дѣйствія мнимою законностью». И Тэнъ заканчиваетъ свой анализъ деклараціи правъ живописнымъ сравненіемъ: «Всѣ статьи ея ничто иное, какъ кинжалы, направленные на общественное тѣло: достаточно толкнуть рукоятку, чтобъ вонзить въ тѣло лезвее».

Декларація правъ не разъ уже подвергалась обстоятельной критикѣ, какъ съ точки зрѣнія логики и права, такъ и цѣлесообразности и практическаго смысла. Еще, можно сказать, не высохли чернила, которыми была написана декларація, какъ уже извѣстный въ свое время острякъ, графъ Ривароль, не только очень удачно, но и совершенно справедливо слѣдующимъ образомъ изобличилъ слабую сторону того законодательнаго памятника, который онъ назвалъ кодексомъ дикихъ (le code des sauvages). «Провозгласить, что всѣ люди родятся и остаются свободными — это въ сущности то же, что заявить, что они родятся и остаются голыми. Но вѣдь люди хотя и рождаются голыми, однако живутъ одѣтыми, подобно тому, какъ они родятся свободными, но живутъ подъ властью законовъ»{44}.

Критика Тэна подрываетъ гораздо глубже значеніе деклараціи 1789 года, чѣмъ остроумная шутка Ривароля. Анализъ Тэна обнаруживаетъ не только ея нелогичность, но ея политическую несостоятельность. Вмѣсто обезпеченія правъ она стала призывомъ къ безправію, къ общественной анархіи. Нѣтъ сомнѣнія, что декларація правъ человѣка, какъ практическое руководство, была еще менѣе пригодна для тогдашней Франціи, чѣмъ конституція, начертанная Національнымъ собраніемъ. Относительно послѣдней Національное собраніе имѣетъ въ своей практической близорукости то оправданіе, что тогдашнія политическія обстоятельства заставляли его опираться на народную массу и предоставить ей полную автономію — до анархіи. Но при составленіи деклараціи оно не дѣйствовало подъ давленіемъ обстоятельствъ; здѣсь оно давало волю своей склонности къ идеологіи и сознательно увлекалось патетической фразой.

Острота Ривароля можетъ навести насъ на правильную оцѣнку идеи, заключавшейся въ деклараціи правъ. Конечно, человѣкъ родится не свободнымъ, а немощнымъ и на его мнимой свободѣ при рожденіи нельзя основывать требованіе политической свободы, какъ нельзя основать ее на свободѣ обитателей лѣсовъ и степей. Но можно сказать, что человѣкъ родится съ залогомъ свободы, что онъ можетъ дорости до свободы. Существенный смыслъ деклараціи заключается въ томъ, что всякій человѣкъ имѣетъ отъ природы, то-есть въ качествѣ человѣка, одинаковое со всѣми право на то, чтобы общество и правительство относились къ нему, какъ къ человѣку, и содѣйствовали, насколько возможно при данныхъ условіяхъ, тому, чтобы онъ достигъ того человѣческаго развитія, къ которому его сдѣлала способнымъ природа. Вотъ въ чемъ заключается новое основное право современныхъ обществъ, новый идеалъ, которымъ они должны руководиться. Практическія примѣненія этого основного принципа весьма различны и измѣняются по условіямъ времени и мѣста; но величайшій успѣхъ былъ достигнутъ въ исторіи цивилизаціи самымъ провозглашеніемъ этого принципа, и значеніе 1789 года въ исторіи Европы заключается въ томъ, что новое демократическое правительство открыло новую эру внутренней политики.

Провозгласивъ этотъ принципъ и взявъ на себя обязанность провести его въ жизнь, французская демократія не только фактически выиграла процессъ противъ феодальной монархіи и привязала къ себѣ французскій народъ, но стала неизмѣримо выше всѣхъ прежнихъ демократій, — и аѳинской, и флорентийской, — и оказала великую услугу всему человѣчеству.

Какъ электрическій ударъ, пронеслась декларація правъ по всей Европѣ, и вездѣ въ ней озарила новымъ свѣтомъ западныя аристократіи и монархіи. Параграфы деклараціи не могли послужить здѣсь поводомъ къ анархіи и предлогомъ для демагоговъ, какъ въ самомъ ея отечествѣ, но были плодотворными сѣменами гражданскаго и человѣческаго прогресса. Такъ, напримѣръ, восемь лѣтъ спустя по обнародованіи деклараціи виртембергскіе штаты — эта закорузлая средневѣковая корпорація, — обратились къ своему правительству съ просьбой объ отмѣнѣ крѣпостной зависимости крестьянъ, и въ своемъ прошеніи заявили, что наши «родители и прародители не имѣли права отчуждать прирожденныя человѣческія права своихъ потомковъ и наложить на нихъ, еще прежде, чѣмъ они родились, обязательство нести извѣстныя личныя повинности (Dienste) и не въ пользу государства, а въ пользу частнаго лица».

Въ концѣ своей второй книги Тэнъ резюмируетъ въ мастерски сжатомъ итогѣ свою оцѣнку дѣятельности Національнаго собранія. Онъ отдаетъ ему справедливость и вкратцѣ перечисляетъ его заслуги. Разными законами, особенно тѣми, которые касались частной жизни, введеніемъ гражданскаго состоянія (l’etat civil), своимъ уголовнымъ и сельскимъ уставами, первыми зачатками общаго гражданскаго уложенія, провозглашеніемъ нѣсколькихъ простыхъ правилъ въ области взиманія податей, судебнаго производства и администараціи, — Собраніе посѣяло добрыя сѣмена. Но во всемъ, что касается политическихъ учрежденій и соціальной организаціи, оно дѣйствовало, какъ академія утопистовъ, а не какъ законодательный органъ практическихъ людей. Надъ больнымъ тѣломъ, которое было ему предоставлено, оно производило ампутаціи ненужныя и чрезмѣрныя и прикладывало бандажи столь же неудовлетворительные, сколько вредные. За исключеніемъ двухъ — трехъ ограниченій, допущенныхъ по непослѣдовательности, за исключеніемъ сохраненія монарха для народа и введенія небольшого избирательнаго ценза, Національное собраніе слѣдовало до конца принципамъ Руссо. Сознательно оно отказывалось видѣть реальнаго человѣка, стоявшаго передъ его глазами, и упорно видѣло въ немъ лишь отвлеченное существо, сочиненное книжниками. Оно дѣйствовало, какъ ослѣпленный теоріей упрямый хирургъ. Съ одной стороны оно даетъ ограбить, разорить и загубить весь высшій классъ, дворянство, парламентаріевъ и верхній слой буржуазіи. Съ другой стороны оно обираетъ и уничтожаетъ всѣ историческія и естественныя корпораціи, монашескіе ордена, духовенство, провинціи, парламенты, художественныя и профессіональныя корпораціи. Послѣ этой операціи всякая связь между людьми прерывается; всякое подчиненіе и всякая общественная іерархія исчезаютъ. Нѣтъ болѣе ни кадровъ, ни вождей. Остаются только индивидуумы, 26 милліоновъ атомовъ, равныхъ и разрозненныхъ, столь же малоспособныхъ къ созиданію, какъ склонныхъ къ разрушенію. Чтобы ввести порядокъ въ растревоженное общество, оно изобрѣтаетъ конституціонный механизмъ, который одинъ могъ бы довести до безпорядка самое спокойное общество. Провести безъ замѣшательства такое уравненіе, такое перемѣщеніе собственности, было бы едва подъ силу самому абсолютному и концентрированному правительству. Безъ помощи арміи, дисциплинированной, вездѣсущей и отлично предводительствуемой, невозможно мирно осуществить великое соціальное преобразованіе; лишь въ силу своего полновластія царь Александръ былъ въ состояніи освободить русскихъ крестьянъ. Какъ разъ наоборотъ во Франціи конституція сводитъ въ критическій моментъ короля на степень почетнаго президента въ распадающемся государствѣ, подозрѣваемаго и многими непризнаваемаго. Оно позаботилось только о поводахъ къ столкновеніямъ между королемъ и Законодательнымъ собраніемъ и уничтожило всѣ средства къ соглашенію. Надъ административными органами, которыми онъ долженъ руководить, королю не предоставлено никакой власти и между центромъ и окраинами государства полная розрозненность властей порождаетъ лишь равнодушіе и косность, а между распоряженіемъ и исполненіемъ вноситъ неповиновеніе. Франція представляетъ собою федерацію 40.000 самодержавныхъ общинъ, въ которыхъ авторитетъ законныхъ магистратовъ колеблется сообразно съ капризами «дѣйствительныхъ гражданъ», гдѣ эти дѣйствительные граждане, слишкомъ обремененные обязанностями, уклоняются отъ общественнаго дѣла и гдѣ меньшинство фанатиковъ и честолюбцевъ овладѣваетъ словомъ, вліяніемъ, голосами, властью, дѣлами и съ помощью деклараціи правъ человѣка узаконяетъ свой безграничный деспотизмъ и возрастающую дерзость своихъ покушеній. — Мастерское произведеніе (chef d’oeuvre) отвлеченнаго разума и практическаго безумія закончено! Въ силу конституціи самородная анархія превратилась въ анархію легальную! Эта послѣдняя достигла совершенства; ей подобной не было съ IX вѣка!

* * *

Суровый отзыв Тэна о первой французской конституціи не преувеличенъ. Уже многіе изъ ея современниковъ судили о ней подобнымъ образомъ. Женевецъ Дюмонъ, близкій человѣкъ графу Мирабо, сказалъ о ней, что она настоящее чудище. Въ ней слишкомъ много монархіи для республики и слишкомъ много республики для монархіи. А американецъ Моррисъ писалъ: «Общее и почти универсальное убѣжденіе таково, что эта конституція непримѣнима. Отъ перваго до послѣдняго, ея составители осуждаютъ ее. Съ каждымъ днемъ становится все очевиднѣе, что новая конституція никуда не годится».

Но сужденіе Тэна о первой конституціи имѣетъ то преимущество, что основано на тщательномъ изслѣдованіи современнаго ей состоянія Франціи и вся третья книга перваго тома его исторіи революціи подъ заглавіемъ — la constitution appliquée — представляетъ собою обширный документальный комментарій къ вышеприведенному отзыву; 94 картона въ національномъ архивѣ Франціи исчерпаны имъ и послужили ему матеріаломъ для изображенія умственнаго и нравственнаго состоянія народныхъ массъ Франціи въ эпоху революціи.

Освобожденіе отъ всякой власти и провозглашеніе либеральныхъ принциповъ вызвали у импульсивныхъ и сангвиническихъ потомковъ древнихъ галловъ, «жадныхъ до новшества», шумное ликованіе и нескончаемый рядъ празднествъ и торжествъ, во время которыхъ общее радостное чувство и единодушіе высказывались въ самыхъ демонстративныхъ братаніяхъ. Старая рознь и вражда были забыты: въ одномъ мѣстѣ ксендзъ и пасторъ обнимаются у алтаря; въ другомъ «честь принести присягу въ вѣрности конституціи во главѣ народа возлагается на двухъ стариковъ 93 и 94 лѣтъ, изъ которыхъ одинъ былъ дворяниномъ и полковникомъ національной гвардіи, другой простымъ крестьяниномъ. Братаются не только люди разныхъ вѣроисповѣданій и сословій, но также общины и провинціи.

Всякій провинціальный антагонизмъ исчезъ, анжуйцы и бретонцы извѣщаютъ другъ друга, что они не хотятъ быть ни анжуйцами ни бретонцами, а хотятъ быть французами. Во имя этой патріотической идеи происходятъ по всей Франціи обширныя братанія (fédérations) общинъ. Началось это въ южной Франціи: Близъ Баланса 29 ноября 1789 г. 12.000 національныхъ гвардейцевъ съ обоихъ береговъ Роны клянутся другъ другу, что «навсегда будутъ пребывать въ единеніи, будутъ защищать свободный пропускъ съѣстныхъ припасовъ и законы, издаваемые Національнымъ собраніемъ». Такія братанія стали повторяться въ другихъ провинціяхъ и къ лѣту, къ годовщинѣ взятія Бастиліи, назрѣла мысль о всеобщемъ братаніи всѣхъ французовъ. Въ этотъ день должна была происходить демонстрація братанія въ главномъ мѣстечкѣ каждаго дистрикта, каждаго департамента и всего королевства. Для послѣдней цѣли ровное Марсово поле было обращено въ амфитеатръ и въ теченіе семи дней 200.000 парижанъ всякаго возраста, пола и состоянія, офицеры и солдаты, монахи и актеры, школьники и учителя, франты и босяки, свѣтскія дамы и торговки, рабочіе всякаго мастерства, крестьяне изъ всей округи копали и возили въ тачкахъ землю. Въ назначенный день на Марсовомъ полѣ собралось 14.000 національной гвардіи изъ провинцій, до 12.000 представителей войска и флота и національная гвардія Парижа — 160.000 зрителей на насыпанныхъ холмахъ и еще большая толпа на сосѣднихъ высотахъ Шальи и Пасси. Въ присутствіи короля всѣ встаютъ и клянутся въ вѣрности націи, закону, королю и конституціи. А при залпахъ артиллеріи, извѣщающихъ о торжественномъ моментѣ, парижане, оставшіеся дома, мужчины, женщины, дѣти поднимаютъ руки и, обращаясь лицомъ къ Марсову полю, восклицаютъ, что и они присягаютъ.

11 Работы на Марсовомъ полѣ для годовщины взятія Бастиліи.

«Душа изнемогаетъ подъ тяжестью сладкаго упоенія при видѣ цѣлаго народа, возвратившагося къ кроткимъ чувствамъ первобытнаго братства» и французы, прибавляетъ къ этому Тэнъ, болѣе веселые, болѣе дѣти, чѣмъ теперь, предаются безъ задней мысли своимъ инстинктамъ общественности, симпатіи и экспансивности.

Въ этомъ состояніи возбужденія не отличаютъ фразъ отъ искренности, лжи отъ правды, парада отъ серьезнаго дѣла. Федерація становится оперой, которая разыгрывается на улицѣ. Въ Безансонѣ при возвращеніи федератовъ изъ Парижа съ знаменемъ свободы ихъ встрѣчаютъ сотни «молодыхъ гражданъ» отъ 12 до 14 лѣтъ, въ національныхъ мундирахъ съ саблей въ рукахъ. Три дѣвочки отъ 11 до 13 лѣтъ и два мальчика 9 лѣтъ произносятъ каждый «пламенную рѣчь, дышащую патріотизмомъ», затѣмъ дѣвица 14 лѣтъ, возвышая голосъ и указывая на знамя, привѣтствуетъ въ своей рѣчи по очереди Собраніе, депутатовъ, національную гвардію, мэра, коменданта — и сцена заканчивается баломъ.

Таковъ обычный конецъ: вездѣ мужчины и женщины, дѣти и взрослые, простолюдины и господа, начальники и подчиненные пляшутъ, какъ въ послѣднемъ актѣ театральной пасторали. «Въ Парижѣ», пишетъ очевидецъ, «я видѣлъ кавалеровъ ордена св. Людовика и аббатовъ, пляшущихъ на улицѣ съ представителями своего департамента. На Марсовомъ полѣ въ день федераціи, несмотря на дождь, который льетъ ручьями, первые пришедшіе начинаютъ плясать; слѣдующіе присоединяются къ нимъ и образуютъ хороводъ, захватывающій половину Марсова поля. Триста тысячъ зрителей отбиваютъ ладошами тактъ. И въ послѣдующіе дни пляшутъ по улицамъ и на Марсовомъ полѣ.

«Въ Турѣ на подобномъ праздникѣ около 4 часовъ вечера офицеры и солдаты въ перемежку, подъ вліяніемъ невольнаго припадка безумной веселости, начинаютъ бѣгать но улицамъ съ саблями на-голо, другіе пляшутъ съ криками: «да здравствуетъ король! да здравствуетъ народъ!», бросая вверхъ шляпы и заставляя плясать съ ними всѣхъ встрѣчныхъ. Не станемъ описывать всѣ ихъ проказы, но отмѣтимъ отзывъ очевидца: никто при этомъ не былъ оскорбленъ и избитъ, хотя почти все было пьяно».

Однако не всегда это дикое веселье проходило такъ безобидно. Въ Орлеанѣ, послѣ того, какъ національная милиція плясала, вечеромъ на городской площади, множество добровольцевъ бѣгали по городу съ барабаннымъ боемъ и крича, что есть мочи, что нужно уничтожить аристократію, повѣсить на фонарѣ поповъ и аристократовъ. Они врываются въ кофейни съ бранью, выгоняютъ оттуда публику и забираютъ проходящаго мимо дворянина за то, что онъ не кричалъ такъ громко, какъ они, и на ихъ ладъ. Они его едва не повѣсили.

Таковъ, — говоритъ Тэнъ, — плодъ чувствительности и философіи XVIII вѣка; люди думали, что для учрежденія на землѣ идеальнаго общества, чтобы утвердить на землѣ свободу, справедливость и счастье, достаточно сердечнаго порыва и волевого напряженія. Они испытали этотъ сердечный порывъ и сдѣлали все, къ чему были способны, т. е. проявили цѣлый потокъ увѣреній и фразъ, показное братство, накипь чувствъ, которыя выдыхаются по мѣрѣ ихъ обнаруженія.

Такимъ образомъ чувствительность и философствованіе XVIII вѣка заключились веселіемъ, которое продолжалось только нѣсколько дней и послѣ котораго наступило деспотическое царство грубыхъ инстинктовъ. Нельзя безнаказанно увѣрять людей, что для нихъ наступилъ милленіумъ; — они тотчасъ хотятъ имъ насладиться и не выносятъ разочарованія въ своихъ ожиданіяхъ. Вслѣдствіе этого Франція представляла странное зрѣлище въ теченіе трехъ лѣтъ, слѣдовавшихъ за взятіемъ Бастиліи. Всѣ рѣчи были преисполнены филантропіей и всѣ законы отмѣчены симметріей; всѣ же дѣйствія отличались насиліемъ и произволомъ, и въ жизни господствовала полная безурядица; издали Францію можно было принять за царство философіи, — вблизи же она представляла варварское распаденіе (dislocation) карловингской эпохи.

Демократія, господствовавшая въ Національномъ собраніи, была всесильна противъ короля и привилегированныхъ сословій, пока она давала себя нести народной волнѣ; но сила, пріобрѣтенная Національнымъ собраніемъ, была непрочная, она была основана на сочувствіи общественнаго мнѣнія и народныхъ массъ; дѣйствительная же власть была въ рукахъ толпы. Это безсиліе Національнаго собранія ясно сознавалось еще въ то время: «Что такое въ сущности демократія для массы народа (pour le fond de la nation)», — восклицаетъ графъ Ривароль, еще задолго до окончанія конституціи 1791 года, — «какъ не возможность кормиться, не работая и не платя податей. Пусть Національное собраніе завтра попытается установить порядокъ, заставитъ уважать законы и наказывать злодѣевъ, потребуетъ податей сообразно нуждамъ — и оно будетъ побито каменьями!»{45}.

«Великій опытъ, — по выраженію Тэна, — производился въ то время надъ человѣческимъ обществомъ; вслѣдствіе ослабленія тѣхъ обычныхъ связей, которыя его сдерживаютъ, можно было измѣрить силу постоянныхъ инстинктовъ, подрывающихъ его. Они всегда присущи массѣ, эти инстинкты, даже въ спокойное время, но мы ихъ не замѣчаемъ, потому что они подавлены. Какъ скоро давленіе прекращается, ихъ вредъ обнаруживается подобно водѣ, несущей барку и проникающей въ нее, какъ только окажется щель, — для того, чтобы все потопить».

«Человѣческая воля, — говоритъ Тэнъ въ другомъ мѣстѣ, — состоитъ изъ двухъ слоевъ: — одинъ слой на поверхности, и люди его сознаютъ; другой находится на глубинѣ, до которой не достигаетъ сознаніе; первый слой тонокъ и неустойчивъ, какъ сыпучій песокъ, второй — твердъ и проченъ, какъ скала, и на него не имѣютъ вліянія фантазія и волненія людей»… Въ 1789 году этотъ верхній слой состоялъ изъ идей и чувствъ, навѣянныхъ культурой XVIII вѣка; изъ стремленій къ свободѣ и братству, изъ намѣренія осуществить справедливость и счастье на землѣ. Нижній же слой состоялъ изъ прирожденныхъ животныхъ инстинктовъ, изъ привычекъ и предразсудковъ, выработанныхъ въ теченіе четырнадцати вѣковъ административнымъ гнетомъ. Крестьяне остаются при прежнемъ невѣжествѣ, прежнемъ недовѣріи и сохраняютъ старинную злобу. Они — люди и ихъ желудокъ требуетъ ежедневной пищи; у нихъ есть воображеніе — и когда хлѣбъ становится рѣдокъ, они боятся голода. Они предпочитаютъ сохранить свои деньги, чѣмъ давать ихъ; а потому они возстаютъ противъ самыхъ законныхъ требованій государства и частныхъ лицъ; они охотно завладѣваютъ общественнымъ достояніемъ, когда оно плохо защищено; наконецъ, они склонны думать, что жандармы и собственники вредны, тѣмъ болѣе, что имъ это твердятъ каждый день въ теченіе цѣлаго года.

Тэнъ указываетъ съ помощью фактовъ, какъ плохо понимало населеніе въ деревняхъ и городскихъ предмѣстьяхъ совершавшіяся въ то время реформы — и какъ мало даже знало о нихъ. Оно жило только слухами, а слухи легко превращались при разгоряченномъ воображеніи въ самыя странныя легенды. Дѣйствіе же такихъ легендъ не поддается учету. Въ обыкновенное время въ неразвитыхъ умахъ общественныя и политическія идеи дремлютъ въ видѣ неопредѣленныхъ антипатій, сдержанныхъ стремленій, мимолетныхъ желаній, — теперь онѣ пробудились и проявляются энергично и настойчиво, деспотично и необузданно; всякое разногласіе считается вѣрнымъ признакомъ измѣны.

Вотъ общій колоритъ, которымъ изображены у Тэна нравственное настроеніе и политическія понятія массы французскаго народа во время управленія Національнаго собранія. Самыя послѣдствія перехода Франціи отъ крайняго административнаго деспотизма къ крутому самоуправству представлены у Тэна въ яркихъ и наглядныхъ чертахъ. Администраціи и правительственной власти, можно сказать, вовсе не было во Франціи съ 1789 года. Новыя департаментскія власти не пользовались никакимъ авторитетомъ, а какъ ничтоженъ былъ авторитетъ самого Національнаго собранія, можно судить по тому, что когда однажды комиссары этого собранія прибыли въ Ланъ, чтобы успокоить возставшихъ крестьянъ, то имъ пришлось три часа напрасно произносить рѣчи передъ толпой, а когда они замолчали, толпа стала въ ихъ присутствіи совѣщаться о томъ, повѣсить ли ихъ, или утопить, или разорвать на части и выставить ихъ головы на воротахъ сосѣдняго аббатства. При такомъ положеніи дѣла своеволіе муниципалитетовъ не знало предѣловъ. Города, какъ самостоятельныя республики, сносились или воевали между собой, производили вооруженной силой фуражировки по деревнямъ и покоряли себѣ окрестности. Особенно любопытный примѣръ представляетъ мѣстечко Исси- Левекъ, священникъ котораго разыгралъ роль провинціальнаго Солона и Гракха. 6-го октября 1789 года онъ созвалъ на сходку своихъ согражданъ и заставилъ ихъ принять сочиненный имъ полный уставъ, заключавшій въ 60 параграфахъ всякаго рода политическія, судебныя и военныя постановленія, необходимыя для новой республики. Не ограничившись этимъ, онъ издалъ аграрный законъ, при чемъ не забылъ и себя, и, отправившись въ сопровожденіи барабанщика и нотаріуса въ окрестныя поля, приступилъ публично къ новому распредѣленію ихъ.

Тэнъ весьма разумно объясняетъ подобныя явленія не однимъ паденіемъ государственной власти, но психологически — одновременнымъ самоупоеніемъ выскочекъ изъ мѣстныхъ властей. Приподнятыя новымъ для нихъ чувствомъ, эти люди предаются горделивому удовольствію проявлять свою независимость и мощь. Мэръ мелкаго мѣстечка или приходскій староста, котораго прежде интендантъ могъ безцеремонно посадить подъ арестъ, теперь посылаетъ драгунскому капитану изъ дворянъ приказаніе прибыть съ своимъ эскадрономъ или удалиться. Отъ него же зависитъ безопасность сосѣдней усадьбы крупнаго собственника и его семьи, прелата и всѣхъ видныхъ людей околотка. Онъ же опредѣляетъ высоту поборовъ, которымъ они подлежатъ. Отъ него зависитъ выдать имъ паспортъ или отказать въ немъ, заставить ихъ оставаться или позволить уѣхать. Онъ же, предоставляя имъ полицейскую помощь, или отказывая въ ней, при взиманіи платы съ арендаторовъ, можетъ дать имъ средства къ жизни или отнять ихъ.

Это въ деревнѣ! А куда значительнѣе власть муниципальныхъ распорядителей въ какомъ-нибудь большомъ городѣ. Въ ихъ рукахъ жизнь и имущество многихъ тысячъ лицъ. Большинство изъ этихъ муниципальныхъ дѣятелей — адвокаты, пропитанью новыми догмами, убѣждены, что въ нихъ однихъ, непосредственно избранныхъ народомъ, зиждется законная власть. Ослѣпленные своимъ недавнимъ величіемъ, подозрительные, какъ всѣ выскочки, возмущенные противъ всѣхъ старыхъ или соперничествующихъ властей, они въ постоянной тревогѣ подъ вліяніемъ своего воображенія или своего невѣжества, смущены несоотвѣтствіемъ между прежней и теперешней ихъ ролью, неспокойны за государство, неспокойны за себя и ищутъ безопасности все въ новыхъ узурпаціяхъ. На основаніи сплетенъ, исходящихъ изъ кофеенъ, они рѣшаютъ, что министры измѣнники. Съ убѣжденнымъ упрямствомъ и безстрашнымъ высокомѣріемъ, они считаютъ себя въ правѣ дѣйствовать вопреки ихъ распоряженіямъ, вопреки декретамъ самого Національнаго собранія.

На бѣду, единственная сила, которая можетъ бороться съ анархіей, сама становится орудіемъ анархіи. Съ тѣхъ поръ, какъ Національное собраніе предоставило муниципалитетамъ право распоряжаться вооруженной силой, военныя власти парализованы. Передвиженія и размѣщеніе войскъ уже не зависятъ ни отъ командующихъ военными округами, ни отъ военнаго министра. Въ случаѣ разногласія между военнымъ командиромъ и муниципалитетомъ, войска исполняютъ волю послѣдняго. Положеніе дѣла принимаетъ характеръ то трагическій, то комическій. Марсельскій муниципалитетъ, желая освободить вожаковъ бунта, заключенныхъ въ замкѣ Ифъ, овладѣваетъ силою этимъ и другими фортами, защищающими городъ, при чемъ командира одного изъ нихъ постигаетъ участь коменданта Бастиліи. Когда противъ этого протестуетъ командующій въ провинціи, муниципалитетъ заявляетъ, что «лишь жалости достойны протестъ какого-то господина де Мирана отъ имени короля, которому онъ измѣняетъ, и его требованіе возвратить войскамъ его величества крѣпости, находящіяся нынѣ въ нашемъ владѣніи и обезпечивающія націю, законъ, короля и общественную безопасность».

Напрасно король по приглашенію Національнаго собранія приказываетъ муниципалитету очистить форты и вывести національную гвардію. Муниципалитетъ противится, затягиваетъ дѣло и между тѣмъ разрушаетъ самые форты.

А вотъ случай менѣе трагическій. Муниципалитетъ Лиможа закупилъ транспортъ хлѣба въ сосѣднемъ департаментѣ, но нужно 60 кавалеристовъ для сопровожденія транспорта. Обращаются къ военному министру, — проходятъ три недѣли. Наконецъ министръ отвѣчаетъ, что не могъ нигдѣ добыть войска, и даетъ совѣтъ черезъ депутатовъ департамента снестить съ депутатами Орлеана и отъ нихъ получить эскадронъ стоящаго тамъ кавалерійскаго полка. Дѣло опять затягивается. Лиможъ и Орлеанъ тягаются черезъ своихъ депутатовъ изъ-за полуэскадрона кавалеріи, а военный министръ Франціи является безпомощнымъ зрителемъ этой тяжбы.

Но всеобщее разложеніе государства не остановилось на своеволіи общинъ. Тѣ же причины, которыя вызываютъ неповиновеніе муниципалитетовъ правительству, побуждаютъ частныя лица возставать противъ мѣстныхъ властей. Отдѣльные граждане также признаютъ себя обязанными спасать себя и отечество. И они также приписываютъ себѣ право рѣшать все собственною властью и приводить собственноручно въ исполненіе то, что они рѣшили.

Лавочникъ, рабочій, крестьянинъ, сдѣлавшись избирателемъ и національнымъ гвардейцемъ, опираясь на свое право голоса и свое ружье, вдругъ сталъ равнымъ людямъ, стоявшимъ выше его и ихъ господиномъ; вмѣсто того, чтобы повиноваться, онъ теперь повелѣваетъ. И цѣлый потокъ новыхъ понятій, безобразныхъ и несообразныхъ съ его умственными способностями, вдругъ влился въ его мозгъ. Послѣдствія этого ужасны; ибо въ такихъ умахъ вожделѣніе непосредственно осуществляется въ дѣйствіи, и въ дѣйствіи всегда грубомъ и звѣрскомъ. Пріобрѣтенное воспитаніемъ хладнокровіе, размышленіе и культура вставляютъ между вожделѣніемъ и дѣйствіемъ мысль объ общественномъ интересѣ, соблюденіе формъ и уваженіе къ закону. Всѣхъ этихъ сдержекъ недостаетъ новому государю. Онъ не умѣетъ пріостановиться и не допускаетъ, чтобъ его пріостанавливали. Зачѣмъ столько оттяжекъ, когда грозитъ опасность? Зачѣмъ соблюденіе формальностей, когда дѣло идетъ о спасеніи народа? Что тутъ священнаго въ законѣ, когда онъ покрываетъ враговъ общества? Что можетъ быть пагубнѣе, какъ пассивное выжиданіе подъ руководствомъ робкаго или слѣпого муниципалитета? Что можетъ быть справедливѣе, какъ тутъ же и немедленно добиться самому своего права! И такимъ образомъ убійство становится одной изъ формъ проявленія патріотизма.

Въ октябрѣ 1789 г. въ Парижѣ послѣ убійства хлѣбника Франсуа, главный преступникъ, крючникъ, объявляетъ, что онъ «хотѣлъ отомстить за народъ», и очень вѣроятно онъ былъ искрененъ. Въ обыкновенное время, въ неразвитыхъ мозгахъ соціальныя и политическія идеи пребываютъ въ состояніи неопредѣленныхъ антипатій, сдержанныхъ и мимолетныхъ вожделѣній. Но при первомъ случаѣ онѣ пробуждаются — повелительныя, упорныя и разнузданныя.

При такомъ психическомъ состояніи толпы всемогущіе муниципалитеты сплошь и рядомъ оказываются ея рабами. Въ Булони англійскій корабль принялъ грузъ яицъ, курятины и дичи. Національная гвардія, по собственному усмотрѣнію, отправляется на корабль и захватываетъ грузъ. Уступчивый муниципалитетъ объясняетъ грузъ конфискованнымъ и подлежащимъ продажѣ и рѣшаетъ, что половина выручки поступитъ въ пользу гвардіи, а другая въ бюро общественнаго призрѣнія. Но національная гвардія съ бранью и угрозами сама приступаетъ къ дѣлежу и каждый уходитъ домой съ своей порціей награбленныхъ куръ и зайцевъ.

«Я бы не кончилъ, говоритъ Тэнъ, если бы захотѣлъ перечислить всѣ бунты, когда магистраты городовъ бывали принуждены допустить или даже одобрить захваты толпы, закрывать церкви, изгонять или сажать въ тюрьму священниковъ, уничтожать октруа, издавать таксу на хлѣбъ, допускать повѣшеніе, или избіеніе хлѣбниковъ, торговцевъ хлѣбомъ, духовныхъ лицъ, дворянъ и офицеровъ. Приведемъ вкратцѣ одинъ изъ такихъ случаевъ».

Паскалисъ, адвокатъ при Эскомъ парламентѣ, въ прощальной рѣчи при распущеніи этого учрежденія выразилъ сожалѣніе объ ослѣпленіи народа, «экзальтированнаго прерогативами, опасность которыхъ онъ не сознаетъ». Очевидно это измѣнникъ: 80 человѣкъ національной гвардіи подъ предводительствомъ президента мѣстнаго клуба хватаютъ Паскалиса и кстати еще одного землевладѣльца и сажаютъ ихъ въ тюрьму. Муниципалитетъ ничего не имѣетъ противъ ареста, но не хочетъ предать арестованныхъ народной юстиціи и вызываетъ изъ Марсели 400 швейцарцевъ полка Эрнеста и 400 національныхъ гвардейцевъ. Но вмѣстѣ съ ними приходитъ изъ Марсели всякій сбродъ, который требуетъ выдачи головою арестованныхъ. Является на мѣсто прокуроръ департамента, который требуетъ отъ командира воинскаго отряда, чтобы онъ защитилъ плѣнниковъ, но его хватаютъ и уводятъ, грозя его жизни. Являются три члена муниципалитета, въ своихъ лентахъ — командиръ проситъ у нихъ разрѣшенія прибѣгнуть къ оружію, ибо безъ этого разрѣшенія онъ не имѣетъ права вынуть мечъ изъ ноженъ. Но члены управы уклоняются отъ отвѣтственности. И вотъ 800 человѣкъ вооруженныхъ стоятъ съ ружьемъ около тюрьмы съ опредѣленнымъ порученіемъ, три раза повтореннымъ муниципалитетомъ: не выдавать плѣнниковъ небольшой толпѣ негодяевъ. Но на ихъ глазахъ толпа хватаетъ членовъ управы и, приставивъ къ ихъ груди оружіе, заставляетъ ихъ подписать приказъ выдать плѣнныхъ. Толпа тутъ же становится обвинителемъ, судьею и палачомъ.

Главными стимулами, помимо религіознаго фанатизма, пробуждающагося, несмотря на всеобщее братаніе, въ областяхъ, гдѣ живутъ смѣшанно католики и протестанты — являются забота о насущномъ хлѣбѣ и корысть. Подъ этими рубриками помѣщено у Тэна множество любопытныхъ фактовъ, характеризующихъ тогдашнее состояніе Франціи. Особенно интересны тѣ случаи, когда толпа, опасаясь, что у нея не хватитъ хлѣба на зиму, становясь законодателемъ, устанавливала цѣны не только на съѣстные припасы, но и на товары, на издѣлія ремесленниковъ, на трудъ рабочихъ и должностныхъ лицъ; и такія распоряженія смѣняются постановленіями, чтобы священники служили обѣдню въ такомъ-то часу, вѣнчали и хоронили даромъ, выходили изъ дому только для того, чтобы читать бревіарій, держали при себѣ только благоразумныхъ (sages) служанокъ не моложе 50 лѣтъ и не посѣщали рынковъ и ярмарокъ.

Страхъ остаться безъ хлѣба — говоритъ Тэнъ — представляетъ только острую форму другой болѣе общей страсти — жажды пріобрѣтенія или желанія ничего не уступать изъ своего имущества. Этотъ инстинктъ подвергался при старомъ порядкѣ наиболѣе часто обидамъ и потому теперь наиболѣе сильно обнаруживается. Первое проявленіе его сметаетъ всѣ обязательства по отношенію къ государству, къ духовенству и дворянству. Въ глазахъ народа всѣ эти обязательства погашены и отмѣнены. Въ этомъ вопросѣ у народа составилось всеобщее и опредѣленное убѣжденіе: для пего въ этомъ и заключается революція. У него нѣтъ болѣе кредиторовъ, онъ не хочетъ ихъ знать, во всякомъ случаѣ не хочетъ имъ платить и прежде всего не хочетъ платить никакихъ податей.

А такъ какъ Національное собраніе, уступивъ напору, отмѣнило косвенные налоги, то все бремя падаетъ на прямой налогъ, который народъ не платитъ и который поэтому поступаетъ въ такихъ малыхъ размѣрахъ, что въ первый годъ казна получила вмѣсто 189 милліоновъ только 34, а вмѣстѣ съ патріотическимъ налогомъ и патріотическимъ даромъ — 44 милліона, при чемъ, по расчетамъ Тэна, двѣ трети этой суммы были уплачены бывшими привилегированными классами{46}.

Не лучше относится народъ къ новымъ налогамъ. Національное собраніе обращается къ нему съ увѣщаніями, что онъ можетъ и долженъ ихъ уплачивать. На самомъ дѣлѣ онъ въ состояніи ихъ уплачивать, будучи освобожденъ отъ десятины, отъ феодальныхъ повинностей, отъ налога на соль, на вино и октруа.

Къ несчастью, новый поземельный налогъ на 1791 годъ распредѣленъ Національнымъ собраніемъ между департаментами лишь въ іюнѣ 1791 года: департаменты и дистрикты занимаются его дальнѣйшимъ распредѣленіемъ въ теченіе всей второй половины года. Но остается самое трудное дѣло: распредѣленіе налога общиной между плательщиками. Народъ избиваетъ членовъ управы, которые имѣютъ смѣлость публиковать податные списки; женщины вырываютъ у нихъ списки и рвутъ ихъ; въ деревняхъ въ сборщиковъ бросаютъ камнями или брѣютъ имъ голову и водятъ такъ по деревнѣ. Подати распредѣляются крайне неравномѣрно; бывшихъ дворянъ облагаютъ податью, превышающей чистый доходъ; въ городахъ же дома, даже фабрики оцѣнены какъ незастроенныя земли перваго разряда, такъ что налогъ съ нихъ ничтоженъ.

Въ нѣкоторыхъ общинахъ, съ числомъ жителей отъ 8 до 10 тысячъ, не оказалось ни одного дома, обложеннаго налогомъ выше полуфранка. Въ Турѣ окрестные жители, человѣкъ 300–400, привлекши въ городъ свою мѣстную управу, объявляютъ, что вмѣсто всякаго налога они согласны платить лишь 45 сантимовъ съ каждаго хозяйства. Въ 1792 году крестьяне вносятъ свою недоимку, но ассигнаціями, которыя уже теряютъ 34, 40 и 47 процентовъ своей цѣнности, и чѣмъ болѣе они оттягиваютъ взносъ недоимокъ, тѣмъ меньше имъ приходится платить.

Вмѣстѣ съ тѣмъ происходитъ въ громадныхъ размѣрахъ расхищеніе общинной и государственной собственности. При такихъ условіяхъ толпа распоряжалась еще безцеремоннѣе собственностью частныхъ лицъ, особенно тѣхъ, которые принадлежали къ бывшимъ привилегированнымъ классамъ. Не говоря объ обычныхъ погромахъ, здѣсь приходится отмѣтить громадныя порубки лѣсовъ и безсмысленный спускъ прудовъ, для того чтобы завладѣть рыбой, при чемъ большая ея часть пропадала даромъ, сгнивая на затопленныхъ поляхъ.

Все это даетъ Тэну право резюмировать свое описаніе непрерывнаго погрома, которому подвергалась Франція въ теченіе трехъ лѣтъ, восклицаніемъ: «Итакъ, какими бы великими словами свободы, равенства, братства ни украшала себя революція, она была по существу своему ничѣмъ инымъ, какъ захватомъ собственности: въ этомъ заключались ея внутренняя опора, ея прочная сила, ея главный двигатель и ея историческій смыслъ. До сихъ поръ, когда въ государствахъ поднимались низшіе слои — это совершалось всегда или противъ чужеземнаго господства, или противъ притѣсненія совѣсти. Но мѣсто религіознаго или патріотическаго рвенія заступила жажда благосостоянія{47}, и этотъ новый мотивъ такъ же силенъ, какъ прежніе, ибо въ нашемъ промышленномъ, демократическомъ, утилитарномъ обществѣ одно это побужденіе руководитъ жизнью почти всѣхъ людей и только оно одно вызываетъ почти всѣ усилія (efforts)».

Захватъ чужого имущества всегда внушалъ вражду и къ собственнику и Тэну также пришлось отъ мрачной картины разнуздавшагося эгоизма перейти къ описанію преслѣдованія владѣльцевъ, отъ грабежа — къ проскрипціямъ. При этомъ Тэнъ противопоставляетъ ярости толпы смиреніе привилегированныхъ классовъ, которые сдѣлались жертвой революціи, и нужно отдать справедливость таланту историка и признать, что это описаніе не можетъ не произвести сильнаго впечатлѣнія на самаго ревностнаго приверженца демократическаго переворота 1789 года, если въ немъ доктрина не забила человѣческаго чувства. Въ обширной главѣ Тэнъ проводитъ мысль, обставляя ее соотвѣтствующими фактами, что никакая аристократія не переносила съ такимъ терпѣніемъ своей экспропріаціи, какъ французская, и не прибѣгала такъ мало къ силѣ для защиты своихъ преимуществъ и даже своей собственности. Дворяне хлопочутъ только объ одномъ, чтобы не быть убитыми; въ теченіе почти трехъ лѣтъ они не поднимаютъ никакого политическаго знамени; несмотря на постоянныя угрозы, грабежи и оскорбленія, дворяне, оставшіеся во Франціи, не совершаютъ ни одного враждебнаго поступка противъ правительства, которое ихъ преслѣдуетъ. Мало того, они оптимисты и даже охотно примирились бы съ новыми порядками, тѣмъ болѣе, что мелкое и среднее дворянство не было избаловано и прежнимъ министерскимъ произволомъ. Но главная бѣда въ подозрительности крестьянъ, которая становится совершенной маніей; въ каждомъ замкѣ они видятъ Бастилію, въ каждомъ дворянинѣ вѣчнаго кредитора — бывшаго, настоящаго и будущаго, то есть злѣйшаго и ненавистнѣйшаго врага. Крестьянинъ опасается за тѣ выгоды, которыя ему доставила революція, и за тѣ пріобрѣтенія, которыя онъ незаконнымъ образомъ себѣ присвоилъ. Народное воображеніе заражено, и каково бы ни было поведеніе дворянъ, они не безопасны въ своихъ помѣстьяхъ; они спасаются въ города, но и тамъ подвергаются преслѣдованіямъ фанатиковъ и черни, и имъ остается одно — эмиграція.

Мартирологъ французскаго дворянства, разсѣяннаго среди бушующаго моря враждебнаго къ нему населенія, поучителенъ не только тѣмъ, что даетъ матеріалъ для характеристики толпы, теряющей человѣческій образъ, но и тѣмъ, что объясняетъ эмиграцію, эту знаменательную черту французской революціи.

Разсказъ Тэна представляетъ собою необходимое дополненіе къ повѣствованію тѣхъ историковъ, которые, подобно Мишле, выставляя эмиграцію дворянъ главной причиной всѣхъ буйствъ народа и всѣхъ ужасовъ террора, характеризуютъ дворянъ исключительно по образцу эмигрантовъ, толпившихся въ Туринѣ и Кобленцѣ.

При первомъ признакѣ крушенія стараго порядка младшій братъ короля, впослѣдствіи Карлъ X, виновникъ паденія Бурбоновъ, выѣхалъ за границу и за нимъ потянулись тѣ, которые считали уступку привилегій несовмѣстимой съ дворянскою честью и предпочли скитаніе на чужбинѣ и попрошайничество примиренію съ новымъ строемъ. Эта первая волна эмиграціи навлекла большую бѣду на оставшееся во Франціи дворянство, побудивъ Національное собраніе предпринять разорительныя мѣры противъ семействъ эмигрантовъ. Эта эмиграція въ значительной степени содѣйствовала антагонизму между Франціей и Европой и затруднила реставрацію. Впослѣдствіи же, когда эта реставрація все таки состоялась, старая закваска, не примирявшаяся съ либеральными учрежденіями, привела къ новому крушенію монархіи — а послѣ 1830 года, поддерживая антагонизмъ между легитимизмомъ и орлеанизмомъ, подрывала послѣднія надежды монархіи во Франціи.

Но отъ добровольной, можно сказать самовольной эмиграціи, нужно отличать эмиграцію вынужденную, вынужденную безнаказанной анархіей, озорствомъ толпы и мучительствомъ.

Одинъ примѣръ изъ многихъ. Въ своей усадьбѣ проживалъ бывшій морской капитанъ Гилленъ съ женой, двумя маленькими дѣтьми, сестрами и племянницами. Уже въ декабрѣ 1790 года сосѣдніе приходы произвели въ усадьбѣ поиски оружія и ничего не нашли. Директорія департамента запретила произвольные поиски. Несмотря на это въ іюнѣ слѣдующаго года триста человѣкъ національной гвардіи появились передъ усадьбой въ сопровожденіи трехъ деревенскихъ муниципалитетовъ. Гилленъ встрѣчаетъ толпу у дверей и требуетъ предъявленія предписаннаго закономъ приказа о производствѣ осмотра. Такого приказа нѣтъ. Во время переговоровъ нѣкто Розье, бывшій солдатомъ и два раза дезертировавшій, а нынѣ командующій національной гвардіей, хватаетъ Гиллена за шиворотъ. Тотъ обороняется, грозитъ Розье пистолетомъ, вырывается и запираетъ за собою дверь. Немедленно начинаютъ бить въ набатъ: 80 общинъ поднимаются на усадьбу, 2.000 человѣкъ окружаютъ ее. Жена Гиллена упрашиваетъ толпу, чтобы осмотръ дома былъ порученъ депутаціи. Депутація ничего не находитъ; но толпа, разъяренная напраснымъ ожиданіемъ, начинаетъ стрѣлять въ окна дома. Жена Гиллена снова выходитъ съ двумя дѣтьми и умоляетъ муниципалитеты, чтобы они приказали толпѣ разойтись. Но они ее самое задерживаютъ. Между тѣмъ толпа врывается въ домъ, разграбляетъ его и зажигаетъ. Пламя охватываетъ Гиллена, укрывшагося въ башнѣ. Стоявшіе тутъ приглашаютъ его спуститься, отвѣчаютъ за его жизнь. Но какъ только онъ появляется, толпа бросается на шестидесятилѣтняго старика.

Кричатъ, что «его надо убить, что у него государственной пожизненной ренты на 30.000 франковъ; его смерть будетъ выгодна для народа» — и его заживо раздираютъ на куски; его голову носятъ на шестѣ и части его тѣла разсылаютъ по окрестнымъ селеніямъ и, что уже выходитъ за предѣлы всякаго вѣроятія, если бы не было засвидѣтельствовано офиціальнымъ дознаніемъ — нашлись охотники одинъ изъ этихъ кусковъ изжарить и обгладывать кости.

Сообщая объ этомъ Національному собранію, директорія департамента пишетъ: «Вамъ остается одержать еще одну побѣду — добиться повиновенія и подчиненія народа закону». — «Наивность это, или иронія?» — спрашиваетъ Тэнъ.

Что же оставалось людямъ, которымъ грозила такая судьба, какъ не эмигрировать?

«Кто безпристрастно разсмотритъ единственную и истинную причину эмиграціи, тотъ найдетъ ее въ анархіи», — писалъ по этому поводу въ своей газетѣ разумный и талантливый швейцарецъ Малле-Дюпанъ.

«Какъ! Двадцать тысячъ семействъ, безусловно чуждыхъ интригамъ Кобленца и ихъ сборищамъ, двадцать тысячъ семействъ, разсѣянныхъ по лицу Европы яростью клубовъ, преступленіями экспропріаторовъ, постояннымъ отсутствіемъ безопасности, тупымъ и трусливымъ бездѣйствіемъ омертвѣлыхъ властей, разграбленіемъ собственности, надменностью шайки тирановъ, голодныхъ босяковъ, убійствами и пожарами, низкимъ раболѣпіемъ молчащихъ министровъ, всѣми бичами революціи! Двадцать тысячъ семействъ, ввергнутыхъ въ полное отчаяніе, женщины, старики должны быть зрителями того, какъ ихъ наслѣдіе становится добычей національнаго мотовства! Какъ! г-жа Гилленъ, принужденная съ ужасомъ бѣжать изъ земли, гдѣ чудовища сожгли ея домъ, убили и пожрали ея мужа и безнаказанно живутъ по сосѣдству, г-жа Гилленъ должна быть свидѣтельницей конфискаціи ея имущества въ пользу общинъ, которымъ она обязана всѣми этими бѣдствіями!» — восклицалъ Малле-Дюпанъ по поводу жестокаго закона, посредствомъ котораго Національное собраніе утроило налоги на имущества эмигрантовъ и предписало тройной вычетъ изъ ихъ рентъ и поступленій.

Между доказательствами, приводимыми Тэномъ въ пользу своего мнѣнія, что французское дворянство часто бывало вынуждено эмигрировать, заслуживаетъ особеннаго вниманія тотъ фактъ, что при первомъ извѣстіи объ обнародованіи новой конституціи въ 1791 году эмигранты начали возвращаться такими толпами, что, напримѣръ въ Труа, въ теченіе — нѣсколькихъ дней не хватало почтовыхъ лошадей для возвращавшихся изъ заграницы. Но усилившаяся при Законодательномъ собраніи анархія вызвала новую эмиграцію.

Тэнъ говоритъ, что самодержавная демократія поступила съ дворянствомъ, какъ Людовикъ XIV — съ протестантами. Въ обоихъ случаяхъ угнетаемые представляли собою отборную часть общества (unе élite). Въ обоихъ случаяхъ ихъ принуждали покинуть отечество и карали за эмиграцію. Въ обоихъ случаяхъ кончили тѣмъ, что конфисковали ихъ имущество и казнили тѣхъ, кто давалъ имъ пристанище. Въ обоихъ случаяхъ ихъ довели систематическимъ преслѣдованіемъ до мятежа, и новый демократическій фанатизмъ не уступалъ прежнему — клерикальному. Когда въ первые мѣсяцы Законодательнаго собранія усилилась эмиграція, одинъ депутатъ воскликнулъ, торжествуя: «Тѣмъ лучше, Франція очищается». Такимъ образомъ, подобно тому, какъ духовная аристократія была нѣкогда истреблена во имя однообразія вѣры, такъ во время революціи общественная аристократія, была скошена во имя равенства и въ другой разъ абсолютный принципъ вонзалъ свое лезвіе въ живое общество.

Но революціонное правительство подъ вліяніемъ своего доктринерства совершило еще другую политическую ошибку, еще болѣе роковымъ образомъ отразившуюся на дальнѣйшей судьбѣ французскаго народа. Оно положило начало глубокому разладу между французскимъ народомъ и его духовенствомъ. Никогда еще это духовенство послѣ XV вѣка не было такъ проникнуто національнымъ духомъ, какъ въ началѣ революціи, особенно сельское духовенство, выходившее изъ крестьянскаго сословія. Но Національное собраніе само создало то препятствіе, которое не дозволило большинству духовенства, желавшему сохранить вѣрность своей церкви, стать на сторону новаго порядка. Тѣмъ не менѣе это большинство переносило свое тяжелое положеніе съ великодушіемъ и смиреніемъ, и не оппозиція духовенства, а деспотизмъ и произволъ новыхъ демократическихъ властей, — а съ другой стороны — фанатизмъ, корысть и подозрительность народной массы вызвали такое гоненіе противъ духовенства, которое напоминаетъ времена христіанскаго мученичества. Интересно изображеніе у Тэна тѣхъ внутреннихъ противорѣчій, которыя въ то время переживали французскіе крестьяне и которыя становились новой причиной смутъ и гоненій противъ священниковъ. Крестьяне успѣли въ теченіе 1791 года накупить церковныхъ имуществъ на 1.346 милліоновъ франковъ, и имъ помогли при этомъ отсрочки платежей, допущенныя Національнымъ собраніемъ, и пониженіе ассигнацій, Но когда произошла схизма въ средѣ духовенства и тысячи священниковъ, не хотѣвшихъ присягнуть новой конституціи изъ-за включеннаго въ нее церковнаго устава, лишились своихъ мѣстъ, — религіозная совѣсть крестьянъ взволновалась. Крестьянинъ не хочетъ обращаться къ новому присягнувшему священнику, который введенъ жандармомъ во владѣніе приходомъ. Кредитъ этихъ признанныхъ закономъ священниковъ ежедневно падаетъ подобно ассигнаціямъ, и вотъ причина народныхъ волненій во многихъ департаментахъ и глухой вражды противъ новыхъ порядковъ, вражды, которую господствующая партія приписываетъ интригамъ духовенства. Крестьянинъ вѣритъ, что дѣйствительны только тѣ требы, которыя совершались его прежнимъ священникомъ; онъ, а еще болѣе его семья, привыкли причащаться къ пасхѣ — эту расплату съ совѣстью нельзя отсрочить подобно денежной расплатѣ — и вотъ крестьянинъ отыскиваетъ своего прежняго священника, и когда тотъ отказываетъ ему изъ послушанія закону, крестьянинъ старается силой вынудить отпущеніе своихъ грѣховъ, какъ онъ вынудилъ у сеньёра квитанціи по своимъ денежнымъ обязательствамъ.

Но схизма приводитъ еще другимъ путемъ къ смутамъ террористическаго характера. Если въ нѣкоторыхъ мѣстностяхъ и даже въ цѣлыхъ департаментахъ, въ Бретани, Вандеѣ, въ Эльзасѣ населеніе стоитъ за прежнихъ священниковъ, то большинство общинъ, наоборотъ, относится со злобою къ людямъ, которые брезгаютъ новой конституціей. Они враги народа, измѣнники — не только священники, отказавшіеся отъ присяги, но и всѣ тѣ, кто остается имъ вѣрнымъ. Отсюда самыя дикія насилія противъ нихъ. Изъ Кана, напр., часть національной гвардіи выступаетъ съ заряженными ружьями и пушками противъ сосѣдней общины Верзонъ, потому что тамъ служитъ обѣдню неприсягнувшій священникъ и изъ Кана многіе посѣщаютъ его обѣдню. Слѣдовательно Верзонъ гнѣздо контръ- революціонеровъ. И вотъ толпа изъ Кана врывается въ дома, забираетъ 15 человѣкъ, заподозрѣнныхъ въ ортодоксіи, между ними женщины и дѣвушки, обрѣзываетъ имъ волосы, бьетъ ихъ прикладомъ и, привязавъ къ пушкѣ, ведетъ въ Канъ. При этомъ, конечно, въ домахъ все перебито и переломано; бочки вина разбиты, бѣлье, деньги и посуда раскрадены. Въ Ліонѣ, въ день пасхи, въ 6 часовъ утра толпа, запасшаяся кнутами, нападаетъ на выходящихъ отъ обѣдни женщинъ, повергаетъ ихъ на земь, рветъ съ нихъ одежду и бросаетъ ихъ окровавленными, полумертвыми. — Этотъ способъ потѣшаться до такой степени входитъ въ моду, что даже въ Парижѣ дамы, посѣщающія ортодоксальную мессу, принимаютъ особыя предосторожности. Образуются шайки изъ хулигановъ и заклейменныхъ рецидивистовъ, величающія себя «исполнительной властью и врывающіяся въ дома гражданъ заподозрѣнныхъ въ «антигражданскомъ настроеніи», въ нихъ все расхищаютъ и хорошо еще, если пощадятъ жизнь хозяина,

Мало-по-малу злоба противъ неприсягающихъ священниковъ становится заразительной, охватываетъ все населеніе цѣлыхъ департаментовъ, становится національнымъ вопросомъ. Въ простолюдинѣ просыпается закоренѣлый фанатизмъ. Онъ хочетъ принудить къ присягѣ уклоняющихся отъ нея, закрыть ихъ часовни, привести всю волость или округу къ однообразію въ вѣрѣ. То, къ чему стремилась въ XVI и въ XVII вѣкахъ абсолютная королевская власть съ помощью драгонадъ, становится цѣлью дикой толпы, которая сама прикладываетъ къ дѣлу руки, не забывая своей выгоды, ибо она не хочетъ даромъ работать на народъ и, какъ потомъ сентябрьскіе убійцы, требуетъ и сама захватываетъ свою мзду.

Таковы были практическіе плоды конституціи, выработанной Учредительнымъ собраніемъ, начавшимъ свою дѣятельность при такихъ ликованіяхъ и общихъ надеждахъ.

Между тѣмъ наступилъ конецъ этой дѣятельности. Въ виду бунта на Марсовомъ полѣ 17 іюля Собраніе опомнилось и рѣшилось исправить конституцію, усилить въ ней правительственную власть. Но было поздно. Собраніе утомилось, утратило авторитетъ и правые, вѣрные своей близорукой политикѣ, вмѣсто того, чтобы поддержать образумившихся радикаловъ, мѣшали исправленію конституціи, имъ ненавистной. Собранію пришлось ограничиться при пересмотрѣ самыми незначительными поправками. 14 сентября 1791 года король прибылъ въ Собраніе, чтобы лично заявить о принятіи имъ навязанной ему конституціи. Самая обстановка этой знаменательной исторической сцены обнаружила всю несостоятельность и внутреннюю ложь этой несообразной политической затѣи — конституціи, представлявшей какую-то нескладную амальгаму монархіи и народовластія (démocratie royale). При входѣ короля Собраніе поднялось съ мѣстъ, но привѣтствовало его молчаніемъ. Престола не было, а налѣво отъ президентскаго было поставлено другое кресло для короля. Людовикъ при видѣ кресла смутился, однако, началъ произносить, стоя, формулу присяги; но замѣтивъ, что депутаты сѣли, поблѣднѣлъ и, сидя, закончилъ свою присягу. Собраніе привѣтствовало его кликомъ vive le roi, а президентъ собранія поздравилъ его съ прекраснѣйшей короной на цѣломъ свѣтѣ, подносимой ему любовью и довѣріемъ французовъ и обезпеченной тѣмъ, что Франція всегда будетъ нуждаться въ наслѣдственной монархіи{48}.

Одновременно съ этимъ на площадяхъ Парижа провозглашалась конституція и толпа плясала вокругъ «древа свободы», украшеннаго трехцвѣтными знаменами.

12 Провозглашеніе конституціи на площади «Рынка невинныхъ» (Marché des Innocents). 14 сентября 1791 г.

Французская революція вступила во вторую свою фазу!

Заканчивая первый томъ своей исторіи революціи, Тэнъ слѣдующимъ сравненіемъ характеризуетъ эти двѣ ея фазы. Есть одна странная болѣзнь, встрѣчающаяся обыкновенно въ бѣдныхъ кварталахъ. Какой — нибудь рабочій, надорванный трудомъ и плохо питаемый, начинаетъ пить; всякій день онъ напивается сильнѣе и болѣе крѣпкими напитками. Черезъ нѣсколько лѣтъ вся его нервная система, уже ослабленная постомъ и чрезмѣрно возбужденная, приходитъ въ совершенное разстройство. Наступаетъ, наконецъ, часъ, когда мозгъ, пораженный внезапнымъ ударомъ, не въ состояніи болѣе приводить въ движеніе мускульный механизмъ; тщетно повелѣваетъ онъ, — его не слушаютъ; каждый членъ, каждый суставъ, каждый мускулъ, дѣйствуя отдѣльно и за себя, конвульсивно содрогается безсвязными движеніями. Между тѣмъ, человѣкъ веселъ; онъ считаетъ себя милліонеромъ, королемъ, онъ воображаетъ себя всѣми любимымъ и почитаемымъ; онъ не чувствуетъ того зла, какое причиняетъ себѣ, не понимаетъ совѣтовъ, которые ему даютъ, онъ отвергаетъ предлагаемыя лекарства, онъ кричитъ и поетъ цѣлые дни, а главное — пьетъ болѣе, чѣмъ когда-либо. Подъ конецъ лицо его омрачается, глаза наливаются кровью. Сіяющія видѣнія уступили мѣсто чудовищнымъ и чернымъ призракамъ; онъ видитъ кругомъ себя лишь угрожающія лица измѣнниковъ, которые прячутся, чтобъ неожиданно наброситься на него, убійцъ, поднимающихъ руку, чтобъ его зарѣзать, палачей, которые готовятъ для него разныя, пытки, и ему чудится, что онъ ходитъ въ лужѣ крови. Тогда онъ бросается на другихъ и чтобъ не быть убитымъ, онъ самъ убиваетъ. Нѣтъ человѣка страшнѣе его, потому что самый бредъ его поддерживаетъ; его сила неимовѣрна, его движенія неожиданны, и онъ, не чувствуя того, выноситъ такія лишенія и поврежденія, отъ которыхъ бы погибъ здоровый человѣкъ. Такъ и Франція, изнуренная голодомъ при монархіи, опьяненная дурнымъ хмелемъ — Общественнаго договора — и множествомъ другихъ горячительныхъ и поддѣльныхъ напитковъ, внезапно поражена параличомъ мозга… Переживши періодъ восторженнаго бреда, она теперь вступаетъ въ періодъ бреда мрачнаго. И вотъ она готова все совершить, все претерпѣть, — готова на неслыханные подвиги и отвратительныя звѣрства, какъ скоро ея руководители, заблуждающіеся вмѣстѣ съ ней, укажутъ ей врага или преграду ея ярости».

Кто удивится этому сравненію, тотъ пусть прочтетъ у самого Тэна страницу за страницей описаніе тѣхъ буйствъ и звѣрствъ, которыя нанизаны въ его разсказѣ, и пусть приметъ во вниманіе, что Тэнъ воспользовался лишь малой долей того, что находилъ въ своихъ источникахъ.

Но дѣло не въ вышеприведенной метафорѣ, а въ томъ новомъ свѣтѣ, который Тэнъ внесъ въ исторію революціи съ помощью историческихъ данныхъ, почерпнутыхъ имъ впервые изъ пожелтѣвшихъ листовъ, сохранившихъ на себѣ отраженіе пережитыхъ страданій. Дѣло въ неотразимомъ выводѣ, который сдѣлалъ Тэнъ изъ собранныхъ и сгруппированныхъ имъ фактовъ. Пока въ Національномъ собраніи раздавались краснорѣчивыя пренія и его комиссіи прилагали новые культурные принципы къ гражданскому законодательству, страна впадала въ полное варварство. Ученые механики, призванные къ обновленію стараго государственнаго механизма, только развинтили его и Франція впала въ то естественное состояніе, которое Гоббсъ опредѣлялъ войною всѣхъ противъ каждаго. Свобода обратилась въ анархію, а анархія всегда заключаетъ въ себѣ терроръ. Такъ было и во Франціи. Но сначала это былъ терроръ неорганизованный, — терроръ грубыхъ страстей и дикихъ инстинктовъ массы. А изъ него мало-по-малу выработался терроръ организованный, систематическій. Этотъ процессъ изображенъ Тэномъ въ слѣдующемъ томѣ, озаглавленномъ у него вторымъ томомъ революціи.

Глава четвертая

Завоеваніе Франціи якобинцами

1. Законодательное собраніе

Паденіе «стараго порядка» сопровождалось, какъ показалъ Тэнъ въ первомъ томѣ своей исторіи революціи, анархіей, принявшей террористическій характеръ. Но эта анархія, поддерживаемая попустительствомъ, а иногда и прямымъ участіемъ властей, еще не представляла собою организованнаго террора, не имѣя соотвѣтствующихъ для этой роли вождей. Скоро однако выдвинулись изъ слѣпой и дикой толпы вожди систематическаго и организованнаго террора, съ появленіемъ которыхъ французская революція вступаетъ въ новый періодъ. Этими вождями явились якобинцы. Выясненіе ихъ связи съ революціонной анархіей и ихъ роль въ превращеніи этой анархіи въ систематическій терроръ составляетъ новую заслугу Тэна по исторіи французской революціи. Сообразно съ значеніемъ, которое Тэнъ придалъ якобинцамъ въ ея исторіи, онъ измѣнилъ и обычное ея построеніе. Вмѣсто распредѣленія фактовъ по очереди законодательныхъ собраній — Національнаго, Законодательнаго и Конвента, Тэнъ разбилъ исторію революціи на двѣ эпохи — эпоху анархіи и эпоху якобинскаго господства. Послѣдней онъ посвятилъ два тома, разсматривая въ одномъ эпоху установленія этого господства — или, какъ Тэнъ выражается — завоеваніе Франціи якобинцами, въ другомъ господство ихъ до конца террора.

Кто же такіе якобинцы? Это понятіе представлялось довольно неопредѣленнымъ: подъ нимъ можно было подразумѣвать членовъ якобинскаго клуба въ Парижѣ и провинціальныхъ клубовъ, находившихся съ нимъ въ сношеніяхъ (афилированныхъ), или членовъ Конвента, входившихъ въ составъ партіи монтаньяровъ, или въ болѣе обширномъ смыслѣ сторонниковъ политики террора. Благодаря Тэну понятіе якобинца получило новое, весьма характерное значеніе историческаго типа, до извѣстной степени объединяющаго разныя его проявленія. Дѣло въ томъ, что Тэнъ далъ понятію якобинца психологическую подкладку. Въ виду этого якобинецъ становится историческимъ дѣятелемъ опредѣленнаго пошиба въ исторіи революціи; съ другой стороны его значеніе расширяется, такъ какъ къ этому типу могутъ подходить разныя лица другихъ эпохъ и народностей.

Еще задолго до того времени, когда Тэнъ приступилъ къ изображенію «Происхожденія современной Франціи», онъ задумывался надъ значеніемъ якобинца въ исторіи революціи.

«Насколько необходимъ психологическій анализъ пуританина, чтобы понять англійскую революцію 1649 г., настолько существенна психологія якобинца для объясненія революціи 1789 года», — писалъ Тэнъ въ предисловіи къ своему сочиненію «Объ умѣ».

Тэнъ не забылъ своего замѣчанія, когда принялся за исторію французской революціи, и руководился имъ какъ основнымъ положеніемъ. Какъ бы ни расходились взгляды критиковъ въ оцѣнкѣ этого труда, въ одномъ не можетъ быть никакого разногласія, — что Тэнъ внесъ въ изученіе исторіи французской революціи психологію, какъ новое научное орудіе. Не случайно, какъ у другихъ писателей, являются у него здѣсь психологическія наблюденія — по принципу и систематически прибѣгаетъ онъ къ психологіи для объясненія событій и людей. Прежде, чѣмъ описывать намъ историческую роль якобинцевъ, передавать намъ ихъ рѣчи и убѣжденія, или оцѣнивать ихъ политическую программу, Тэнъ вводитъ насъ въ ихъ внутренній міръ, раскрываетъ передъ нами источникъ ихъ рѣчей и дѣйствій, объясняетъ, какъ сложился ихъ духовный складъ.

Въ трехъ направленіяхъ проявляется предъ нами психологическая работа Тэна въ исторіи якобинцевъ: въ характеристикѣ отдѣльныхъ лицъ — Робеспьера, Дантона, Марата; въ коллективной психологіи, т.-е. въ описаніи настроенія цѣлыхъ группъ и массъ; наконецъ, въ изображеніи и объясненіи якобинца, какъ общаго типа. Эта послѣдняя задача представляетъ собою самую оригинальную и выдающуюся сторону исторической психологіи Тэна. Другіе историки выдавали якобинцевъ за патріотовъ, или соціальныхъ реформаторовъ, или политическихъ фанатиковъ. Тэнъ разсматриваетъ ихъ прежде всего, какъ натуралистъ, и видитъ въ нихъ особую психическую разновидность. У другихъ историковъ они являются, какъ передовая или какъ крайняя партія, которая только степенью своего патріотизма или фанатизма отличается отъ прочихъ приверженцевъ революціи; у Тэна якобинцы рельефно выдѣляются изъ всей массы французскаго народа, такъ какъ отличаются отъ него своимъ психическимъ строеніемъ.

При такой постановкѣ вопроса Тэнъ обогатилъ исторію французской революціи новою проблемою, которую онъ самъ и разрѣшилъ. Онъ поставилъ вопросъ о происхожденіи этого новаго психологическаго типа въ исторіи — якобинца… У другихъ историковъ не было рѣчи о такомъ вопросѣ, и если онъ когда-либо возникалъ, то разрѣшался внѣшнимъ образомъ — онъ совпадалъ съ объясненіемъ возникновенія якобинскаго клуба въ Парижѣ и его развѣтвленія по провинціямъ. Тэнъ, усматривающій въ якобинцѣ особый психологическій типъ, ищетъ причины его возникновенія въ общихъ психическихъ свойствахъ человѣка и особыхъ обстоятельствахъ, среди которыхъ онъ очутился благодаря обстановкѣ, созданной революціей 1789 года. Эта попытка заслуживаетъ самаго серьезнаго вниманія всякаго историка, психолога или соціолога; ей посвящена особая глава сочиненія Тэна и одна изъ самыхъ замѣчательныхъ всего сочиненія — «Психологія якобинца».

Тэнъ находитъ корни этого типа въ двухъ душевныхъ свойствахъ, весьма распространенныхъ среди людей — въ чрезмѣрномъ самолюбіи и доктринерствѣ (le raisonnement dogmatique). Такимъ образомъ, корни якобинскаго духа существуютъ вездѣ; вездѣ они кроются въ подпочвенномъ слоѣ общества, оставаясь несокрушимыми. Но вездѣ они сдерживаются общественнымъ строемъ, хотя и стремятся прорваться сквозь ветхое общественное зданіе, которое давить на нихъ всею своею тяжестью. «Когда около двадцати лѣтъ юноша вступаетъ въ жизнь, его разумъ, какъ и его гордость одновременно возмущаются. Во-первыхъ, каково бы ни было то общество, къ которому онъ принадлежитъ по своему рожденію, оно оскорбляетъ своимъ строемъ отвлеченный разумъ, ибо оно построено не законодателемъ-философомъ но простому плану, но цѣлымъ рядомъ чередовавшихся поколѣній, которыя его приноравливали къ своимъ разнообразнымъ и измѣнчивымъ нуждамъ. Во-вторыхъ, какъ бы ни были совершенны учрежденія, законы и нравы этого общества, они возникли безъ его участія; онъ не давалъ на нихъ своего согласія; онъ принужденъ имъ подчиниться и идти, подобно запряженной лошади, въ оглобляхъ, подъ сбруей, которую на него надѣли. Наконецъ, какова бы ни была организація этого общества, молодому человѣку почти всегда предстоитъ играть въ немъ весьма второстепенную роль. При самыхъ либеральныхъ порядкахъ и тамъ, гдѣ верхнія ступени общественной лѣстницы всѣмъ доступны, на пять или шесть человѣкъ повелѣвающихъ приходится 100.000 повинующихся; «хорошо говорить, что у всякаго рекрута въ ранцѣ маршальскій жезлъ: 999 разъ на 1.000 рекрутъ, порывшись въ ранцѣ, скоро приходитъ къ убѣжденію, что его тамъ нѣтъ». Неудивительно, если при такихъ условіяхъ рекрутъ склоненъ протестовать противъ кадровъ, его охватывающихъ, если онъ жадно усвоиваетъ себѣ теорію, предоставляющую ему возможность командовать другими. Какая же это теорія? Это общеизвѣстная, выведенная изъ «Общественнаго договора», теорія непосредственнаго народовластія, въ силу котораго авторитетъ и власть должны принадлежать всякому, кто говоритъ отъ имени народа. Это и есть та теорія, которая была исходнымъ догматомъ якобинства. Нѣтъ доктрины, по словамъ Тэна, которая была бы проще и лучше приноровлена къ юношеской неопытности… И Тэнъ приходитъ такимъ образомъ къ выводу, что большинство молодыхъ людей, особенно тѣ, которымъ приходится прокладывать себѣ дорогу при выходѣ изъ школы — всѣ они болѣе или менѣе якобинцы, и якобинство въ этой зачаточной формѣ есть психическій недугъ, обусловливаемый ростомъ — une maladie de croissance!

Однако при обыкновенныхъ обстоятельствахъ эта теорія не опасна. Въ обществахъ хорошо устроенныхъ «болѣзнь не злокачественна и легко исцѣляется». Тэнъ съ обычной своей мѣткостью и не безъ юмора описываетъ, какъ молодые теоретики, немного пороптавши, входятъ въ осуждаемое ими общественное зданіе черезъ ту или другую его дверь, протискиваются до своего мѣста и наслаждаются своимъ положеніемъ, или покоряются судьбѣ.

Совершенно, однако, иныя условія представляла революціонная Франція. Все мастерство Тэна проявляется въ изображеніи перелома, произведеннаго въ умахъ современниковъ внезапнымъ крушеніемъ стараго порядка. Ветхія стѣны зданія, подточенныя червями, потрескались всѣ за-разъ и приставленныя къ нему сторожа, добродушные, неспособные, очумѣлые (effarés), никому не мѣшали овладѣть имъ. Въ общей суматохѣ все общество смѣшалось и превратилось въ кричавшую и бѣсновавшуюся толпу; каждый толкалъ и получалъ толчки, всѣ пришли въ восторгъ и поздравляли другъ друга съ тѣмъ, что получили возможность дѣйствовать на просторѣ локтями, всѣ требовали, чтобы возводимыя вновь ограды были сдѣланы по возможности непрочно, а новые сторожа были слабы, безоружны и равнодушны. Все такъ и устроилось, и естественнымъ образомъ люди, находившіеся на первыхъ мѣстахъ, были оттиснуты назадъ, многіе изъ нихъ задавлены въ сутолокѣ и безпрерывной сумятицѣ, которую выдавали за установившійся порядокъ; «красные каблучки и башмаки съ пряжкой (escarpins) затаптывались смазными сапогами и деревянными лаптями». При такихъ условіяхъ догматическій духъ и неумѣренное самолюбіе могли развиваться на полномъ просторѣ; не было болѣе ни стараго строя, который ихъ сдерживалъ, ни физической силы, ихъ обуздывавшей. Наоборотъ, какъ своими теоретическими разсужденіями, такъ и своими практическими постановленіями новая конституція поощряла доктринерство и самолюбіе. Ибо, съ одной стороны, юридически она была основана на чистомъ разумѣ и начиналась анфиладой отвлеченныхъ догматовъ, изъ которыхъ, повидимому, строго выводила свои положительныя предначертанія. Съ другой стороны, на дѣлѣ она предоставляла всѣ органы власти общему избранію и возлагала на клубы контроль надъ властями; это значило назначить премію тѣмъ самонадѣяннымъ честолюбцамъ, которые лѣзли впередъ, потому что считали себя способными, и позорили своихъ правителей, чтобы ихъ замѣстить. Всякій общественный порядокъ представляетъ собою среду, вліяющую извѣстнымъ образомъ на «людское произростаніе», и способствуетъ развитію однѣхъ разновидностей и гибели другихъ. Этотъ строй былъ наиболѣе благопріятенъ для произростаніе клубныхъ ораторовъ, говоруновъ на перекресткѣ, уличныхъ бунтарей, предсѣдателей мѣстныхъ комитетовъ — однимъ словомъ, революціонеровъ и тирановъ. Въ этой «политической теплицѣ» химерическія затѣи и тщеславная надменность (outrecuidance) приняли чудовищные размѣры, и по прошествіи нѣсколькихъ мѣсяцевъ горячія головы дошли до состоянія горячечнаго бреда (les cerveaux ardents deviendront des cerveaux brûlés). Чтобы документально показать потрясающее вліяніе на умы, которое имѣла «катастрофа» стараго порядка, Тэнъ искусно пользуется свидѣтельствами современниковъ. Съ помощью, напр., Малле-Дюпана онъ эфектно изображаетъ передъ нами поразительный и небывалый въ исторіи моментъ, когда рушились во Франціи всѣ какъ общегосударственныя, такъ и провинціальныя, общинныя и корпоративныя учрежденія, когда все разомъ пришлось создавать съизнова, и когда всякій могъ считать себя философомъ, призваннымъ законодательствовать: — «когда съ помощью восьми или десяти готовыхъ фразъ, взятыхъ изъ десятикопѣечныхъ катехизисовъ, тысячами обращавшихся по деревнямъ и слободамъ, всякій деревенскій писарь, надсмотрщикъ у заставы, контролеръ входныхъ билетовъ или вахмистръ, были въ правѣ сочинять проекты конституціи, чинить судъ надъ Малуэ и Мирабо, надъ министрами, королемъ, собраніемъ, церковью, иностранными кабинетами, надъ Франціей и Европой. По всѣмъ этимъ высокимъ матеріямъ, которыя казались ему запретнымъ плодомъ, импровизованный законодатель и судья теперь дѣлаетъ предложенія, читаетъ адресы, говоритъ рѣчи, вызываетъ рукоплесканія, любуясь притомъ собой и своей способностью такъ прекрасно разсуждать и употреблять такія громкія слова. Для него теперь стало обычнымъ дѣломъ, славой и выгодой — произносить рѣчи о вопросахъ, которыхъ онъ не понимаетъ». Въ полномъ блескѣ проявляются талантъ Тэна и полная противоположность его аналитическаго, научнаго метода господствовавшимъ во время революціи пріемамъ отвлеченнаго разсужденія, — когда онъ анализируетъ разницу между способомъ мышленія такого самозваннаго законодателя и человѣкомъ опытнымъ въ политической жизни.

Такова попытка Тэна объяснить произростаніе якобинства; сѣменами этого типа оказались нѣкоторыя общія свойства человѣческой природы, а эти сѣмена нашли себѣ особенно благопріятную почву въ исторической средѣ, созданной событіями 1789 года. Что ядро якобинства составляли люди съ крайнимъ самолюбіемъ и самоувѣренностью, страстно желавшіе властвовать надъ обществомъ, — это не можетъ подлежать сомнѣнію; убѣдительнымъ доказательствомъ справедливости Тэновскаго взгляда могутъ служить между прочимъ письма и признанія одного изъ выдающихся и типическихъ якобинцевъ, 23-лѣтняго Сенъ-Жюста. Помимо этого мы считаемъ особенно поучительнымъ для выясненія психическаго склада зауряднаго якобинца тяжеловѣсныя и объемистыя разсужденія Байёля (Bailleul), написанныя для опроверженія остроумной и талантливой книги г-жи де-Сталь о французской революціи. Эти разсужденія относятся къ 1804 году, т.-е. къ эпохѣ, когда якобинство со своими идеалами и принципами отошло въ область воспоминаній, — и потому такъ интересны, что въ нихъ наглядно отражается самоувѣренность человѣка, который не былъ въ состояніи ничего забыть и ничему не научился. Байёль защищаетъ якобинство не съ увлеченіемъ идеалиста, считающаго неблагородствомъ и измѣною какую-либо критику идеала, которому онъ служилъ, а съ упорствомъ педанта, неспособнаго видѣть ошибки своей программы и своей партіи.

Что якобинцы преимущественно набирались изъ неудачниковъ или, по крайней мѣрѣ, изъ людей, общественное положеніе которыхъ не соотвѣтствовало ихъ притязаніямъ, въ этомъ точно также легко убѣдиться съ помощью біографическихъ словарей и статистическихъ данныхъ, приведенныхъ Тэномъ. Что же касается до психическаго переворота, произведеннаго внезапной катастрофой стараго порядка и необходимостью перестроить общественное зданіе заново и съ самаго основанія — событія небывалаго въ исторіи и предоставившаго полнѣйшій просторъ честолюбцамъ и маніякамъ самолюбія въ родѣ Марата, — то это поразительное зрѣлище нашло въ Тэнѣ живописца, сумѣвшаго передать его яркими и несокрушимыми красками. Можно лишь прибавить къ этому, что психическія черты, составлявшія основу якобинскаго типа, находили себѣ пищу не въ одной катастрофѣ 1789 года, а еще задолго до нея искусственно порождались общественными условіями «стараго порядка». Ничто такъ не развивало и не раздражало самолюбія, какъ всеобщій культъ таланта и геніальности, водворившійся во французскомъ обществѣ одновременно съ сохраненіемъ феодальныхъ общественныхъ традицій. Любопытный образчикъ основаннаго на неудовлетворенномъ самолюбіи якобинскаго настроенія до революціи 1789 года представляетъ собою брошюра Рёдерера, который потомъ сдѣлался, благодаря революціи, синдикомъ Парижа, а потомъ, съ титуломъ графа, однимъ изъ усердныхъ сподвижниковъ и слугъ Наполеона. Брошюра Рёдерера потому особенно интересна, что онъ, какъ прокуроръ мецcкаго парламента, принадлежалъ не къ «обиженнымъ», а къ тогдашнимъ «привилегированнымъ»; но, находя предъ собою преграду основанныхъ на титулѣ привилегій, онъ испытывалъ въ себѣ и искусно сумѣлъ выразить всю жгучесть самолюбія, оскорбленнаго неравенствомъ!

Указанными выше заключеніями Тэна не исчерпывается у него вопросъ о происхожденіи якобинскаго типа. Самолюбіе и родственныя ему психическія ощущенія составляютъ лишь одинъ изъ корней якобинства; другой его психическій корень Тэнъ, какъ выше было упомянуто, усматриваетъ въ особомъ способѣ мыслить и разсуждать — въ разсудочномъ доктринерствѣ, «le raisonnement dogmatique». Въ томъ, что Тэнъ подмѣтилъ и выставилъ на видъ эту черту, заключается самый важный и оригинальный вкладъ, который онъ, какъ историкъ, внесъ въ объясненіе французской революціи; въ томъ, какъ Тэнъ выяснилъ и развилъ свою мысль, обнаруживается спеціалистъ-психологъ, привыкшій дѣлать наблюденія надъ процессами и способами мышленія и надъ возникновеніемъ и сцѣпленіемъ идей. Въ сдѣланной Тэномъ характеристикѣ «разсудочнаго доктринерства» проявляется весь антагонизмъ между духомъ, господствовавшимъ въ революціи, — тѣмъ духомъ, который Огюстъ Контъ называлъ l’esprit métaphysique, а Тэнъ, болѣе правильно, l’esprit classique — и научнымъ духомъ (l’esprit scientifique), который идетъ въ политикѣ и соціологіи не дедуктивнымъ путемъ, но исходитъ, какъ и въ естественныхъ наукахъ, отъ наблюденій надъ условіями и потребностями дѣйствительности. Эта противоположность между направленіями умовъ въ XVIII вѣкѣ и въ ХІХ-мъ наглядно изображена Тэномъ въ противопоставленіи догматическому якобинцу современнаго ему практическаго политика.

Если, говоритъ Тэнъ, практическій человѣкъ встрѣчается съ отвлеченнымъ принципомъ, напр, съ принципомъ народовластія, онъ принимаетъ его, какъ и всякій другой принципъ, съ оговорками. Онъ старается вообразить себѣ, какъ въ данномъ случаѣ повліяетъ на самомъ дѣлѣ этотъ принципъ; съ этою цѣлью онъ представитъ себѣ такую-то деревню, такой-то городъ, извѣстный ему лично или по собраннымъ справкамъ, подъ дѣйствіемъ предполагаемаго новаго закона или порядка, и по этой аналогіи онъ будетъ судить о дѣйствіи новаго закона въ цѣлой странѣ и въ общемъ результатѣ. Но и при этихъ условіяхъ руководящійся опытомъ политикъ будетъ дѣйствовать осторожно; онъ всегда готовъ исправить или отсрочить свою законодательную работу; онъ прилагаетъ къ дѣлу свои законы по частямъ, постепенно и вѣруетъ въ ихъ пригодность лишь по мѣрѣ достигнутаго успѣха. «Совершенно наоборотъ относился къ дѣлу якобинецъ. Его принципъ былъ для него аксіомою политической геометріи, которая въ самой себѣ заключаетъ свою достовѣрность; подобно аксіомамъ обыкновенной геометріи, очевидность якобинскихъ аксіомъ бросается въ глаза съ перваго раза. Общее представленіе о человѣкѣ, права человѣка, общественный договоръ, свобода, равенство, разумъ, природа, народъ, тираны — таковы элементарныя понятія, которыми орудуетъ умъ якобинца. До дѣйствительныхъ людей ему нѣтъ дѣла; онъ ихъ не видитъ; ему и не нужно ихъ видѣть, — съ закрытыми глазами онъ накладываетъ свою формулу на людскую массу; онъ никогда и не старается вообразить себѣ напередъ эту пеструю, переливающуюся и сложную толпу крестьянъ, ремесленниковъ, буржуа, патеровъ, дворянъ, — за плугомъ, въ мастерской, въ конторѣ, въ церкви, дома или во дворцѣ, съ ихъ укоренившимися убѣжденіями, ихъ постоянными наклонностями и съ ихъ дѣйствительными желаніями. Ничего подобнаго не можетъ войти въ голову якобинца; всѣ доступы туда наглухо забиты отвлеченнымъ принципомъ, который тамъ утвердился. Если путемъ слуха или зрѣнія наглядный опытъ и протиснулъ насильно въ его голову какую-нибудь неудобную истину, она тамъ не можетъ оставаться; какъ бы она ни трепетала полнотою жизни, онъ ее оттуда изгонитъ; а если нужно, то онъ ее изувѣчитъ и задушитъ, какъ клевету на его безспорный и несомнѣнный принципъ. «Очевидно, — заключаетъ Тэнъ, — такой умъ ненормаленъ; изъ двухъ способностей — отвлеченно разсуждать и наблюдать, — которыя должны одинаково и одновременно дѣйствовать въ человѣкѣ, — одна атрофирована, другая гипертрофирована; недостаетъ противовѣса фактовъ, чтобы уравновѣсить тяжесть формулъ».

На разные лады Тэнъ разъясняетъ и подкрѣпляетъ эту мысль. Со всѣмъ жаромъ реалиста, который любитъ живую дѣйствительность, Тэнъ возстаетъ противъ насильственнаго ея извращенія въ угоду отвлеченному принципу. «Если, — говоритъ онъ, — идетъ рѣчь о томъ, чтобы издать прочные законы, т.-е. приноровить соціальный механизмъ къ характерамъ, условіямъ и обстоятельствамъ, то такой умъ, какимъ обладали якобинцы, кажется самымъ несостоятельнымъ и вреднымъ, ибо по своему строенію онъ близорукъ; а кромѣ того кодексъ аксіомъ, установленный якобинцемъ между его глазами и конкретными предметами, заслоняетъ ему горизонтъ; за предѣлами своего кружка и клуба онъ ничего не различаетъ, и въ этой туманной мглѣ онъ свободно размѣщаетъ пустыхъ идоловъ своей утопіи».

Вмѣстѣ съ тѣмъ, однако, эта самая отвлеченность ума, эта неспособность видѣть дѣйствительность, составляютъ для якобинца источникъ великой силы.

«Когда дѣло въ томъ, чтобы взять приступомъ власть или произвольно подчинить общество диктатурѣ, то недостатокъ гибкости въ умѣ якобинца служитъ ему впрокъ вмѣсто того, чтобы приносить ему вредъ. Его не останавливаетъ и не затрудняетъ, какъ иного государственнаго человѣка, обязанность наводить справки, принимать въ разсчетъ прецеденты, изучать статистику, высчитывать впередъ въ двадцати направленіяхъ возможныя въ близкомъ или отдаленномъ будущемъ несогласія между задуманнымъ имъ планомъ и интересами, привычками и страстями различныхъ классовъ. Все это для него излишне и несвоевременно; якобинцу непосредственно извѣстно, какое правительство законно и какіе законы хороши; приходится ли строить или разрушать, его прямолинейный способъ — самый быстрый и дѣйствительный. Ибо если нужны долгія разсужденія, чтобы распознать, что пригодно 26 милліонамъ живыхъ французовъ, то достаточно одного мгновенія для того, чтобы установить, чего хотятъ люди, придуманные его отвлеченною теоріею. Его теорія пересоздала всѣхъ людей на одинъ шаблонъ и оставила имъ лишь элементарную волю; воображаемый философскою теоріею автоматъ желаетъ свободы, равенства, народовластія, охраны правъ человѣка, соблюденія «общественнаго договора». Этого достаточно; въ силу этого воля народа извѣстна якобинцу и извѣстна ему напередъ; слѣдовательно, онъ можетъ дѣйствовать, не спрашивая гражданъ, онъ не обязанъ ждать результата подачи ихъ голосовъ. Во всякомъ случаѣ ихъ согласіе съ нимъ не подлежитъ сомнѣнію; а если бы противъ ожиданія такого согласія не послѣдовало, то это было бы съ ихъ стороны лишь невѣжествомъ, ошибкою или злонамѣренностью, и въ такомъ случаѣ ихъ мнѣніе не заслуживало бы никакого вниманія; а потому изъ предосторожности и для того, чтобы предохранить ихъ отъ ошибочнаго рѣшенія, лучше предписать имъ правильное рѣшеніе.

«Во всемъ этомъ якобинецъ можетъ быть совершенно искрененъ; ибо люди, права которыхъ онъ себѣ присвоиваетъ, не французы съ плотью и костями, которыхъ встрѣчаешь на улицѣ и въ полѣ, но люди вообще, какъ они должны быть по выходѣ изъ рукъ природы или изъ школы разума. Якобинецъ не чувствуетъ никакихъ стѣсненій совѣсти по отношенію къ первымъ, ибо они отупѣли отъ предразсудковъ, и ихъ мнѣнія — чистый вздоръ. Что же касается вторыхъ, то наоборотъ якобинецъ, исполненный уваженія къ пустымъ формуламъ своей теоріи и къ призракамъ своего разсуждающаго мозга, всегда преклоняется передъ отвѣтомъ, который онъ имъ влагаетъ въ уста; въ его глазахъ они болѣе реальны, чѣмъ живые люди, и ихъ голосъ — единственный авторитетъ, принимаемый имъ въ разсчетъ. Въ крайнемъ случаѣ, онъ имѣетъ противъ себя лишь минутное неудовольствіе ослѣпленнаго поколѣнія. Зато онъ имѣетъ на своей сторонѣ сочувствіе человѣчества, взятаго отвлеченно, одобреніе потомства, спасеннаго его дѣйствіями, всѣхъ людей вообще, снова ставшихъ, благодаря ему, тѣмъ, чѣмъ они, всегда должны были бы быть. Вслѣдствіе этого онъ далекъ отъ мысли считать себя узурпаторомъ и тираномъ. Якобинецъ смотритъ на себя, какъ на освободителя, какъ на естественнаго повѣреннаго настоящаго народа, какъ на уполномоченнаго исполнителя общей воли; поэтому онъ спокойно грядетъ среди тріумфальнаго шествія, которое ему устроилъ воображаемый имъ народъ, и милліоны метафизическихъ волей, которыя онъ сфабриковалъ по образцу своей собственной, поддерживаютъ его своимъ единодушнымъ согласіемъ».

Это изображеніе идейнаго самодурства, опирающагося на «общественный договоръ», представляетъ собою блестящую страницу не только въ исторіи якобинства, но и въ исторіи политическаго мышленія. Идея государственной власти, основанной на «общественномъ договорѣ», какъ его изображалъ Руссо, не разъ подвергалась теоретической критикѣ — у Тэна мы впервые встрѣчаемъ психологическій разборъ ея, изображеніе ея способа вліянія на духовный складъ человѣка, ею охваченнаго, анализъ всей цѣпи разсужденій и логическихъ послѣдствій, порождаемыхъ ею въ умѣ ея вѣрныхъ приверженцевъ.

Тэнъ этимъ не ограничивается. Онъ показываетъ не только, какъ эта идея дѣйствуетъ на своихъ приверженцевъ, но почему она имъ такъ дорога. И до Тэна историки политическихъ теорій неоднократно указывали на тѣсную связь теоретическихъ убѣжденій извѣстныхъ людей и партій съ ихъ нравственнымъ складомъ и темпераментомъ. Это дѣлаетъ теперь и Тэнъ. Онъ объясняетъ, почему доктринерское разсужденіе (1е raisonnement dogmatique) имѣетъ такую силу надъ якобинцами, связывая въ одно два корня, изъ которыхъ онъ выводитъ ихъ типъ — теоретическій способъ ихъ мышленія и ихъ нравственныя свойства.

Необыкновенныя условія, въ которыя поставилъ якобинцевъ разгромъ всего зданія стараго порядка, какъ говоритъ Тэнъ, не только вскружили имъ голову, но и извратили ихъ чувства. Ихъ принципъ имъ дорогъ не только вслѣдствіе ихъ доктринерства, но и потому, что льститъ ихъ самолюбію. «Если, — говоритъ Тэнъ, — какая нибудь доктрина соблазняетъ людей, то не столько своими софизмами, сколько обѣщаніями, которыя въ ней заключаются; она сильнѣе господствуетъ надъ чувствами, чѣмъ надъ разсудкомъ, ибо хотя сердце иногда вводится въ обманъ умомъ, — гораздо чаще умъ вводится въ обманъ чувствомъ. Намъ нравится извѣстная система не потому, что мы считаемъ ее правильной, но мы считаемъ ее правильной потому, что она намъ нравится; политическій и религіозный фанатизмъ, по какому бы богословскому или философскому руслу онъ ни протекалъ, всегда имѣетъ главнымъ своимъ источникомъ какую-нибудь жгучую потребность, затаенную страсть, скопленіе глубокихъ и мощныхъ желаній, которымъ теорія открываетъ выходъ». Какимъ же дѣйствующимъ въ душѣ якобинца пружинамъ соотвѣтствуетъ его политическая теорія? Тэнъ находитъ ихъ, сопоставляя якобинца съ пуританиномъ, съ которымъ его соединяетъ такая сильная историческая аналогія. На самомъ дѣлѣ, однако, аналогія между ними только внѣшняя и скрываетъ подъ собою полный контрастъ. У пуританина главный душевный стимулъ не политическаго, а нравственнаго свойства — это его встревоженная совѣсть; нося въ своей душѣ понятіе абсолютной справедливости, воплощающейся въ божественныхъ заповѣдяхъ, пуританинъ становится ригористомъ для себя и для другихъ, и чтобы подчинить всѣхъ этому божественному закону, онъ готовъ сдѣлаться деспотомъ. Однако его первый, внутренній подвигъ состоитъ въ подчиненіи самого себя этому божественному, нравственному закону. «У якобинца, наоборотъ, первое побужденіе — политическаго, а не нравственнаго свойства; не обязанности свои онъ преувеличиваетъ, а свои права, и его доктрина не подстрекаетъ его совѣсти, а только льститъ его гордости. Эта гордость не удовлетворяется уничтоженіемъ привилегій и всего, что ее оскорбляло въ старомъ порядкѣ; она не удовлетворена и громадными пріобрѣтеніями революціи въ области гражданскихъ и политическихъ правъ, гарантіями личной и имущественной безопасности, правомъ выбирать депутатовъ и магистратовъ и пр. Якобинецъ смотритъ свысока на личную независимость и безопасность, на право черезъ каждые два года подавать свой голосъ, — право, предоставляющее ему косвенное и ограниченное вліяніе на ходъ общественныхъ дѣлъ; то, что ему нужно — это политическая власть, т.-е. полное и безусловное господство надъ Франціей и надъ французами.

«Якобинцу не приходитъ на умъ ни малѣйшее сомнѣніе относительно того, въ состояніи ли онъ и его кружокъ взять на себя бразды правленія; способенъ ли онъ, съ своимъ посредственнымъ образованіемъ и умомъ, съ своими фразами школьной латыни, съ своей почерпнутой изъ какой-нибудь популярной библіотеки ученостью, съ своими свѣдѣніями, нахватанными въ кофейняхъ и въ газетахъ, съ своей опытностью, вынесенной изъ городского совѣта или клуба, — способенъ ли онъ рѣшать, не задумываясь, тѣ обширные и сложные вопросы, къ которымъ выдающіеся люди и спеціалисты приступаютъ съ нерѣшительностью. Властолюбіе и надменность якобинцевъ находятъ себѣ полное удовлетвореніе, благодаря обстоятельствамъ времени. Вся эта масса якобинцевъ, призванныхъ къ власти, всѣ эти адвокаты, стряпчіе, врачи, фельдшера, газетчики, священники, художники и литераторы третьей или четвертой величины уподобились пастуху въ сказкѣ, нашедшему въ своемъ шалашѣ грамоту, призывающую его на престолъ. Какой контрастъ между неприглядностью прежняго состоянія и величіемъ, которымъ облекаетъ якобинца новая теорія! Какъ долженъ полюбить онъ эту теорію, которая поднимаетъ его такъ высоко въ его собственныхъ глазахъ! Онъ усердно читаетъ и перечитываетъ «Декларацію правъ», конституцію и всѣ офиціальные документы, предоставляющіе ему его великія полномочія, онъ наполняетъ ими свое воображеніе и тотчасъ принимаетъ тонъ, соотвѣтствующій его новому достоинству». Тэнъ приводитъ образчики языка, который употребляли одинаково всѣ якобинцы, отъ главныхъ вождей до послѣдняго фигуранта. При открытіи клуба въ Труа школьный учитель давалъ совѣтъ матерямъ «научать дѣтей, какъ только они начнутъ лепетать, что они родились свободными и равными въ правахъ первымъ властелинамъ вселенной».

Мы здѣсь дошли до оригинальной особенности психологіи Тэна. Самый замѣчательный отдѣлъ его книги «Объ умѣ» составляетъ его попытка объяснить различіе между нормальнымъ и патологическимъ способомъ дѣйствія человѣческаго ума. Граница между этими двумя областями едва замѣтна. Нормальное состояніе ума основано на извѣстномъ психическомъ равновѣсіи, которое легко можетъ быть нарушено, — на способности контролировать процессъ мысли извѣстнымъ чутьемъ дѣйствительности, которое легко можетъ быть утрачено. Передъ сознаніемъ человѣка постепенно и невольно возникаютъ различныя представленія и образы забытыхъ ощущеній; они причудливо складываются и всегда готовы превратиться въ иллюзіи, если не встрѣчаютъ себѣ препятствія и противовѣса со стороны другихъ ощущеній и образовъ, которые служатъ имъ провѣркой, — и этимъ поддерживается нормальное состояніе психической жизни. Но лишь только этотъ противовѣсъ ослабѣваетъ, въ умѣ упрочивается иллюзія, доходитъ до галлюцинаціи и начинается состояніе бреда. На такіе моменты психологія Тэна бросаетъ свой самый рѣзкій свѣтъ: «Безуміе, — читаемъ мы въ книгѣ Тэна, написанной за много лѣтъ до описанія имъ сентябрьскихъ убійствъ, — всегда сторожитъ насъ на межѣ нормальнаго состоянія, ибо та комбинація элементовъ, которую мы называемъ здоровьемъ — ничто иное, какъ счастливый случай, который наступаетъ и повторяется только благодаря постоянной побѣдѣ надъ противными силами. Но эти послѣднія всегда налицо; простая случайность можетъ дать имъ перевѣсъ; имъ немногаго недостаетъ до побѣды. Въ моральномъ, какъ и въ физическомъ отношеніи, та форма, которую мы называемъ нормальной, какъ бы часто она ни встрѣчалась, на самомъ дѣлѣ все-таки проявляется въ жизни лишь среди безконечнаго числа всевозможныхъ искаженій… Можно сравнить темную для насъ работу природы, слѣдствіемъ которой является (нормальное) сознаніе, съ шествіемъ того раба, который послѣ побоища въ циркѣ проходилъ но аренѣ съ яйцомъ въ рукѣ среди утомленныхъ львовъ и насыщенныхъ тигровъ; — если онъ достигалъ благополучно цѣли, его отпускали на волю. Подобнымъ образомъ подвигается впередъ жизнь духа среди сутолоки уродливыхъ стремленій и дикихъ безумствъ».

Такое нарушеніе умственнаго равновѣсія случилось и съ якобинцами, вслѣдствіе внезапнаго возвышенія ихъ къ безграничной власти. Но въ психическомъ строѣ якобинцевъ коренились условія для помѣшательства еще болѣе рокового по своимъ послѣдствіямъ. Какъ чутье дѣйствительности, такъ и понятіе справедливости нуждается въ психическомъ равновѣсіи, чтобы сохранить силу надъ человѣкомъ; но и чувство справедливости также было искажено у якобинцевъ.

Якобинцы выводятъ свое право на деспотическую власть изъ Общественнаго договора, въ силу котораго всѣ участники договора состоятъ равноправными членами суверена. Но якобинецъ не удовлетворяется приходящейся на него долею верховной власти; свою царственную власть онъ готовъ дѣлить только съ своими единомышленниками. Всѣ прочіе, не вполнѣ примыкающіе къ его партіи, лишаются своей доли верховной власти, которая цѣликомъ переходитъ къ якобинцамъ. Такимъ образомъ догматъ, провозглашающій народовластіе, на дѣлѣ приводитъ къ диктатурѣ меньшинства, къ безграничной, непогрѣшимой власти пяти — шести тысячъ парижскихъ якобинцевъ надъ Франціей.

Мало того, всякій, кто отвергаетъ якобинскую теорію, представляется негодяемъ, общественнымъ злодѣемъ, врагомъ народа. Оттого диктатура влечетъ за собою проскрипцію. Диктатура якобинцевъ не есть только господство меньшинства надъ большинствомъ, это господство честнаго и чистаго меньшинства надъ порочной и негодной толпой. Въ силу якобинской теоріи французскій народъ распадается на два класса: съ одной стороны, аристократы, фанатики, эгоисты, порочные люди, короче — всѣ плохіе граждане; съ другой стороны — патріоты, философы, люди добродѣтельные, т.-е. всѣ члены якобинской секты. Отсюда новый мотивъ для надменности якобинца. Такъ какъ онъ воплощаетъ въ себѣ добродѣтель, то всякій противникъ его преступенъ. На добродѣтели лежитъ обязанность противодѣйствовать пороку, и отсюда ясна цѣль якобинскаго правительства. Она должна заключаться въ томъ, «чтобы подчинять дурныхъ добрымъ или, что гораздо короче, истребить дурныхъ; въ виду этого слѣдуетъ примѣнять въ самыхъ широкихъ размѣрахъ конфискацію, заключеніе, ссылку, разстрѣляніе, утопленіе и гильотину. Противъ измѣнниковъ все дозволено и похвально. Якобинецъ, канонизировавъ свои убійства, убиваетъ изъ «любви къ ближнему». «Такъ, — заключаетъ Тэнъ, — завершается этотъ психологическій типъ тѣмъ самымъ способомъ, какимъ средневѣковой богословъ становился инквизиторомъ. Чрезвычайные контрасты сливаются въ образованіи якобинскаго типа: это — безумецъ, обладающій логикой; чудовище, признающее въ себѣ совѣсть; подъ гнетомъ его теоріи и гордости въ немъ развилась двойная уродливость — ума и сердца; онъ утратилъ здравый смыслъ и онъ извратилъ свой нравственный смыслъ. Не спуская глазъ съ своихъ отвлеченныхъ формулъ, онъ пересталъ видѣть дѣйствительныхъ людей; въ силу постояннаго самовосхищенія, онъ сталъ признавать въ своихъ противникахъ и даже соперникахъ лишь преступниковъ, достойныхъ казни. На этомъ склонѣ ничто не можетъ его удержать; называя вещи на-выворотъ, онъ извратилъ въ себѣ драгоцѣнныя понятія, которыя возвращаютъ насъ на почву истины и справедливости. Никакой свѣтъ уже не проникнетъ болѣе въ глаза тѣхъ, кто принимаетъ свое ослѣпленіе за прозорливость; никакое угрызеніе совѣсти не смущаетъ души того, кто возвелъ свое варварство въ патріотизмъ и свои преступленія въ долгъ».

Таково психологическое объясненіе произростанія якобинскаго типа у Тэна со всѣми корнями этого роста — властолюбіемъ и самомнѣніемъ, наклонностью къ разсудочному доктринерству, излюбленной теоріей народовластія и во имя ея съ захватомъ диктатуры надъ народомъ и — наконецъ — патологическимъ искривленіемъ типа, съ бредомъ величія, жаждою крови и маніей убійства (l’idée homicide). Гамма элементовъ полная или почти полная; нужно принять въ разсчетъ еще элементъ страха, которымъ Мишле односторонне объяснялъ весь терроръ (la peur faisait la terreur), и вліяніе котораго самъ Тэнъ такъ мастерски выставилъ, какъ мы увидимъ, въ своихъ характеристикахъ якобинскихъ комиссаровъ.

Эта характеристика якобинскаго типа сопровождается у Тэна весьма цѣннымъ дополненіемъ — изслѣдованіемъ о томъ, въ какихъ слояхъ общества преимущественно набиралось якобинство, и какое вліяніе имѣла степень образованія на предрасположеніе отдѣльныхъ лицъ къ якобинскимъ идеаламъ. Этотъ трудъ Тэна представляетъ собою оригинальную попытку создать новую науку соціальной психологіи, характеризовать психическій складъ отдѣльныхъ народныхъ слоевъ, указать мѣстныя условія, благопріятствовавшія произростанію извѣстнаго политическаго типа въ народномъ организмѣ. Въ своей попыткѣ составить, такъ сказать, очеркъ распространенія якобинской фауны во Франціи Тэнъ въ замѣчательной степени проявилъ въ тѣсномъ взаимодѣйствіи двѣ выдающіяся способности, столь рѣдко встрѣчающіяся въ одномъ ученомъ — тонкій психологическій анализъ и мѣткій глазъ статистика, дѣлающій свои обобщенія на основаніи кропотливыхъ, систематически веденныхъ изысканій.

* * *

Оказывается, что никакой классъ, никакія житейскія условія не гарантируютъ людей вполнѣ отъ психологическихъ дефектовъ и отъ увлеченія ложными теоріями. Среди якобинцевъ мы встрѣчаемъ юриста, генеральнаго адвоката при Парижскомъ парламентѣ, Эро де Сешелля, «протеже королевы», одного изъ предсѣдателей этого парламента Лепельтье Сенъ-Фаржо, богатѣйшаго собственника Франціи, генерала родомъ изъ владѣтельныхъ принцевъ Германіи, Charles de Hesse и даже принца крови, четвертый «персонажъ» послѣ короля, герцога Орлеанскаго.

Всего менѣе благопріятенъ для произростанія якобинскаго типа противоположный, нижній слой народа. Крестьянамъ и чернорабочимъ, — говоритъ Тэнъ, — мысль которыхъ, отяжелѣвъ отъ механическаго труда, не идетъ далѣе горизонта ихъ деревни, поглощена заботой о ежедневномъ хлѣбѣ, всякая отвлеченная теорія непонятна. Если они слушаютъ догмы новаго катехизиса, то такъ, какъ они слушали догмы стараго, не понимая ихъ. У нихъ органъ, ухватывающій «абстракціи», не развитъ. Если вы ихъ поведете въ клубъ, они тамъ заснутъ. Чтобы ихъ пробудить, имъ нужно заявить о возстановленіи десятины и феодальныхъ правъ. Ихъ можно увлечь только на какой нибудь погромъ; а впослѣдствіи, когда якобинцы въ Конвентѣ захотятъ отобрать у нихъ хлѣбъ или подвергнуть его таксѣ, они проявятъ при республикѣ такое же сопротивленіе, какъ при королѣ.

Наиболѣе благопріятную почву для разведенія якобинства представляли, — по наблюденіямъ Тэна, — нижній слой буржуазіи и верхній, приближающійся къ ней, слой народа. И то отсюда надо исключить всѣхъ людей установившихся, семейныхъ и зрѣлыхъ, которымъ практика жизни внушила недовѣріе къ себѣ и ко всякой теоріи. Остается меньшинство, очень незначительное меньшинство, безпокойное и жаждущее перемѣнъ; съ одной стороны, люди мало привязанные къ своей профессіи или занимающіе въ ней лишь второстепенное положеніе, дебютанты, еще не укрѣпившіеся въ ней, кандидаты, еще не принятые въ нее; съ другой стороны люди по темпераменту не стойкіе, всѣ тѣ, кого выбила изъ колеи пронесшаяся буря — упраздненіемъ монастырей и схизмой въ церкви; въ администраціи, финансовомъ вѣдомствѣ, въ арміи, въ различныхъ общественныхъ и частныхъ карьерахъ — преобразованіемъ учрежденій, передвиженіемъ кліентовъ и патронажа. Такимъ способомъ, многіе, которые въ обыкновенное время остались бы смирно на своихъ мѣстахъ, перекочевали въ политику и безумствуютъ. На первомъ планѣ здѣсь тѣ, кого полученное ими риторическое образованіе сдѣлало способными понять отвлеченный принципъ и вывести изъ него послѣдствія, но которые, не обладая практической подготовкой и заключенные въ узкій кругъ мѣстныхъ интересовъ, не въ состояніи точно представить себѣ большое сложное общество и условія его жизни. У нихъ достаточно таланта, чтобы сказать рѣчь, написать газетную статью, брошюру, докладъ болѣе или менѣе напыщеннымъ и догматическимъ слогомъ; нѣкоторые изъ нихъ въ этомъ дѣлѣ окажутся краснорѣчивыми, но не далѣе. Къ этому числу относятся адвокаты, нотаріусы, пристава, бывшіе мелкіе судьи и стряпчіе изъ провинціи, наполняющіе двѣ трети Законодательнаго собранія и Конвента и играющіе тамъ первыя роли; врачи и фельдшера изъ мелкихъ городовъ, какъ Бо, Левассеръ и Бодо; литераторы второго и третьяго разряда, какъ Бареръ, Луве, Гара, Манюэль и Ронсенъ; учителя гимназіи, какъ Луше и Роммъ; надзиратели, какъ Леонаръ Бурдонъ; газетчики, какъ Бриссо, Демуленъ и Фреронъ; актеры, какъ Колло д’Эрбуа; артисты, какъ Сержанъ; бывшіе монахи, какъ ораторіанецъ Фуше и капуцинъ Шабо; священники, болѣе или менѣе скинувшіе рясу, какъ Лебонъ, Шаль, Лаканаль и Грегуаръ; студенты, только что выпущенные, какъ Сенъ-Жюстъ, Моне, Русселенъ и Жюльенъ; однимъ словомъ умы, плохо воздѣланные, у которыхъ запавшая въ нихъ теорія тотчасъ заглушитъ благія сѣмена и разростется какъ крапива. Присоедините къ нимъ шарлатановъ и авантюристовъ отъ Фоше и Клоца до Шалье и Марата и всю эту толпу бѣдствующихъ болтуновъ, которые щеголяютъ своими пустыми мыслями, своимъ разочарованіемъ и своими притязаніями но улицамъ большихъ городовъ.

Наконецъ на заднемъ планѣ люди, которыхъ зачатки образованія сдѣлали способными понять отвлеченный принципъ и плохо вывести его послѣдствія, но у которыхъ инстинктъ заполняетъ пробѣлы ихъ грубой аргументаціи: ихъ жадность, ихъ зависть и злоба сквозь теоріи чуютъ добычу, и якобинскій догматъ имъ тѣмъ дороже, что за его туманомъ ихъ воображеніе предполагаетъ неисчерпаемыя сокровища. Они въ состояніи выслушать, не заснувши, клубную рѣчь и во-время аплодировать; выступить съ предложеніемъ на митингѣ, кричать на трибунахъ, составить протоколъ ареста, редактировать приказъ по національной гвардіи, выручить кого нужно своими легкими, своими кулаками и саблями. Но далѣе ихъ способность не простирается. Къ этой группѣ принадлежатъ приказчики, какъ Эберъ и Анріо; писаря, какъ Шометъ и Венсанъ; мясники, какъ Лежандръ; почтовые смотрители, какъ Друэ; столяры, какъ хозяинъ Робеспьера, Дюпле; школьные учителя, какъ тотъ Бюшо, котораго сдѣлали министромъ, и множество имъ подобныхъ, научившихся писать, имѣющихъ развязный языкъ и нѣкоторое неясное понятіе объ орѳографіи, — подмастерья, унтеръ-офицеры, бывшіе нищенствующіе монахи, разнощики, харчевники, лавочники, носильщики, городскіе рабочіе, начиная съ Гушона, оратора Антуанскаго предмѣстья, Симона, башмачника Тампля{49}, Треншара, присяжнаго революціоннаго суда — до портныхъ, сапожниковъ, кабатчиковъ, цирульниковъ и прочихъ мастеровыхъ, которые собственными руками «поработали» на сентябрьскихъ убійствахъ {50}).

Присоедините къ этому грязный хвостъ всякаго бунта или народной диктатуры, хищниковъ, какъ Журданъ изъ Авиньона, Фуркруа «американца», женщинъ, которыя, какъ Теруань, какъ Роза Лакомбъ и «вязальщицы» Конвента, отреклись отъ своего пола, преступники, подошедшіе подъ амнистію, и всю эту сволочь, которой отсутствіе полиціи предоставило полный просторъ, всѣ эти бродяги, не выносящіе порядка и работы, которые посреди цивилизаціи сохранили инстинкты дикаря и ссылаются на народовластіе, чтобъ удовлетворить прирожденнымъ аппетитамъ своеволія, лѣни и жестокости.

Такъ совершался наборъ якобинской партіи. «Образованіе довело человѣка до порога общихъ идей; поэтому онъ чувствуетъ себя стѣсненнымъ въ закрытомъ кругѣ своей профессіи и онъ стремится за ея предѣлы. Но его образованіе осталось поверхностнымъ или зачаточнымъ; поэтому внѣ своего тѣснаго круга онъ не на мѣстѣ. Онъ имѣетъ представленіе о политическихъ идеяхъ; вотъ почему онъ считаетъ себя способнымъ къ политикѣ. Но онъ знаетъ ихъ лишь въ формулѣ и видитъ ихъ лишь сквозь туманъ; вотъ почему онъ къ ней неспособенъ и какъ пробѣлы, такъ и пріобрѣтенія его ума дѣлаютъ изъ него якобинца».

Дополнимъ эту характеристику возникновенія якобинскаго типа чрезвычайно цѣнными признаніями Дантона, одного изъ наиболѣе видныхъ, сильныхъ темпераментомъ и чистосердечныхъ якобинцевъ — признаніями, какъ онъ сдѣлался якобинцемъ: «Старый порядокъ сдѣлалъ большую ошибку. Онъ далъ мнѣ воспитаніе въ одной бурсѣ гимназіи Дюплесси. Я воспитывался тамъ съ сыновьями вельможъ, которые были мнѣ товарищами и жили со мной въ дружбѣ. Когда я кончилъ, у меня ничего не было; я былъ въ нищетѣ и я искалъ, какъ мнѣ устроиться. Парижская адвокатура неприступна: нужны большія усилія, чтобы въ нее войти. Я не могъ поступить въ военную службу, не обладая ни дворянствомъ, ни протекціей. Церковь не была для меня рессурсомъ. Я не былъ въ состояніи купить себѣ должность, не обладая ни копѣйкой. Мои прежніе товарищи отвернулись отъ меня. Я оставался не при чемъ и лишь послѣ долгихъ лѣтъ мнѣ удалось купить должность адвоката при королевскомъ совѣтѣ. Наступила революція; я и всѣ мнѣ подобные кинулись въ нее. Старый порядокъ принудилъ насъ къ этому, давъ намъ образованіе и не предоставивъ никакой карьеры нашимъ талантамъ»{51}.

Это заявленіе, — замѣчаетъ Тэнъ, — приложимо также къ Робеспьеру, Демулену, Бриссо, Верньо и другимъ.

При условіяхъ, созданныхъ революціей, возникновеніе и подборъ людей якобинскаго типа вездѣ могли совершаться легко и безпрепятственно. Въ первые мѣсяцы всѣ бросились въ политику, всѣ собирались на митинги и ходили въ клубы. Выборщики, вмѣсто того, чтобы по избраніи депутатовъ разойтись по домамъ, продолжали сходиться, избирали комитеты, посылали депутаціи, составляли адресы. То же дѣлали и всѣ избиратели по мѣстечкамъ или по участкамъ городовъ. Но послѣ федераціи 14 іюля 1790 г. этотъ жаръ значительно остылъ. Дѣловыхъ людей утомляло это хожденіе по клубамъ и имъ надоѣли тысячи разъ слышанныя фразы. Тогда всплыли люди, которыхъ соединяла общая догма — народовластіе, и общая цѣль — захватъ власти. Общая цѣль объединила ихъ въ политическую партію, общая догма придала имъ характеръ секты, и связь якобинцевъ становится тѣмъ болѣе крѣпка, что они одновременно представляли собою и партію и секту. Тэнъ приводитъ разныя цифры, чтобы показать, насколько большинство французовъ стало равнодушно къ политическимъ вопросамъ. Въ Парижѣ изъ 81.200 избирателей на выборахъ отсутствуетъ болѣе 74.000; изъ числа избранныхъ ими выборщиковъ пришло только 200 на выборы депутатовъ въ Законодательное собраніе. Въ Руанѣ изъ 700 выборщиковъ пришло только 160, а въ послѣдній день выборовъ только 60. Совершенно иначе поступали гордецы и догматики: они приняли «въ-серьезъ» свою «царскую власть» и они не только усердно посѣщаютъ собранія, но рѣшились сохранить за собою ту власть, которую они передали своимъ избранникамъ. Ихъ патріотизмъ высшаго качества: если они присягнули конституціи, то съ оговоркой, чтобы были соблюдены права человѣка, и ихъ цѣль не сохраненіе конституціи, а завершеніе революціи.

Для этого они учреждаютъ клубы изъ единомышленниковъ; они знаютъ, что угли, плохо горящіе, потухнутъ, если ихъ разбросать, и разгорятся пламенемъ, если ихъ сгрести. Зарожденіе нѣкоторыхъ изъ этихъ клубовъ установлено документально. Въ Руанѣ 14 іюля 1790 года два фельдшера, наборщикъ, тюремный священникъ, вдова еврея и еще четыре женщины и подростка составляютъ особую ассоціацію. Мѣсяцъ спустя такихъ клубовъ 60, три мѣсяца спустя 122, въ мартѣ 1791 г. — 229, въ августѣ 1791 около 400. Предстоящее избраніе новаго Національнаго собранія даетъ новый толчокъ возникновенію якобинскихъ клубовъ — за одинъ мѣсяцъ ихъ прибавляется 600; лѣтомъ 1792 г. передъ крушеніемъ монархіи ихъ 1.200.

Но уже въ ноябрѣ 1790 года популярная газета Прюдома: «Парижскія революціи» проповѣдуетъ необходимость устройства клуба въ каждой улицѣ города, въ каждой деревнѣ. «Пусть всякій честный ремесленникъ собираетъ у себя сосѣдей; пусть при свѣтѣ лампы, зажигаемой за общій счетъ, онъ читаетъ имъ декреты Національнаго собранія, пусть это чтеніе сопровождается размышленіями его и его сосѣдей; а въ концѣ засѣданія, пусть потѣшатъ слушателей, встревоженныхъ листкомъ Марата, патріотической руганью отца Дюшена». Якобинскіе клубы скоро ввели у себя свой этикетъ и свои правила. Предписывается воздерживаться отъ обычая снимать шляпу для поклона; особенно тщательно предписывается не прибѣгать къ выраженію — имѣю честь. Слово Monsieur замѣняется словомъ гражданинъ (товарищъ!). Въ особенности каждый членъ клуба долженъ проникнуться сознаніемъ своего важнаго значенія. И какъ же этимъ не проникнуться! «Мы читаемъ народу, — заявляетъ одинъ изъ этихъ клубовъ, — декреты, мы предостерегаемъ его противъ произведеній и интригъ аристократовъ. Мы доискиваемся, мы разоблачаемъ всѣ заговоры. Мы принимаемъ и снабжаемъ совѣтами всѣхъ недовольныхъ; мы поддерживаемъ всѣ жалобы, когда они справедливы».

Стремясь къ захвату власти, якобинскіе клубы стремятся прежде всего захватить общественное мнѣніе, подчинить себѣ печать. Для этого у нихъ два способа: доносъ или клевета и — терроръ.

Въ декабрѣ 1790 года инженеръ Этіенъ, котораго Маратъ и Фреронъ въ своихъ газетахъ называли шпіономъ, подалъ жалобу въ судъ и потребовалъ публичнаго извиненія или пени въ 25.000 франковъ. На это Маратъ потребовалъ, чтобы доносчики народу не были привлекаемы къ суду, такъ какъ они подсудны только публикѣ за все, что считаютъ нужнымъ дѣлать для спасенія народа. Въ день суда залъ наполнился «60 побѣдителями Бастиліи, которые собирались вмѣшаться въ процессъ», какъ писалъ, торжествуя, Фреронъ. — Они дѣйствительно вмѣшались: потребовали удаленія караула: «мы здѣсь владыки», избили, оплевали истца, грозили отрѣзать ему уши, побили его друзей и заставили ихъ бѣжать. Дѣло было отложено и оно кончилось тѣмъ, что истецъ за неявкой былъ приговоренъ къ уплатѣ судебныхъ пошлинъ.

Выручая своихъ журналистовъ, якобинцы застращивали своихъ противниковъ. Къ швейцарскому гражданину Малле-Дюпану явилась депутація изъ 12–15 хорошо одѣтыхъ и довольно вѣжливыхъ людей. Ихъ ораторъ сообщилъ ему, что они присланы патріотическими обществами Пале-Рояля, чтобы внушить ему необходимость измѣнить его принципы и перестать нападать на конституцію — «иначе къ нему примѣнятъ способъ крайняго насилія». Малле-Дюпанъ отвѣтилъ, что онъ признаетъ надъ собою лишь авторитетъ закона и суда; а нарушенія свободы печати противны конституціи. «Конституція, — возразилъ якобинскій ораторъ, — это общая воля. Законъ — это владычество сильнѣйшаго (du plus fort). Мы выражаемъ вамъ волю народа — а это законъ». Малле-Дюпанъ имъ объяснилъ, что онъ противникъ стараго порядка, но стоитъ за авторитетъ короля. «О, — заговорили всѣ, — мы бы очень пожалѣли, если бы остались безъ короля. Мы любимъ короля и мы будемъ защищать его авторитетъ. Но мы вамъ запрещаемъ идти наперекоръ общественному мнѣнію и противъ свободы, декретируемой Національнымъ собраніемъ».

Но якобинцамъ не удалось сломить честнаго швейцарца — онъ выдержалъ четыре года, «не будучи увѣренъ, ложась спать, что проснется свободнымъ или живымъ». Въ іюнѣ 1792 года въ его «послужномъ спискѣ» свободѣ числилось три приказа объ арестованіи, 115 доносовъ, два наложенія печатей, четыре «гражданскихъ» натиска на его квартиру, конфискація всей его собственности во Франціи.

Примѣру парижскихъ якобинцевъ слѣдовали провинціальные, пріучая населеніе къ своему господству задолго до офиціальнаго захвата власти. Марсельскій клубъ заставляетъ муниципалитетъ подать въ отставку. Въ Орлеанѣ члены клуба принимаютъ участіе въ засѣданіяхъ высшаго уголовнаго (политическаго) суда. Члены клуба въ Канѣ (въ Нормандіи) оскорбляютъ судей, уносятъ и сжигаютъ акты уголовнаго обвиненія противъ лицъ, разрушившихъ статую Людовика XV. Члены клуба въ Альби насильно захватили въ судѣ уголовное дѣло, касавшееся одного убійцы, и сожгли акты… Вездѣ клубъ владычествуетъ или готовится владычествовать: на выборахъ онъ устраняетъ однихъ кандидатовъ, другимъ покровительствуетъ, иногда самъ избираетъ. Съ другой стороны онъ становится полицейскимъ комитетомъ, составляетъ и распространяетъ списки «недоброжелательныхъ, подозрительныхъ и равнодушныхъ», доноситъ на дворянъ, сыновья которыхъ эмигрировали, на священниковъ, не давшихъ присяги и оставшихся въ своемъ приходѣ. Онъ возбуждаетъ, направляетъ мѣстныя власти или дѣлаетъ имъ выговоры. Это, по выраженію одной современной петиціи Національному собранію, настоящій инквизиціонный трибуналъ, очагъ всѣхъ революціонныхъ памфлетовъ и листковъ, школа интригъ и заговоровъ. Но Національное собраніе, изъ страха за себя, покрываетъ якобинскіе клубы своей благосклонностью или снисходительностью. Якобинская печать даетъ лозунгъ: нужно, чтобы народъ съорганизовался мелкими батальонами. Одинъ за другимъ, въ теченіе двухъ лѣтъ, батальоны съорганизовались. Уже во всякомъ мѣстечкѣ своя дисциплинированная и владычествующая шайка. Чтобы образовать изъ себя армію, имъ остается только найти общій центръ и генеральный штабъ. И центръ и штабъ давно готовы. Это, конечно, Парижъ и «общество друзей конституціи».

Клубъ якобинцевъ Парижа возникъ въ Версали наканунѣ съѣзда Генеральныхъ штатовъ. Онъ былъ основанъ бретонскими депутатами, къ которымъ присоединились депутаты изъ другихъ провинцій. Сначала въ члены его принимались одни депутаты, но когда 6 октября Національное собраніе перешло въ Парижъ и клубъ перенесъ свое помѣщеніе туда (въ библіотеку якобинскаго — доминиканскаго монастыря), онъ сталъ принимать въ число членовъ также и не депутатовъ — литераторовъ и художниковъ. Засѣданія происходили чинно, посторонніе не допускались, при входѣ контролировались членскіе билеты и однажды однимъ изъ контролеровъ былъ сынъ герцога Орлеанскаго, будущій король Луи Филиппъ. По уставу предметомъ засѣданій должны были быть тѣ самые вопросы, которые въ это время обсуждались Національнымъ собраніемъ; но въ другіе часы въ нижнемъ этажѣ поучали рабочихъ, «объясняли имъ конституцію». Скоро Якобинскій клубъ достигъ такого авторитета, что съ нимъ вступали въ сношенія провинціальные клубы, принимали его уставъ и правила; а онъ съ своей стороны предавалъ публичности ихъ доносы и поддерживалъ ихъ требованія.

Такимъ образомъ возникла обширная переписка, охватывавшая всю Францію, и Парижскій клубъ получилъ возможность одновременно поднимать агитацію въ сотняхъ городовъ и мѣстечекъ.

Никогда еще не бывало, — говоритъ Тэнъ, — политическаго механизма лучше придуманнаго, чтобы вызывать искусственное и насильственное общественное мнѣніе и придавать ему видъ національнаго требованія — и чтобы этимъ способомъ предоставлять шумящему меньшинству «права мнимаго большинства и насиловать правительство». Тактика якобинцевъ, — какъ писалъ одинъ изъ нихъ, — была весьма проста: «Кто нибудь изъ насъ поднималъ вопросъ въ Національномъ собраніи; онъ зналъ, что его поддержитъ незначительное меньшинство, а большинство встрѣтитъ криками неудовольствія… Вопросъ передается въ комиссію, чтобы тамъ заглохнуть. Но имъ овладѣваетъ клубъ. На основаніи статьи въ его газетѣ или особаго циркуляра, онъ становится предметомъ обсужденія въ 300–400 провинціальныхъ клубахъ и три недѣли спустя Національное собраніе осыпается дождемъ адресовъ, требующихъ постановленія, которое оно раньше отвергло, а теперь принимаетъ большинствомъ, такъ какъ «общественное мнѣніе назрѣло».

Характеръ и роль якобинцевъ въ исторіи революціи съ самаго начала обнаруживаются въ дѣятельности клуба. Уже 28 іюля 1789 г. главный основатель клуба, Дюпоръ, организуетъ Сыскной комитетъ при клубѣ! И что же собою представляетъ главный органъ якобинцевъ во время ихъ апогея — Комитетъ общественнаго спасенія подъ руководствомъ Робеспьера, какъ не правительствующій Сыскной комитетъ? Аудиторія рабочихъ въ нижнемъ этажѣ представляла собою великолѣпную школу для всякаго рода агентовъ. Тутъ набираются штатъ агентовъ провокаторовъ и въ то же время штатъ полицейскихъ чиновъ и клакеровъ въ Собраніи. Каждый день, — пишетъ Лафайетъ въ своихъ мемуарахъ, — десять человѣкъ являются въ Комитетъ сысковъ за инструкціями — каждый изъ нихъ передаетъ ихъ другимъ десяти и такимъ образомъ всѣ секціи Парижа, всѣ батальоны Національной гвардіи получаютъ одновременно то же самое предложеніе устроить бунтъ, тотъ же доносъ противъ парижскаго мэра или предсѣдателя директоріи. Другіе агенты образуютъ кучку на какой нибудь городской площади и одинъ изъ нихъ громко произноситъ запальчивую рѣчь; собравшаяся около нихъ толпа приходитъ въ возбужденіе, изъ нея выступаютъ новые ораторы, а первоначальная кучка перебирается въ другую улицу и тамъ производитъ ту же операцію. Агенты получаютъ 12 франковъ въ день и имѣютъ право въ случаѣ надобности подбирать себѣ помощниковъ за ту же цѣну. Денегъ у клуба вдоволь, ибо секретаремъ клуба, руководителемъ всей переписки, редакторомъ журнала, тайнымъ, но дѣйствительнымъ и постояннымъ заправилою всѣхъ интригъ состоитъ Лакло, авторъ извѣстнаго порнографическаго романа и довѣренный секретарь герцога Орлеанскаго, перваго богача Франціи. Рука Лакло видна во всѣхъ перипетіяхъ революціи: въ дѣлѣ Ревельона, въ походѣ на Версаль, въ погромахъ на городскія заставы и усадьбы, и въ прошеніи объ отрѣшеніи короля отъ престола послѣ его возвращенія изъ Варенна.

Большой заслугой Тэна слѣдуетъ признать его попытку установить количество якобинцевъ для того, чтобы показать, какъ незначительно было то меньшинство, которое подъ предлогомъ народовластія захватило власть надъ французскимъ народомъ. Основываясь на цифрѣ голосовъ, поданныхъ на нѣкоторыхъ выборахъ, Тэнъ опредѣляетъ количество якобинцевъ въ Труа и Страсбургѣ на 7.000 и 8.000 избирателей — въ 400, въ Безансонѣ на 25.000 — 30.000 жителей — въ 300; въ Парижѣ, гдѣ ихъ конечно сравнительно больше (на 750.000 жителей), якобинцевъ, причисляя къ нимъ даже бродягъ и разбойниковъ, никогда не было болѣе 10.000. Такимъ образомъ общее число якобинцевъ по разсчету Тэна, по всей Франціи, не превышало 300.000. Цифру эту, конечно, нужно считать приблизительной. Но самъ Мишле утверждаетъ, что якобинскіе комиссары имѣли за себя въ провинціальныхъ городахъ лишь очень немногихъ людей: въ Тулузѣ менѣе 400.

Разбирая причины, которыя тѣмъ не менѣе дозволили якобинцамъ подчинить себѣ Францію, Тэнъ указываетъ на то, что они представляли собой организованную и вооруженную шайку среди разрозненной, малодушной и равнодушной толпы, и на слабость двухъ правительствъ, съ которыми якобинцамъ пришлось бороться, — съ монархическимъ, которое съ 14 іюля было подорвано, и съ Національнымъ собраніемъ, которое такъ плохо слажено, что большинству націи отъ него нѣтъ пользы. Наконецъ, на громадную силу, которую предоставило якобинцамъ ихъ преобладаніе въ Парижѣ, въ господствующей столицѣ централизованнаго государства. Въ замѣчательной картинѣ представляетъ Тэнъ по этому поводу административный механизмъ въ такомъ государствѣ.

Въ большомъ цивилизованномъ государствѣ тотъ, кто овладѣлъ головой, распоряжается и всѣмъ тѣломъ; въ силу того, что ими всегда руководили сверху, французы пріобрѣли привычку ожидать этого руководства. Провинціалы невольно обращаютъ свои взоры на столицу, и въ дни кризиса они выбѣгаютъ на большую дорогу, чтобы узнать отъ курьера, какое правительство имъ выпало на долю. Въ чьи бы руки ни попало центральное правительство, большинство населенія его принимаетъ или подчиняется ему. Ибо, во-первыхъ, большинство изолированныхъ группъ, которыя желали бы видѣть его ниспровергнутымъ, не дерзаютъ вступить съ нимъ въ борьбу — оно кажется имъ слишкомъ сильнымъ; благодаря застарѣлой рутинѣ, они воображаютъ, что за нимъ вдали стоитъ вся великая Франція, которая по его мановенію сокрушитъ ихъ своею массой. Во-вторыхъ, если какія-нибудь группы вздумаютъ ниспровергать его, они не въ силахъ вынести борьбу съ нимъ — оно слишкомъ сильно для нихъ. На самомъ дѣлѣ, они еще не организованы, а оно уже готово, благодаря послушному персоналу, завѣщанному ему падшимъ правительствомъ. Монархія или республика — чиновникъ каждое утро является въ свою канцелярію, чтобы направить по назначенію присланныя ему бумаги. Монархія или республика — жандармъ каждый вечеръ дѣлаетъ свой обходъ, чтобы арестовать людей, обозначенныхъ въ его повѣсткѣ. Лишь бы приказъ пришелъ сверху и іерархическимъ путемъ — онъ будетъ исполненъ, и съ одного конца государства до другого машина съ своей сотней тысячъ колесъ работаетъ успѣшно подъ давленіемъ руки, захватившей рукоятку. Нужно только вертѣть этой рукояткой рѣшительно, сильно и безцеремонно, а всѣ эти свойства у якобинца въ наличности.

Прежде всего онъ увѣренъ въ себѣ. Тэнъ описываетъ необычайный эфектъ, который должна была производить доктрина въ мозгу зауряднаго якобинца, столь мало подготовленномъ, столь ограниченномъ по сравненію съ обширностью идеи, захватившей его. Въ этой доктринѣ онъ находитъ полную философскую систему, соціологію, философію исторіи, понятіе о будущемъ человѣчества, аксіомы абсолютнаго права — и все это въ нѣсколькихъ формулахъ — краткихъ и точныхъ, какъ: религія — суевѣріе; монархія — узурпація; всѣ священники — обманщики; всѣ государи — тираны… Такія мысли въ такомъ мозгу подобны потоку, который все съ собой уноситъ — и послѣднюю каплю разсудка. Нельзя безнаказанно превратиться изъ второстепеннаго адвоката или простого рабочаго въ апостола и спасителя рода человѣческаго.

Тэнъ приводитъ образцы помраченія ума у нѣкоторыхъ, даже лучшихъ представителей революціонной партіи. За нѣсколько дней до 10 августа, когда жирондинцы въ союзѣ съ парижскими якобинцами и бандитами сокрушили конституціонную монархію и открыли путь террору, Роланъ говорилъ со слезами на глазахъ: «Если свобода умретъ во Франціи, она навсегда погибнетъ для остального міра; всѣ надежды философовъ будутъ обмануты; самая жестокая тиранія угнететъ землю». А въ первомъ засѣданіи Конвента, когда честный, но недалекій Грегуаръ провелъ декретъ объ уничтоженіи королевской власти, онъ былъ внѣ себя при мысли о великомъ благодѣяніи, которое онъ оказалъ роду человѣческому: «Я признаюсь, — говоритъ онъ, — что восторгъ лишилъ меня на нѣсколько дней аппетита и сна». А заурядные якобинцы? — Одинъ изъ нихъ воскликнулъ съ трибуны: «Мы станемъ богами» (un peuple de dieux). Одинъ изъ сподвижниковъ Сенъ-Жюста заявилъ: «Люди бывали въ горячкѣ цѣлые сутки; у меня она продолжалась 12 лѣтъ».

У людей въ бѣлой горячкѣ физическія силы и смѣлость удвояются. Но у якобинцевъ еще одно важное преимущество передъ другими французами: фанатизмъ отшибъ у нихъ моральное чутье, и они не знаютъ сдержекъ совѣсти. И въ политической борьбѣ есть непозволительныя дѣйствія; людское большинство, если оно честно и разумно, воздерживается отъ нихъ. Ему, — говоритъ Тэнъ, — несвойственно (elle répugne) нарушать законъ, ибо одно нарушеніе закона ведетъ за собой нарушеніе прочихъ. Ему несвойственно сверженіе установленнаго правительства; ибо всякое междуцарствіе есть возвращеніе къ дикому состоянію. Ему несвойственно вызывать народный бунтъ, ибо это значитъ предоставить общество на произволъ безсмысленной и грубой толпы. Ему несвойственно дѣлать изъ правительства орудіе конфискацій и казней — ибо оно считаетъ его естественнымъ назначеніемъ охраненіе собственности и жизни. Вотъ почему передъ якобинцемъ, который все это себѣ позволяетъ — большинство подобно безоружному человѣку въ схваткѣ съ вооруженнымъ. По принципу якобинцы презираютъ законъ — ибо единственный для нихъ законъ — произволъ во имя народа. Они безъ колебаній возстаютъ противъ правительства, потому что оно въ ихъ глазахъ прикащикъ, котораго народъ всегда можетъ выгнать въ шею. Всякій бунтъ имъ пріятенъ, ибо этимъ путемъ народъ возстановляетъ свою неотъемлемую верховную власть. Диктатура имъ по душѣ; ибо съ ея помощью народъ входитъ въ обладаніе своей неограниченной власти. Притомъ, какъ казуисты, они признаютъ, что цѣль оправдываетъ средства. «Надобно возстановить народный макіавелизмъ», — сказалъ, обращаясь къ парижскимъ товарищамъ, депутатъ ліонскихъ якобинцевъ Леклеркъ, — нужно стереть съ лица Франціи все, что въ ней нечисто… Меня, конечно, будутъ называть разбойникомъ, но есть средство стать выше клеветы: это истребить клеветниковъ».

Вотъ почему якобинецъ побѣдилъ въ революціи прочія партіи. Тэнъ въ сжатой, реалистической метафорѣ изображаетъ побѣдоносное шествіе якобинцевъ къ власти.

* * *

Указавъ въ своей характеристикѣ якобинцевъ свойства, обезпечивавшія за ними безусловный успѣхъ въ будущемъ, Тэнъ изображаетъ въ подробномъ историческомъ изложеніи ихъ постепенное приближеніе къ цѣли — до 2 іюня 1793 г., когда, изгнавши съ помощью парижской черни своихъ соперниковъ жирондинцевъ изъ Конвента, они захватили верховную власть. Тэнъ представляетъ этотъ захватъ власти въ видѣ двухлѣтней осады государственной цитадели, ведущейся «съ вѣрнымъ инстинктомъ» — болѣе вѣрнымъ, чѣмъ у тѣхъ «factieux», которые сто съ лишнимъ лѣтъ позднѣе вздумали, на нашихъ глазахъ, прилагать тотъ же маневръ къ цитадели болѣе крѣпкой.

Выло бы слишкомъ длинно отмѣчать всѣ этапы въ этой осадѣ. Мы ограничимся наиболѣе важными, въ которыхъ обнаруживаются особенно ярко или тактика якобинцевъ или промахи ихъ противниковъ и соперниковъ. Первый значительный успѣхъ имъ удалось одержать на выборахъ осенью 1791 года. Предстояли выборы въ выборщики и въ депутаты Законодательнаго собранія, которое должно было замѣнить собою Учредительное или Національное собраніе, а также и переизбраніе на разныя административныя должности. Передъ этими выборами произошло событіе, сильно повліявшее на настроеніе избирателей — попытка короля уѣхать изъ Парижа, его плѣненіе и петиція якобинцевъ о лишеніи его власти, приведшая къ кровавому столкновенію на Марсовомъ полѣ между якобинцами и Національной гвардіей.

Эта смѣлая антимонархическая демонстрація образумила наконецъ даже лѣвыхъ въ Національномъ собраніи и оно употребило послѣдніе мѣсяцы своего существованія, чтобъ пересмотрѣть конституцію и усилить при этомъ правительственную власть. Всѣ члены Національнаго собранія, за исключеніемъ семерыхъ, вышли изъ Якобинскаго клуба, въ ихъ числѣ и основатели его Дюпоръ съ товарищами, и образовали новый клубъ — Фёльяновъ. Но было уже поздно. Національное собраніе надѣлало слишкомъ много ошибокъ. Одною изъ нихъ было постановленіе, лишавшие его членовъ права избираться въ слѣдующее собраніе; другою — включеніе въ присягу вѣрности конституціи признаніе церковнаго устава, неодобреннаго папою, вслѣдствіе чего многіе католики были устранены отъ избирательныхъ урнъ. Якобинцы сумѣли воспользоваться этими промахами. Ихъ тактика заключалась въ томъ, чтобы запугивать кандидатовъ и избирателей противнаго имъ лагеря и дать такимъ образомъ своему меньшинству перевѣсъ надъ большинствомъ. Пріемы этой тактики были очень просты. Въ мѣстечкѣ Мортанѣ, напр., мѣстный клубъ изъ 12 человѣкъ подъ предсѣдательствомъ повара при извѣстіи о выѣздѣ короля объявилъ, что дворяне и попы дали королю деньги для выѣзда и устройства контръ-революціи, и обнародовалъ списки виновныхъ съ обозначеніемъ суммъ, данныхъ каждымъ. На этомъ основаніи начали производиться домовые обыски, отбираніе оружія — господство террора. При этомъ террорѣ производились выборы. Въ Эсѣ, при чтеніи списка выборщиковъ предсѣдателемъ, его прерываютъ, объявляя, что онъ, какъ аристократъ и фанатикъ, не можетъ ни говорить, ни подавать голосъ въ собраніи, и выгоняютъ его. Въ Даксѣ, отъ мѣстнаго якобинскаго клуба также отдѣлились, какъ и въ Парижѣ — фёльяны, т. е. конституціоналисты. На выборахъ двое изъ нихъ протестуютъ противъ участія въ выборахъ слуги, исключеннаго регламентомъ. Тотчасъ на нихъ бросаются якобинцы, избиваютъ ихъ, тащатъ за волосы, ранятъ штыкомъ и арестовываютъ. Черезъ недѣлю назначаются новые выборы; на этотъ разъ явились одни якобинцы — они сами себя избираютъ въ муниципалитетъ, который, несмотря на приказъ департамента освободить заключенныхъ, сажаетъ ихъ уже въ тюрьму.

Въ деревняхъ избирательная тактика также очень проста: якобинскіе ораторы «обѣщаютъ арендаторамъ собственность и доходы владѣльцевъ». Этими пріемами якобинцамъ удалось захватить въ свои руки «третью часть» вакантныхъ мѣстъ. До сихъ поръ они только маленькими кучками пролѣзали въ цитадель; на этотъ разъ они прорвались туда толпой — Петіонъ избранъ мэромъ Парижа, Манюэль прокуроромъ-синдикомъ, Дантонъ его помощникомъ, Робеспьеръ — уголовнымъ обвинителемъ. Въ первую же недѣлю 136 новыхъ депутатовъ записались въ Якобинскій клубъ; изъ общаго числа членовъ Законодательнаго собранія около 250, т. е, одна треть, принадлежитъ къ ихъ партіи.

Новое собраніе не было якобинскимъ, но оно, не вѣдая того, играло въ руку якобинцамъ. Оно было по своему составу и настроенію непосредственнымъ плодомъ промаховъ Учредительнаго собранія. Превращеніе Франціи въ избирательные митинги могло въ результатѣ выдвинуть только руководителей и говоруновъ этихъ митинговъ. Собраніе состояло изъ выскочекъ (parvenus) новаго режима: въ немъ было 264 члена департаментской администраціи, 109 уѣздной администраціи, 125 мировыхъ судей и общественныхъ обвинителей, 68 мэровъ и членовъ муниципалитетовъ и десятка два епископовъ, священниковъ, примкнувшихъ къ революціи, и офицеровъ Національной гвардіи, всего- па-всего 566 выборныхъ чиновниковъ, которые въ теченіе 20 мѣсяцевъ управляли Франціей подъ высокой рукой своихъ избирателей, «послушные бунту, уступчивые передъ всѣми требованіями черни, съ потокомъ чувствительныхъ фразъ и банальныхъ отвлеченностей на устахъ».

По своему общественному положенію въ числѣ 745 депутатовъ было 400 адвокатовъ, нѣсколько десятковъ духовныхъ лицъ, поэтовъ и литераторовъ. Большинство было моложе 30 лѣтъ, а 60 даже моложе 26 лѣтъ. Отсюда понятно ихъ отношеніе къ предшественникамъ.

«Большинство ихъ, по словамъ Малуэ, не будучи рѣшительно противъ монархіи, были враждебны двору, дворянству и духовенству, видѣли вокругъ себя только заговоры и полагали, что защищаться надо, наступая. Между ними были люди съ талантомъ, но безъ опытности; имъ недоставало даже той, которую мы пріобрѣли. Наши депутаты изъ патріотовъ, по крайней мѣрѣ въ большей части, сознавали свои ошибки; у этихъ этого не было; они были готовы вновь начинать (т. е. революцію)». Политически они раздѣлялись на слѣдующія группы: Правую составляли около сотни депутатовъ, честные и стойкіе, стоявшіе за конституцію. Но между ними не было людей, выдававшихся особымъ вліяніемъ. Изъ 400 депутатовъ, составлявшихъ центръ, 164 записались въ клубъ фёльяновъ, а остальные объявили себя безпартійными (indépendants). Это значитъ, что они держатся монархическихъ традицій, не довѣряютъ якобинцамъ и противники насилій. Но революціонный катехизисъ не утратилъ для нихъ своей притягательной силы. Они хотѣли бы соблюдать конституцію, но не видятъ опасности въ анархіи и съ полнымъ отсутствіемъ характера, единства и смѣлости, колеблятся между противоположными желаніями.

Лѣвую составляютъ 136 приписавшихся къ якобинскому клубу депутатовъ и около сотни другихъ. Между этими выдается группа депутатовъ изъ департамента Жиронды, получившихъ скоро преобладающее значеніе въ Законодательномъ собраніи и давшихъ имя примкнувшей къ нимъ партіи. Это энтузіасты отвлеченной политики; ихъ убѣжденія безусловны; они гордятся своей вѣрой въ нихъ. Они того мнѣнія, что если принципы вѣрны, нужно примѣнять ихъ безъ оговорокъ; кто останавливается на пути, тому недостаетъ сердца или ума. Что до нихъ, то они, конечно, имѣютъ въ виду идти впередъ до конца; съ самоувѣренностью молодыхъ людей и теоретиковъ, они выводятъ свои крайнія заключенія и гордятся своей вѣрой въ нихъ. Они не скрывали, — говоритъ одинъ изъ современныхъ наблюдателей, — своего полнаго презрѣнія къ своимъ предшественникамъ, считая ихъ людьми съ ограниченнымъ полемъ зрѣнія, съ предразсудками, людьми не умѣвшими воспользоваться обстоятельствами. На всякія замѣчанія они отвѣчали насмѣшливой улыбкой, признакомъ безплоднаго ума и самолюбія. Когда имъ указывали на опытъ жизни, то они отрицали самые достовѣрные факты и оспаривали самыя очевидныя замѣчанія, противоставляя имъ какія нибудь общія мѣста, правда краснорѣчиво выраженныя. Они переглядывались, какъ будто они одни достойны взаимно понимать другъ друга, и ободряли другъ друга мнѣніемъ, что всякое несогласіе съ ихъ точкой зрѣнія проистекаетъ изъ малодушія.

Самымъ выдающимся представителемъ лѣвой былъ маркизъ де Кондорсе, не принадлежавшій въ тѣсномъ смыслѣ къ Жирондѣ. Характеристика этого передового мыслителя того времени у Тэна замѣчательна не только какъ психологическій портретъ, но какъ поразительный обращикъ политическаго недомыслія, столь распространеннаго во время революціи между «законодателями и фабрикантами конституцій»: холодный фанатикъ, уравнитель по системѣ, убѣжденный, что математическій методъ приложимъ къ соціальнымъ наукамъ, воспитанный на отвлеченностяхъ, ослѣпленный формулами — самый химерическій изъ ложно направленныхъ умовъ. Никогда не было человѣка болѣе знакомаго съ книгами и менѣе знавшаго людей; никакой поклонникъ научной точности не искажалъ въ такой степени смысла фактовъ. За два дня до 20 іюня среди дикаго озвѣрѣнія онъ восторгался «спокойствіемъ народа и здравому разсужденію толпы». «Можно думать, — говорилъ онъ, — по тому, какъ хорошо народъ даетъ себѣ отчетъ въ совершающихся событіяхъ, что онъ ежедневно посвящаетъ нѣсколько часовъ изученію аналитической геометріи». Два дня спустя послѣ 20 іюня, онъ, Кондорсе, восхищался красной феской, которую навязали Людовику XVI: «Эта корона достойна всякой другой и Маркъ Аврелій не отказался бы отъ нея».

При такомъ составѣ и руководствѣ собранія, самые лучшіе рѣчи, по замѣчанію Тэна, были отмѣчены тѣмъ же недостаткомъ — воспаленіемъ мозга, маніей громкихъ словъ, привычкой ступать на ходуляхъ, неспособностью видѣть вещи на самомъ дѣлѣ существующія, и говорить о нихъ, какъ онѣ есть. Даже лучшимъ ораторамъ вредили ихъ школьныя познанія, и современный міръ виднѣлся имъ лишь сквозь дымку классическихъ воспоминаній. Одинъ негодуетъ на папу за то, что онъ держитъ въ рабствѣ потомковъ Катона и Сцеволы. Другой требуетъ, чтобы около владѣтельныхъ князей Германіи былъ обведенъ кругъ Попилія. Третій, предлагая за безденежьемъ срубать національные лѣса, взываетъ къ воспоминаніямъ о солдатахъ Цезаря, срубавшихъ священныя рощи галловъ.

Но въ Законодательномъ собраніи были не одни ораторы съ классическимъ образованіемъ — были и митинговые. А что говорили эти ученыя обезьяны — perroquets sifflés, какъ ихъ величаетъ Тэнъ, это лучше прочесть въ самомъ оригиналѣ.

Не однѣ ораторскія рѣчи поддерживали постоянное возбужденіе въ Собраніи. Той же цѣли служили и безконечныя «гражданскія» демонстраціи, на которыя Собраніе тратило не мало времени. То оно привѣтствуетъ женатаго ксенза, ради почета сажаетъ его съ его супругой на скамью депутатовъ и слушаетъ его тирады противъ безбрачія, то принимаетъ «гражданокъ Парижа, предлагающихъ предаваться военнымъ упражненіямъ и просящихъ разрѣшить имъ взять командира изъ бывшихъ гвардейцевъ»; то выслушиваетъ депутацію дѣтей, выражающихъ сожалѣніе, что ихъ ножки не позволяютъ имъ маршировать, вѣрнѣе полетѣть противъ тиранновъ; то амнистированныхъ каторжниковъ взбунтовавшагося полка въ сопровожденіи дикой толпы — разные клубы и делегаціи изъ провинцій то съ декламаціями, то съ угрозами. Но народъ свободно является въ Собраніе не только въ видѣ отдѣльныхъ депутацій, онъ всегда тутъ налицо, чтобы наблюдать за своими ставленниками, поощрять однихъ, запугивать другихъ. «Верхній народъ» на галлереяхъ становится судьею «нижняго народа», вмѣшивается въ пренія, заставляетъ молчать ораторовъ, оскорбляетъ предсѣдателя, приказываетъ докладчику уходить съ трибуны.

Никакіе протесты, никакія правила и афиши не помогаютъ. Безобразія на галлереяхъ находятъ постоянную защиту со стороны якобинскихъ депутатовъ. «Выступленіе трибунъ — порывъ патріотизма», провозгласилъ одинъ изъ нихъ. «Требованіе заставить молчать крикуновъ», — говорилъ Шудьё, — «можетъ исходить только отъ тѣхъ, кто забываетъ почтеніе къ народу, нашему высшему судьѣ». «Нельзя выгонять виновниковъ замѣшательствъ — это значило бы исключить изъ нашихъ преній», — заявилъ Гранжневъ, — «тѣхъ, которые представляютъ собою настоящій народъ» (Ce qui est essentiellement peuple). При такихъ условіяхъ крики «долой министерскихъ», — «молчать рабы» и. т. и. не прерываются. Далю любимцы народа не всегда умѣютъ ему угодить, о чемъ свидѣтельствуютъ двѣ сливы, брошенныя въ лицо Бриссо: «Триста или четыреста индивидуумовъ, неизвѣстныхъ, бездомныхъ, сдѣлались сотрудниками, замѣстителями, судьями Законодательнаго собранія».

А внѣ стѣнъ Собранія продолжается его революціонное воспитаніе депутатовъ. Одного изъ нихъ на крыльцѣ Собранія какая-то мегера схватила за волосы: «Склони голову, здѣсь народъ, твой владыка». А 20-го іюня одинъ изъ патріотовъ, проходившихъ церемоніальнымъ маршемъ черезъ Собраніе, склонившись къ депутату, сказалъ: «Мерзавецъ, ты погибнешь отъ моихъ рукъ».

Эти угрозы производили свое дѣйствіе. Когда лѣвые настаивали на именномъ голосованіи, правые, по свидѣтельству одного изъ нихъ, теряли около ста голосовъ изъ числа тѣхъ, на которые они могли разсчитывать.

Такими способами якобинцы, составляя меньшинство въ Собраніи, заставляли его слѣдовать якобинской политикѣ. Такъ, вмѣстѣ того чтобы защищать мѣстныхъ собственниковъ отъ «легализованныхъ» погромовъ, Законодательное собраніе конфискуетъ имущества всѣхъ эмигрантовъ, не различая политическихъ отъ тѣхъ, которые были принуждены бѣжать именно господствовавшимъ беззаконіемъ. Вводя систему паспортовъ, оно подчиняетъ всѣхъ, кто остается на мѣстахъ, произволу якобинскихъ муниципалитетовъ. Оно доводитъ ихъ до нищенства, отмѣняя безъ выкупа тѣ поступленія, которыя Учредительное собраніе признало законными. Наконецъ, оно сожигаетъ въ государственныхъ хранилищахъ дворянскія грамоты.

Еще болѣе террористической политики оно держится по отношенію къ духовенству. Оно отнимаетъ у неприсягнувшихъ священниковъ ту небольшую пенсію, которую они должны были получать взамѣнъ отобранныхъ у нихъ церковныхъ имуществъ; оно предоставляетъ мѣстной администраціи право подвергать ихъ изгнанію безъ суда и, въ случаѣ возникшихъ религіозныхъ волненій, подвергать ихъ ссылкѣ — депортаціи. Оно уничтожаетъ всѣ духовныя и свѣтскія братства, даже тѣ, которыя посвящали себя уходу за больными въ госпиталяхъ или школьному преподаванію.

Но якобинцы, не дожидаясь окончательнаго паденія осаждаемой ими цитадели, начинаютъ брать приступомъ окружающіе ее отдѣльные верки. Въ замѣчательной главѣ о якобинскихъ движеніяхъ въ департаментахъ, Тэнъ открываетъ совершенно новую страницу въ исторіи революціи — въ исторіи — въ буквальномъ смыслѣ — завоеванія якобинскими клубами и общинами сосѣднихъ общинъ и департаментовъ. Особенно благопріятствовали утвержденію якобинства условія, въ которыхъ находилась Марсель, большой торговый городъ съ портовыми рабочими и матросами всякихъ національностей, часто безработныхъ и готовыхъ на всякія безчинства. Какъ будто не было Франціи и правитель- ства, марсельцы стали высылать вооруженныя толпы въ сосѣдніе города, водворять тамъ якобинскіе муниципалитеты и при этомъ производить самыя ужасныя изувѣрства надъ населеніемъ. Такъ были покорены Эсъ и Авиньонъ, гдѣ хозяйничалъ Журданъ, еще при старомъ порядкѣ разбойничавшій съ вооруженной шайкой по большимъ дорогамъ. «Гласьера» Авиньона, куда повергали трупы жертвъ, останется навсегда на ряду съ сентябрьскими убійствами печальнымъ памятникомъ революціи, произведенной во имя свободъ.

Нѣчто подобное происходило и въ другихъ департаментахъ. Безансонъ объявляетъ всѣ три административныя инстанціи Страсбурга недостойными довѣрія и вступаетъ въ лигу со всѣми якобинскими клубами Верхняго и Нижняго Рейна, чтобы добиться освобожденія якобинца, арестованнаго за провокаторство къ бунту. Уже въ апрѣлѣ 1792 якобинское завоеваніе простирается на 20 департаментовъ, а въ 60 другихъ проявляется въ меньшихъ преступленіяхъ, на которыя некому жаловаться, ибо въ 40 департаментахъ уголовные суды еще вовсе не установлены; а въ 43 остальныхъ суды запуганы или молчатъ, не имѣя средствъ, чтобы привести въ исполненіе свои приговоры.

Такова основа, заключаетъ Тэнъ, якобинскаго государства, — этой конфедераціи 1.200 олигархій, направляющихъ зависимый отъ нихъ пролетаріатъ по приказу, полученному изъ Парижа. Это полное организованное и дѣятельное государство съ центральнымъ правительствомъ, офиціальной газетой, правильной перепиской, объявленной во всеобщее свѣдѣніе политикой, съ своими мѣстными правителями и агентами; послѣдніе управляютъ страной на ряду съ парализованными администраціями или чрезъ посредство порабощенныхъ администрацій.

И въ этотъ складъ горючихъ матеріаловъ, готовый вспыхнуть, безмозглые люди бросили бомбу, ускорившую катастрофу, ихъ самихъ унесшую. Эта бомба — объявленіе войны сосѣднимъ монархіямъ — а люди, вызвавшіе войну — жиродинцы и предсѣдатель ихъ дипломатическаго комитета Бриссо. Долго господствовавшая у многихъ историковъ легенда о томъ, что война была навязана Франціи, давно опровергнута Зибелемъ, окончательно разрушена Тэномъ. Вопросы, составлявшіе въ то время предметъ раздора между Франціей и Германской имперіей, легко улаживались. Императоръ Леопольдъ соглашался заставить эмигрантовъ, скопившихся и вооружившихся около принцевъ, въ Кобленцѣ, разойтись и побудить нѣмецкихъ князей принять предложенное имъ Франціей денежное вознагражденіе за отмѣненные феодальные доходы ихъ въ Эльзасѣ. Но жирондинцы желали войны, которой опасались какъ Людовикъ ХVІ, такъ и якобинскіе вожди — по разнымъ причинамъ. Людовикъ потому, что онъ былъ врагъ всякихъ крутыхъ мѣръ и особенно кровопролитія — якобинцы же и особенно Робеспьеръ потому, что военный успѣхъ могъ бы возстановить авторитетъ и власть короля.

Иначе къ этому относились жирондинцы. Перенося въ область политики идейный фанатизмъ, они исполнились самоувѣренности и вѣры въ торжество своихъ идей, т. е. духа пропаганды. Но не это только было причиною ихъ желанія войны. Они тяготились конституціей и надѣялись, что война дастъ имъ возможность избавиться отъ нея. Въ этой затаенной мысли откровенно признавался ихъ вождь въ дипломатическихъ вопросахъ — Бриссо. Съ цѣлью завести въ Лондонѣ французскую школу, Бриссо побывалъ въ Англіи, потомъ былъ въ Америкѣ и потому считалъ себя свѣдущимъ въ иностранныхъ дѣлахъ. Онъ считалъ себя ловкимъ дипломатомъ, потому что постоянно носился съ сумбурными замыслами — то привлечь Англію, предоставивъ ей два лучшихъ порта Франціи, Кале и Дёнкирхъ, то выслать «десантъ» противъ Испаніи, то послать флотъ для завоеванія Мексики. По отношенію къ войнѣ съ Германіей онъ самъ признавалъ себя ея виновникомъ и не скрывалъ, почему онъ ее желалъ: «отмѣну королевской власти, вотъ что я имѣлъ въ виду при объявленіи войны», объявилъ онъ 4 окт, 1792 г. А позднѣе онъ же сказалъ: «Насъ всегда попрекали конституціей, а конституція могла пасть только при помощи войны», — оправдывая свою политику въ моментъ, когда она приняла неблагопріятный оборотъ (въ апрѣлѣ 1793 года).

Разсчетъ на этотъ разъ былъ вѣренъ. Ничто такъ не содѣйствовало паденію монархіи во Франціи и наступленію систематическаго террора, какъ война.

Тэнъ прекрасно выяснилъ, какъ подѣйствовало вторженіе прусскаго войска на массу французскаго крестьянства, и почему миролюбивымъ населеніемъ деревень овладѣло то враждебное къ королю настроеніе, которое обезпечивало торжество якобинцевъ. Освобожденные революціей, крестьяне увидали за штыками прусскихъ полковъ и шедшихъ съ ними эмигрантовъ призракъ стараго порядка — и историкъ въ сжатомъ раккурсѣ рисуетъ предъ нами этотъ старый порядокъ въ цѣломъ рядѣ образовъ, которые проносятся въ душѣ простолюдина. Вотъ часть этой картины: «имъ достаточно открыть глаза, чтобы обозрѣть обширный кругъ своихъ пріобрѣтеній, добытыхъ освободительнымъ движеніемъ: всѣ закономъ уничтоженные или фактически прекратившіеся, въ теченіе послѣднихъ трехъ лѣтъ, прямые и косвенные поборы; пиво на ихъ столѣ, стоющее теперь лишь два су бутылка, вино — шесть су бутылка, барскихъ голубей и заповѣдную дичь на вертелѣ въ ихъ кухнѣ, дрова изъ государственныхъ лѣсовъ въ ихъ клѣти, оробѣвшаго жандарма, исчезновеніе полиціи, доставшуюся имъ цѣликомъ во многихъ мѣстностяхъ жатву — въ силу того, что владѣлецъ не смѣетъ требовать принадлежащей ему части, судей, избѣгающихъ штрафовать ихъ, судебныхъ приставовъ, отказывающихся наложить арестъ на ихъ имущество! Привилегіи возстановились теперь въ ихъ пользу; общественныя власти смиренны передъ всякимъ ихъ скопленіемъ, послушно исполняютъ каждое ихъ требованіе, пассивны или безоружны по отношенію къ каждому ихъ безчинству, оправдываютъ или попускаютъ всякое съ ихъ стороны преступленіе! Тысячи офиціальныхъ рѣчей прославляютъ ихъ здравый смыслъ и великодушіе; ихъ блуза признана знаменемъ патріотизма; верховная власть въ государствѣ предоставлена санкюлотамъ ради ихъ достоинствъ и доблестей!»

И всего этого они снова лишатся, когда иноземцы снова водворятъ господъ! И ради этого новаго закрѣпощенія французскій монархъ, по заявленію клубныхъ ораторовъ, призвалъ иноземное войско! Связь между національной монархіей и народомъ была этимъ навсегда подорвана.

Перетянувъ такимъ образомъ войной крестьянъ на сторону антимонархической революціи, жирондинцы позаботились въ то же время вооружить въ свою пользу городской пролетаріатъ. Почти въ одну и ту же недѣлю въ концѣ января 1792 — Законодательное собраніе отправляетъ Австріи срочный ультиматумъ, признаетъ красную феску національной эмблемой и вооружаетъ пролетаріатъ пиками. Очевидно, въ полѣ, противъ регулярной арміи съ пушками, эти пики ни къ чему; службу свою они должны сослужить въ городахъ. «Пики начали революцію, пики же ее закончатъ». О, если бы добрые патріоты на Марсовомъ полѣ были снабжены пиками, синіе мундиры (національной гвардіи Лафайета) не такъ легко бы съ ними справились. Союзъ между вождями Собранія и пиками предмѣстій состоялся. Онъ состоялся противъ правительства, противъ конституціоналистовъ, противъ собственниковъ и теперь рука объ руку съ жирондинцами идутъ крайніе якобинцы, помирившись другъ съ другомъ передъ боемъ и на время его. Цѣль жирондинцевъ — номинальную конституціонную монархію замѣнить республикой посредствомъ отмѣны большей части правъ, оставленныхъ королю, уменьшенія суммы, отпускаемой королю (liste civile) на пять милліоновъ, перемѣной династіи, представитель которой будетъ лишь чѣмъ-то въ родѣ почетнаго президента республики, и передачей исполнительной власти совѣту министровъ, назначаемой самимъ Собраніемъ. Что касается до якобинцевъ, то ихъ цѣль иная. Пока же они стоятъ только за безусловное примѣненіе «правъ человѣка и гражданина».

Такимъ образомъ съ объявленіемъ войны раскаты страшнаго народнаго гнѣва несутся отъ избъ крестьянъ къ мастерскимъ рабочихъ въ звукахъ патріотическихъ именъ, еще предшествующихъ марсельезѣ, клеймящихъ заговоръ тирановъ и призывающихъ народъ къ оружію. Это вторая волна революціи, шумно поднимающаяся, менѣе широкая, чѣмъ первая, но болѣе высокая и болѣе разрушительная. Но еще прежде чѣмъ Законодательное собраніе приняло тѣ мѣры, которыя должны были привести къ паденію конституціи, оно систематически подтачивало ее своимъ отношеніемъ къ другому органу конституціоннаго дуализма — къ королю и его министерствамъ. Вступивъ во власть, это Собраніе немедленно обнаружило предъ всей страной свое пренебреженіе къ монарху, отмѣнивъ титулы «Его Величество» и «Государь» (Сиръ) и замѣнивъ престолъ — кресломъ, одинаковымъ съ сѣдалищемъ своего предсѣдателя, именовавшагося «предсѣдателемъ націи».

Эти распоряженія вполнѣ соотвѣтствовали теоріи, формулированной тогдашнимъ оракуломъ въ конституціонныхъ вопросахъ, маркизомъ де Кондорсе: «Тогда какъ дѣйствія прочихъ властей могутъ признаваться законными лишь въ томъ случаѣ, если спеціально уполномочиваются опредѣленнымъ закономъ, Собраніе можетъ дѣлать все, что ему не воспрещено закономъ», — другими словами, прибавляетъ Тэнъ, можетъ истолковывать конституцію, слѣдовательно измѣнять и отмѣнять ее.

Въ силу этого Законодательное собраніе не признаетъ за королемъ даже временнаго или срочнаго вето, которое предоставлено ему только что обнародованной Учредительнымъ собраніемъ (Assemblée Constituante) конституціей.

Ито же касается министровъ, то они лишь «прикащики Законодательнаго собранія при королѣ». На этомъ основаніи съ ними въ публичномъ засѣданіи обращаются грубо, ихъ рѣчи покрываютъ бранью и оскорбленіями. Имъ дѣлаютъ допросъ передъ рѣшеткой Собранія, какъ отъявленнымъ преступникамъ, имъ запрещаютъ выѣздъ изъ Парижа до сдачи отчета, у нихъ дѣлаютъ обыски, имъ ставятъ въ упрекъ самыя умѣренныя выраженія и самыя похвальныя дѣйствія, противъ нихъ возбуждаютъ доносы, возстанавливаютъ ихъ подчиненныхъ, организуютъ комитетъ для розыска и оклеветанія, при всякомъ случаѣ имъ ставятъ на видъ эшафотъ.

Такое обращеніе съ министрами, назначенными королемъ, не могло, конечно, не подрывать авторитета монарха. Но не то еще себѣ позволяли ослѣпленные страстями ораторы Жиронды. Въ тогдашнихъ театрахъ давали — для политическаго воспитанія народа — историческую драму, представлявшую ужасы Варѳоломейской ночи и участіе двора въ истребленіи гугенотовъ. Драма производила на публику потрясающее впечатлѣніе и исполняла ее негодованія. Никто не думалъ о томъ, что въ новой свободной Франціи производились фанатиками изъ народа какъ разъ тѣ же самые ужасы надъ духовенствомъ и вѣрующими католиками, которыми опозорились дѣятели Варѳоломейской ночи. Всѣ только возмущались легендой, что Карлъ IX тогда стрѣлялъ изъ окна своего дворца въ бѣжавшихъ по улицѣ гугенотовъ. И при такомъ настроеніи знаменитый Верньо позволилъ себѣ въ своей рѣчи, указывая рукою на Тюльери, сказать: «Ужасъ и терроръ часто выходили въ древнія времена изъ этого знаменитаго дворца. Пусть же они нынѣ войдутъ въ него именемъ закона!» Это было еще въ началѣ марта 1792 года!

Не спасло монархію и послѣднее средство, къ которому прибѣгнулъ Людовикъ XVI для того, чтобы обнаружить добрую волю и желаніе ладить съ Законодательнымъ собраніемъ — приглашеніе министрами людей изъ господствовавшей въ собраніи партіи. — Но Роланъ, которому было поручено министерство внутреннихъ дѣлъ, оказался лишь педантическимъ педагогомъ, наставлявшимъ короля въ полномъ собраніи совѣта обратиться къ новой религіи и въ силу ее подписать декретъ, который обрекалъ 40,000 священниковъ и монаховъ и 30.000 монахинь на нищету, тюрьму и ссылку. A военный министръ Серванъ предложилъ королю разрѣшить образованіе подъ Парижемъ лагеря изъ военныхъ федератовъ, т. е. предоставить свой престолъ, свою жизнь и свою семью на произволъ 20.000 сорвиголовъ, подобранныхъ клубами и нарочно собранныхъ для того, чтобы произвести надъ нимъ насиліе — однимъ словомъ отказаться одновременно отъ своей совѣсти и отъ здраваго смысла.

Такимъ образомъ парламентская трибуна и печать давно натравливали толпу на короля. Не разъ случалось, что дворецъ оглашался криками толпы, избивавшей какого нибудь офицера или аббата въ Тьюльерійскомъ саду или топившей ихъ въ бассейнѣ. А какую пропасть передъ глазами обитателей дворца открывала отвратительная сцена, когда артиллеристъ національной гвардіи встрѣтилъ королеву площадною бранью и сказалъ ей: «какое бы мнѣ было удовольствіе носить твою голову на моемъ штыкѣ».

Озлобленная противъ двора толпа состояла не изъ однихъ бродягъ по профессіи и полудикихъ крючниковъ, сплавлявшихъ лѣсъ въ Парижъ, но и изъ мастеровыхъ. Хотя хлѣбъ былъ дешевле, чѣмъ въ первый годъ революціи, но безработица и нужда были еще чувствительнѣе. Изображая настроеніе парижской толпы, Тэнъ искусно выставляетъ подмѣченную имъ черту, придающую его картинѣ особенную жизненность и реальность. Ссылаясь на современнаго революціи бытописателя Мерсье, Тэнъ указываетъ, что парижскіе мастеровые еще до революціи привыкли пить утромъ кофе. Вслѣдствіе возстанія негровъ въ Санъ-Доминго, разрушенія кофейныхъ плантацій и разграбленія колоніальныхъ лавокъ, кофе сталъ недоступенъ въ цѣнѣ: столяръ, каменщикъ, слесарь, носильщикъ лишились своего ежедневнаго café au lait и каждое утро они ропщутъ, думая о томъ, что наградою ихъ патріотизма явилось увеличеніе ихъ лишеній.

Такіе люди не смущаются тѣмъ, что король въ правѣ, по конституціи, не утверждать законовъ, которые считаетъ вредными. Народъ держится мнѣнія, пишетъ современный полицейскій комиссаръ, что конституція безполезна и что одинъ только народъ законодатель. Парижскіе граждане полагаютъ, что они на улицѣ представляютъ собой то, что мы называемъ совокупностью гражданъ — l’universalité des citoyens. Въ этомъ ихъ поддерживаетъ Дантонъ, который имъ демонстрируетъ, что столица, состоя изъ гражданъ всѣхъ 83 департаментовъ, болѣе въ состояніи, чѣмъ кто либо, судить о поведеніи министровъ она, такъ сказать, главный часовой націи. А Робеспьеръ, оправдывая убійцъ мэра города Этампа, внушаетъ парижанамъ, что въ вопросахъ, требующихъ генія и гражданскаго чувства (цивизма), народъ не можетъ ошибаться, тогда какъ всѣ, кромѣ него, могутъ впадать въ большія заблужденія.

Изобразивъ толпу, Тэнъ описываетъ ея вождей — это Лежандръ, мясникъ, сохранившій и въ политикѣ пріемы быкобойца, пивоваръ Сантерръ, который своимъ зычнымъ голосомъ можетъ перекричать толпу, потрясающій всѣмъ руку на улицѣ и угощающій всѣхъ своимъ пивомъ за счетъ герцога Орлеанскаго — и нѣсколько интернаціональныхъ агитаторовъ — полякъ Лазовскій, обратившійся изъ франта въ санкюлота, профессіональный бунтовщикъ Ротондо и «Американецъ» Фурнье, вернувшійся изъ Санъ-Доминго плантаторъ, привыкнувшій тамъ истязать людей.

Поднять толпу было не трудно. Приближалось 20 іюня, годовщина бунта депутатовъ третьяго штата. Такой день нельзя было не отпраздновать насажденіемъ древа свободы на террасѣ Законодательнаго собранія, обычнымъ церемоніальнымъ маршемъ чрезъ него съ криками и пѣснями и подачей петицій королю, сообразныхъ съ обстоятельствами. Съ ранняго утра все рабочее и бродячее населеніе Парижа было на ногахъ. Власти, съ мэромъ Петіономъ во главѣ, прекрасно знали, что творится, афишами сдерживали народъ, а провокаторами его возбуждали. Въ половинѣ двѣнадцатаго Сантерръ выходитъ изъ своей пивной и въ сопровожденіи пушекъ, знамени и колесницы, везущей тополь, открываетъ шествіе. Громадная толпа приваливаетъ въ Собраніе. По предложенію Гаде и Верньо, рѣшено допустить петиціонеровъ. Законодательное собраніе слушаетъ безграмотную петицію, въ которой между прочимъ сказано: «Такова воля народа, и голова его стоитъ головы коронованныхъ деспотовъ. Эта голова генеалогическое древо націи и передъ этой крѣпкой головой долженъ склониться слабый тростникъ». Автору, замѣчаетъ Тэнъ, очевидно, извѣстна басня о дубѣ и тростникѣ. Собраніе выслушиваетъ рѣчь, въ которой требуютъ крови и заявляютъ, что народъ «на ногахъ» и готовъ искать своей правды. Въ многотысячной толпѣ нѣсколько кучекъ національной гвардіи, теряющейся «въ лѣсу» самыхъ разнообразныхъ пикъ; на одной изъ нихъ старые штаны съ надписью: «Да здравствуютъ санкюлоты!» Шествіе, продолжавшееся при звукѣ барабановъ и музыки болѣе часа, наконецъ кончено; толпа направляется ко дворцу и останавливается въ недоумѣніи. Но Сантерръ кричитъ: «Почему вы не идете во дворецъ? мы только для этого пришли». А артиллерійскій поручикъ (изъ національной гвардіи) командуетъ: «За мной, канонеры, прямо на врага». Въ мигъ залы дворца наполняются, двери уступаютъ подъ ударами топоровъ и въ большой залѣ Oeil de Boeuf толпа видитъ короля. Онъ почти одинъ, на скамейкѣ въ амбразурѣ большого окна. Невообразимый шумъ оглашаетъ залу: «Къ черту вето; вернуть министровъ патріотовъ, нужно, чтобы онъ подписалъ декреты, до тѣхъ поръ мы не уйдемъ». Наконецъ пробивается сквозь толпу Лежандръ: «Monsieur», начинаетъ онъ и, замѣтивъ удивленіе короля, повторяетъ: «да, Monsieur, слушайте насъ; вы для того и здѣсь, чтобы насъ слушать. Вы вѣроломны, вы насъ всегда обманывали, но смотрите, мѣра полна, народъ усталъ быть вашей игрушкой». Очень спокойно король отвѣтилъ: «Я никогда не уклонялся отъ конституціи… Вы уклоняетесь отъ закона».

Не разъ длинныя пики протягивались къ королю съ явно враждебнымъ намѣреніемъ, не разъ самые опасные субъекты — напр. мнимый побѣдитель Бастиліи, несшій на шестѣ головы Фулона, и Бертье, — пробивались къ нему — три часа, при невыносимой жарѣ, король оставался въ осадѣ. Понемногу ожесточеніе и возбужденіе стихали. Королю протягиваютъ на саблѣ національную кокарду — ему подаютъ красную феску, онъ ее надѣваетъ. — Раздаются крики: «да здравствуетъ народъ» и даже «да здравствуетъ король». Мало по малу къ королю протискиваются нѣсколько депутатовъ, нѣсколько офицеровъ національной гвардіи, является Петіонъ и льститъ народу. Наконецъ Сантерръ, убѣдившись, что дѣло не выгорѣло, принимаетъ на себя роль спасителя и кричитъ своимъ громовымъ голосомъ: «Я отвѣчаю за королевскую семью — предоставьте дѣло мнѣ». И къ 8 часамъ вечера толпа стала медленно очищать дворецъ. Такъ кончился подстроенный революціонерами натискъ «народа» на короля. Но это событіе имѣло неожиданныя для нихъ послѣдствія — взрывъ негодованія въ лучшихъ слояхъ народа. Лафайетъ, который въ это время командовалъ корпусомъ на границѣ, вспомнилъ о своемъ рыцарскомъ происхожденіи и вступился за короля и самъ пріѣзжалъ въ Парижъ; 75 директорій присоединились къ нему. Изъ множества городовъ стали поступать къ королю сочувственные адресы. Изъ самого Парижа поступилъ адресъ, подписи подъ которымъ занимали 247 страницъ и были засвидѣтельствованы 99 нотаріусами. Но эти протесты ни къ чему не привели, потому что исходили отъ людей мирныхъ, цивилизованныхъ, уважающихъ законъ и потому безпомощныхъ противъ «насильниковъ». Тэнъ прибѣгаетъ по этому поводу къ одной изъ обычныхъ ему реалистическихъ метафоръ. «Вообразите себѣ состязаніе между двумя людьми, изъ которыхъ одинъ разсуждаетъ здраво, другой умѣетъ только пускать фразы, но, встрѣтивъ по дорогѣ громаднаго дога, приласкалъ его и привелъ его съ собою, какъ союзника. Для дога прекрасныя разсужденія не что иное, какъ исписанная бумага или шумъ въ воздухѣ; съ глазами, налитыми кровью и устремленными на своего временнаго господина, онъ ждетъ только знака, чтобы броситься на врага, на котораго его натравятъ». Вся дальнѣйшая исторія революціи съ 20 іюня по 10 авг. — взятія Тюльерійскаго двора — вкладывается въ рамки этой метафоры: Постоянная травля дога и злобные прыжки этого дога, пока онъ не растерзалъ врага, а затѣмъ, полизавъ крови, сталъ терзать и своего «временнаго господина». Самую жалкую роль во всемъ этомъ игралъ «временный господинъ», т. е. Законодательное собраніе, руководимое жирондинцами. Это несчастное Собраніе является сатирой надъ парламентомъ, ибо его большинство все время противъ своей воли исполняетъ волю буйнаго меньшинства. Правая и центръ его — около двухъ третей всего числа — были противъ якобинцевъ и желали сохранить конституцію 1791 года и монархію. Объ этомъ свидѣтельствуетъ то, что большинство 115 голосами даже одобрило протестъ Лафайета и еще наканунѣ крушенія монархіи, 8 августа, несмотря на всѣ угрозы трибунъ, несмотря на то, что многіе изъ его членовъ на улицѣ подвергались брани и покушеніямъ убійцъ изъ толпы — Собраніе большинствомъ двухъ третей голосовъ отказалось предать суду Лафайета.

13 Толпа въ Тюльери 20 іюня 1792 г.

И тѣмъ не менѣе это Собраніе было покорнымъ слугой той политики, которая обрекала на крушеніе конституціонную монархію. Но еще изумительнѣе вожди, за которыми шло Законодательное собраніе — жирондинцы… Это были люди лично честные и порядочные, люди съ отвращеніемъ относившіеся къ уличнымъ головорѣзамъ, которымъ они потакали, люди несочувствовавшіе идеаламъ якобинцевъ, съ которыми они два мѣсяца спустя вступили въ борьбу на жизнь и на смерть, и тѣмъ не менѣе на нихъ падаетъ большая доля отвѣтственности за торжество якобинцевъ, за терроръ и за канибализмъ, опозорившій Парижъ и Францію во время революціи. Они были классическими представителями тѣхъ политиковъ, которые несутъ на себѣ — не ословъ, а волковъ въ овчарню. Эта близорукость тѣмъ преступнѣе, что она связана была съ вопіющимъ нарушеніемъ идеаловъ, за которые боролись жирондинцы. Они стояли за народовластіе, за принципъ, что воля народа должна быть закономъ, а на дѣлѣ пренебрегали этими принципами. Весьма поучительно въ этомъ отношеніи признаніе, сдѣланное Бюзо, другомъ г-жи Роланъ, въ его мемуарахъ: «Большинство французскаго народа страстно желало монархіи и конституціи 1791 года… Въ особенности въ Парижѣ это желаніе господствовало и нисколько не скрывалось какъ въ частныхъ разговорахъ, такъ и въ обществѣ. Было только нѣсколько человѣкъ, благородныя и возвышенныя души которыхъ считали себя достойными быть республиканцами… Остальные желали, требовали лишь конституціи 1791 года и говорили о республиканцахъ такъ, какъ отзываются о маніакахъ (fous), чрезвычайно честныхъ».

И эти «чрезвычайно честные» маніаки довели Парижъ до сожженія Тюльери, до сентябрьскихъ убійствъ и навязали французскому народу не республику, о которой вздыхали, по словамъ Бюзо, возвышенныя души, а кровавую анархію. Злымъ геніемъ жирондинцевъ былъ тщеславный интриганъ Петіонъ, награжденный за свою оппозицію въ Національномъ собраніи званіемъ парижскаго мэра и примкнувшій къ господствующей фракціи жирондинцевъ. Но Петіонъ же своими интригами ихъ и погубилъ, предавши, какъ мы увидимъ, парижскую Коммуну якобинскимъ заговорщикамъ.

14 Жирондинцы у г-жи Роланъ.

Послѣ отставки жирондинскихъ министровъ жирондинцы принялись съ новой энергіей за захватъ исполнительной власти и провели черезъ Собраніе рядъ мѣръ, имѣвшихъ цѣлью лишить короля всякихъ средствъ обороны, увеличить свои наступательныя силы и привести въ движеніе противъ короля революціонные элементы Парижа. Когда послѣ 20 іюня Петіонъ былъ временно удаленъ отъ должности совѣтомъ департамента за неисполненіе своей обязанности 20 іюня, Законодательное собраніе возстановило его во власти. Оно встрѣчало королевскихъ министровъ не иначе, какъ съ враждебными демонстраціями. Главнаго изъ нихъ жирондинецъ Инаръ, указывая на него пальцемъ, назвалъ «измѣнникомъ». Жирондинцы постоянно говорятъ о казни, могущей постигнуть министровъ. Собраніе молча выслушиваетъ, не протестуя, чтеніе адресовъ, враждебныхъ монарху: «Наслѣдственная монархія противна правамъ человѣка. Произнесите отрѣшеніе Людовика отъ престола и Франція будетъ спасена».

Еще до 20 іюня Собраніе распускаетъ небольшую гвардію короля; онъ молча подписываетъ декретъ; 15 іюля оно высылаетъ изъ Парижа всѣ войска и организуетъ пѣшую жандармерію изъ бунтовщиковъ и дезертировъ. Оно преобразуетъ національную гвардію во всѣхъ большихъ городахъ и распускаетъ ея штабъ за слишкомъ «аристократическій составъ». А парижскій муниципалитетъ съ своей стороны предоставляетъ охрану дворца сборному караулу, набираемому изъ всѣхъ 60 батальоновъ и потому состоящему изъ людей неизвѣстныхъ командующему.

Оно разрѣшаетъ федератамъ, не пожелавшимъ отправиться на войну, оставаться въ Парижѣ, гдѣ ихъ размѣщаютъ по якобинцамъ, которые ихъ угощаютъ и наставляютъ. Жирондинцы же Ребеки и Барбару вызываютъ изъ Марсели батальонъ въ 516 человѣкъ — пѣна изъ той пѣны, которая въ теченіе 3 лѣтъ бурлитъ на югѣ — которые въ самый день своего прибытія въ Парижъ набрасываются съ оружіемъ въ рукахъ на батальонъ гренадеровъ, извѣстныхъ своей преданностью конституціонной монархіи.

Но всего этого еще мало. Для того, чтобы свергнуть монархію, нужно разрушить гнѣздо ея, нужно вызвать на улицу парижскую толпу и приступомъ взять Тюльери, какъ это уже было 20 іюня. Но тогда дѣло не удалось, потому что толпа была недостаточно озлоблена. На этотъ разъ улицу сумѣли привести въ надлежащее настроеніе. До послѣдняго времени исторіографія мало слѣдила за вліяніемъ народныхъ массъ на ходъ историческихъ событій, какъ вслѣдствіе трудности задачи и скудости историческаго матеріала, такъ и потому, что вниманіе историковъ поглощалось болѣе явной и легко изучаемой дѣятельностью отдѣльныхъ лицъ. Французская революція 1789–94 года — первое крупное событіе, въ которомъ проявилось съ очевидностью и съ неотразимой силою вліяніе массъ въ исторіи. За Тэномъ нужно признать заслугу, что онъ первый сталъ систематически изучать психологію массъ, какъ одинъ изъ важнѣйшихъ факторовъ въ исторіи революціи; онъ зорко слѣдилъ за тѣмъ, какъ событія отражались на психическомъ мірѣ толпы и отдѣльныхъ слоевъ народа и какъ, съ другой стороны, настроеніе массъ вліяло на событія. А такъ какъ, благодаря современнымъ условіямъ культурной жизни, вліяніе массъ будетъ все болѣе и болѣе ощутительнымъ въ исторіи, то Тэнъ съ своими попытками коллективной психологіи является какъ бы представителемъ новой исторіографіи и его психологическіе очерки должны, въ виду этого, возбуждать двойной интересъ.

Однимъ ивъ замѣчательныхъ образчиковъ психологическаго анализа представленіи и чувствъ цѣлой массы людей, являющихся дѣятелями въ исторіи, представляетъ собою изображеніе Тэномъ настроенія парижанъ въ дни, предшествовавшіе крушенію монархіи. Цѣлые потоки электрическаго свѣта направляются Тэномъ на разныя части громадной и мрачной картины, которую представляла столица Франціи въ августѣ 1792 года, передъ установленіемъ полнаго владычества якобинцевъ. Освѣщая своимъ психологическимъ изображеніемъ то тотъ, то другой эпизодъ этой эпохи, рисуя намъ настроеніе то той, то другой части парижскаго населенія, Тэнъ объясняетъ читателю, какъ устанавливалось это владычество. Однимъ изъ интересныхъ эпизодовъ этого процесса является разсказъ Тэна, какимъ психическимъ средствомъ якобинцы увлекли за собою толпу, послужившую имъ орудіемъ для взятія Тюльери и ниспроверженія монархіи 10-го августа. Этимъ средствомъ является въ повѣствованіи Тэна молва, искусно распускавшаяся якобинцами, политическій романъ, по его выраженію, сочиненный ими и разсчитанный на то, чтобы запугать воображеніе парижской толпы и вызвать ея гнѣвъ.

«Это романъ, — говоритъ Тэнъ, — приноровленный къ объему, складу ума и степени возбужденія толпы, — романъ мрачный и простой, какой требуется для людей, стоящихъ на умственномъ уровнѣ дѣтей, или скорѣе мелодрама ярмарочнаго балагана, съ добрыми — съ одной стороны, съ злодѣями — съ другой, и съ людоѣдомъ, тираномъ или подлымъ измѣнникомъ, какъ центральной фигурой, который въ концѣ неизбѣжно изобличается и подвергается наказанію по заслугамъ; все это изложено въ напыщенныхъ тирадахъ и кончается громкимъ финаломъ, который распѣвается хоромъ. Въ мало развитой, но перевозбужденный мозгъ простого рабочаго политика можетъ проникнуть лишь съ помощью образовъ, грубо намалеванныхъ, какими изобилуетъ «Марсельеза» и «Карманьола». Сквозь увеличительное и искажающее стекло сфабрикованной для него легенды самая добродушная физіономія ему представляется съ діавольскимъ выраженіемъ. Ему изобразили ЛюдовикаХѴІ-го какимъ-то чудовищемъ, которое употребляетъ свою власть и свои сокровища на то, чтобы помѣшать возрожденію французовъ: это новый Карлъ IX, который хочетъ внести во Францію разореніе и смерть. Подобные же романы возникаютъ въ разгоряченномъ воображеніи самихъ вождей. Дикій инстинктъ создаетъ себѣ противниковъ по своему образу и, приписывая имъ адскіе замыслы, пользуется противъ нихъ своими же выдумками. Въ комитетѣ якобинскихъ вождей всѣ увѣрены въ томъ, что дворъ начнетъ нападеніе, и что имѣются не только разныя указанія на существованіе заговора, но очевидныя доказательства этого. — «Тюльерійскій дворецъ для насъ троянскій конь, — кричитъ Панисъ; — мы погибли, если намъ не удастся распотрошить его. Бомба, приготовленная для Парижа, взорвется въ ночь съ 9-го на 10-е августа — 15.000 аристократовъ наготовѣ, чтобы перерѣзать патріотовъ!» Послѣ появленія манифеста герцога Брауншвейгскаго, вмѣстѣ со страхомъ разростается и легенда: всѣ жители Парижа будутъ отведены на равнину Сенъ-Дени и десятаго изъ нихъ разстрѣляютъ; предварительно же изъ толпы отберутъ самыхъ извѣстныхъ патріотовъ, которые будутъ преданы колесованію, а вмѣстѣ съ ними сорокъ или пятьдесятъ пуассардокъ!

Между тѣмъ жирондинское Собраніе играетъ въ руку бунтовщикамъ. Оно объявляетъ отечество въ опасности и устанавливаетъ непрерывность засѣданій всѣхъ административныхъ органовъ, между прочимъ и 48 секцій (участковъ) Парижа, т. е. предаетъ ихъ произволу якобинскаго меньшинства. Секціи немедленно воспользовались этимъ. Подъ руководствомъ Дантона, одна изъ нихъ отмѣняетъ законъ, устанавливающій различіе между обывателями съ правомъ голоса и безъ права голоса.

Другія секціи допускаютъ на свои непрерывныя засѣданія женщинъ, дѣтей и бродячихъ агитаторовъ. Такимъ способомъ дикія предложенія, возникшія въ одной секціи, быстро проникаютъ въ сосѣднія и подносятся Собранію какъ подлинная воля единогласнаго населенія.

3 авг. Петіонъ является въ Собраніе и предлагаетъ отъ имени Коммуны объявить короля лишеннымъ престола и назначеніе министровъ Національнымъ собраніемъ по именному голосованію, т. е. подъ контролемъ клубовъ и толпы. На другой же день одна изъ секцій (Mauconseil) объявляетъ этотъ вопросъ рѣшеннымъ, заявляя Собранію, муниципалитету и всѣмъ гражданамъ Парижа, что она не признаетъ болѣе Людовика XVI королемъ французовъ.

Ея предсѣдатель, портной, и ея секретарь, писецъ при одномъ изъ рынковъ, подкрѣпляютъ свой манифестъ тремя стихами изъ трагедіи. А три дня спустя почтовый чиновникъ Варле представляетъ Собранію отъ имени петиціонеровъ цѣлую программу: отрѣшеніе короля, немедленный судъ надъ Лафайетомъ, всеобщую подачу голосовъ, распущеніе всѣхъ генеральныхъ штабовъ, переизбраніе всѣхъ департаментскихъ администрацій, отозваніе всѣхъ посланниковъ и уничтоженіе дипломатіи — и «возвращеніе къ состоянію природы»!

Законодательное собраніе однако еще не сдалось. Еще два дня спустя, 8 августа, оно проявляетъ свою мнимую независимость, оправдывая, какъ выше сказано, Лафайета. Но дни Собранія сочтены. Уже 17 іюля Петіонъ подложилъ подъ него мину и подъ себя самого. Онъ организовалъ въ Парижской думѣ центральное бюро сношеній между секціями.

Каждый день избранный въ участкахъ комиссаръ долженъ доставлять въ бюро постановленіе своего участка и забирать оттуда постановленія всѣхъ прочихъ 47 участковъ для сообщенія своему. «Естественно эти комиссары начнутъ совѣщаться между собой, выбравши предсѣдателя и секретаря. Понятно, что такъ какъ они вновь избраны и съ спеціальной миссіей, то они будутъ считать себя болѣе законными представителями парижскаго народа, чѣмъ избранную нѣсколько мѣсяцевъ назадъ городскую думу. Понятно, что такъ какъ ихъ помѣстили въ двухъ шагахъ отъ думы, они захотятъ быть на ея мѣстѣ; чтобы ее замѣстить, достаточно помѣняться залой — а для этого нужно только пройти коридоръ». Будущій органъ революціонной Коммуны былъ такимъ образомъ введенъ во владѣніе, что дало возможность подъ его покровительствомъ произвести уличный бунтъ. Уже въ концѣ іюля заговорщики стали собираться по разнымъ кабачкамъ, подготовляя возстаніе. Сначала они разсчитывали на Собраніе и надѣялись, что оно 9 авг. разсмотритъ петицію объ отрѣшеніи короля и легализуетъ бунтъ. Но оправданіе Лафайета показало имъ, что Собраніе не во власти ихъ союзниковъ, и они рѣшились прибѣгнуть къ насилію по отношенію какъ къ королю, такъ и къ самому Собранію. 9 авг. Собраніе съ утра окружено вооруженной толпой, которая толпится также въ коридорахъ и на трибунахъ. Свобода слова уничтожена. Напрасно почти все Собраніе заявило, что не станетъ засѣдать, пока ему не предоставятъ свободы. Національное собраніе оказалось въ самомъ унизительномъ положеніи. Вдобавокъ явился Петіонъ и объявилъ, что не вызоветъ вооруженной силы, чтобы выручить Собраніе, потому что это бы значило вооружить одну часть гражданъ противъ другой. Собраніе даже не нашло въ себѣ силы протестовать противъ такого наглаго коварства. Оно смирилось и занялось составленіемъ поученія народу о способахъ примѣненія его власти. Роль достойная государственныхъ людей, которые были и остались фразерами! Но эта роль сама собою кончилась подъ давленіемъ насилій: послѣ полудня изъ числа 630 членовъ, голосовавшихъ наканунѣ, 346 оказались отсутствовавшими. Законодательное собраніе Франціи было очищено; оно сведено на 234 жирондинца и якобинца и нѣсколько десятковъ «безпартійныхъ», готовыхъ исполнить все, что имъ предпишетъ улица.

Но организація бунта все же потребовала не мало усилій и обмана. Реальная власть была въ рукахъ легальной Коммуны и Петіона. Ее надо было смѣстить и замѣнить новой, избранной участками. Но хотя агитація въ нихъ продолжалась уже двѣ недѣли, и началомъ бунта была назначена ночь съ 9 на 10 авг., только 6 участковъ были къ сроку готовы послатъ въ ратушу уполномоченныхъ комиссаровъ. Ночь прошла въ агитаціи и побужденіи другихъ участковъ послѣдовать примѣру бунтующихъ. Во многихъ участкахъ никого не было, кромѣ спавшихъ на лавкахъ людей; въ другихъ въ избраніи комиссаровъ принимали участіе совершенно посторонніе люди; въ участкѣ Арсенала 6 присутствовавшихъ гражданъ изъ числа 1.400 — избрали 3 изъ своей среды. Къ 3 часамъ ночи прибыли комиссары изъ 19 участковъ, къ 7 часамъ представлены всего 24 или 25 участковъ. Нѣкоторые изъ нихъ однако прислали своихъ комиссаровъ лишь за справками и намѣрены противодѣйствовать бунту. Двадцать, по крайней мѣрѣ, участковъ воздерживаются или не одобряютъ бунта и вовсе не присылаютъ комиссаровъ. Несмотря на это забравшіеся въ ратушу 70–80 бунтовщиковъ устраиваются какъ законное Собраніе подъ предсѣдательствомъ Югенена и избираютъ секретаремъ Тальена. Между двумя Коммунами, законной и захватной, засѣдающими рядомъ подобно двумъ чашамъ вѣсовъ, послѣдняя постепенно перетягиваетъ первую и въ 6 часовъ утра отрѣшаетъ ее именемъ народа, выгоняетъ и разсаживается на ея креслахъ. Между нею и властью надъ Парижемъ стоятъ два лица — мэръ Петіонъ и командиръ національной гвардіи — Манда. Петіона нечего было бояться. По его же словамъ, онъ желалъ бунта и боялся только одного, что онъ не удастся; но чтобы снять съ себя отвѣтственность, онъ уговорился съ бунтовщиками, что они его арестуютъ. Они однако объ этомъ забыли и ему пришлось самому нѣсколько разъ настаивать на исполненіи этой мѣры — «C’est moi, oui, c’est moi», восклицаетъ этотъ политическій фатъ.

Опаснѣе былъ Манда. Послѣ Лафайета должность главнокомандующаго національной гвардіей была отмѣнена и занималась по очереди батальонными командирами. Очередь была за Манда, очень добросовѣстнымъ офицеромъ, который занялъ постъ около Тюльери вѣрными батальонами. Новые владыки его арестуютъ, назначаютъ на его мѣсто Сантерра, а отъ арестованнаго Манда требуютъ отозванія половины войска, поставленнаго имъ у дворца. На его отказъ его отправляютъ въ «аббатство» (тюрьму). По этому условному приказу, данному Дантономъ, одинъ изъ «молодцовъ» Дантона, Россиньоль, при выходѣ убиваетъ Манда выстрѣломъ изъ пистолета.

Путь къ дворцу теперь свободенъ и король предоставленъ произволу кровожадной толпы, собравшейся около Тюльери и поддержанной батальонами изъ предмѣстій съ пушками и «добровольцами» изъ Марсели и Бреста. Правда, король еще имѣлъ возможность защищать дворецъ своихъ предковъ. Молодой Наполеонъ, случайно бывшій свидѣтелемъ всего происходившаго и которому пришлось три года спустя защищать Конвентъ при подобныхъ условіяхъ и этимъ положить первую ступень къ своему престолу, утверждаетъ, что успѣхъ былъ возможенъ, но разница была велика между молодымъ героемъ и апатичнымъ защитникомъ дѣла, въ которое онъ самъ не вѣрилъ, притомъ рисковавшимъ своей семьей. Людовикъ XVI былъ окруженъ отрядомъ національной гвардіи, привѣтствовавшимъ его крикомъ: «долой якобинцевъ!», онъ имѣлъ при себѣ дисциплинированный батальонъ вѣрныхъ швейцарцевъ въ 750 человѣкъ и около двухъ сотенъ добровольныхъ защитниковъ. Но его и тутъ окружала измѣна — городскій синдикъ Рёдереръ — при Наполеонѣ графъ Рёдереръ — и другіе представители муниципалитета умоляли его не допускать кровопролитія и искать убѣжища въ сосѣднемъ Законодательномъ собраніи. И Людовикъ также безропотно сложилъ свою корону передъ бунтующей толпой, какъ два года предъ тѣмъ безропотно отказался отъ власти передъ захватившими ее депутатами. «Я пришелъ сюда», — сказалъ онъ, входя въ Собраніе: — «чтобы предотвратить великое преступленіе». Намѣреніе было благородно. «Но почему же», — спрашиваетъ по этому поводу Тэнъ, — «Тюльери были брошены на жертву толпѣ? Потому что какъ у управляемыхъ, такъ и у правителей въ то время совершенно утратилось понятіе о государствѣ, — у однихъ потому, что они возвели гуманность на степень обязанности, у другихъ потому, что они возвели непокорность въ право».

«Въ концѣ ХѴІІ-го вѣка въ высшемъ классѣ и даже въ среднемъ классѣ относились съ ужасомъ къ крови; мягкость нравовъ и идилическія мечтанія подорвали всякую воинственную энергію. Начальствующіе вездѣ забывали, что охрана общества и цивилизаціи несравненно дороже, чѣмъ жизнь горсти злодѣевъ и безумцевъ, что первоначальная цѣль правительства, какъ и полиціи — сохраненіе порядка съ помощью силы, что жандармъ не филантропъ, что если онъ подвергается нападенію на своемъ посту, то долженъ употребить въ дѣло свою саблю, и что онъ измѣняетъ командѣ, если кладетъ въ ножны мечъ изъ страха причинить вредъ нападающимъ»…

«Въ эту критическую минуту судьба монархіи и самой Франціи ввѣрена послѣднему изъ длиннаго ряда королей, подъ знаменемъ которыхъ создалось государство. Выпуститъ ли онъ изъ рукъ завѣтное знамя, или же понесетъ его впередъ на побѣду или, по крайней мѣрѣ, на геройскую смерть?» Много было высказано сожалѣній по поводу малодушія Людовика XVI, и съ какимъ презрѣніемъ отнеслись къ его поведенію политическіе противники его! Тэнъ объясняетъ поведеніе короля и возстановляетъ предъ нами психологическій процессъ, который совершался въ душѣ его. Тѣ самыя лица и власти, которыя призваны были защищать его и его законное право, во главѣ ихъ парижскій синдикъ Рёдереръ, уговариваютъ его уступить, увлекаютъ его почти силою изъ дворца его предковъ. «Въ теченіе нѣсколькихъ минутъ, послѣднихъ и самыхъ торжественныхъ минутъ монархіи, король колеблется. Вѣроятно, его здравый смыслъ предвидитъ, что покинуть дворецъ равносильно отреченію; но его флегматическій умъ не тотчасъ различаетъ всѣ послѣдствія этого поступка; затѣмъ его оптимизмъ никогда не давалъ себѣ полнаго отчета о томъ, до чего можетъ дойти тупоуміе массы и злоба человѣческая; онъ не можетъ вообразить себѣ, что клевета извратитъ его нежеланіе проливать кровь именно въ желаніе кровопролитія. Затѣмъ онъ находится подъ властью своего прошлаго, своей привычки всегда уступать, своего твердаго рѣшенія, открыто заявленнаго, — никогда не допускать междуусобной войны, обѣщанія, сдержаннаго королемъ въ продолженіе трехъ лѣтъ въ силу его упорной гуманности и особенно его религіозной кротости.

Онъ систематично заглушалъ въ себѣ животный инстинктъ самосохраненія, искру злобы, которую зажигаетъ въ каждомъ изъ насъ несправедливое и грубое нападеніе; христіанинъ заслонилъ собою короля; онъ болѣе не сознаетъ, что его долгъ быть воиномъ, что, предавая себя, онъ предаетъ государство, и что своею покорностью овцы онъ ведетъ вмѣстѣ съ собою на бойню всѣхъ порядочныхъ людей»…

15 Король съ семьей покидаетъ дворецъ своихъ предковъ 10 авг. 1792 г. Маленькій Дофинъ играетъ сухими листьями по дорогѣ.

Съ удаленіемъ короля изъ дворца, казалось бы, цѣль бунта была достигнута. Онъ находился въ плѣну у народнаго представительства, отъ котораго и зависѣла дальнѣйшая судьба Франціи. Но толпа, обступившая дворецъ, руководилась не политической идеей, а злобой и дикими инстинктами погромщиковъ. Она продолжала напирать на дворецъ, и канониры направляли на него свои пушки. Уходя изъ дворца, Людовикъ XVI не далъ защитникамъ дворца никакого приказа, но, вѣрные дисциплинѣ и воинской чести, они стояли мужественно на своемъ посту, и эти послѣдніе швейцарцы на французской службѣ заслужили безсмертное изображеніе умирающаго льва, которое воздвигъ въ ихъ память великій художникъ. Когда ихъ стали обстрѣливать изъ толпы, они вышли изъ дворца, выстроились на дворѣ и очистили его отъ нападающихъ. Но, услышавъ стрѣльбу, король приказалъ прекратить огонь, и швейцарцы, сложивъ оружіе, вышли изъ дворца. Но тутъ толпа показала, что ей нужна была кровь. Убиваютъ швейцарцевъ, выступавшихъ изъ дворца, убиваютъ швейцаровъ при дверяхъ. Убиваютъ всѣхъ, кого находятъ въ дворцовой кухнѣ, отъ главнаго повара до послѣдняго поваренка. Женщины едва избѣгаютъ смерти. Г-жа Кампанъ, гувернантка королевскихъ дѣтей, уже повергнута на колѣни, уже занесена сабля, надъ ея головой, вдругъ снизу кто-то кричитъ: «Что вы тамъ дѣлаете? женщинъ не убиваютъ». — «Встань, мерзавка, народъ милуетъ тебя». «Но за то народъ набиваетъ себѣ карманы», добавляетъ Тэнъ, переходя къ описанію погрома, о которомъ долго еще свидѣтельствовали дворы и улицы, усыпанные толстымъ слоемъ осколковъ разбитыхъ зеркалъ, мебели и выпитыхъ бутылокъ. А за хищными животными потянулись и обезьяны: какой-то хулиганъ разсѣлся въ коронаціонной мантіи на престолѣ, а подобная ему особа разлеглась на постели королевы.

16 Марсельцы и рабочіе берутъ 10-го августа 1792 года подъ командой Вестермана королевскій дворецъ.

Ну, а Законодательное собраніе, обратившееся, по сверженіи короля, въ неограниченное правительство Франціи? Оно стало покорнымъ слугою бунтовщиковъ. Какъ плоды съ дерева, которое трясетъ сильная рука, посыпались декреты въ ихъ пользу: отрѣшеніе короля, созывъ Учредительнаго собранія (Конвента), отмѣна всякаго избирательнаго ценза, плата избирателямъ за отправленіе на мѣсто выборовъ, отрѣшеніе отъ должности и арестъ министровъ, водвореніе на ихъ мѣсто прежнихъ жирондинскихъ министровъ, возведеніе Дантона на постъ министра юстиціи, признаніе захватной Коммуны, утвержденіе Сантерра, предоставленіе всякому доброму гражданину права арестовывать подозрительныхъ людей, домовые обыски, переизбраніе всѣхъ мировыхъ судей Парижа ихъ околоткомъ, всѣхъ жандармскихъ офицеровъ ихъ солдатами, 30 су въ день марсельцамъ со дня ихъ прибытія, военный судъ надъ швейцарцами, полевой судъ надъ побѣжденными 10 авг.; освобожденіе всѣхъ обвиняемыхъ и приговоренныхъ за военную инсубординацію, за преступленія по дѣламъ печати и за грабежъ хлѣба, раздѣлъ общинныхъ имуществъ, конфискація и продажа имущества эмигрантовъ, арестъ и заключеніе ихъ отцовъ и матерей, женъ и дѣтей, изгнаніе и депортація всѣхъ неприсягнувшихъ духовныхъ, допущеніе развода по требованію одного изъ супруговъ въ двухмѣсячный срокъ — однимъ словомъ всѣ мѣры, способныя подрывать собственность, разлагать семью, преслѣдовать совѣсть, ослаблять законъ, извращать справедливость, возвеличивать преступленіе и предать магистратуру, командованіе, избраніе предстоящаго неограниченнаго собранія — самоуправству насильственной толпы, которая, дерзнувши всѣмъ для захвата диктатуры, не остановится ни передъ чѣмъ, чтобъ ее удержать за собою.

* * *

По ужасъ катастрофы 10 авг. выразился не только въ позорномъ раболѣпствѣ жирондинскихъ законодателей передъ ихъ союзниками налѣво, торжеству которыхъ они такъ слѣпо содѣйствовали — онъ скоро обнаружился въ потрясающемъ событіи, которое даетъ истинную мѣрку перевороту 10 авг. и его виновникамъ — въ сентябрьской рѣзнѣ заключенныхъ. Это событіе было предметомъ тщательныхъ изслѣдованій Мортимера Терно въ одномъ изъ томовъ его исторіи террора. Пользуясь его трудами, Тэнъ, благодаря своему психологическому методу, такъ сказать, изнутри освѣщаетъ страшное событіе и этимъ проливаетъ поразительный свѣтъ на революцію, состояніе Парижа, преступную толпу и еще болѣе преступныхъ вождей ея.

Предшественники Тэна, какъ Мишле, чтобы смягчить тяжелое впечатлѣніе, производимое сентябрьскими днями, указывали на ожесточеніе, которое долиты были вызвать манифестъ герцога Брауншвейгскаго и извѣстіе, что прусское войско перешло черезъ границу. Тэнъ съ помощью цѣлаго ряда современныхъ извѣстій показываетъ, какъ мало вниманія удѣляло этимъ фактамъ громадное населеніе столицы и какъ l'idee homicide, мысль объ избіеніи заключенныхъ, возникла самостоятельно и выросла фатально въ мозгахъ заурядныхъ якобинцевъ, обусловливаясь въ то же время самой сутью якобинской догмы у вождей. «Въ узкомъ мозгу якобинца, спутанномъ непосильными для него понятіями, укореняется одна простая мысль, приноровленная къ его грубости и инстинктамъ, — желаніе убить своихъ враговъ, которые также и враги государства, кто бы они ни были: объявившіеся, скрытые, настоящіе, будущіе, вѣроятные и даже возможные. Онъ вноситъ свою дикость и свое изувѣрство въ политику, и вотъ почему его захватъ власти такъ вреденъ. На трибунѣ якобинскаго клуба Колло д’Эрбуа провозглашаетъ: «Второе сентября представляетъ собою великую статью катехизиса нашей свободы». Якобинцу присуще считать себя законнымъ владыкой и относиться къ своимъ противникамъ не какъ къ состоящимъ съ нимъ въ войнѣ, а какъ къ преступникамъ. Они преступники противъ народа, внѣ закона, и поэтому подлежатъ убіенію во всякое время и во всякомъ мѣстѣ, достойны казни, даже когда они вовсе не въ состояніи или уже лишены возможности вредить.

Въ воображеніи толпы пережитая ею дѣйствительность извращается: не народъ напалъ на дворецъ, а изъ дворца пришелъ приказъ бить въ набатъ, побѣжденные — «убійцы народа», и 14 авг. федераты требуютъ учрежденія полевого суда — для отмщенія права падшихъ братьевъ. Но имъ и этого мало; месть народа должна быть распространена «на всѣхъ заговорщиковъ».

Послушное Собраніе учреждаетъ полевой судъ, который въ 5 дней присуждаетъ къ казни трехъ невинныхъ. Герои 10 авг. снова негодуютъ. 23 авг. одна изъ секцій объявляетъ Коммунѣ, что народъ, выведенный изъ терпѣнія волокитой, захватитъ тюрьмы и убьетъ заключенныхъ. Къ злобѣ присоединяется страхъ. Это чувство искусно эксплуатируется вождями; завѣдующій полиціей Коммуны Сержанъ устраиваетъ процессію, въ которой 10 всадниковъ развозятъ знамена, на которыхъ изображены «массакры», произведенные дворомъ въ десяти городахъ Франціи.

Послѣ этого не можетъ быть сомнѣнія, что дворъ и его приверженцы избиваютъ народъ. Того же можно ожидать и въ Парижѣ. И вотъ 1 сент. извощикъ Жюльенъ, приговоренный къ 12-лѣтней каторгѣ и выставленный въ цѣпяхъ, выведенный изъ терпѣнія толпой, начинаетъ ругать ее и кричать — «да здравствуетъ король, да здравствуетъ Лафайетъ, къ чорту народъ!» Его немедленно гильотинируютъ, какъ участника въ заговорахъ 10 авг., и на другой день весь городъ говоритъ только объ одномъ: Жюльенъ признался, что въ парижскихъ темницахъ всѣ думаютъ, какъ онъ; заключенные снабжены оружіемъ и ихъ выпустятъ на городъ, какъ скоро выступятъ изъ него добровольцы. На другой день романъ принимаетъ большіе размѣры: въ Парижѣ скрываются роялисты; они завладѣютъ тюрьмами, вооружатъ заключенныхъ, освободятъ короля и перебьютъ патріотовъ и женъ и дѣтей добровольцевъ, отправившихся въ армію. «Народный костеръ сложенъ: предпринимателямъ общественнаго пожара остается только разжечь его».

А въ слѣдующей главѣ Тэнъ ведетъ читателя въ Коммуну, гдѣ сотня индивидуумовъ изъ городского отребья захватили власть и распоряжаются всѣмъ какъ полновластные хозяева.

Они ежедневно налагаютъ свои невѣжественныя руки на всѣ вѣдомства государства, — финансы, армію, организацію подвоза жизненныхъ припасовъ, администрацію и судъ, — рискуя поломать колеса государственной машины и остановить ея дѣйствіе. Сегодня они вызываютъ къ себѣ военнаго министра или, вмѣсто него, товарища его завтра; они въ теченіе двухъ часовъ держатъ подъ арестомъ весь штатъ его канцеляріи — подъ предлогомъ поисковъ заподозрѣннаго ими типографщика. То они накладываютъ свою печать на «казначейство чрезвычайныхъ расходовъ»; то распускаютъ правительственную комиссію «снабженія Парижа продовольствіемъ»; то вмѣшиваются въ ходъ правосудія для того, чтобы затруднить защиту подсудимыхъ или пріостановить исполненіе постановленныхъ приговоровъ. Нѣтъ ни одного принципа, закона, постановленія, приговора, учрежденія или государственнаго чиновника, которые были бы ограждены отъ ихъ произвола. И подобно тому, какъ они наложили свою руку на власть, они накладываютъ ее и на деньги. Они не только вынудили у Законодательнаго собранія на «расходы по полиціи», т.-е. на содержаніе своей шайки, — 860.000 фр. въ мѣсяцъ, при чемъ опредѣлили срокъ платежа заднимъ числомъ съ 1 янв. 1792, такъ что получили сразу болѣе чѣмъ 6 милліоновъ; но, опоясавъ себя муниципальной лентой, они начали захватывать въ свою пользу въ «зданіяхъ, принадлежащихъ націи», т.-е. въ секвестрованныхъ ими частныхъ домахъ, все, что находилось въ нихъ цѣннаго. «Въ одномъ только изъ такихъ домовъ они забрали на 100.000 экю». У королевскаго казначея они присвоиваютъ себѣ цѣлый сундукъ съ драгоцѣнностями и цѣнными бумагами и 340.000 ливровъ деньгами. Ихъ комиссары привезли изъ Шантильи три запряженныхъ тройками фургона, нагруженныхъ «остатками имущества герцога Конде». Они берутъ на себя «перевозку мебели изъ домовъ эмигрантовъ», а въ парижскихъ церквахъ конфискуютъ распятія, колокола, рѣшетки, то есть все, что было изъ бронзы или желѣза, а кромѣ того подсвѣчники, кадила, сосуды, хранилища для мощей и статуи, т.-е. «все, что было серебрянаго» какъ на алтарѣ, такъ и въ ризницахъ, и по этому можно судить о громадности взятой ими добычи; чтобы перевезти къ нимъ серебряныя вещи изъ одной только церкви Маделены понадобился цѣлый фургонъ, запряженный четырьмя лошадьми, и т. д.

И всѣмъ этимъ награбленнымъ серебромъ они пользуются такъ же произвольно, какъ и присвоенной ими властью. Но эти господа знаютъ, что они калифы на часъ, и спѣшатъ проявить свою тиранію. Не говоря о множествѣ произведенныхъ ими арестовъ, они устраиваютъ повальный обыскъ въ Парижѣ; съ 6 часовъ вечера до 5 утра всякое движеніе по улицамъ прекращается; на всѣхъ заставахъ и перекресткахъ двойной караулъ; на каждой улицѣ обыскъ производится патрулемъ изъ 60 людей съ пиками, двери выламываются, замки отпираются слесарями, обыски производятся съ подвала до крыши, всѣ бумаги забираются и до 3.000 человѣкъ всякаго возраста и пола уводятся въ тюрьмы. Однако со стороны нѣкоторыхъ секцій уже проявляется неудовольствіе этими мнимыми уполномоченными и на основаніи этого протеста Законодательное собраніе назначаетъ новые выборы; напрасно захватная Коммуна рѣшаетъ, по предложенію Манюэля, что она не сложитъ своихъ полномочій, пока будетъ длиться общественная опасность. Приходится спѣшить. На слѣдующій день уже соберутся избиратели. «Чтобы остаться въ городской думѣ и чтобы пройти на предстоящихъ выборахъ въ Конвентъ, вожаки должны поразить Парижъ, и въ тотъ же день». — А этотъ день — второе сентября.

Уже съ 23 авг. планъ сентябрьскихъ убійствъ назрѣвалъ у членовъ Коммуны и каждый изъ нихъ принималъ на себя соотвѣтствующую ему роль. Впереди всѣхъ Маратъ, предложившій и проповѣдовавшій эту операцію. Съ его стороны это вполнѣ естественно. Она ничто иное, какъ итогъ всей его политики: диктаторъ или трибунъ, съ неограниченнымъ полномочіемъ убивать, но безъ всякой иной власти, прикованный къ своей роли и отвѣтственный — такова съ іюля 1789 г. программа Марата, и онъ не стыдится ея. Тѣмъ хуже для тѣхъ, кто не на высотѣ ея пониманія. Съ перваго раза онъ понялъ характеръ революціи, не по геніальности, а по внутреннему сочувствію, уже три года страдая маніей подозрительности и душегубства, утративъ способность правильно разсуждать и сдѣлавшись газетчикомъ, столь однообразнымъ въ своемъ продолжительномъ пароксизмѣ, что, читая его нумера, какъ будто слышишь непрерывающійся, глухой голосъ изъ кельи сумасшедшаго. Уже съ 19 августа онъ натравливаетъ народъ на тюрьмы.

Но такой сумасшедшій годенъ только быть подстрекателемъ — и развѣ только въ послѣдній моментъ фигурировать въ послѣднихъ роляхъ. Главный предприниматель другихъ размѣровъ — это Дантонъ, настоящій вождь людей по своему прошлому и по своему положенію, по своему простонародному цинизму, манерамъ и языку. По своей способности быть иниціаторомъ и повелѣвать, по необузданной силѣ тѣлеснаго сложенія и духа, по физической внушительности своей кипучей и захватывающей воли — онъ какъ нарочно приспособленъ къ этому страшному дѣлу. Одинъ онъ изъ членовъ Коммуны сталъ министромъ, и только онъ въ состояніи покрыть муниципальное покушеніе патронажемъ или косностью центральной власти. Одинъ онъ изъ членовъ Коммуны и министерства способенъ дать импульсъ и организовать дѣло въ путаницѣ революціоннаго хаоса и теперь, какъ въ совѣтѣ министровъ, такъ и въ городской думѣ — онъ всѣмъ управляетъ. Среди безсвязныхъ препирательствъ, неожиданныхъ предложеній, ругательствъ, хожденія взадъ и впередъ петиціонеровъ, онъ своимъ голосомъ «Стентора», своими жестами атлета, своими страшными угрозами подавляетъ своихъ товарищей, присвоиваетъ себѣ ихъ обязанности, навязываетъ имъ избранныхъ имъ лицъ, беретъ все на себя, дѣлаетъ предложенія, постановленія, издаетъ прокламаціи, безотчетно черпаетъ милліоны изъ казны, кидаетъ ихъ горстями своимъ догамъ изъ клуба кордельеровъ и Коммуны, однимъ 20.000, другимъ 10.000 «на революцію» «за ихъ патріотизмъ». Вслѣдствіе этого весь персоналъ секцій и клубовъ въ его рукахъ. Съ такой свитой можно все сдѣлать во время анархіи. На самомъ дѣлѣ въ теченіе августа и сентября Дантонъ царствовалъ, и онъ могъ сказать о второмъ сентября такъ же вѣрно, какъ и о десятомъ августа: «Это было мое дѣло!» Слова эти были сказаны Дантономъ герцогу Шартрскому, присланному генераломъ Келлерманомъ въ Парижъ съ извѣщеніемъ объ одержанной при Вальми побѣдѣ и высказавшемуся въ разговорѣ съ Дантономъ неодобрительно о сентябрьскихъ убійствахъ. Весь разговоръ между ними приведенъ Тэномъ со словъ лица, слышавшаго разсказъ непосредственно изъ устъ Луи Филиппа.

«Это было мое дѣло»! Это признаніе подтверждено Тэномъ такимъ рядомъ фактовъ и свидѣтельствъ, что ихъ было бы совершенно достаточно для составленія обвинительнаго акта въ уголовномъ процессѣ. Но Тэнъ рисуетъ въ Дантонѣ не преступника только, а всего человѣка: «Не то, чтобы онъ былъ мстителенъ и кровожаденъ по натурѣ. Совсѣмъ наоборотъ: при темпераментѣ мясника, у него сердце человѣка и тутъ же, рискуя компрометировать себя, онъ противъ воли Марата и Робеспьера спасаетъ своихъ политическихъ противниковъ, Дюпора, Бриссо, жирондинцевъ, всю прежнюю правую. Не то, чтобы онъ былъ ослѣпленъ страхомъ, ненавистью или теоріей; съ увлеченіемъ клубиста, онъ обладаетъ ясностью взгляда политика, онъ не обманутъ трескучими фразами, которыя онъ отпускаетъ; онъ знаетъ цѣну мерзавцамъ, которыми онъ пользуется; онъ безъ всякихъ иллюзій насчетъ людей, насчетъ дѣлъ, насчетъ другихъ и самого себя; онъ убиваетъ съ полнымъ сознаніемъ своего дѣла, своей партіи, общаго положенія, революціи, и дикія слова, которыя онъ изрыгаетъ своимъ бычьимъ голосомъ, не что иное, какъ вѣрное изображеніе точной истины: «Мы изъ подонковъ»; «мы можемъ управлять, только наводя страхъ»; «парижане сукины дѣти, надо прорыть канаву, полную крови, между ними и эмигрантами»; «надо нагнать страхъ на роялистовъ». Но онъ же говорилъ своимъ приснымъ, отвергая ихъ предложеніе перебить также всѣхъ членовъ правой: «какъ извѣстно, я не отступаю передъ преступленіемъ, когда оно нужно, но я брезгую имъ, когда оно безполезно».

Но эта сознательность въ террорѣ, этотъ разсчетъ, допускавшій лишь извѣстную мѣру крови, если и ставили Дантона головой выше другихъ террористовъ, въ то же время увеличивали его историческую вину. Носильная машина, говоритъ Тэнъ, устроенная съ его согласія, сломалась бы скоро отъ даннаго ей движенія, еслибы Дантонъ не управлялъ ею. Въ этомъ можно убѣдиться, разсматривая выставленную Тэномъ галлерею портретовъ соратниковъ и помощниковъ Дантона. Изъ ихъ числа, остановимся лишь на Билльо-Вареннѣ, будущемъ членѣ Комитета общественнаго спасенія, бывшемъ ораторіанскомъ монахѣ, желчномъ и мрачномъ, столь же холодно безчувственномъ передъ убійствомъ, какъ инквизиторъ передъ ауто-да-фе. А въ глубинѣ исторической картины виденъ «осторожный Робеспьеръ, который подстрекаетъ другихъ, не ввязываясь самъ, ничего не подписываетъ, не отдаетъ никакихъ приказаній, говоритъ много рѣчей, постоянно даетъ совѣты, вездѣ показывается, подготовляетъ свое царство, и въ послѣдній моментъ, какъ кошка, кидающаяся на добычу, пытается задушить своихъ соперниковъ — жирондинцевъ».

Изъ живописца портретовъ Тэнъ снова становится судебнымъ слѣдователемъ и выставляетъ одну за другою всѣ улики, доказывающія преднамѣренность въ организаціи сентябрьскихъ убійствъ со стороны революціонной Коммуны, и непосредственное участіе главныхъ ея дѣятелей. Приведемъ только одну изъ нихъ, касающуюся помощника прокурора Коммуны — Билльо-Варенна, въ своемъ короткомъ кафтанѣ «цвѣта блохи» и въ черномъ парикѣ, шагающаго по трупамъ въ аббатствѣ и подбадривающаго убійцъ: «народъ, ты приносишь въ жертву своихъ враговъ, ты исполняешь свой долгъ»; ночью онъ возвращается, разсыпается похвалами и подтверждаетъ обѣщаніе «условленной» мзды; на слѣдующій день онъ возвращается снова, горячо поздравляетъ ихъ, каждому назначаетъ по золотому и увѣщеваетъ ихъ продолжать. И на основаніи этого судебнаго акта, Тэнъ слѣдующимъ образомъ формулируетъ обвиненіе членовъ Коммуны и значеніе сентябрьскихъ убійствъ въ исторіи революціи. До сихъ поръ, когда они убивали или заставляли убивать, они дѣйствовали какъ бунтовщики, на улицѣ; теперь они производятъ это въ тюрьмахъ, въ качествѣ чиновниковъ, со списками въ рукахъ, по установленіи личности, сокращеннымъ судопроизводствомъ, съ помощью оплачиваемыхъ палачей, во имя общественнаго блага, методично и хладнокровно, почти такъ же правильно, какъ потомъ «при революціонномъ правительствѣ». На самомъ дѣлѣ «сентябрьское дѣло» — его начало, его первообразъ. Не иначе, и не лучше будутъ дѣйствовать въ лучшую эпоху гильотины. Но убійцы еще не совсѣмъ обзавелись: вмѣсто гильотины они пускаютъ въ дѣло пики, и такъ какъ не всякій стыдъ еще утраченъ, вожди скрываются за чернорабочими! Глава Тэна о рабочихъ кровавой рѣзни поразительна — не ужасами, съ которыхъ историкъ лишь слегка сдергиваетъ покровъ, а психологическимъ анализомъ убійцъ и ихъ ощущеній. И она поучительна для политическихъ фантазеровъ, не имѣющихъ понятія о томъ, кому они ввѣряютъ въ моментъ революцій жизнь столькихъ людей.

* * *

Описаніе сентябрьскихъ убійствъ — одно изъ самыхъ поразительныхъ проявленій психологическаго метода и художественнаго таланта Тэна. Фактическая сторона этого событія давно уже была документально и во всѣхъ своихъ ужасающихъ подробностяхъ разработана Гранье-де-Кассаньякомъ, а много позднѣе Мортимеромъ Терно въ III томѣ его исторіи террора. Тэну въ этомъ отношеніи оставалось лишь прибавить изъ громаднаго запаса своего архивнаго матеріала нѣсколько подробностей и пересмотрѣть обвинительный актъ противъ Дантона, Марата и членовъ парижской Коммуны, чтобы точнѣе установить ихъ виновность въ убійствахъ. Но Тэнъ не ограничился этимъ; онъ перенесъ изображеніе сентябрьскихъ убійствъ изъ области внѣшнихъ фактовъ во внутренній психическій міръ дѣйствующихъ лицъ. Событіе освѣтилось новымъ свѣтомъ и получило для читателя новый интересъ. Читатели не только становятся зрителями парижскихъ изувѣрствъ, какъ у предшественниковъ Тэна, но они видятъ, какъ зарождается и развивается въ душѣ убійцъ замыселъ убійства, какъ и въ какихъ умахъ укореняется намѣреніе избить враговъ систематически и въ обширныхъ размѣрахъ. Историкъ знакомитъ читателя съ психическимъ настроеніемъ исполнителей этого чудовищнаго злодѣянія и съ настроеніемъ парижской массы, которое способствовало его совершенію, затѣмъ ведетъ читателя въ Коммуну, гдѣ оно предумышленно организуется, и наконецъ характеризуетъ главныхъ руководителей парижскихъ якобинцевъ, Марата, Дантона и Робеспьера. Всѣ эти части IX главы изобилуютъ глубокими психическими замѣчаніями, но особеннаго вниманія по своей новизнѣ и методологическимъ пріемамъ заслуживаетъ отдѣлъ объ исполнителяхъ, о «чернорабочихъ» сентябрьскаго побоища.

При пересказѣ этого событія историками до сихъ поръ ставился на главномъ планѣ вопросъ о виновникахъ его и о степени ихъ вины, и рѣшеніе этого вопроса не могло не обусловливаться политической тенденціей автора, почему въ повѣствованіи преобладало то обличеніе, то желаніе смягчить вину убійцъ и даже оправдать убійства. Ставъ на психологическую точку зрѣнія, Тэнъ вывелъ вопросъ изъ этой дилеммы, и тотъ, кто склоненъ обвинять Тэна въ пристрастіи противъ революціи, пусть прочтетъ эту его главу; онъ убѣдится, что главный интересъ Тэна — здѣсь, по крайней мѣрѣ, — не политическая полемика, а научное изслѣдованіе. Что убійство гнусно, что избіеніе толпою безоружныхъ жертвъ, случайно и отчасти по недоразумѣнію скученныхъ въ тюрьмѣ, дѣло еще болѣе гнусное, что вслѣдствіе преднамѣренности, продолжительности и полной безсмысленности, съ которой совершалось убійство, оно становится окончательно омерзительнымъ, — это само собою разумѣется; но весъ интересъ для Тэна въ томъ, чтобы разобраться въ убійцахъ и объяснить психическое состояніе, въ которомъ они совершали свое гнусное дѣло. На первомъ планѣ работаютъ марсельцы. Это отрядъ добровольцевъ изъ Марсели, направившійся на Парижъ, чтобы оттуда прослѣдовать на границу въ ряды дѣйствующей арміи. Они поклялись защищать «свободу отъ иноземныхъ тирановъ, но вмѣсто того остались въ Парижѣ для истребленія «внутреннихъ враговъ». Они въ особенности содѣйствовали переходу власти въ руки якобинцевъ; они принесли съ собою марсельезу и вмѣстѣ съ этой пѣсней внесли въ революцію тотъ ускоренный темпъ, который привелъ ее къ террору. Ихъ отрядъ находился во главѣ толпы, штурмовавшей королевскій дворецъ 10-го авг. 1892 г., и три недѣли спустя они сдѣлались главными пособниками Коммуны при совершеніи сентябрьскихъ убійствъ.

Кто же были эти марсельцы, на какой почвѣ и при какихъ условіяхъ сложилось ихъ революціонное настроеніе, возникъ ихъ психологическій складъ? Изображеніе «марсельцевъ» — одинъ изъ замѣчательныхъ образчиковъ психологическаго анализа, основаннаго на изученіи среды, породившей извѣстный типъ.

«Палящее небо, знойный климатъ, пустынные берега и скалы и разрушительныя рѣки, горные потоки, то изсохшіе, то выступающіе изъ береговъ», ослѣпляющая пыль, нервы, раздражаемые постояннымъ вѣяніемъ мистраля или періодическими порывами сирокко; порода чувственная, впечатлительная и суровая, безъ умственнаго и нравственнаго балласта, въ которой смѣшеніе галла съ латиняниномъ уничтожило чувствительное добродушіе кельта и глубокую серьезность римлянина, — «люди цѣльные, крѣпкіе, сухопарые, безпокойные» и вмѣстѣ съ тѣмъ легкомысленные, импровизаторы, болтуны, игралище собственнаго паѳоса, легко уносимые въ пустое пространство яростной декламаціей и легковѣснымъ энтузіазмомъ, скученные въ торговомъ и приморскомъ городѣ съ 120.000 жителей, гдѣ рискъ торговли и мореплаванія поддерживаетъ духъ новшествъ и приключеній, гдѣ солидность характера ежедневно подрывается зрѣлищемъ быстрой наживы, расточаемой въ грубыхъ удовольствіяхъ, — люди, которымъ теперь политика, подобно спекуляціи, представляется лотереей, сулящей крупные барыши смѣльчакамъ; кромѣ того, ихъ городъ порто-франко — сборище международнаго кочевого сброда — бродягъ, не знающихъ ни закона, ни опредѣленнаго промысла (chenapants et sacripants), которые, подобно морской травѣ, оторвавшейся отъ корня и гніющей, несутся отъ берега къ берегу по всей окружности Средиземнаго моря; настоящая сточная яма, куда слились подонки двадцати испорченныхъ и полуварварскихъ цивилизацій, «пѣна уголовщины, выброшенная тюрьмами Генуи, Пiемонта, Сициліи, всей остальной Италіи, Испаніи, Архипелага и Африканскаго побережья»{52}.

«Вотъ люди, созданные для рѣзни беззащитныхъ жертвъ — коршуны, издали налетѣвшіе, почуявъ добычу. Къ нимъ примкнули бывшіе солдаты, бандиты, дезертиры и бродяги всякаго рода. Они слышать не хотятъ о патріотизмѣ, побуждающемъ другихъ вступать въ пограничную армію. Они оперируютъ лишь внутри страны и надъ политическими противниками. Они поклялись защищать «свободу» и ихъ мѣсто въ столицѣ. Получивъ потомъ деньги во всѣхъ казначействахъ и подъ всевозвожными предлогами, они уходятъ въ Марсель, съ тѣмъ, чтобы продолжать свое дѣло. Они самые ревностные: они первые взялись отвести 24 священника изъ мэріи въ тюрьму и по дорогѣ начали избіеніе. Другой разрядъ — это бѣшеные изъ парижской черни. Тэнъ подробно перечисляетъ ихъ по ихъ званію и занятіямъ; между ними есть «хищные звѣри, убійцы по инстинкту, есть и простые воры»; иные утверждаютъ, что они пошли только по принужденію. Третьи — автоматы, которыхъ толкаютъ впередъ другіе; одинъ изъ нихъ — разсыльный, очень честный человѣкъ, но увлеченный примѣромъ, напоенный до пьяна, наконецъ, обезумѣвшій, убиваетъ 20 патеровъ своей рукой — и умираетъ черезъ мѣсяцъ, все продолжая пить, потерявши сонъ, съ пѣною у рта и дрожа всѣмъ тѣломъ. У иныхъ, пришедшихъ съ добрыми намѣреніями, закружилась голова отъ соприкосновенія съ кровавымъ водоворотомъ и, внезапно осѣненные революціонной благодатью, они обращаются къ новому культу убійства»; нѣкто Граненъ, отправленный своей секціей, чтобы спасти двухъ заключенныхъ, садится рядомъ съ Мальяромъ, судитъ вмѣстѣ съ нимъ въ теченіе 63 часовъ и требуетъ себѣ отъ него выдачи свидѣтельства для удостовѣренія своего подвига. По большинство стоитъ на уровнѣ того повара, который послѣ взятія Бастиліи, случайно тутъ находясь, отрѣзалъ голову плѣнному коменданту, думая, что онъ совершаетъ патріотическій подвигъ, и считалъ себя достойнымъ «медали за истребленіе изверга». Это не злодѣи, но добрые обыватели и сосѣди, которые, увидѣвъ, что въ ихъ участкѣ производится общественная работа, прибѣгаютъ, чтобы и своимъ плечомъ подпереть общественное бремя.

Въ началѣ никто изъ убійцъ не наполняетъ себѣ кармановъ. Они добросовѣстно приносятъ въ Комитетъ захваченныя ими деньги и дорогія вещи; они присваиваютъ себѣ только башмаки и надѣваютъ ихъ на свои босыя ноги, да и то просятъ на это разрѣшенія. Но они не думали работать даромъ, — вѣдъ они живутъ работой; это тоже работа, притомъ тяжелая, и они требуютъ двойной платы, и кромѣ того пищи и вина вдоволь, чтобы поддержать силы и духъ. «Нація за все расплатится, — вѣдь они работаютъ для нея»… Требуя себѣ вознагражденія, они хвалятся, что долго и хорошо работали; казначею, который хочетъ записать ихъ имена, они называютъ себя безъ колебанія. Если же казначей ссылается на формальности, они озлобляются, жалуются Ролану, ходятъ по всѣмъ комитетамъ, ругаясь, грозя и показывая свои пики въ крови, въ доказательство того, что они работали на самомъ дѣлѣ.

И вотъ такіе-то мозги осѣнила идея народовластія. Въ своихъ глазахъ они владыки: «имъ предоставлена верховная власть»; ихъ полномочіе безгранично; всякій, кто въ этомъ сомнѣвается, — измѣнникъ, его казнь справедлива. Какъ говорить съ такими людьми о справедливости? Справедливость, — замѣчаетъ Тэнъ, — продуктъ, выработанный цивилизаціей, а они дикари въ политикѣ. Какъ имъ говорить о невинныхъ? — Скажите пожалуйста, отвѣчаютъ они, такъ и вы хотите усыпить насъ? И толпа кричитъ: это вѣрно, никакой пощады! Все, на что она соглашается, это импровизованный судъ, чтеніе тюремнаго списка и ускоренное судоговореніе. Судятъ и ставятъ приговоръ, руководясь молвой. Это упрощаетъ дѣло. А еще болѣе оно упрощается тѣмъ, что подсудимыхъ судятъ по категоріямъ: швейцарцы, священники, офицеры, королевскіе пенсіонеры. Тамъ, гдѣ только заключенные первыхъ двухъ категорій, нечего и судить; ихъ гуртомъ предаютъ казни.

Но если толпа настаиваетъ на быстротѣ приговора, зато она требуетъ медленной казни. Въ «аббатствѣ» одинъ изъ убійцъ жалуется, что «аристократы слишкомъ скоро умираютъ и что только стоящіе у выхода, черезъ который выводили жертвъ, пользуются удовольствіемъ бить ихъ». Толпа соглашается съ этимъ и строится въ два ряда, между которыми проталкиваютъ жертву, нанося удары саблей плашмя. Особенно мучатъ людей съ извѣстными именами. При одной такой экзекуціи участники поклялись, что снимутъ голову съ того, кто заколетъ жертву, и мучительное изувѣрство надъ обнаженной жертвой продолжалось полчаса.

Работа, которой они предаются, развращаетъ ихъ до полнаго извращенія человѣческой природы. Убійство холоднымъ оружіемъ людей безоружныхъ внушаетъ имъ два необычныхъ ощущенія, отнимающихъ у нихъ разумъ — сознаніе своего всемогущества безконтрольнаго и безпрепятственнаго, возможности безъ всякой для себя опасности неистовствовать надъ жизнью и плотью человѣка, съ другой стороны — ощущеніе кровавой и разнообразной смерти, сопровождаемой судорогами и крикомъ. Тэнъ напоминаетъ о зрѣлищахъ римскаго цирка, отъ которыхъ зрители не могли оторваться: кто разъ видѣлъ это зрѣлище, всегда возвращался къ нему. А здѣсь къ моральному опьяненію присоединяется физическое: вино льется рѣкой и, при всякой паузѣ въ работѣ, совершается новая оргія надъ трупами.

Они веселы: около каждаго новаго трупа они пляшутъ, распѣваютъ карманьолу. Они приглашаютъ любопытныхъ посмотрѣть на «развлеченіе», принять участіе въ «праздникѣ». Выставляютъ скамейки для «мужчинъ» и другія для «дамъ». Эти послѣднія, болѣе любопытныя, желаютъ поглядѣть на убитыхъ «аристократовъ», поэтому посылаютъ за плошками и разставляютъ ихъ на трупахъ.

17 Народный судъ въ аббатствѣ 2 сент. 1792 г.

Но въ этой безднѣ моральной тьмы прорываются проблески человѣчности. Эти палачи за поденную плату обладаютъ гоноромъ. Провожая до дому освобожденнаго по суду, они не берутъ денегъ, а принимаютъ лишь угощеніе. «Мы эту работу производимъ не изъ-за денегъ: вашъ другъ обѣщалъ намъ рюмку вина; мы выпьемъ ее и вернемся на свой постъ». А внѣ этой работы они даже обнаруживаютъ чувствительность парижскаго рабочаго. Узнавъ, что въ «аббатствѣ» заключенныхъ оставили 26 часовъ безъ воды, одинъ изъ федератовъ хотѣлъ непремѣнно истребить тюремщика. А когда освободили Вебера — (молочный братъ королевы, оставившій мемуары), всѣ ему аплодируютъ «неистово» и обнимаютъ его съ восторгомъ на протяженіи ста шаговъ. Двое убійцъ, запачканные кровью, проводивши домой Бертрана, настаиваютъ, чтобы имъ позволили подняться съ нимъ; они желаютъ видѣть радость его семьи. Они терпѣливо ждутъ въ салонѣ, пока выйдутъ дамы; они растроганы при видѣ общаго счастья, долго остаются, отказываются отъ денегъ и, уходя, благодарятъ.

Всего поразительнѣе проявленіе «врожденной» вѣжливости. Носильщикъ, желая обнять освобожденнаго, проситъ позволенія это сдѣлать; мегеры, аплодировавшія убійствамъ, напускаются на людей, которые ведутъ Вебера, въ бѣлыхъ шелковыхъ чулкахъ, по лужамъ крови: «Будьте осторожны, вы заставляете monsieur ступать по крови». Но эти свѣтлыя крапинки на темной картинѣ, эти изумительныя противорѣчія въ человѣческомъ сердцѣ служатъ лишь къ обличенію тѣхъ, кто довелъ толпу до такого низкаго паденія. Подъ вліяніемъ винныхъ паровъ, которые смѣшиваются съ запахомъ бойни, убійцы теряютъ всякое человѣческое подобіе. Они вырываютъ сердце у убитаго и подносятъ къ зубамъ, какъ будто хотятъ грызть его. Изъ-за палача и каннибала выступаетъ обезумѣвшій революціонный идіотъ.

Въ женскомъ отдѣленіи тюремъ къ кровожадности примѣшивается низводящій человѣка ниже животнаго садизмъ. Принцессу Ламбаль, друга королевы, въ злобѣ замучили такъ быстро, что только ея трупъ могли подвергать безсмысленному глумленію. Но въ тюрьмѣ содержались и уголовныя преступницы: вдова казненнаго за отравленіе Дерю и букетчица Пале-Рояля, въ припадкѣ ревности изувѣчившая своего любовника, гвардейца. Про Дерю говорили, «что она должна быть страшно зла; если бы она могла, она сожгла бы Парижъ; да, конечно, она это и говорила». Достаточно поводовъ, чтобъ ее замучить истязаніями, внушенными сладострастіемъ. А букетчицу подвергли тому самому, за что она была приговорена.

Но дѣло пришло къ концу. Нѣтъ ли еще дѣла? спрашивалъ убійца въ опустѣвшемъ дворѣ тюрьмы, и двѣ женщины ему отвѣтили: «Если нѣтъ, то надо его найти».

И они нашли его. Подобные хищнымъ звѣрямъ, лизнувшимъ крови, они набросились на мѣста заключенія простыхъ уголовныхъ преступниковъ, на дома, гдѣ содержались штрафованныя проститутки, бродяги и старые нищіе, на пріютъ для исправленія подростковъ. «Все это никуда негодный народъ и стоитъ дорого содержать». Въ Салпетріерѣ, гдѣ содержались проститутки, былъ также пріютъ для дѣвушекъ. Здѣсь съ убійствами чередовались изнасилованія. Но верхъ ужаса представляетъ Бисетръ, гдѣ находились мальчики отъ 12 до 17 лѣтъ, помѣщенные туда для исправленія родителями и хозяевами. «Шайка

убійцъ не признала своихъ дѣтенышей и ни одного не пощадила. Когда на другой день стали разбирать груду труповъ, одинъ имѣлъ видъ «спящаго — Божьяго ангела», другіе всѣ были страшно изуродованы. «На этотъ разъ, — заключаетъ Тэнъ, — мы опускаемся ниже человѣка, въ низменные слои животнаго царства, ниже волка, ибо даже волки не давятъ волчатъ».

Эти слова имѣютъ въ устахъ Тэна болѣе глубокое значеніе, чѣмъ простое сравненіе. Они сказаны историкомъ, который никогда не теряетъ изъ вида своей антропологической теоріи. А эта теорія была формулирована имъ словами: «Человѣкъ — плотоядное существо; онъ таковъ по своей природѣ и по физическому строенію, и никогда ни въ его природѣ, ни въ его строеніи не исчезнетъ этотъ первоначальный складъ. У человѣка клыки (il а des canines), какъ у собаки и у лисицы, и подобно собакѣ и лисицѣ первобытный человѣкъ вонзалъ свои клыки въ мясо другихъ существъ. Потомки его терзали другъ друга, съ каменными орудіями въ рукахъ, изъ- за куска сырой рыбы. Въ настоящее время онъ все еще тотъ же; нравы его смягчились, но природа его не преобразилась. Война царствуетъ, какъ прежде, только она ограничена относительно мѣста и времени»…

Никогда, можетъ быть, исторія не представляла столько подспорья для антропологической теоріи, выводящей человѣка непосредственно изъ царства животныхъ, какъ въ революціонную эпоху. Тэнъ искусно воспользовался поразительными контрастами и противорѣчіями, которые заключаетъ въ себѣ ея исторія. Революція, исходившая изъ представленія о человѣкѣ, какъ о разумномъ существѣ, одушевлявшаяся идеей величайшаго духовнаго блага — свободою, тотчасъ же раскрыла дверь самымъ дикимъ проявленіямъ человѣческаго звѣрства. За «деклараціей правъ человѣка» послѣдовали сентябрьскія убійства. Историки-классики исключительно настаивали на первомъ изъ этихъ моментовъ и подводили всю революцію подъ идею объявленія правъ человѣка. Держась «натуралистическаго» метода и исходя изъ наблюденія надъ фактами, Тэнъ нашелъ въ нихъ подтвержденіе своей антропологической теоріи о происхожденіи человѣка и своему убѣжденію, что политическія теоріи раціонализма и деклараціи правъ человѣка — рядъ разсудочныхъ, обманчивыхъ силлогизмовъ.

18 Убійства 2–6 сентября 1792 г.

Мы не станемъ подсчитывать цифры убитыхъ, описывать состояніе Парижа, гдѣ хулиганы вырывали на улицѣ серьги изъ ушей подъ предлогомъ, что все это нужно нести на алтарь отечества — настроеніе печати, которая одобряетъ убійства, или смягчаетъ, или молчитъ. Важенъ общій итогъ сентябрьской рѣзни. Онъ обнаружился въ происходившихъ въ это время выборахъ. Посредствомъ импровизованнаго террора якобинцы удержали за собой беззаконно захваченную власть, съ помощью постояннаго террора они установятъ свою законную власть. Всѣ подстрекатели, вожди и пособники убійства избраны. Выборы въ Конвентъ происходили подъ надзоромъ «народа», и для этого ихъ перенесли въ большую залу якобинскаго клуба подъ наблюденіе якобинской галлереи. Вмѣстѣ съ тѣмъ устранили отъ выборовъ всѣхъ членовъ умѣренныхъ клубовъ, всѣхъ подписавшихся подъ протестомъ противъ вторженія толпы въ Тюльери. Наконецъ, избиратели вызывались поименно и должны были открыто подавать голосъ. Второго сентября, когда выборы происходили въ епископальномъ домѣ, въ 500 шагахъ отъ него марсельцы захватили священниковъ, избивая ихъ по пути; а на другой день, когда избирательное собраніе перемѣстилось въ якобинскій клубъ, оно проходило черезъ мостъ между двумя рядами труповъ, переносимыхъ убійцами изъ Шателе и Консіержери.

2. Конвентъ до 2 іюня 1793 г

Но значеніе сентябрьскихъ убійствъ не исчерпывалось терроризаціей парижскихъ избирателей. 3 сентября Дантонъ, въ качествѣ министра юстиціи, разослалъ циркуляръ, въ которомъ полицейскій комитетъ Парижа оповѣщаетъ о рѣзнѣ и приглашаетъ своихъ братьевъ въ департаментахъ слѣдовать примѣру Парижа. Призывъ, конечно, не остался безъ послѣдствій и вездѣ начавшіяся насилія помогли якобинцамъ проводить своихъ на выборахъ. Тэнъ посвятилъ этому размноженію и усиленію якобинцевъ большое и подробное изслѣдованіе и заполнилъ этимъ непочатую до него страницу въ исторіи революціи, набравъ цѣлую вереницу относящихся сюда свѣдѣній изъ мемуаровъ, монографій и изъ дѣлъ національнаго архива. Мы не послѣдуемъ за нимъ въ этотъ лабиринтъ фактовъ, но укажемъ на искусство, съ которымъ Тэнъ умѣетъ совладать съ подавляющимъ вниманіе читателя матеріаломъ и вдохнуть въ него драматическій интересъ.

Тэнъ приглашаетъ читателя войти съ нимъ въ кабинетъ Ролана, тогдашняго министра внутреннихъ дѣлъ; на столѣ передъ министромъ лежитъ корреспонденція съ мѣстными властями за послѣднія недѣли; передъ нимъ раскрыта географическая карта Франціи, по которой министръ, перелистывая бумаги, отмѣчаетъ движеніе революціонной анархіи. Около мужа, по своему обычаю, помѣстилась съ работою г-жа Роланъ, и супруги, за своей лампой, задумались, увидавши на дѣлѣ свирѣпаго звѣря, котораго они выпустили на Парижъ и провинціи.

Тэнъ наблюдаетъ за ними, какъ они слѣдятъ по картѣ за кровавымъ слѣдомъ, который оставляетъ повсюду торжество якобинцевъ. Ночь надвигается; министръ уже просмотрѣлъ, рапорты присланные изъ западной и сѣверной Франціи; надо спѣшить — и онъ обращается къ южнымъ департаментамъ: тамъ то же самое зрѣлище, и снова тянутся передъ нимъ сцены анархіи и грубаго, жестокаго насилія; министръ дошелъ до Бургони; какъ ни наполненъ и ни помраченъ его умъ философскими фразами, чутье реальности беретъ здѣсь свое: онъ долго служилъ въ этомъ краѣ фабричнымъ инспекторомъ; всѣ мѣстныя названія ему извѣстны; на этотъ разъ предметы и формы обрисовываются живѣе въ его изсохшемъ воображеніи, и онъ начинаетъ уразумѣвать дѣйствительность сквозь слова донесенія. Въ концѣ ліонскаго «дѣла» Роланъ находитъ письмо къ себѣ отъ свирѣпаго товарища по министерству — Дантона, который проситъ его приказать выпустить на свободу восемь офицеровъ полка Rоуаl-Роlognе, арестованныхъ и посаженныхъ въ тюрьму въ Ліонѣ. Дантонъ пишетъ, что если за ними нѣтъ вины, то было бы возмутительной несправедливостью держать ихъ дольше въ заключеніи. Но эти офицеры уже три недѣли тому назадъ убиты толпой, ворвавшейся въ тюрьму, и чиновникъ Ролана сдѣлалъ на письмѣ Дантона канцелярскую помѣтку — «дѣло прекращено»{53}. Супруги переглянулись, не сказавъ ни слова: г-жа Роланъ, можетъ быть, вспомнила, какъ въ началѣ революціи она сама требовала «головъ» и желала появленія новыхъ Деціевъ Брутовъ. Теперь ея желаніе исполнилось. И долго еще сидятъ супруги за работой и даютъ читателю возможность подробно обозрѣть вмѣстѣ съ ними ужасную картину, которую тогда представляла страна, провозгласившая «объявленіе правъ человѣка»… «Какъ ни ограниченъ Роланъ, онъ долженъ, наконецъ, понять, что безчисленные грабежи и убійства, имъ отмѣченные, — не необдуманный взрывъ страстей, не мимолетный бредъ, а манифестъ побѣдоносной партіи, начало новаго — установившагося режима». Этимъ краткимъ заключительнымъ замѣчаніемъ Тэнъ мѣтко опредѣляетъ, какое значеніе имѣетъ подготовлявшійся якобинскій переворотъ. Въ исторіографіи немного можно указать образчиковъ такой мастерской mise en scène, какъ это описаніе кабинета Ролана. Впрочемъ, этотъ терминъ слишкомъ отзывается искусственностью. Въ картинѣ, изображенной Тэномъ, правда и реальность такъ захватываютъ, что забываешь о композиціи. Читатель вспоминаетъ слова Тэта, въ этюдѣ о Бальзакѣ, о значеніи искусства, которое избавляетъ зрителя отъ ужаса, поддерживая въ немъ интересъ. Читатель зритъ здѣсь вдали отъ себя ужасъ террора, но чувствуетъ его вдвойнѣ, ибо видитъ самые факты и вмѣстѣ съ тѣмъ ихъ отраженіе въ совѣсти людей благонамѣренныхъ, но отчасти виновныхъ въ этихъ ужасахъ и начинающихъ сознавать свою невольную вину — а, можетъ быть, уже и предчувствовать свою собственную трагическую судьбу.

Якобинская анархія, господствовавшая во Франціи во время выборовъ въ Конвентъ, конечно отразилась на его составѣ. Но провинціальные депутаты все же лучше, чѣмъ парижскіе, избранные во время сентябрьскихъ убійствъ подъ давленіемъ революціонной Коммуны. Группа парижскихъ террористовъ, съ примкнувшими къ нимъ якобинцами, составляетъ лишь меньшинство Конвента, 50–60 человѣкъ изъ 749. Они забрались на высокія скамейки и называются монтаньярами. Втрое многочисленнѣе жирондинцы и примкнувшіе къ нимъ депутаты — 180. Жирондинцы — эти крайніе лѣвые въ Законодательномъ собраніи, представляютъ собой въ Конвентѣ — правыхъ. Главная по числу грунта — около 400 человѣкъ — расположилась на нижнихъ скамейкахъ и называется поэтому la Plaine, а въ насмѣшку le Marais — болото. Эти люди, не отличающіеся характеромъ, гнушаются однако массовыми убійствами и потому вначалѣ поддерживаютъ жирондинцевъ. Конечно, говоритъ Тэнъ, всѣ они рѣшительные республиканцы, враги традиціи, апостолы разума, воспитанники дедуктивной политики — безъ этого нельзя было пройти на выборахъ. Поэтому Конвентъ въ первомъ же засѣданіи съ восторгомъ и безъ голосованія принимаетъ отмѣну королевской власти, а три мѣсяца спустя громаднымъ большинствомъ признаетъ Людовика XVI виновнымъ въ заговорѣ противъ свободы народа и въ покушеніи на безопасность государства — 683 члена участвовали въ этомъ приговорѣ, только 37 признали себя некомпетентными судьями, но и изъ нихъ 26 высказались за виновность. Но подъ политическими предразсудками они сохранили соціальныя привычки и традиціи, уваженіе къ собственности и къ человѣческой жизни. Почти всѣ наши законодатели, говоритъ Тэнъ, происходящіе изъ средней буржуазіи, каково бы ни было временное ихъ мозговое возбужденіе, въ сущности остаются тѣмъ, чѣмъ они были до тѣхъ поръ, адвокатами, прокурорами, купцами, священниками или врачами стараго порядка, и тѣмъ же станутъ впослѣдствіи — послушными администраторами и ревностными служаками имперіи. Провѣривъ дальнѣйшую судьбу членовъ Конвента, пережившихъ революцію, Тэнъ указываетъ, что большинство ихъ были гражданскими и уголовными судьями, префектами, полицейскими комиссарами, почтовыми и канцелярскими чиновниками, казначеями и т. п. Что касается до «режисидовъ», т. е. подавшихъ голосъ за казнь короля, то изъ 23 наполеоновскихъ префектовъ 21 подали голосъ за казнь, изъ 43 занимавшихъ должности по судебному вѣдомству 42 были за казнь, 43-ій былъ боленъ во время суда, изъ 5 сенаторовъ четверо, изъ 16 депутатовъ 14 были за казнь; изъ 36 прочихъ чиновниковъ 35 подали голосъ за казнь. Между прочими «режисидами» еще 2 члена Совѣта Имперіи, 4 дипломата, 2 генерала, 2 главныхъ казначея, одинъ генеральный комиссаръ по полиціи, одинъ жандармскій полковникъ, одинъ министръ короля Жозефа, министръ полиціи (Фуше) и архиканцлеръ Имперіи (Камбасересъ). Но въ Конвентѣ они гнушаются анархіи и Марата, душегубовъ и воровъ сентябрьской рѣзни. Они за идеальную республику и противъ хулиганской.

Много выше этихъ чиновниковъ наполеоновской имперіи стояли жирондинцы. Между республиканцами Конвента они были наиболѣе почтенные и убѣжденные, ибо они уже давно республиканцы но размышленію, по занятіямъ и по системѣ — почти всѣ они образованные любители чтенія, резонеры и философы, ученики Дидеро или Руссо, убѣжденные, что ихъ учителями открыта абсолютная истина. Въ возрастѣ, когда умъ, созрѣвая, увлекается общими идеями, они усвоили себѣ теорію и захотѣли перестроить общество на отвлеченныхъ принципахъ. Они вообразили себѣ человѣка вообще, человѣка всѣхъ временъ и всѣхъ странъ, экстрактъ человѣка; они вообразили себѣ нѣсколько тысячъ или милліоновъ этихъ сокращенныхъ человѣковъ и редактировали для нихъ химерическій договоръ невозможной ассоціаціи. Везъ привилегій, безъ наслѣдственности, безъ ценза, безъ выборщиковъ, всѣ одинаково избираемы, всѣ равные участники суверенной власти; всѣ власти кратковременны и основаны на избраніи; единое Собраніе, избираемое на годъ; исполнительный органъ, также избираемый и возобновляемый ежегодно на половину.

Мѣстные выборные администраторы, суды выборные и референдумъ къ народу. Когда дѣло идетъ о его утопіи, жирондинецъ сектантъ и не знаетъ удержу. Нѣтъ ему дѣла до того, что изъ 10 избирателей 9 не участвовали: какое ему дѣло, что огромное большинство французовъ за конституцію 1791 г.! Онъ имъ навяжетъ свою. Что ему до того, что его прежніе противники — король, эмигранты, не принявшіе присяги священники — люди почтенные и во всякомъ случаѣ требующіе снисхожденія? Онъ будетъ расточать противъ нихъ всякія суровости закона — ссылку, конфискацію, гражданскую смерть, смерть физическую. Въ своихъ собственныхъ глазахъ онъ верховный судія; его уполномочила на это сама вѣчная справедливость.

Въ узкихъ предѣлахъ своей догмы жирондинцы послѣдовательны и искренни; они вѣрятъ въ свои формулы, какъ геометръ въ свои теоремы и какъ богословъ въ свой катехизисъ; они хотятъ ихъ примѣнить къ дѣлу, составить конституцію, установить правильно дѣйствующее правительство, выйти изъ состоянія варварской анархіи, положить конецъ уличнымъ покушеніямъ, грабежамъ, убійствамъ, царству грубой силы и крѣпкаго кулака.

Притомъ безпорядокъ, противный имъ, какъ теоретикамъ, противенъ имъ еще и какъ людямъ цивилизованнымъ и воспитаннымъ. Такіе люди не могутъ терпѣть нелѣпую и грубую диктатуру вооруженнаго хулиганства. Чтобы наполнить государственную казну, они требуютъ правильныхъ налоговъ, а не произвольныхъ конфискацій. Чтобы сдержать недоброжелательныхъ, они хотятъ наказаній, а не проскрипцій. Чтобы судить государственныя преступленія, они отвергаютъ чрезвычайные суды и хотятъ сохранить за подсудимыми обычныя гарантіи. Если они и признаютъ короля виновнымъ, они колеблются вынести смертный приговоръ и стараются облегчить свою отвѣтственность апелляціей къ народу. «Законовъ, а не крови», — эта фраза, съ апломбомъ произносимая въ одной современной имъ комедіи, — представляетъ всю суть ихъ политической мысли.

А законъ, особенно въ республикѣ, имѣетъ общее значеніе; какъ скоро онъ изданъ, никто, — ни гражданинъ, ни городъ, ни партія — не могутъ отказать ему въ повиновеніи, не впадая въ преступленіе. Поэтому городъ Парижъ, присваивающій себѣ монополію управлять націей, долженъ быть приравненъ остальнымъ 82 департаментамъ. Чудовищно, что въ городѣ съ населеніемъ въ 70.000 душъ 5 или 6 тысячъ крайнихъ якобинцевъ подавляютъ секціи и одни совершаютъ избранія. Чудовищно, что принципомъ народовластія прикрываются покушенія противъ народнаго верховенства, что подъ предлогомъ спасти государство, первый встрѣчный можетъ убитъ, кого онъ хочетъ, что подъ видомъ сопротивленія тираніи всякая толпа въ правѣ ниспровергнуть всякое правительство. Вотъ почему нужно умиротворить это воинствующее право, облечь его въ легальныя формы, подвергнуть его правильной процедурѣ. А именно вотъ какъ: если кто нибудь желаетъ провести законъ, реформу или какую либо политическую мѣру, пусть онъ заявитъ объ этомъ письменно за своею подписью и за 50-ью другими подписями своего избирательнаго собранія; въ такомъ случаѣ его предложеніе будетъ подвергнуто голосованію въ его избирательномъ собраніи; затѣмъ, если оно получитъ большинство голосовъ, оно поступитъ на усмотрѣніе избирательныхъ собраній его округа; въ случаѣ одобренія и здѣсь большинствомъ собраній, оно поступитъ во всѣ избирательныя собранія его департамента; а отсюда въ случаѣ одобренія большинствомъ — въ Законодательное собраніе. Въ случаѣ, если оно будетъ здѣсь отвергнуто, оно поступитъ снова во всѣ избирательныя собранія государства съ тѣмъ, что если во второй разъ они выскажутся большинствомъ за предложеніе, Законодательное собраніе, преклоняясь передъ большинствомъ первичныхъ собраній, должно разойтись и уступить мѣсто новому Законодательному собранію, въ которое ни одинъ изъ членовъ прежняго не будетъ допущенъ.

Таково послѣднее слово и высшее проявленіе теоріи; Кондорсе, ученый строитель въ политикѣ, самъ себя превзошелъ; невозможно начертить на бумагѣ болѣе остроумную и сложную механику; въ этой конечной статьѣ безошибочной конституціи, по мнѣнію жирондинцевъ, они нашли средство надѣть узду на звѣря и обезпечить права владыки — народа. Какъ будто, восклицаетъ Тэнъ, возможно какой нибудь конституціей, особенно подобной, надѣть узду на звѣря! Какъ будто звѣрь расположенъ влѣзть мордой въ намордникъ, который ему подставляютъ». На статью Кондорсе Робеспьеръ отъ имени якобинцевъ возражаетъ: «Подчинять легальнымъ формамъ сопротивленіе гнету — это послѣдняя каверза тираніи… Когда правительство нарушаетъ права народа, бунтъ всего народа и всякой части народа самый священный долгъ. И противъ этого бунта, вѣчно бушующаго, политическая правомѣрность, логичность разсужденія и талантъ рѣчи — безсильны».

Въ этой сжатой характеристикѣ жирондинцевъ все намѣчено: контрастъ между политическими цѣлями и пріемами жирондинцевъ и якобинцевъ, неизбѣжность столкновенія и борьбы между ними и окончательный результатъ. Борьба эта продолжалась 8 мѣсяцевъ, съ открытія Конвента 20 сен. 1792 до 2 іюня 1793, т. е. до изверженія жирондинцевъ изъ Конвента. Не описывая эпизодовъ этой борьбы, иногда весьма драматическихъ, напр. обвиненіе въ Конвентѣ жирондинскими ораторами парижскихъ депутатовъ — виновниковъ сентябрьской рѣзни, мы ограничимся указаніемъ тѣхъ ошибокъ жирондинцевъ и тѣхъ обстоятельствъ, которыя обусловливали ихъ паденіе и торжество якобинцевъ. Законодательное собраніе постановило возобновленіе всѣхъ административныхъ и судебныхъ учрежденій путемъ выборовъ — до секретарей и приставовъ. Вмѣстѣ съ тѣмъ для судебныхъ должностей былъ отмѣненъ всякій юридическій цензъ, такъ что всякій членъ клуба, хотя бы и безграмотный, могъ быть избранъ судьей. То же самое было постановлено относительно офицеровъ національной гвардіи и полиціи и высшихъ чиновниковъ почтоваго вѣдомства. Мало того, во всѣхъ вѣдомствахъ канцелярскіе чиновники были подвергнуты избранію, даже въ военномъ и морскомъ министерствахъ, а «всѣ порядочные и свѣдущіе люди изгнаны». Военное министерство становится трущобой, гдѣ всѣ сидятъ въ красныхъ колпакахъ, всѣмъ говорятъ ты, даже министру, гдѣ четыреста чиновниковъ и между ними нѣсколько женщинъ — чванятся самой неопрятной одеждой и цинической рѣчью, ничего не дѣлаютъ и воруютъ, гдѣ только можно.

То же самое примѣняется къ городамъ и сельскимъ общинамъ, гдѣ даже самыя скромныя должности, до разсыльнаго и сторожа, ставятся въ зависимость отъ воли мѣстнаго клуба. Послѣ чиновниковъ очередь доходитъ до поставщиковъ: всѣ случаи нажиться — а въ виду войны они удвоились — въ распоряженіи якобинцевъ.

Дорога якобинцамъ расчищена: цензъ отмѣненъ и съ нимъ исчезаетъ различіе между избирателемъ и выборщикомъ; возрастный цензъ пониженъ съ 25 на 21 годъ — вслѣдствіе чего къ избирательнымъ урнамъ привлекаются наиболѣе революціонно настроенные — молодые люди и пролетаріи. Послѣдніе умножились въ громадномъ количествѣ въ эту эпоху безработицы, и, чтобы ихъ вѣрнѣе привлечь, всякому избирателю, который долженъ перемѣститься для подачи своего голоса, выдаютъ франкъ за каждый льё и 3 франка поденнаго вознагражденія.

При томъ принимаются всѣ мѣры, чтобы не допустить къ избирательнымъ урнамъ политическихъ противниковъ — доносы, невыдача паспортовъ, угрозы и насилія. Все это ощутительно отразилось на выборахъ. — Нѣкто Дюфуръ покидаетъ мѣсто предсѣдателя клуба, чтобы сдѣлать предложеніе повѣсить на фонаряхъ упрямыхъ и притворныхъ патріотовъ. Его за это избираютъ мировымъ судьею. Можеръ заявилъ, что если соблюдать законъ, то ничего не сдѣлаешь дѣльнаго. Его избираютъ членомъ совѣта департамента и т. д.

Одновременно всѣ умѣренныя газеты уничтожены, или принуждены отступить отъ своей программы. Такимъ образомъ, не имѣя ни кандидатовъ, ни органовъ, умѣренные люди отстраняются отъ выборовъ и — они производятся одними революціонерами. Французская нація безмолвствуетъ, за нее говорятъ одни революціонеры. Изъ семи милліоновъ гражданъ на выборахъ отсутствуетъ 6.300,000 избирателей!

Такимъ образомъ жирондинцы, несмотря на свой ораторскій успѣхъ на трибунѣ Конвента, не имѣютъ опоры въ странѣ. Всего же хуже для нихъ то, что Парижъ былъ въ рукахъ ихъ враговъ. Мы находимъ у Тэна превосходную характеристику парижскаго населенія во время борьбы жирондинцевъ съ якобинцами. Для ея изображенія Тэнъ тщательно собралъ отзывы современниковъ и документальныя данныя. Изъ этого матеріала видно, что верхній слой буржуазіи, изъ котораго составлялась національная гвардія, былъ нерасположенъ къ жирондинцамъ. Эти люди жалѣли о паденіи конституціи 1791 года и недовѣрчиво относились къ будущему. Ихъ пугала дороговизна съѣстныхъ припасовъ и отсутствіе ихъ на рынкѣ; рогатаго скота пригоняли на бойню 400 головъ вмѣсто 7–8.000. Многіе сохранили привязанность къ католицизму и ихъ ожесточало преслѣдованіе его. Нижній слой населенія былъ также недоволенъ или равнодушенъ къ политикѣ. Нерѣдко равнодушіе уступало мѣсто озлобленію. Когда рѣшалась судьба жирондинцевъ, «аристократы», т. е. собственники, купцы и т. п., по отзыву одного современнаго наблюдателя, «ничего такъ не желали, какъ видѣть ихъ на эшафотѣ». Но и въ простомъ народѣ проявлялось озлобленіе, даже торговки говорили, что имъ «плевать на республику». Такимъ образомъ жирондинцы ни на кого не могли разсчитывать. Якобинцы же могли разсчитывать на пролетаріатъ. Вотъ какъ изображаетъ Тэнъ толпу, отъ которой тогда зависѣла судьба французскаго правительства: «пять тысячъ одичалыхъ мужчинъ и двѣ тысячи безстыдныхъ женщинъ (brutes et drôlesses) — приблизительно все то, что выгнала бы изъ города хорошая полиція? если бы ей пришлось очистить столицу, — убѣжденныхъ въ своемъ правѣ и тѣмъ болѣе пылкихъ въ своей революціонной вѣрѣ, что ея догматъ возводитъ въ добродѣтель ихъ пороки и превращаетъ ихъ злодѣйства въ общественныя заслуги». Этотъ-то сбродъ представляетъ собою въ то время настоящій верховный народъ, и потому особенно важно угадать его сокровенную мысль. Кто хочетъ понимать событія, долженъ вникать въ тѣ невольныя ощущенія (émotion), которыя возбуждаютъ въ этой толпѣ процессъ короля, пораженіе при Нервинденѣ, переходъ Дюмурье къ непріятелю, возстаніе Вандеи, преданіе суду Марата, арестъ Эбера и каждая изъ опасностей, которыя поочередно разражаются надъ ея головой. Свои ощущенія эти люди не заимствуютъ у другихъ, не получаютъ свыше; они не представляютъ собой довѣрчивой арміи дисциплинированныхъ солдатъ, но недовѣрчивый сбродъ временныхъ приверженцевъ своихъ вождей. Чтобы надъ ними командовать, нужно имъ повиноваться, и ихъ вожди всегда будутъ ихъ орудіями. Какъ бы популяренъ и проченъ ни казался кто-либо изъ ихъ заправилъ, онъ занимаетъ свое мѣсто на срокъ, подъ постоянной угрозой смѣны, какъ глашатай ихъ страстей и какъ поставщикъ, удовлетворяющій ихъ нуждамъ. Таковымъ былъ Петіонъ въ іюлѣ 1792 г., таковымъ сталъ Маратъ съ сентябрьскихъ убійствъ; — судите сами, согласятся ли они завязнуть въ сѣтяхъ паутины, которую имъ выставляютъ жирондинцы? Наперекоръ метафизической конституціи, которую имъ приготовляетъ эта партія, у нихъ въ головѣ совсѣмъ готовая конституція, замѣчательно простая, приноровленная къ ихъ способностямъ и инстинктамъ. Эта въ ихъ глазахъ единственно законная конституція заключается въ окончательномъ установленіи ихъ всемогущества; ибо подъ порядкомъ и справедливостью они разумѣютъ лишь свой безграничный произволъ надъ имуществомъ и жизнью другихъ; ихъ инстинктъ, слѣпой и склонный къ насиліямъ, какъ у бея, понимаетъ только крайнія и разрушительныя мѣры, аресты, ссылку, конфискацію, казни; все это должно совершаться открыто, среди ликованій, какъ патріотическая служба, какъ священнодѣйствіе отъ имени народа — или непосредственно и въ суматохѣ собственными ихъ руками, или же методично и косвенно руками ихъ послушныхъ выборныхъ. Вся ихъ политика сводится къ этому, ничто не собьетъ ихъ съ нея; они повисли на ней всей тяжестью своихъ пороковъ, своего невѣжества и тупости. Сквозь лицемѣріе обязательныхъ народныхъ рѣчей, эта единственная ихъ идея навязывается оратору для того, чтобы онъ ее облекъ въ тираду, — законодателю, чтобы онъ формулировалъ ее въ декретѣ, — администратору, чтобы онъ ее привелъ въ исполненіе; и отъ самаго своего выступленія до окончательной побѣды они допускаютъ только одинъ варіантъ, одно, самое незначительное отступленіе отъ своей программы: въ сентябрѣ 1792 г. ихъ дѣйствія говорили: кто думаетъ не такъ, какъ мы, будетъ убитъ, и мы возьмемъ себѣ его золото, его драгоцѣнности, его бумажникъ; въ ноябрѣ же 1793 года они провозглашаютъ путемъ своего офиціально учрежденнаго «революціоннаго правительства»: — «кто думаетъ иначе, чѣмъ мы, тотъ будетъ гильотинированъ, и мы присвоимъ себѣ его наслѣдство».

Вводя въ исторію площадную толпу, Тэнъ изобразилъ и ея непосредственныхъ вожаковъ, стоявшихъ на одномъ уровнѣ съ нею — личности такого рода, какихъ не выводилъ никто изъ предшествовавшихъ Тэну историковъ. Вотъ портретъ одного изъ такихъ вожаковъ черни, по имени Saule: «это — маленькій, толстенькій, жалкаго вида старикъ, который всю жизнь пропьянствовалъ, сначала былъ обойщикомъ, потомъ разнощикомъ тайныхъ цѣлебныхъ средствъ (орвіетана), шарлатаномъ, за 4 су продававшимъ противъ боли въ почкахъ баночки съ жиромъ людей, снятыхъ съ висѣлицы, а послѣ того сталъ старшиной клакёровъ на галереѣ Національнаго собранія; выгнанный изъ этой должности за мошенничество, онъ былъ снова водворенъ на свое мѣсто при Законодательномъ собраніи и получилъ помѣщеніе для устройства патріотической кофейни у входа въ Собраніе, награду въ 600 ливровъ, казенную квартиру и мѣсто инспектора галерей, т. е. сталъ заправиломъ общественнаго мнѣнія.

Таково было положеніе жирондинцевъ въ Парижѣ.

Тэнъ приводитъ по этому поводу изъ архива интересное письмо американца Томаса Пена, жившаго тогда въ Парижѣ, къ Дантону, писанное въ самый разгаръ борьбы между Жирондой и Парижемъ. Онъ видитъ единственное средство спасенія въ удаленіи Конвента изъ Парижа и приводитъ въ подтвержденіе опытъ, вынесенный имъ изъ американской революціи. Онъ тогда убѣдился въ «громадномъ неудобствѣ пребыванія правительства въ предѣлахъ какого нибудь муниципія и разсказываетъ, черезъ какія мытарства проходилъ конгрессъ, пока онъ засѣдалъ въ большихъ городахъ — сначала въ Филадельфіи, потомъ въ Жерсеѣ, затѣмъ въ Нью-Іоркѣ и снова въ Филадельфіи, пока не рѣшилъ построить себѣ городъ, независимый отъ какого либо штата. Тутъ особенно ясно обнаруживается фатальное значеніе 5-го октября, насильственное плѣненіе короля и Учредительнаго собранія парижанами. Но въ 1793 году это зло было уже непоправимо и нельзя было ожидать отмѣны его со стороны того, кто, какъ Дантонъ, былъ однимъ изъ ярыхъ вождей столичнаго пролетаріата.

Жирондинцамъ скоро пришлось убѣдиться въ томъ, что автономная въ Парижѣ якобинская революція, которою они пользовались для сверженія короля, загубитъ и ихъ. Парижъ сталъ достояніемъ санкюлотовъ. Почти во всѣхъ секціяхъ, заявляетъ современный наблюдатель, предсѣдательское мѣсто занимаетъ санкюлотъ; санкюлоты распоряжаются въ помѣщеніи, разставляютъ караулъ, назначаютъ ревизоровъ. Пять-шесть шпіоновъ, служащихъ въ секціи и получающихъ поденную плату въ 40 су, находятся тамъ съ начала засѣданія до конца. Эти же люди обязаны переносить постановленіе полицейскаго отдѣленія одной секціи въ другія, такъ что если санкюлоты одной секціи недостаточно сильны, они могутъ призывать на помощь сосѣднія.

Въ рукахъ санкюлотовъ и парижская дума. Революціонная Коммуна, произведшая сентябрьскую рѣзню, несмотря на это, продержалась до декабря и когда была возобновлена, то пополнилась такими же элементами. Въ національной гвардіи теперь также преобладаютъ санкюлоты. «Нельзя называть національной гвардіей этотъ сбродъ людей, вооруженныхъ пиками, съ примѣсью нѣсколькихъ буржуа, съ 10 августа несущихъ военную службу въ Парижѣ. На самомъ дѣлѣ въ спискахъ считается 110.000 человѣкъ; но обыкновенно они остаются дома и посылаютъ вмѣсто себя какого нибудь санкюлота за плату, чтобы стоять на часахъ. При каждой секціи находится запасная сотня для мѣстной службы, итого въ постоянномъ распоряженіи революціи 4–5 тысячъ сорванцовъ, среди которыхъ можно найти всѣхъ дѣятелей сентябрьскихъ дней.

При такихъ условіяхъ фракція 180 жирондинцевъ, несмотря на опору четырехъ сотъ засѣдателей «болота», безсильны противъ полсотни чистыхъ якобинцовъ, пробравшихся въ Конвентъ, которыхъ самъ Дантонъ рекомендовалъ, какъ «кучу подлецовъ и невѣждъ, не имѣющихъ здраваго смысла, которые патріотичны лишь, когда пьяны… Маратъ только умѣетъ лаять; Лежандръ (другъ Дантона) годенъ только для того, чтобы рубить говядину; остальные умѣютъ только вставать или сидѣть. Но у нихъ крѣпкіе бока и кулаки». Такое меньшинство, конечно, не подчинится правиламъ парламентскихъ дебатовъ и всегда готово отвѣчать на возвышенныя рѣчи криками, оскорбленіями, угрозами и рукопашнымъ боемъ съ кинжалами, пистолетами и саблями. «Подлые интриганы, клеветники, негодяи, чудовища, убійцы, дураки, свиньи» — таковы ихъ обычныя любезности. Они оскорбляютъ предсѣдателя, заставляютъ его сходить съ своего кресла; одинъ хочетъ вырвать у него бумагу, другой кричитъ, что, если онъ посмѣетъ ее прочесть, онъ его задушитъ. «Залъ сдѣлался ареной гладіаторовъ». Иногда вся «гора» бросается съ своихъ скамей и противъ этой человѣческой волны поднимается другая справа. Уже съ половины декабря наиболѣе видные представители правой принуждены не ночевать дома и носить при себѣ оружіе, а послѣ казни короля они почти всѣ приходятъ въ Конвентъ вооруженными.

Въ ночь съ 9 на 10 марта ихъ пришло только 43. Увидавъ себя въ такомъ маломъ количествѣ, они сговорились при первомъ враждебномъ противъ нихъ дѣйствіи броситься на противниковъ и дорого продать свою жизнь.

Но противниками ихъ въ Конвентѣ не одни якобинцы горы. Худшіе якобинцы наполняютъ галереи. Съ галерей аплодировали Верньо, когда онъ громилъ короля и министровъ. Теперь громы съ галерей направлены противъ него и его товарищей. Изъ залы манежа Собраніе перевели въ новую залу Тюльери; здѣсь на главной галереѣ сидятъ 900 человѣкъ, а на двухъ боковыхъ до 1.500. Сравнительно съ ними галереи Учредительнаго и Законодательнаго собраній были тихи. Напрасно большинство Конвента негодуетъ — самыя площадныя ругательства раздаются противъ него съ галерей. Когда Бюзо выступилъ съ своимъ обвиненіемъ противъ Марата, онъ былъ принужденъ стоять полчаса на трибунѣ, не въ состояніи окончить ни одной фразы за шумомъ. Особенно при именной подачѣ голосовъ крики и угрозы смерти смущаютъ депутатовъ.

Но кромѣ якобинцевъ Конвента и санкюлотовъ галерей жирондинцамъ грозитъ еще третій врагъ — улица. Начиная съ ноября, когда Луве выступилъ съ своей обвинительной рѣчью противъ Робеспьера за сентябрьскія убійства, всякое крупное дѣло въ Конвентѣ грозитъ повтореніемъ 10 августа или 2 сентября. У Тэна отмѣченъ длинный рядъ покушеній толпы или революціонныхъ вождей противъ господствующей партіи. То клубъ Кордельеровъ приглашаетъ парижскія власти захватить верховную власть и арестовать депутатовъ-измѣнниковъ; то Якобинскій клубъ призываетъ секціи взяться за оружіе, чтобы освободиться отъ депутатовъ, апеллировавшихъ къ народу во время суда надъ королемъ, и отъ министровъ; то секція des Gravilliers предлагаетъ остальнымъ секціямъ выбрать, какъ 10 авг., спеціальныхъ комиссаровъ, которые соберутся въ комитетъ, «чтобъ позаботиться объ общественной безопасности»; то «диктаторы массакра» Фурнье и товарищи требуютъ отъ Коммуны, чтобы она объявила себя «въ революціи» и закрыла заставы; на террасѣ около Конвента собирается толпа, чтобъ чинить «народный судъ», чтобы «снять головы съ депутатовъ и послать ихъ въ департаменты».

Понятно, что подъ этимъ тройнымъ давленіемъ, въ этой ежедневной политической пыткѣ, большинство, поддерживавшее жиронду, подламывается. Во время процесса надъ королемъ, по словамъ Дону, его сосѣдъ, когда съ трибуны Конвента одинъ за другимъ депутаты голосуютъ за «казнь», — выражаетъ энергическими жестами свое негодованіе. Очередь доходитъ до него; галерея, вѣроятно подмѣтившая его настроеніе, напускается на него съ такими шумными угрозами, что онъ въ теченіе нѣсколькихъ минутъ не можетъ произнести ни слова. Наконецъ возобновляется тишина и онъ подаетъ голосъ за смерть.

Другіе, какъ Дюранъ де-Мальянъ, слѣдуя завѣту Робеспьера, «что партія наиболѣе сильная всегда и наиболѣе правая» — погружаются въ свое «болото». У этихъ подъ взглядомъ Робеспьера «кровь стынетъ отъ страха» и блѣдность страха выступаетъ на ихъ лицѣ. Камбасересъ прячется въ своей законодательной комиссіи; Бареръ, лакей по натурѣ, мѣняетъ господина и приноситъ свою риторику господствующему меньшинству. Сіесъ, подавши голосъ за казнь, впадаетъ въ безусловное молчаніе столько же изъ чувства отвращенія, какъ и изъ разсчета: «Къ чему тутъ чарка моего вина въ этой попойкѣ». Нѣкоторые, даже изъ числа жирондинцевъ оправдываютъ себя софизмами. Пользуясь извѣстною популярностью, они боятся ее утратить и хотятъ сберечь себя до рѣшительной минуты. Барбару говоритъ, что надо подавать голосъ за казнь, ибо это лучшее средство оправдать жиронду противъ клеветы якобинцевъ. Берліе находитъ, что надо голосовать за казнь, ибо къ чему настаивать на изгнаніи — Людовикъ XVI былъ бы растерзанъ прежде, чѣмъ бы его доставили до границы. Наканунѣ приговора Верньо сказалъ Сегюру: «Чтобы я голосовалъ за казнь! Считать меня способнымъ на такую гнусность значитъ оскорблять меня». На другой день, подавши голосъ за казнь, онъ оправдывался тѣмъ, что считалъ себя обязаннымъ не приносить въ жертву общественное дѣло ради сохраненія жизни одного человѣка».

Такую же слабость обнаруживалъ главный ораторъ жиронды и въ другія критическія минуты. Взявъ на себя порученіе обличить заговоръ 10 марта, Верньо приписалъ его «аристократамъ» — вмѣсто санкюлотовъ, и затѣмъ оправдывался передъ Луве тѣмъ, что не хотѣлъ называть настоящихъ заговорщиковъ изъ страха слишкомъ ожесточить насильниковъ, уже безъ того склонныхъ ко всякимъ крайнимъ мѣрамъ.

Жирондинцы кромѣ того слабы вслѣдствіе неспособности сплотиться въ партію. «Самая мысль коллективнаго дѣйствія, говоритъ одинъ изъ ихъ товарищей по Конвенту, ихъ возмущаетъ. Каждый изъ нихъ хочетъ быть независимъ», — поэтому онъ оставляетъ за собою право вносить въ Конвентъ свое предложеніе, не предупредивъ другихъ, и при случаѣ подаетъ голосъ противъ своей партіи. А главная причина ихъ слабости по отношенію къ якобинцамъ, по замѣчанію Тэна, въ томъ, что они исходятъ съ ними изъ общей революціонной догмы, и хотя инстинктъ чести и гуманности ихъ удерживаетъ на роковомъ склонѣ, общая догма, какъ тяжелый грузъ, заставляетъ ихъ скатываться въ общую пропасть.

Въ сущности, говоритъ Тэнъ, жирондинцы шли къ той же цѣли, какъ и монтаньяры, и вотъ почему сектантскій духъ ослабляетъ въ нихъ моральное отвращеніе. Здѣсь однако необходима оговорка. Во-первыхъ, жирондинцы, хотя и не были федералистами, какъ ихъ обвиняли ихъ враги, но противились деспотическому преобладанію Парижа, и настаивали, чтобы Конвентъ прислушивался къ голосу провинціи. Во-вторыхъ, «моральное отвращеніе» именно взяло у нихъ верхъ надъ политическимъ разсчетомъ и революціоннымъ духомъ. Они въ критическую для нихъ минуту отвергли протянутую имъ руку Дантона, какъ сентябриста и грабителя Бельгіи, и тѣмъ лишили себя послѣдней защиты противъ террористовъ. Но тѣмъ не менѣе и къ жирондинцамъ примѣнима мысль Тэна — ихъ неразборчивая солидарность съ союзниками налѣво была слишкомъ велика, чтобъ они были въ состояніи бороться съ революціей. Какъ скоро они отказались отъ этой солидарности, они сдѣлались жертвой фанатизма болѣе грубаго и жестокаго, чѣмъ ихъ собственный.

Этому содѣйствовали и ихъ многочисленные политическіе промахи. Тэнъ ихъ подбираетъ въ подавляющее обвиненіе. Они въ принципѣ постановили образовать для своей защиты стражу изъ департаментовъ и отступили передъ протестомъ горы отъ этой мѣры. — Они были поддерживаемы въ теченіе 6 мѣсяцевъ и спасены 10 марта добровольной помощью провинціальныхъ федератовъ и вмѣсто того, чтобы организовать этихъ случайныхъ, проходившихъ черезъ Парижъ, вѣрныхъ защитниковъ, они дали возможность военному министру Пашу и якобинцамъ разсѣять и совратить ихъ. — Они нѣсколько разъ постановляли наказаніе виновниковъ сентябрьской рѣзни и, уступая угрожающимъ петиціямъ, отсрочивали преслѣдованіе. — Они вызвали къ отвѣту Фурнье, Лазовскаго, Дефьё и другихъ якобинскихъ вождей, которые хотѣли 10 марта выбросить ихъ черезъ окна, а по выслушаніи ихъ безстыдной защиты отпустили ихъ на свободу оправданными и готовыми снова приняться за бунтъ.

Они два раза подъ-рядъ ставили на постъ военнаго министра двухъ завзятыхъ якобинцевъ, Паша{54} и Бушотта, которые подкапывались подъ нихъ. Въ министерствѣ внутреннихъ дѣлъ они не поддержали Ролана, главную свою опору, и допустили на его мѣсто Гарата, идеолога — съ умомъ, полнымъ банальностей, съ характеромъ полнымъ противоположныхъ вожделѣній — ухищрявшагося въ умолчаніяхъ, лжи и полуизмѣнахъ подъ тяжестью непосильной для него власти. — Они подали голосъ за казнь короля, и пролитая ими кровь отдѣлила ихъ отъ порядочныхъ людей. — Они ввергли Францію въ войну изъ-за принциповъ и вызвали противъ нее европейскую лигу, вслѣдствіе чего на границѣ снова собралась гроза, утвердившая постоянный сентябрьскій режимъ внутри страны. — Они соорудили заблаговременно самыя худшія орудія наступавшаго террора — посредствомъ декрета, учредившаго революціонный трибуналъ съ Фукье-Тенвилемъ, какъ предсѣдателемъ, и съ обязанностью для присяжныхъ гласно и публично высказывать свой приговоръ; посредствомъ декрета, обрекавшаго на гражданскую смерть и конфискацію имущества всѣхъ эмигрантовъ «обоего пола», включая сюда и бѣглецовъ и даже возвратившихся; посредствомъ декрета, устанавливавшаго въ каждой общинѣ таксу на состоятельныхъ людей съ цѣлью привести въ соотвѣтствіе цѣну хлѣба съ заработною платою; посредствомъ декрета, обязывавшаго всѣхъ заявлять властямъ о каждомъ мѣшкѣ хлѣба въ запасѣ; посредствомъ декрета, устанавливавшаго максимальную цѣну на всѣ товары и принудительный заемъ у богатыхъ въ милліардъ ливровъ; посредствомъ декрета организовать во всѣхъ большихъ городахъ армію изъ санкюлотовъ, чтобъ держать «аристократовъ подъ пиками»; наконецъ, посредствомъ декрета, учреждавшаго Комитетъ общественнаго спасенія и создавшаго этимъ центральный моторъ для приведенія въ скорѣйшее движеніе всѣ эти острыя косилки для скашиванія состояній и жизней.

Къ этимъ механизмамъ общаго разрушенія они прибавляютъ еще одинъ, спеціально противъ себя. Они не только отпускаютъ своимъ соперникамъ въ Коммунѣ милліоны, которые имъ нужны, чтобы содержать свои шайки; они не только, подъ видомъ займа, предоставляютъ авансомъ разнымъ секціямъ сотни тысячъ франковъ, чтобы кормить своихъ договъ; но въ послѣднихъ числахъ марта, какъ разъ, когда они случайно были спасены отъ перваго вторженія якобинской толпы въ Конвентъ, — они распорядились избраніемъ въ каждой секціи Комитета политической полиціи (С. de surveillance) съ полномочіемъ производить домовые обыски и обезоруживать подозрительныхъ; они позволяютъ этимъ комитетамъ производить аресты и налагать таксы на отдѣльныхъ лицъ; они приказываютъ, для облегченія этой операціи, чтобы на дверяхъ каждаго дома былъ вывѣшенъ четко написанный списокъ всѣхъ его жильцовъ, съ обозначеніемъ имени, фамиліи, прозвища, возраста и профессіи.

Въ довершеніе всего, члены большинства Конвента и самихъ себя предоставили на жертву якобинскимъ полицейскимъ комитетамъ, постановивъ, что, не взирая на свою неприкосновенность, и представители французской націи могутъ быть, въ случаѣ доноса, преданы суду.

Якобинскіе хулиганы въ новыхъ полицейскихъ комитетахъ сумѣли воспользоваться предоставленной имъ тиранической властью. Они ввели якобинскіе паспорты, такъ называемыя гражданскія свидѣтельства, cartes сіviques, удостовѣрявшія благонадежность въ якобинскомъ смыслѣ прописаннаго въ нихъ лица. Всякій, кто не могъ добыть себѣ такого свидѣтельства, считался подозрительнымъ человѣкомъ и подлежалъ аресту или всевозможнымъ мытарствамъ. Но и свидѣтельства благонадежности не спасали отъ якобинской тираніи. Комитетамъ было предоставлено право производить наборъ въ своихъ участкахъ, и якобинскіе сыщики забирали для отправленія на войну противъ вандейцевъ сыновей буржуазныхъ семействъ: этимъ способомъ они разсчитывали очистить Парижъ отъ 12.000 антиякобинцевъ и свою секцію отъ неудобной оппозиціи.

«Держа одной рукой обывателя за шиворотъ, якобинская полиція другой рукой роется въ его карманѣ». Полицейскіе комитеты вырабатываютъ прогрессивный налогъ, суровый не только самъ по себѣ, но и по способу своего взиманія: треть должна быть представлена въ теченіе двухъ сутокъ, вторая треть — въ теченіе двухъ недѣль, а третья — въ теченіе мѣсяца. Всякое замедленіе обрекало на тяжелыя пени. Вся система была разсчитана на осуществленіе финансоваго идеала Робеспьера: нужно, чтобы и самый богатый изъ французовъ не имѣлъ болѣе 3.000 франковъ ренты.

Благодаря такимъ порядкамъ въ Парижѣ возникаетъ новый революціонный центръ — въ конфискованномъ домѣ епископа — l'Eveche, гдѣ образуется изъ такъ называемыхъ комиссаровъ секцій новый боевой комитетъ подъ покровительствомъ Коммуны и монтаньяровъ. Здѣсь вырабатывается петиція Конвенту, объявляющая 22 членовъ жиронды измѣнниками и требующая ихъ изгнанія. Петиція разносится по городу для собиранія подписей. Предлагая ее, говорятъ: «Не стоитъ читать, она уже принята большинствомъ секцій», — а то просто: «Подписывайте или не получите свидѣтельства благонадежности». Петиція вносится въ Конвентъ мэромъ Парижа отъ имени Коммуны и 35 секцій. Но большинство Конвента еще стойко: петиція признана клеветой. Конвентъ избираетъ слѣдственную комиссію изъ 12 жирондинцевъ, чтобы ревизовать дѣлопроизводство Коммуны и секцій и выяснить существованіе заговора противъ народнаго представительства. Въ то же время издается декретъ объ арестѣ Эбера и другихъ вождей заговора.

Наконецъ Конвентъ оказался достойнымъ своего высокаго положенія и призванія, возложеннаго на него страной. Но къ чему это могло теперь послужить? Гдѣ были исполнительные органы самодержавнаго собранія? Кто готовъ ему повиноваться?

Хулиганы, противъ которыхъ былъ направленъ декретъ Конвента, немедленно отозвались. Эберъ писалъ про жирондинцевъ въ своей газетѣ, которую военный министръ разсылалъ по войскамъ на казенный счетъ тысячами: «Ихъ смертный часъ насталъ, и когда ихъ нечистая кровь будетъ пролита, сторожевыя собаки аристократіи попрячутся въ свои норы, какъ 10 августа». А другой сентябрьскій герой, Анріо, встрѣтивъ портовыхъ рабочихъ, привѣтствовалъ ихъ: «Здорово, товарищи! вы намъ скоро понадобитесь для лучшей работы: не дрова, а трупы вы будете перевозить въ вашихъ телѣжкахъ».

— «Хорошо, хорошо, отвѣтилъ одинъ изъ рабочихъ полупьянымъ голосомъ, мы сдѣлаемъ то, что уже дѣлали 2 сентября: это намъ доходъ».

Но эти неистовые крикуны были только статистами, которыхъ изъ-за кулисъ направляли главные вожди якобинцевъ. Робеспьеръ еще 3 апрѣля сладкорѣчиво установилъ программу дѣйствія: «Пусть добрые граждане соединятся въ своихъ секціяхъ и принудятъ насъ арестовать невѣрныхъ депутатовъ». Этотъ лозунгъ и былъ осуществленъ 31 мая. Но главнымъ дѣятелемъ на практикѣ былъ и на этотъ разъ Дантонъ. И какъ о революціи 10 августа противъ конституціонной монархіи, такъ и о революціи 31 мая противъ представительства французскаго народа, онъ былъ въ правѣ воскликнуть: «Это я вызвалъ этотъ бунтъ».

Катастрофа жирондинцевъ однако разыгралась въ трехъ актахъ. Понадобилось три приступа революціонной волны на Конвентъ, чтобы выплеснуть изъ него послѣднихъ идеологовъ революціи и превратить его въ простое орудіе клубнаго хулиганства. Въ засѣданіи 27 мая посредствомъ насилій надъ предсѣдателями изъ жирондинцевъ, участія галерей и депутатовъ изъ секцій удалось послѣ полуночи провести среди общаго шума и темноты, не дозволявшей разглядѣть, кто сидѣлъ, кто вставалъ, два декрета объ освобожденіи Эбера съ товарищами и упраздненіи слѣдственной комиссіи изъ жирондинцевъ.

Но послѣдніе все еще обладали въ Конвентѣ нѣкоторымъ большинствомъ. На другой день большинствомъ 279 противъ 228 они возстановили слѣдственную комиссію, но не провели декрета объ арестѣ бунтовщиковъ.

Это придало сторонникамъ бунта еще большее озлобленіе, и они снова прибѣгли къ давно испытанному средству. Городская секція подъ предсѣдательствомъ главаря сентябрьской рѣзни Мальяра приглашаетъ другія секціи избрать по два комиссара съ «безграничными полномочіями». Въ 33 секціяхъ, или опустѣвшихъ или терроризованныхъ, этотъ маневръ удается, и 66 комиссаровъ собираются и избираютъ изъ своей среды исполнительный комитетъ въ 9 членовъ. 31 мая въ 6 часовъ утра этотъ комитетъ отправляется въ Коммуну и объявляетъ ей, что она распущена. Эта революціонная Коммуна безропотно уступаетъ мѣсто новой революціи; но представители захватнаго права великодушно возстановляютъ ее именемъ народа. Присоединивъ къ себѣ 60 комиссаровъ, эта новая диктатура вступаетъ во власть и прежде всего назначаетъ на постъ командира всей національной гвардіи Анріо. Повторяется комедія 27 мая. Петиціонеры, поддержанные галереями захватываютъ залъ; шумъ и крики прерываютъ засѣданіе, а вокругъ Конвента между батальонами національной гвардіи грозитъ разразиться раздоръ. Желая предотвратить его, большинство Конвента, не выдавая своихъ членовъ и жирондинскихъ министровъ, во всѣхъ другихъ отношеніяхъ удовлетворяетъ Коммуну, упраздняетъ свою слѣдственную комиссію, утверждаетъ постановленіе Коммуны о выдачѣ всѣмъ вооруженнымъ рабочимъ по 40 су въ день и т. д.

Эта уступчивость была понята бунтовщиками по-своему. Эберъ писалъ въ своей газетѣ: «Вы одержали только полъ-побѣды — всѣ эти интриганы еще живы». И Коммуна не поцеремонилась въ тотъ же вечеръ распорядиться арестомъ жирондинскихъ министровъ. Слѣдующій день прошелъ въ подготовленіяхъ, и утромъ 2 іюня Конвентъ былъ въ западнѣ. Національная гвардія поставлена за мостомъ, а самый Конвентъ окруженъ авангардомъ революціи съ пушками Анріо. Изъ Конвента никого не выпускаютъ. Одинъ изъ членовъ, пытавшійся выйти, возвращается съ разорванной сорочкой. Семь часовъ Конвентъ въ осадѣ, и когда онъ высылаетъ Анріо приказъ, требующій удаленія вооруженной силы, получаетъ отъ него отвѣтъ, что ему плевать на предсѣдателя и на все Собраніе, и если ему въ теченіе часа не выдадутъ 22 членовъ, онъ разгромитъ Собраніе.

Многихъ изъ жирондинцевъ нѣтъ въ Собраніи, четверо пришедшихъ слагаютъ съ себя депутатскія полномочія. Всѣхъ дольше борется, схватившись за трибуну, не жирондинецъ — бретонецъ Ланжюине. Напрасно Лежандръ ему кричитъ: «Сходи или я тебя зашибу». Въ это время слащавый риторъ Бареръ совѣтуетъ Конвенту прекратить засѣданіе и перенести его среди вооруженной силы, которая его защититъ. Конвентъ поднимается и выходитъ; предсѣдатель, дантонистъ Эро-де-Сешель, читаетъ Анріо декретъ Собранія, но самъ Дантонъ вполголоса его предупреждаетъ, чтобы онъ не поддавался, и по командѣ Анріо кавалерія вынимаетъ сабли, пѣхота цѣлится въ депутатовъ, а канониры съ зажженными фитилями становятся у пушекъ. Маратъ прибѣгаетъ со своими оборванцами и кричитъ: «Пусть честные депутаты возвращаются на свои мѣста». Якобинцы втаскиваютъ на трибуну паралитика Кутона, друга Робеспьера, и онъ вѣщаетъ сладкимъ голосомъ: «Теперь вы убѣдились, граждане, что вы засѣдаете въ полной свободѣ», и тутъ же предлагаетъ, при восторженныхъ крикахъ съ галерей, арестъ не только 22 жирондинцевъ, давно намѣченныхъ, но и членовъ комиссіи двѣнадцати съ министрами Клавьеромъ и Лебреномъ. Никто не возражаетъ. Физическая усталость и ужасъ овладѣваютъ Собраніемъ. Многіе разсуждаютъ, что «судьба исключаемыхъ уже не такъ горька — сидѣть у себя дома въ безопасности». Другіе кричатъ: «Лучше отказаться отъ голосованія, чѣмъ измѣнить своему долгу». Этой лазейкой, этой мнимой сдѣлкой съ совѣстью пользуются двѣ трети Народнаго собранія, объявляя, что они не принимаютъ участія въ голосованіи. За исключеніемъ пятидесяти правыхъ, голосующихъ за жирондинцевъ, монтаньяры, усиленные бунтовщиками и зрителями, усѣвшимися среди нихъ, одни голосуютъ и выносятъ требуемый декретъ.

«Такимъ образомъ Конвентъ самъ себя искалѣчилъ, онъ навсегда придавленъ и становится правительственной машиной къ услугамъ политической шайки. Завоеваніе якобинцами Франціи завершено, и подъ давленіемъ власти завоевателей теперь можетъ свободно работать гильотина».

Такъ заканчиваетъ Тэнъ второй томъ своей исторіи революціи. Прежде, чѣмъ перейти къ слѣдующему, упомянемъ о судьбѣ политическихъ фантазёровъ, погибшихъ въ борьбѣ съ дикими фанатиками, которымъ они своими ошибками проложили путь къ власти. Въ постигшемъ ихъ бѣдствіи ихъ особенно должно было мучить разочарованіе въ народѣ, который ихъ такъ слабо поддержалъ.

Громадное большинство населенія стояло на сторонѣ порядка, умѣренности и цивилизаціи; оно, поэтому, сочувствовало жирондинцамъ и держало ихъ сторону даже послѣ изгнанія ихъ изъ Конвента, но не находило въ себѣ энергіи и самоотверженія, чтобы подняться за нихъ противъ парижскихъ узурпаторовъ. У Тэна превосходно изображена эта политическая апатія народной массы, проявившаяся по отношенію къ жирондинцамъ, когда они послѣ 31 мая принуждены были бѣжать изъ Парижа. Они сначала направились въ Нормандію, но, не нашедши тамъ поддержки, на которую разсчитывали, выступили оттуда, переодѣвшись солдатами, съ батальономъ бретонскихъ добровольцевъ. По дорогѣ бѣглецы имѣли случай познакомиться съ истиннымъ настроеніемъ того народа, которому они приписывали ясное сознаніе своихъ правъ и политическую иниціативу. «Мнимые граждане и республиканцы», съ которыми имъ приходится имѣть дѣло, — въ сущности ничто иное, какъ бывшіе подданные Людовика XVI и будущіе подданные Наполеона, т.-е. «администраторы и управляемые съ дисциплиной въ сердцѣ и инстинктомъ субординаціи, нуждающіеся въ правительствѣ, какъ бараны въ пастухѣ и въ сторожевой собакѣ», готовые повиноваться имъ, даже если бы пастухъ оказался мясникомъ, а собака волкомъ, лишь бы они сохранили обычный внѣшній видъ. Въ батальонѣ добровольцевъ начинаютъ поговаривать, что такъ такъ конституція принята и Конвентъ признанъ, то не слѣдуетъ защищать депутатовъ, объявленныхъ Конвентомъ внѣ закона; послѣ этого депутаты отдѣляются отъ батальона, и ихъ маленькая партія идетъ особнякомъ. Такъ какъ ихъ 19 человѣкъ, энергическихъ и хорошо вооруженныхъ, то власти мѣстечекъ, черезъ которыя имъ приходится слѣдовать, не противятся силою ихъ проходу; пришлось бы драться, а рѣшиться на это превосходитъ служебное рвеніе чиновника; кромѣ того, населеніе равнодушно или даже симпатизируетъ бѣглецамъ. Но ихъ стараются задержать, иногда даже окружить или напасть на нихъ врасплохъ, «ибо противъ нихъ изданъ приказъ о задержаніи, переданный по іерархической лѣстницѣ (filière), и всякій мѣстный начальникъ считаетъ себя обязаннымъ исполнить свой долгъ жандарма»…

Однако равнодушіе населенія къ судьбѣ жирондинцевъ объясняется не однимъ только бюрократическимъ строемъ государства, но и характеромъ современнаго общества, насчетъ котораго нерѣдко ошибаются революціонные фантазёры. Французскій народъ, привыкшій въ теченіе вѣковъ безмолвно повиноваться всѣмъ распоряженіямъ, приходившимъ изъ столицы, съ невѣроятною легкостью перешелъ изъ-подъ власти вѣковой династіи подъ власть негаданныхъ и невѣдомыхъ ему узурпаторовъ. Такое равнодушіе массы, разрозненной, чуждой политикѣ и занятой своими дѣлами, находитъ себѣ объясненіе. Подъ увлеченіемъ политическими теоріями продолжаютъ жить соціальныя привычки. «Въ силу одного того, — говоритъ Тэнъ, — что человѣкъ родился и долго жилъ среди стародавняго общества, онъ принялъ на себя его отпечатокъ, и житейская практика этого общества осадилась въ немъ въ формѣ закоренѣлыхъ чувствъ. Если это общество организовано и цивилизовано, то каждый изъ его членовъ невольно пріобрѣлъ уваженіе къ собственности и къ человѣческой жизни, и у большинства это уваженіе укоренилось очень глубоко. Простая теорія, даже общераспространенная, еще не въ состояніи разрушить его; она имѣетъ успѣхъ лишь въ рѣдкихъ случаяхъ, когда нападаетъ на натуру грубую или злобную; для того, чтобы получить перевѣсъ въ человѣкѣ, ей нужны изрѣдка встрѣчающіеся люди, унаслѣдовавшіе старинные разрушительные инстинкты, люди отсталые, въ которыхъ дремлютъ страсти другого вѣка; только при такихъ условіяхъ теорія можетъ обнаружить всю свою злотворность, ибо она пробуждаетъ тогда свирѣпые и грабительскіе инстинкты варвара, рейтера, инквизитора и паши. Наоборотъ, у громаднаго большинства, что бы тамъ ни было, честность и гуманность всегда остаются мощными побужденіями. Вышедшіе почти всѣ изъ средней буржуазіи, наши законодатели, каково бы ни было временное броженіе (effervescence) ихъ мозга, въ большинствѣ остаются въ сущности тѣмъ, чѣмъ были до тѣхъ поръ — адвокатами, прокурорами, торговцами, духовными лицами или медиками стараго порядка, — и тѣмъ же останутся и впослѣдствіи, сдѣлавшись послушными администраторами и ревностными чиновниками имперіи, а именно цивилизованными людьми обыкновеннаго пошиба, представителями буржуазіи XVIII и XIX вѣка».

19 Жирондинцы всходятъ на эшафотъ.

Однако Тэнъ извлекъ изъ описанной имъ борьбы еще другой урокъ, выходящій за предѣлы чисто исторической задачи и способствующій разрѣшенію культурно-исторической проблемы. Психологическія наблюденія въ исторіи якобинства послужили Тэну къ выясненію основного положенія, что современная культура даже у передовыхъ народовъ — этотъ плодъ многовѣковой умственной и нравственной энергіи — лишь тонкій поверхностный слой, который легко можетъ быть поврежденъ или даже снесенъ, и что тогда подъ нимъ обнаруживается первобытный дикарь съ своими животными инстинктами. Такому внезапному исчезновенію съ трудомъ нажитаго культурнаго капитала особенно легко содѣйствуютъ сильныя общественныя потрясенія и перевороты. Въ XVII вѣкѣ Локкъ, слѣдуя отвлеченному раціоналистическому методу, доказывалъ, что революція возстановляетъ естественное состояніе, т.-е. возвращаетъ человѣку свободу и автономію, которою онъ пользовался до вступленія въ общественный договоръ. Противникъ раціоналистическаго мышленія, Тэнъ доказываетъ, что исчезновеніе общественнаго и государственнаго порядка ведетъ къ возстановленію естественнаго, т.-е. первобытнаго человѣка съ его неукрощенными культурой дикими инстинктами и необузданными страстями. Вотъ почему психологъ Тэнъ такъ дорожитъ сохраненіемъ общественнаго порядка и съ такимъ жаромъ напоминаетъ (plaide) всѣмъ стоящимъ на стражѣ этого порядка — ихъ обязанности. Психологическое здоровье индивидуальнаго человѣка, нормальное дѣйствіе его психическихъ функцій обусловливается извѣстнымъ равновѣсіемъ ихъ, которое легко можетъ быть нарушено; всякое такое нарушеніе имѣетъ своимъ послѣдствіемъ патологическое извращеніе психическаго строя, омраченіе умственныхъ представленій, преобладаніе дурныхъ и злобныхъ инстинктовъ надъ благотворными. Но это равновѣсіе, обусловливающее собою психическое здоровье, можетъ быть нарушено у отдѣльныхъ людей и у цѣлыхъ массъ не одними только физіологическими или психологическими процессами, но и процессами соціологическими, крутымъ измѣненіемъ или постепеннымъ извращеніемъ общественной и государственной среды, въ которой привыкъ жить человѣкъ и которая сдерживаетъ его страсти.

Поэтому вопросъ о нормальной организаціи общественной среды пріобрѣтаетъ для психолога первостепенную важность; психологъ по необходимости становится соціологомъ, а потому и мы, познакомившись съ психологіей Тэна, перейдемъ къ его соціологіи.

Глава пятая

Владычество якобинцевъ

Изгнаніемъ жирондинцевъ изъ Конвента и арестомъ ихъ якобинцы довершили завоеваніе Франціи и стали неоспоримыми владыками ея. Въ первый разъ послѣ многихъ лѣтъ во главѣ Франціи въ лицѣ якобинцевъ стояло правительство неограниченное и жестоко сокрушавшее всякую попытку оппозиціи противъ него. Такимъ образомъ водвореніе якобинцевъ во власти является переломомъ, поворотнымъ пунктомъ въ исторіи революціи. Прежніе французскіе историки ея этого не замѣчали; напротивъ, выставляли якобинцевъ самыми послѣдовательными и энергическими представителями принциповъ, восторжествовавшихъ въ 1789 году. Токвиль впервые разбилъ революцію на два весьма различныхъ періода: первый, въ «который французы какъ будто желали уничтожить все, что было создано прошлымъ», и второй — когда они начали «возстановлять часть того, что было дѣломъ прошлаго».

Подъ этой частью прошлаго, возстановленною якобинцами, Токвиль разумѣлъ правительственную централизацію. Главной заслугой Токвиля по исторіи Франціи было выясненіе силы централизаціи, достигнутой еще старымъ порядкомъ. Возставая противъ излишней централизаціи въ современной ему Іюльской монархіи и считая ее дѣломъ Наполеона, получившаго ее уже изъ рукъ якобинскаго правительства, Токвиль въ своихъ историческихъ изслѣдованіяхъ пришелъ къ выводу, что централизація во Франціи не была дѣломъ новымъ, а. старымъ и что якобинцы въ этомъ отношеніи лишь возвратились къ старымъ порядкамъ. Гораздо глубже и полнѣе, чѣмъ у Токвиля, проведена у Тэна мысль о раздвоеніи революціоннаго процесса владычествомъ якобинцевъ. Если въ области администраціи якобинцы завязали связь съ прошлымъ и этимъ произвели переломъ въ революціи, то въ другихъ отношеніяхъ они еще сильнѣе порвали связь съ революціей, пошедши прямо наперекоръ ея двумъ главнымъ принципамъ — свободѣ и народовластію.

Но вѣдь именно во имя свободы и народовластія якобинцы совершали завоеваніе Франціи, какъ же они могли дѣйствовать наперекоръ принципамъ, поставленнымъ на ихъ знамени? Бъ томъ-то и дѣло, что до сихъ поръ не было обращено достаточно вниманія на указанную перемѣну фронта со стороны якобинцевъ и на способъ совершенія ими этого маневра. Какъ и иныя партіи въ исторіи, руководившіяся принципами абсолютизма, якобинцы, пока были въ оппозиціи, взывали къ самымъ крайнимъ догматамъ политическаго радикализма, но, добившись власти, обнаружили свой настоящій складъ. Оправдываться въ измѣнѣ своему прежнему принципу имъ не приходило въ голову; но такъ какъ они составляли меньшинство среди французскаго народа, который жилъ еще въ либеральныхъ и радикальныхъ мечтаніяхъ 1789 г., — имъ нужно было скрыть отъ него перемѣну фронта или, по крайней мѣрѣ, прилично ее замаскировать. Это было сдѣлано въ августѣ 1793 г., когда вслѣдъ за обнародованіемъ и голосованіемъ радикальной конституціи якобинцы заставили Конвентъ провозгласить установленіе «революціоннаго правительства», т.-е. системы террора, «до заключенія мира». У историковъ, прежде дававшихъ тонъ, этотъ крупный фактъ, знаменующій собою главный кризисъ въ исторіи революціи, выставлялся просто дѣломъ патріотическаго увлеченія делегатовъ, присланныхъ изъ провинцій для празднованія годовщины 10-го августа и побратавшихся съ парижскими якобинцами. Нѣкоторые изъ историковъ выставляли при этомъ на видъ политическій смыслъ и патріотическую роль Дантона, который хорошо понималъ необходимость сосредоточенія власти въ рукахъ вѣрныхъ приверженцевъ республики и сумѣлъ для этой цѣли воспользоваться одушевленіемъ, вызваннымъ патріотическимъ празднествомъ.

Тэнъ обнаружилъ, что перемѣна знамени совершалась не спроста, что за патріотическимъ торжествомъ скрывался политическій маневръ, который если не по обдуманности и единству плана, то по своей смѣлости и по беззастѣнчивости въ выборѣ средствъ представляетъ собою одну изъ самыхъ яркихъ страницъ въ исторіи макіавелистической политики.

Чтобы скрыть задуманную ими перемѣну фронта, якобинцы разыгрываютъ политическую комедію, которая, по изложенію Тэна, распадается на нѣсколько актовъ. Ихъ прежнія рѣчи о владычествѣ и верховенствѣ народа заключали въ себѣ осужденіе всѣхъ замышляемыхъ ими дѣйствій. Отречься прямо отъ нихъ невозможно; это значило бы довести до открытаго возстанія провинціи, недовольныя изгнаніемъ изъ Конвента жирондинцевъ. Якобинцы поэтому и не думаютъ отрекаться отъ своихъ радикальныхъ фразъ; напротивъ, они провозглашаютъ ихъ еще громче. «Благодаря этому пріему, — говоритъ Тэнъ, — невѣжественная толпа, видя, что ей подносятъ все тотъ же сосудъ, думаетъ, что ее угощаютъ тѣмъ же напиткомъ, и такимъ способомъ ее заставляютъ испить чашу тираніи, подъ ярлыкомъ свободы». Ярлыки, вывѣски, фразы и шарлатанское вранье, все это они расточаютъ въ теченіе шести мѣсяцевъ для того, чтобы публика не распознала новаго зелья; тѣмъ хуже для нея, если оно потомъ окажется горькимъ; все равно, рано или поздно, она должна будетъ его проглотить, добровольно или насильно, ибо къ тому времени будутъ изготовлены «снаряды для вливанія ей въ глотку» якобинскаго лекарства.

Прежде всего якобинцы спѣшатъ наскоро настрочить новую конституцію, столь давно ожидаемую и столь часто обѣщаемую; эта якобинская конституція вся разсчитана на то, чтобы привести правительственные органы въ возможно большую зависимость отъ народной массы; въ силу этой конституціи народъ долженъ быть фактическимъ государемъ; онъ долженъ царствовать безсмѣнно, безъ промежутковъ; онъ долженъ сохранить возможность вмѣшаться во всякое сколько-нибудь важное дѣло и дать почувствовать свою волю правителямъ, т.-е. исполнителямъ его приказаній. Какъ далеко заходило раболѣпство якобинцевъ передъ народовластіемъ, особенно видно изъ статьи, провозглашавшей законность возстанія народа противъ своего избраннаго правительства, и не только всего народа, но всякаго сборища, которое стало бы дѣйствовать отъ его имени. «Когда, — сказано въ конституціонномъ актѣ, — правительство нарушаетъ права народа, возстаніе составляетъ для народа и для всякой доли народа самое священное право и самую неотложную обязанность».

Съ точки зрѣнія такой доктрины было естественно и самую конституцію повергнуть на усмотрѣніе народа. Это былъ первый плебисцитъ въ исторіи Франціи, и онъ прошелъ такъ же удачно для правительства, какъ и позднѣйшіе плебисциты, устанавливавшіе на мѣсто народовластія диктатуру. Закулисная исторія этого плебисцита впервые раскрыта Тэномъ. Изъ собранныхъ имъ цифровыхъ данныхъ оказывается, что въ голосованіи приняла участіе лишь одна треть населенія въ городахъ и одна четверть въ деревняхъ. Впрочемъ собраніе избирателей состоялось въ большей части кантоновъ — всего было около 7.000 собраній на 8.000 кантоновъ. Этотъ фактъ объясняется, главнымъ образомъ, тѣмъ, что въ каждомъ почти кантонѣ существовалъ свой якобинскій клубъ, который и составлялъ ядро собранія; къ якобинцамъ примыкали наивные люди, вѣрившіе въ офиціальныя заявленія и надѣявшіеся, что принятіе конституціи принесетъ съ собою свободу и порядокъ; ибо Конвентъ объявилъ, что какъ скоро конституція будетъ принята, народъ будетъ снова созванъ для избранія новыхъ представителей, вполнѣ достойныхъ его довѣрія. Даже въ департаментахъ, которые стояли за жирондинцевъ и послѣ 31-го мая возстали противъ Конвента, населеніе приняло новую конституцію, видя въ ней средство избѣгнуть междоусобной войны.

Избиратели однако были созваны вовсе не для того, чтобы искренно высказать свое мнѣніе о новой конституціи; отъ нихъ требовалась лишь манифестація въ пользу якобинцевъ. Поэтому вездѣ, гдѣ якобинцы встрѣтили несочувственное имъ настроеніе, они прибѣгали къ застращиванію и насиліямъ. Какъ мало свободы одобрять или не одобрять конституцію было предоставлено избирателямъ, можно судить по протоколамъ собраній и по мѣрамъ, принятымъ противъ тѣхъ, кто подавалъ голосъ противъ якобинскаго проекта. А нѣсколько мѣсяцевъ спустя бывали случаи, что людей гильотинировали «за то, что они подали голосъ противъ конституціи 1793 года».

Такимъ образомъ прошелъ первый актъ политической комедіи, поставленной якобинцами; второй актъ ея былъ разыгранъ въ Парижѣ. Онъ предназначался для того, чтобы обратить въ орудіе якобинцевъ тѣхъ 7.000 делегатовъ, которые были отправлены въ Парижъ кантональными собраніями съ результатами голосованія. Одни изъ нихъ везли съ собой отрицательный отвѣтъ; другіе, въ большемъ числѣ, имѣли въ виду представить замѣчанія на конституціонный актъ, или дополненія къ нему; наконецъ, многіе желали, чтобы этотъ актъ былъ скорѣе примѣненъ къ дѣлу, и для этого Конвентъ распущенъ. У предшествовавшихъ Тэну историковъ нѣтъ рѣчи о такомъ разногласіи; всѣ делегаты одушевлены однимъ духомъ, ихъ патріотическій энтузіазмъ, ихъ братаніе съ якобинцами представлены какъ въ идилліи. Тэнъ, обнаруживъ разногласіе, обличилъ и политическій маневръ якобинцевъ: для подавленія розни противъ делегатовъ заблаговременно были приняты мѣры, и весьма осмотрительныя. Декретомъ Конвента Комитетъ «общественной безопасности» уполномоченъ арестовать «подозрительныхъ делегатовъ»; на Комитетъ возложена обязанность имѣть надзоръ надъ тѣми изъ нихъ, которые снабжены спеціальнымъ порученіемъ и захотѣли бы вербовать въ Парижѣ единомышленниковъ и пособниковъ. «Уже напередъ и еще до прибытія ихъ въ Парижъ, — говоритъ Тэнъ, — якобинизмъ делегатовъ подвергается провѣркѣ — какъ товаръ на таможнѣ — со стороны спеціальныхъ агентовъ исполнительнаго совѣта; среди этихъ агентовъ въ особенности выдается Мальяръ, пресловутый судья сентябрьской рѣзни, со своей свитой «изъ 68 негодяевъ (chenapans) съ усами и длинными саблями, навербованныхъ за б франковъ въ день». По всѣмъ дорогамъ на 15 и 20 льё отъ Парижа делегатовъ останавливаютъ, обыскиваютъ, раскрываютъ ихъ чемоданы, распечатываютъ ихъ письма. У заставъ Парижа ихъ встрѣчаютъ инспектора, назначенные Коммуной подъ предлогомъ, чтобы защитить ихъ отъ женщинъ вольнаго поведенія и отъ мошенниковъ. Ими завладѣваютъ, ведутъ ихъ въ мэрію, снабжаютъ квартирнымъ билетомъ, и пикетъ жандармовъ разводитъ ихъ по-одиночкѣ на отведенныя квартиры. Вотъ они загнаны, какъ бараны, каждый въ своемъ нумерованномъ стойлѣ. Несогласнымъ съ новой конституціей нечего и думать о томъ, чтобы высвободиться и собраться въ отдѣльную партію; съ однимъ изъ такихъ, который приходитъ просить у Конвента зала для себя и своихъ единомышленниковъ, расправляются самымъ внушительнымъ образомъ; его обзываютъ интриганомъ, обвиняютъ въ томъ, что онъ намѣренъ защищать измѣнника Кюстина, записываютъ его имя, грозятъ слѣдствіемъ, говорятъ при немъ о тюрьмѣ въ Аббатствѣ; несчастный ораторъ можетъ почитать себя счастливымъ, что его не заставили слѣдующую же ночь провести въ Аббатствѣ».

Такъ же живо и характерно изображаетъ Тэнъ мѣры, принятыя противъ делегатовъ, прибывшихъ въ Парижъ уже въ готовомъ якобинскомъ настроеніи. Ихъ надлежало сдѣлать еще болѣе ревностными якобинцами. Теряясь въ громадной столицѣ, эти провинціалы нуждаются въ руководителяхъ. Парижская Коммуна дѣлаетъ постановленіе, чтобы жители столицы обнаружили по отношенію къ нимъ «самую пріятную изъ республиканскихъ добродѣтелей — гостепріимство во всей его полнотѣ». Въ силу этого 96 санкюлотовъ, назначенныхъ секціями, ожидаютъ ихъ у мэріи, чтобы быть ихъ провожатыми, ихъ вождями, ихъ наставниками, чтобы помѣшать имъ завести дурныя знакомства, чтобы водить ихъ по клубамъ и стараться довести ихъ разгоряченный патріотизмъ до температуры парижскаго якобинизма. Въ виду этого театрамъ было запрещено оскорблять ихъ пьесами, противными духу революціи, и вмѣнено въ обязанность ставить три раза въ недѣлю драмы «Брутъ», «Кай Гракхъ» и т. п., дышавшія республиканскимъ фанатизмомъ. Одинъ разъ въ недѣлю делегатамъ давалось даровое представленіе, во время котораго раздавались на сценѣ съ ихъ однообразнымъ паѳосомъ (ronflent) «александрійскіе стихи якобинскаго драматурга Мари Шенье, для назиданія делегатовъ, набившихся въ ложахъ за счетъ государственной казны»… «На слѣдующій день делегатовъ стадами ведутъ на галереи Конвента, гдѣ тоже разыгрывается трагедія — классическая и однообразная, — обильная декламаціями и убійствами; но только это уже не вымышленная трагедія, а реальная, и тирады ея раздаются въ прозѣ, а не въ стихахъ. Окруженные наемными крикунами, наши провинціалы рукоплещутъ подобно римлянамъ партера{55}, кричатъ и приходятъ въ экстазъ, какъ и наканунѣ, по сигналу, который имъ подаютъ обычные засѣдатели театра. Такое политическое воспитаніе делегатовъ продолжается потомъ въ разныхъ клубахъ, и такимъ образомъ, со всѣхъ сторонъ охваченные и какъ бы придавленные духотою водолазнаго колокола, они лишь шатаются въ Парижѣ по якобинскимъ кружкамъ (de jacobiniere en jacobiniere), ихъ пульсъ въ этой воспаленной атмосферѣ бьется все чаще и чаще. Многіе изъ нихъ, прибывъ въ Парижъ, были людьми благоразумными и спокойными, но, растерявшись на чужбинѣ и предоставленные вліянію заразы безъ всякихъ предохранительныхъ средствъ, они быстро схватываютъ революціонную горячку».

По достиженіи этого результата, разыгрывается самый парадный актъ — водвореніе якобинцевъ во власти — въ день празднества 10 августа, поставленнаго на сцену знаменитымъ живописцемъ и террористомъ Давидомъ. Празднество это было описано много разъ съ его внѣшней стороны, но никто еще не выяснилъ такъ отчетливо, какъ Тэнъ, его политическаго значенія и его психологическаго эффекта на самихъ актеровъ. Героями дня являются присланные изъ провинцій семь тысячъ делегатовъ; они размѣщены вмѣстѣ съ членами Конвента по ступенямъ, которыя ведутъ къ «алтарю отечества» на Марсовомъ полѣ. На самой верхней ступени старѣйшій изъ делегатовъ стоитъ рядомъ съ президентомъ Конвента; такимъ образомъ, эти семь тысячъ делегатовъ, братаясь и сливаясь съ монтаньярами Конвента, образуютъ съ ними въ полномъ смыслѣ этого слова «настоящую священную гору».

На вершинѣ эстрады президентъ Конвента обращается къ 87 старѣйшимъ изъ делегатовъ, представляющимъ свои департаменты, и вручаетъ имъ ковчегъ, заключавшій въ себѣ конституціонную грамоту и итогъ голосованія; они съ своей стороны отдаютъ ему свои пики, которыя онъ собираетъ въ одинъ пучокъ, какъ символъ единства и нераздѣльности націи. Это моментъ высшаго энтузіазма; со всѣхъ концовъ громадной площади раздаются привѣтственныя ликованія; пушки салютуютъ удвоенными залпами; «небо и земля какъ будто откликаются, чтобы ознаменовать величайшую эпоху въ исторіи человѣчества».

Апологетъ якобинства, или историкъ-декораторъ, увлеклись бы этимъ зрѣлищемъ и изобразили бы въ восторженномъ тонѣ его эффектную сторону — историкъ-психологъ Тэнъ не отвлекается, глядя на него, отъ своего дѣла; онъ спокойно ждетъ этого момента, чтобы произвести свои наблюденія. Конечно, — говоритъ Тэнъ, — делегаты внѣ себя; ихъ нервный аппаратъ, напряженный до крайности, пришелъ въ слишкомъ сильное колебаніе; передъ ихъ очами разверзлось «тысячелѣтнее царство благодати на землѣ. Уже по пути, на площади Бастиліи, многіе обращались съ своею рѣчью къ вселенной; нѣкоторые, «охваченные пророческимъ духомъ», возвѣщали конституціи вѣчное существованіе. Они заявляютъ, что «возрождаются вмѣстѣ съ человѣчествомъ»; они смотрятъ на себя, какъ на творцовъ новаго міра; въ нихъ завершается исторія; будущее — въ ихъ рукахъ, они считаютъ себя богами на землѣ.

Въ этомъ кризисѣ «равновѣсіе разума въ зависимости — какъ у раскачавшихся вѣсовъ — отъ одного толчка, и вотъ подъ толчками фабрикантовъ энтузіазма въ делегатахъ совершается неожиданный поворотъ чувствъ, который уноситъ ихъ въ противоположномъ направленіи». Недаромъ заявляли они въ якобинскомъ клубѣ, что составляютъ съ парижскими якобинцами и террористами Конвента «единую, громадную и страшную гору, которая будетъ извергать огненную лаву на всѣхъ роялистовъ и на всѣхъ слугъ тираніи». Подъ вліяніемъ этого новаго фанатизма ихъ настроеніе круто измѣняется. Они только-что признали новую конституцію какой-то панацеей, а теперь готовы запрятать ее, какъ опасное лекарство, въ тотъ самый ящикъ, который они называютъ ковчегомъ. Они только что провозгласили свободу народа, а теперь готовы увѣковѣчить диктатуру Конвента!

Когда делегаты были доведены до высшей степени психическаго возбужденія, якобинскіе вожаки разыграли три искусно ими задуманныя и обставленныя политическія сцены, значеніе которыхъ рельефно изображено у Тэна. На другой день послѣ празднества, Конвентъ въ своемъ утреннемъ засѣданіи скромно объявляетъ, что его миссія окончена и что онъ приступаетъ къ подготовленію новыхъ выборовъ. Въ тотъ же вечеръ, въ засѣданіи якобинскаго клуба, Робеспьеръ высказываетъ какъ бы мимоходомъ рѣшающее слово: «Я чуть не забылъ самаго главнаго изъ моихъ соображеній; предложеніе, сдѣланное сегодня утромъ, имѣетъ лишь цѣлью замѣну членовъ очищеннаго (отъ жирондинцевъ) нынѣ Конвента — эмиссарами Питта и Кобурга»{56}. Присутствующіе якобинцы, конечно, громко вопіютъ противъ передачи власти врагамъ отечества — и делегаты шумно присоединяются къ нимъ. На другой день, 12 августа, разыгрался въ Конвентѣ заключительный актъ великой политической комедіи. Делегаты съ такимъ напоромъ нахлынули въ залу засѣданія, что весь Конвентъ скучился на лѣвой сторонѣ ея и предоставилъ гостямъ свои мѣста на правой (гдѣ раньше сидѣли жирондинцы) «для ея патріотическаго очищенія». Обезумѣвшіе отъ одушевленія делегаты превратили верховное собраніе французскаго народа въ анархическій клубъ, въ которомъ въ перемежку провозглашались самыя сумасбродныя предложенія. На этомъ дикомъ фонѣ развертывается, однако, во всемъ блескѣ политическій талантъ Дантона. Это былъ, несомнѣнно, самый ведикій моментъ въ жизни этого демагога. Изъ анархическихъ и кровожадныхъ воплей онъ извлекъ принципъ террора, какъ системы, т.-е. якобинской диктатуры. Онъ воспользовался состояніемъ почти невмѣняемости сбитыхъ съ толку делегатовъ для того, чтобы приписать имъ иниціативу террора и провозгласить въ общихъ чертахъ самую программу террора, а именно: заключеніе въ тюрьму «подозрительныхъ», реквизицію всѣхъ нужныхъ людей и припасовъ, сосредоточеніе всей правительственной силы въ рукахъ Комитета общественнаго спасенія и отправленіе восвояси самихъ делегатовъ подъ благовиднымъ предлогомъ. Всѣ эти предложенія были приняты огуломъ, и въ чаду рукоплесканій и криковъ зрители и актеры поклялись исполнить программу террора. Политическій фокусъ удался — le tour est fait — мнимое выраженіе народной воли освятило персоналъ, принципъ и самое названіе террора. Что же касается орудій политической операціи, то теперь оставалось лишь водворить ихъ на мѣсто. Делегаты — а ихъ вмѣшательства и протеста монтаньяры именно и опасались — высылаются каждый въ свое захолустье въ качествѣ агентовъ и миссіонеровъ парижскихъ террористовъ. Нѣтъ болѣе рѣчи о томъ, чтобы ввести въ дѣйствіе новую конституцію; она служила только для отвода глазъ, приманкой, сфабрикованной, чтобы лучше уловить рыбу въ мутной водѣ. По окончаніи ловли, эту приманку убираютъ для храненія въ видномъ мѣстѣ залы, въ маленькомъ художественномъ памятникѣ, по рисунку Давида. «Теперь, — говоритъ Дантонъ, — Конвентъ долженъ быть весь проникнутъ сознаніемъ своего достоинства, ибо онъ нынѣ облеченъ всѣмъ полномочіемъ національной мощи».

Такъ завершилось «завоеваніе» Франціи якобинцами. Тэнъ не придумалъ этого термина, онъ извлекъ его изъ офиціальнаго языка партіи, захватившей власть. Якобинцы вполнѣ сознавали, что ихъ торжество надъ большинствомъ обусловливалось насиліемъ: республика, — говорили они, — только тогда будетъ упрочена, «когда санкюлоты, единственные представители націи, единственные граждане, будутъ царствовать по праву завоеванія» (régneront par droit de conquête). Якобинцы поняли, что они имѣютъ противъ себя не только побѣжденныхъ противниковъ, роялистовъ, конституціоналистовъ, жирондинцевъ или федералистовъ, но и всю массу «равнодушныхъ» (les indifférents). Поэтому ихъ власть, добытая насиліемъ, могла держаться лишь съ помощью насилія — терроръ естественно вытекалъ изъ такого порядка вещей. «Мы должны карать всякаго, — говорили они, — кто относится пассивно къ республикѣ и ничего для нея не сдѣлалъ»… «Между народомъ и его врагами нѣтъ ничего общаго, кромѣ меча; надо властвовать силою меча надъ тѣми, кѣмъ нельзя управлять въ силу права».

Поэтому первымъ словомъ новыхъ властителей — открытое заявленіе объ отмѣнѣ конституціи. «При обстоятельствахъ, въ которыхъ находится республика, говоритъ Сенъ-Жюстъ, 10 окт., конституція (принятая народомъ) не можетъ быть утверждена. Она бы обезпечила всякія нападенія на свободу, потому что лишила бы правительство необходимаго права примѣнять насиліе для ихъ подавленія». Теперь не до того, чтобы «управлять согласно принципамъ мира и естественной справедливости». Эти принципы хороши среди «друзей свободы»; но они неумѣстны во взаимныхъ отношеніяхъ между патріотами и ихъ недоброжелателями. Эти послѣдніе стоятъ «внѣ народа, внѣ закона», внѣ общественнаго договора; это взбунтовавшіеся рабы, которыхъ можно только карать или принуждать.

Сообразно съ этимъ якобинцы организуются и упрочиваются во власти; они устраняютъ народъ отъ всякаго участія въ верховной власти и потому лишаютъ его права избирать своихъ мѣстныхъ администраторовъ и законодателей. «При обыкновенномъ способѣ правленія, — говоритъ Кутонъ, — народу принадлежитъ право избранія, вы не можете его лишить этого права. При чрезвычайномъ же порядкѣ управленія (dans le gouvernement extraordinaire) всякій починъ (impulsion) долженъ исходить изъ центральной власти и самыя избранія должны совершаться Конвентомъ». Этими словами Конвентъ провозглашаетъ принципъ, примѣненный къ дѣлу потомъ «первымъ консуломъ». «Избирательныя собранія, — вторитъ Кутону послушный и смѣтливый Бареръ — это монархическія учрежденія, они пропитаны роялизмомъ; въ этотъ моментъ революціи ихъ надо тщательно избѣгать». Для того, чтобы народъ не ропталъ и повиновался, у него отбираютъ оружіе, которымъ онъ свободно и произвольно пользовался въ первые годы революціи, и его подчиняютъ якобинской полиціи; съ этою цѣлью устроиваютъ по возможности въ каждой общинѣ «революціонный (полицейскій) комитетъ». По словамъ Дантона, «эти комитеты учреждены для того, чтобы установить диктатуру гражданъ, преданныхъ свободѣ, надъ подозрительными». Въ виду того, что «истинные граждане» со всѣхъ сторонъ окружены подозрительными и равнодушными, необходимо, по выраженію Бильо-Варенна, чтобы мечъ Дамокла висѣлъ отнынѣ повсюду, по всему пространству государства.

Приведенныя сейчасъ офиціальныя заявленія новаго якобинскаго правительства показываютъ, какой коренной переворотъ въ воззрѣніяхъ правителей на управляемыхъ совершился во Франціи вмѣстѣ съ захватомъ власти якобинцами. Никто изъ предшествовавшихъ Тэну историковъ не выставилъ такъ ярко этого факта; даже историки, спеціально задавшіеся цѣлью прослѣдить исторію террора, не сумѣли этого сдѣлать. Вотъ какимъ образомъ изображаетъ Тэнъ происшедшую тогда перемѣну.

«До сихъ поръ слабость законнаго правительства была безпредѣльна. Въ теченіе четырехъ лѣтъ, изъ кого бы оно ни состояло, оно встрѣчало постоянное и повсемѣстное неповиновеніе. Въ теченіе четырехъ лѣтъ, изъ кого бы оно ни состояло, оно не дерзало прибѣгать къ силѣ, чтобы заставить себѣ повиноваться. Набираемые изъ образованныхъ и благовоспитанныхъ классовъ правители, получая власть, приносили съ собою предразсудки и чувствительность вѣка; подъ властью господствовавшаго догмата, они отступали передъ волею толпы и, слишкомъ вѣря въ права человѣка, они слишкомъ мало вѣрили въ права магистрата; къ тому же, по гуманности, они питали отвращеніе къ крови и, не желая подавлять другихъ, допускали принужденіе надъ собою. Такимъ образомъ, съ 1-го мая 1789 г. по 2-е іюня 1793 г. они законодательствовали и администрировали среди сотенъ бунтовъ, оставшихся почти безнаказанными, и ихъ конституція — злокачественный плодъ теоріи и страха — лишь превратила самопроизвольную анархію въ анархію узаконенную. Намѣренно, изъ недовѣрія къ принципу власти, они разслабили правительство, свели короля къ положенію декоративнаго автомата, почти уничтожили центральную власть, сверху до низу по всей іерархической лѣстницѣ: всѣ начальствующія лица утратили свою власть надъ подчиненными, министръ надъ администраціей департаментовъ, департаменты надъ управленіями округовъ, окружныя администраціи — надъ общинами; во всѣхъ вѣдомствахъ начальникъ, не назначаемый свыше, а избираемый на свою должность подчиненными, подпалъ зависимости отъ нихъ. Съ той поры всѣ посты, гдѣ еще держалась власть, оказались изолированными и беззащитно предоставлялись нападающимъ, становясь жертвою легкой добычи; а въ довершеніе всего, декларація правъ, провозгласивши, по выраженію Марата, юрисдикцію «довѣрителей надъ ихъ приказчиками» (des commettants sur les commis) призывала всѣхъ желавшихъ занять эти посты — брать ихъ приступомъ. Тогда образовалась партія, которая кончила тѣмъ, что стала шайкой; при ея крикахъ, подъ ея угрозами и пиками, въ Парижѣ и въ провинціяхъ, на выборахъ и въ Законодательномъ собраніи, большинство вездѣ молчало, меньшинство голосовало, постановляло и царствовало. Законодательное собраніе было очищено, король свергнутъ съ престола, Конвентъ изувѣченъ. Изъ всѣхъ гарнизоновъ центральной цитадели, въ ней чередовавшихся, роялистовъ, конституціоналистовъ, жирондинцевъ — ни одинъ не умѣлъ защищаться, организовать «исполнительную власть», вынуть изъ ноженъ мечъ, дѣйствовать имъ на улицѣ! При первомъ нападеніи, иногда просто при первомъ требованіи, всѣ эти гарнизоны сдавали свое оружіе, и главная цитадель, подобно всѣмъ прочимъ общественнымъ укрѣпленіямъ, была занята якобинцами».

Этотъ характеръ правительственной политики, столь образно здѣсь очерченный Тэномъ, эта неувѣренность въ себѣ и нерѣшительность власти ведутъ, однако, свое начало не съ 1789 года. Его корни можно прослѣдить глубоко въ нѣдрахъ стараго порядка. Въ этомъ отношеніи необходимо напомнить цѣнныя наблюденія, сдѣланныя Токвилемъ надъ правительствомъ стараго порядка и основанныя на долгомъ изученіи неизданной административной переписки министерства съ интендантами. Высказанныя по этому случаю замѣчанія Токвиля тѣмъ болѣе интересны, что они сдѣланы непреднамѣренно, безъ всякаго желанія объяснить ходъ революціонной катастрофы.

Указавъ на то, что бюрократическая централизація утверждалась среди провинціальныхъ и сословныхъ особенностей и привилегій путемъ постепенныхъ захватовъ, Токвиль объяснялъ этимъ способомъ ея возникновенія самый характеръ новой власти. «Правительство, — говоритъ онъ, — плохо сознавало предѣлы своей власти; ни одно изъ его правъ не было ни точно формулировано, ни прочно установлено; область его дѣйствій стала очень обширна, но оно двигалось въ ней нетвердымъ шагомъ, какъ въ мѣстности неизвѣданной. Мѣстная администрація (Токвиль разумѣетъ интендантовъ, которыхъ правительство брало не изъ аристократіи), сознавая свое недавнее и незнатное происхожденіе, была всегда робка въ своихъ дѣйствіяхъ, какъ только встрѣчала препятствіе на своемъ пути. Когда читаешь переписку министровъ и интендантовъ XVIII вѣка, изумляешься поразительному зрѣлищу того, какъ правительство, — столь склонное къ захватамъ и деспотизму, пока никто не отказывалъ ему въ повиновеніи, — смущается передъ малѣйшимъ сопротивленіемъ, какъ самая легкая критика его тревожитъ, какъ самый незначительный шумъ выводитъ его изъ себя, и какъ оно тогда останавливается, колеблется, вступаетъ въ переговоры и дѣлаетъ уступки, нерѣдко далеко отступая отъ естественныхъ предѣловъ своего могущества. Изнѣженный эгоизмъ Людовика XV и доброта его преемника способствовали установленію такой внутренней политики. Этимъ государямъ, конечно, никогда не приходила мысль, что у нихъ могутъ отнять престолъ» (Tocq., «A. R.», р. 191). Итакъ, указанная Тэномъ — за первые четыре года революціи — политика послабленія имѣла глубокіе корни въ административномъ строѣ и нравахъ страны. Тѣмъ радикальнѣе и рѣзче былъ переворотъ въ правительственныхъ и административныхъ пріемахъ, произведенный якобинцами, когда они захватили верховную власть.

На этотъ разъ, по метафорѣ Тэна, гарнизонъ, занявшій цитадель правительства, оказался совершенно другого пошиба. Изъ большой массы французскаго народа, миролюбивой по своимъ нравамъ и цивилизованной въ своихъ чувствахъ, революція подобрала людей настолько фанатическихъ или дикихъ, или же испорченныхъ, что у нихъ вполнѣ утратилось всякое уваженіе къ другимъ; этотъ новый гарнизонъ состоитъ изъ сектантовъ, ослѣпленныхъ догматомъ, изъ убійцъ, зачерствѣлыхъ въ своемъ ремеслѣ, честолюбцевъ, судорожно цѣпляющихся за свои мѣста. По отношенію къ человѣческой жизни и собственности у этихъ людей нѣтъ никакой совѣстливости, ибо они приноровили теорію къ своимъ нуждамъ и свели народовластіе къ собственной власти. По мнѣнію якобинца, общественное дѣло — его достояніе, а общественное дѣло въ его глазахъ поглощаетъ собою всякое частное дѣло, простирается на тѣло и на душу, на имущество и совѣсть каждаго; такимъ образомъ, все ему принадлежитъ; въ силу того только, что онъ якобинецъ, онъ самымъ законнымъ образомъ становится царемъ и папою. Ему нѣтъ дѣла до дѣйствительной воли существующихъ на свѣтѣ французовъ; его полномочіе основано не на ихъ голосованіи, оно исходитъ свыше; оно ему дано въ силу Истины, Разума и Добродѣтели. Такъ какъ одинъ онъ просвѣщенъ и одинъ онъ патріотъ, то онъ одинъ достоинъ власти, и его властолюбивая гордость признаетъ во всякомъ сопротивленіи — преступленіе. Если большинство протестуетъ, то это потому, что оно тупо или извращено; въ силу этихъ двухъ причинъ оно заслуживаетъ того, чтобы его проучили, и оно должно быть проучено. Сообразно съ этимъ и съ самаго начала якобинецъ не зналъ другого дѣла, какъ бунтъ и узурпацію, грабежи и убійства, покушенія противъ частныхъ лицъ, противъ властей, противъ законодательныхъ собраній, противъ закона, противъ государства. Нѣтъ насилій, которыхъ онъ бы не совершалъ; по инстинкту онъ всегда ведетъ себя властителемъ; въ качествѣ частнаго человѣка или клубиста онъ уже считалъ себя властелиномъ, а теперь, когда власть стала ему принадлежать по закону, онъ не помышляетъ отъ нея отказаться — тѣмъ болѣе, что если онъ допуститъ послабленіе, онъ погибнетъ: чтобы спастись отъ эшафота, у него вѣдь нѣтъ другого убѣжища, кромѣ диктатуры! Подобный человѣкъ не дастъ себя прогнать, какъ его предшественники; совершенно наоборотъ, онъ заставитъ себя слушать во что бы то ни стало; онъ не задумается возстановить центральную власть и правительственный органъ; онъ прицѣпитъ къ нему весь механизмъ мѣстной администраціи, который былъ отдѣленъ отъ него; онъ вновь приспособитъ старую нагнетательную машину и будетъ орудовать ею болѣе сурово, болѣе деспотично и съ большимъ презрѣніемъ къ частнымъ правамъ и къ общественной свободѣ, чѣмъ Людовикъ XIV и Наполеонъ.

Приведенная характеристика якобинцевъ проливаетъ яркій свѣтъ на два капитальныхъ факта въ исторіи революціи; она объясняетъ, почему именно якобинцы были виновниками того перелома во внутренней политикѣ Франціи, который заключался въ замѣнѣ системы «послабленія» системой «диктатуры»: якобинская партія представляла собою меньшинство и потому могла держаться во главѣ Франціи только деспотическими мѣрами; затѣмъ якобинская партія, по личному характеру своихъ членовъ, не знала тѣхъ гуманныхъ и нравственныхъ соображеній, которыя удерживали прежнія правительства отъ крутыхъ мѣръ; наконецъ, большинство якобинцевъ по своимъ хищническимъ инстинктамъ видѣли во власти лишь средство безпощадной эксплуатаціи подвластныхъ. Во-вторыхъ, сдѣланная Тэномъ характеристика даетъ и новую точку зрѣнія на присвоеніе якобинцами диктатуры — новую оцѣнку ея. Въ прежнее время, особенно благодаря сочиненіямъ Тьера и Минье, захватъ якобинцами диктатуры разсматривался лишь какъ патріотическій подвигъ, спасшій Францію въ моментъ иностраннаго нашествія. Стоявшіе тогда во главѣ государства жирондинцы, вслѣдствіе отсутствія политическаго смысла или недостатка патріотизма (Мишле), оказались неспособными исполнить выпавшую на ихъ долю задачу и уже готовы были предоставить Парижъ и Францію до самой Луары непріятелю. Якобинская диктатура спасла цѣлость и единство Франціи и обезпечила за ней плоды революціи. Ученыя изслѣдованія Токвиля, хотя онъ по своимъ политическимъ идеаламъ и гуманному духу не сочувствовалъ якобинцамъ, также содѣйствовали косвенно ихъ оправданію. Токвиль выяснилъ, что централизація, характеристическая черта современной Франціи, была дѣломъ монархіи и уже укоренилась въ значительной степени при старомъ порядкѣ. Въ виду этого якобинцы, своей диктатурой окончательно установившіе правительственную централизацію, являлись исполнителями историческаго завѣта Франціи, вѣрными сынами ея политической традиціи. Изображеніе Тэна отнимаетъ у якобинцевъ всякую заслугу и героизмъ въ этомъ отношеніи: если послѣ анархіи и было нужно усиленіе власти, если возстановленіе централизаціи, созданной прежнимъ строемъ, и было неизбѣжно, то и это не служитъ оправданіемъ диктатуры якобинцевъ. Эта диктатура была лишь слѣдствіемъ узурпаціи власти со стороны партіи (faction) деспотической и хищнической по своимъ инстинктамъ; якобинцы не дали Франціи политической организаціи, сознательной, составленной по обдуманному плану, — ихъ господство было лишь временнымъ порабощеніемъ завоеванной страны и систематической эксплуатаціей порабощенныхъ.

Деспотизмъ, которому якобинцы подвергли Францію, находился, конечно, въ діаметральномъ противорѣчіи съ принципами и завѣреніями самой этой партіи, провозглашенными ею въ то время, когда она находилась еще въ оппозиціи и стремилась къ захвату власти. Къ заслугамъ Тэна по исторіи якобинцевъ нужно причислить и ту проницательную, безпощадную критику, съ которою онъ раскрываетъ это противорѣчіе. «Вчера еще, — говоритъ Тэнъ, — якобинецъ преувеличивалъ права управляемыхъ до полнаго уничтоженія правъ правителей; съ завтрашняго дня онъ начнетъ преувеличивать права правителей до полнаго уничтоженія правъ управляемыхъ. По его рѣчамъ, народъ — полный властелинъ, и однако онъ самъ будетъ обращаться съ народомъ, какъ съ рабомъ. По его рѣчамъ, правительство — лишь слуга; на дѣлѣ, однако, онъ предоставитъ правительству всѣ полномочія султана. Онъ только-что изобличалъ, какъ преступленіе, всякое хотя бы малѣйшее проявленіе государственной власти; теперь онъ будетъ наказывать, какъ преступленіе, малѣйшее сопротивленіе этой власти» (III, 1).

Для осуществленія этой новой деспотической власти во главѣ якобинскаго государства поставленъ Комитетъ общественнаго спасенія изъ 12 членовъ. Номинально власть поровну распредѣлена между всѣми двѣнадцатью: фактически она сосредоточивается въ немногихъ рукахъ. Нѣкоторые изъ нихъ играютъ совершенно второстепенную роль, между прочимъ Бареръ, всегда готовый риторъ или редакторъ, секретарь и офиціальный глашатай; другіе, а именно спеціалисты Жанъ Бонъ, Ленде, особенно Пріёръ и Карно, зарываются каждый въ своемъ департаментѣ, — морскомъ, военномъ, провіантскомъ — съ полнымъ полномочіемъ, взамѣнъ котораго они даютъ свою подпись политическимъ вожакамъ. Эти-то такъ называемые «государственные люди», Робеспьеръ, Кутонъ, Сенъ-Жюстъ, Бильо-Вареннъ, Колло-д'Эрбуа, — настоящіе государи — и даютъ всему общее направленіе, хотя на самомъ дѣлѣ ихъ полномочіе должно быть ежемѣсячно возобновляемо.

При условіяхъ, въ которыхъ находится Конвентъ, его голосованіе, напередъ обезпеченное — почти что пустая формальность. Болѣе покорный, чѣмъ парламентъ при Людовикѣ XIV, онъ безъ преній принимаетъ всѣ декреты, которые Комитетъ ему подноситъ совершенно готовыми. Онъ ничто иное, какъ палата для регистраціи законовъ (chambre d’enregistrement), — даже менѣе того, ибо онъ отказался отъ права составленія своихъ собственныхъ комиссій; онъ возложилъ это на Комитетъ общественнаго спасенія и голосуетъ цѣликомъ списки именъ, которые ему подносятъ. Конечно, Комитетъ вноситъ въ эти списки только имена своихъ довѣренныхъ или креатуръ. Такимъ образомъ Комитету принадлежитъ во всемъ объемѣ законодательная и парламентарная власть.

А условія, въ которыхъ находился Конвентъ во время террора, изображены Тэномъ въ слѣдующей поразительной картинѣ.

«Въ Тюльери, въ большомъ помѣщеніи театра, обращеннаго въ залу засѣданія, возсѣдаетъ всемогущій Конвентъ; каждый день, среди торжественной обстановки, онъ обсуждаетъ дѣла государства; его декреты, принимаемые со слѣпымъ повиновеніемъ, наводятъ страхъ на Францію и перевертываютъ вверхъ дномъ всю Европу. Издали его величіе страшно: онъ болѣе величавъ, чѣмъ сенатъ въ республиканскомъ Римѣ. Вблизи дѣло совсѣмъ иное: неоспоримые государи, его составляющіе — рабы, живущіе въ постоянномъ пароксизмѣ страха; и не безъ основанія! — ибо нигдѣ, даже въ тюрьмѣ, нѣтъ такого принужденія и жизнь такъ мало необезпечена, какъ на ихъ скамьяхъ. Начиная съ іюня 1793 г., ихъ неприкосновенная обитель, великій офиціальный резервуаръ, изъ котораго истекаетъ всякая законная власть, превратилась въ какой-то садокъ, въ который погружается революціонная сѣтка и безъ промаха извлекаетъ оттуда рыбъ одну за другой, по выбору или заразъ цѣлыми дюжинами — сначала 67 жирондинскихъ депутатовъ, казненныхъ или объявленныхъ въ опалѣ; потомъ 73 члена правой стороны, арестованныхъ однимъ налетомъ революціонной бури и посаженныхъ въ тюрьму; затѣмъ выдающихся якобинцевъ — Осселена, арестованнаго 19 брюмера, Базира, Шабо и Делоа, преданныхъ обвиненію 24 брюмера, Фабра д’Эглантина, арестованнаго 24 нивоза, Бернарда, гильотинированнаго 3 плювіоза, Анахарзиса Клоца, гильотинированнаго 3 жерминаля, Эро де-Сешеля, Филиппо, Лакруа, Камиля Демулэна и Дантона, гильотинированныхъ съ нѣсколькими другими 10 жерминаля, Симонда, гильотинированнаго 24 жерминаля, Осселена, гильотинированнаго 28 мессидора».

Что же касается до исполнительной и административной власти, то министры превращены въ приказчиковъ Комитета: они приходятъ ежедневно, въ указанный часъ, получать его распоряженія и приказы; они представляютъ ему мотивированный списокъ всѣхъ агентовъ, которыхъ они разсылаютъ въ департаменты и за границу; они запрашиваютъ Комитетъ по поводу малѣйшихъ подробностей; это писцы, простыя машины или манекены, настолько ничтожные, что подъ конецъ ихъ лишаютъ и титула, и обязанность «комиссара для внѣшнихъ сношеній» поручена бывшему школьному учителю, безтолковому клубному засѣдателю, герою бильярда и кабачка, едва способному прочитывать бумаги, которыя ему приносятъ для подписи въ кафе, гдѣ онъ проводитъ свои дни. — Такимъ образомъ вторую власть въ государствѣ Комитетъ превратилъ въ свою дворню (une escouade de domestiques), a первую — въ толпу клакеровъ.

По тому, во что Конвентъ превратилъ министровъ, можно судить и объ организаціи, которую онъ далъ администраціи провинцій. Первымъ дѣломъ Учредительнаго собранія была отмѣна интендантовъ (губернаторовъ). Первымъ дѣломъ Конвента было возстановленіе ихъ въ худшемъ видѣ. Конвентъ еще болѣе сузилъ и безъ того не широкія права поставленныхъ во главѣ департаментовъ директорій (земскихъ управъ). Но настоящими правителями провинцій, проводниками и слѣпыми орудіями правительственнаго деспотизма стали при якобинскомъ правительствѣ комиссары, временно посылавшіеся Комитетомъ иногда по одному, иногда по двое въ провинцію. Эти комиссары Конвента были безусловными, безконтрольными диктаторами въ своей провинціи и въ то же время рабами своихъ товарищей въ Комитетѣ общественнаго спасенія. Ежеминутно они могли ожидать, что ихъ вызовутъ въ Парижъ для кроваваго отвѣта; сплошь и рядомъ являлись къ нимъ довѣренныя лица парижскихъ диктаторовъ, иногда совсѣмъ молодые люди, для контроля надъ ними или для смѣны ихъ. Диктаторы проливали кровь, дрожа за свою собственную. «Пего же вы хотите, — чтобы я самъ пошелъ на гильотину?» — спросилъ Карье, когда его просили пощадить сдавшихся добровольно вандейцевъ: — «я не могу спасти этихъ людей». Какъ и его товарищи въ Конвентѣ, комиссаръ казнитъ изъ страха передъ казнью; но его положеніе хуже, ибо онъ дѣлаетъ свои распоряженія не на бумагѣ, а все, что онъ приказываетъ, приводится въ исполненіе тутъ же, на его глазахъ. Если самъ онъ родомъ изъ управляемой имъ провинціи, то онъ лично знаетъ людей, которыхъ губитъ; они для него не пустыя имена, не цифры, а живые образы, неотвязчивыя воспоминанія. Конфискованная имъ серебряная посуда проходитъ черезъ его руки; передъ его домомъ тянутся ряды людей, отправляемыхъ въ тюрьмы; нерѣдко самая гильотина работаетъ передъ его окнами; онъ живетъ въ домѣ жертвъ, имъ казненныхъ, спитъ въ ихъ постели, пьетъ вино изъ ихъ погреба. При такомъ непосредственномъ, такъ сказать, физическомъ соприкосновеніи съ жертвами, «всемогущество палача создаетъ вокругъ него какую-то зачумленную атмосферу, противъ которой не можетъ устоять никакое здоровье. Возвращенный въ условія, отравлявшія его существо въ дикихъ странахъ и въ варварскія эпохи, человѣкъ снова подвергается нравственнымъ недугамъ, отъ которыхъ онъ, какъ можно было думать, навсегда избавился; язвы дальняго Востока и среднихъ вѣковъ, забытая и повидимому исчезнувшая проказа, чумныя болѣзни, доступъ которымъ въ цивилизованныя страны казался навсегда закрытымъ, возвращаются и проявляются въ душѣ его гнойными нарывами и струпьями!»

Всѣ грубые и гадкіе инстинкты, которые сдерживаетъ въ дикихъ натурахъ зависимость отъ окружающаго ихъ цивилизованнаго общества, вырываются на просторъ подъ покровомъ безусловной власти и полной безнаказанности. Взгляните у Тэна на Дюкене — это какое-то подобіе «дога, который постоянно лаетъ и кусается и всего болѣе свирѣпъ послѣ того, какъ онъ насытился». Это сравненіе съ догомъ — какъ бы контуръ образа, наполненный у Тэна многочисленными фактами, придающими самому образу живую и ужасающую реальность. Не станемъ останавливаться на этихъ фактахъ и не будемъ также приводить грубыхъ и циническихъ выходокъ Дюмона съ просительницами, пришедшими умолять его о пощадѣ ихъ мужей. Публичныя оскорбленія, которыя онъ имъ наносилъ, издѣваясь надъ ними съ ордою своихъ пособниковъ, представляются неправдоподобными для страны, которая въ правѣ была гордиться рыцарскимъ обращеніемъ съ женщиной. Этотъ Дюмонъ{57}, съ «рожей бѣлаго негра», изъ деревенскаго стряпчаго сталъ "царемъ Пикардіи» и халифомъ на часъ; но онъ хорошо сумѣлъ воспользоваться своимъ халифствомъ, въ воспоминаніи о которомъ у него остались великолѣпно меблированный дворецъ и имѣніе въ четыреста тысячъ ливровъ. До невѣроятныхъ размѣровъ дошло также и проявленіе другихъ грубыхъ инстинктовъ, — пьянства, обжорства и распутства, — отъ самыхъ грубыхъ формъ, напоминающихъ лагерь Валенштейновскихъ наемниковъ, до самыхъ эпикурейскихъ… А что творили въ пьяномъ видѣ эти комиссары! Въ Тарбѣ Монетье, явившись въ революціонный трибуналъ весьма разгоряченный обильнымъ пиршествомъ, сталъ самъ допрашивать подсудимаго, бывшаго офицера, присудилъ его къ гильотинѣ и приказалъ казнить тотчасъ же, ночью, при свѣтѣ факеловъ… Па слѣдующее же утро, встрѣтившись съ предсѣдателемъ суда, Монетье говоритъ ему: «Хорошаго же страха нагнали мы вчера вечеромъ на бѣднаго Ласалля!» — «Какъ хорошаго страха?» — изумляется тотъ: — «вѣдь Ласалль казненъ!» — Диктаторъ забылъ, что онъ приказалъ совершить казнь. У одного отъ опьянѣнія развивается кровожадность, у другого являются нечистоплотныя замашки. Разсказавъ то, что продѣлалъ въ театрѣ Дартигуатъ — одинъ изъ худшихъ тирановъ юга, постоянно пьяный, Тэнъ имѣлъ право сказать: «на этотъ разъ обнаружился звѣрь въ своемъ естественномъ видѣ; весь покровъ, который соткали для него вѣка и въ который облекла его цивилизація, послѣднее человѣческое одѣяніе спали съ него: глазамъ предстало первобытное животное, свирѣпый и чувственный горилла, повидимому, укрощенный, но неизмѣнно торчащій внутри человѣка и выскочившій наружу въ болѣе гадкомъ видѣ, чѣмъ онъ былъ въ первые дни своего бытія, — подъ вліяніемъ диктатуры, сопровождаемой пьянствомъ».

Разгульная и распутная жизнь требуетъ большихъ расходовъ: диктатура доставляетъ нужныя для этого средства и много больше для удовлетворенія алчности и для наживы; баснословны грабительства, которыми наполнены составленные Тэномъ формулярные списки всесильныхъ комиссаровъ. Но все это представляетъ довольно обыкновенное явленіе, все это встрѣчается вездѣ, гдѣ люди могли безнаказанно злоупотреблять своей властью и удовлетворять своимъ страстямъ. Характерною особенностью якобинцевъ является съ точки зрѣнія Тэна то, что ихъ диктатура не только разнуздывала въ человѣкѣ животное, но доводила его до помѣшательства, пробуждала въ немъ, какъ выражается Тэнъ, безумца (le fou). У большинства этихъ «амбулаторныхъ сатраповъ» психическое равновѣсіе нарушено слишкомъ громаднымъ прыжкомъ отъ прежняго ничтожества къ безграничной власти, которой они облечены. Недавно они еще были у себя на родинѣ безвѣстными адвокатами или медиками, агитаторами мѣстнаго клуба; вчера еще они терялись въ массѣ Конвента, молча подавая свой голосъ, а теперь произвольно распоряжаются цѣлымъ департаментомъ; въ ихъ рукахъ имущество, свобода, жизнь полмилліона людей. Поэтому, подобно вѣсамъ, на которые возложена несоразмѣрная тяжесть, ихъ разсудокъ накренился. Ихъ притязанія не знаютъ границы. Многіе, не довольствуясь гражданскою властью, хотятъ командовать арміей, обращаются съ офицерами и генералами, какъ съ лакеями. «Я знать не хочу ни генераловъ, ни статскихъ, — говорилъ офицерамъ нѣкто Гастонъ, бывшій мировой судья; — что касается до министра, то онъ — пѣшка (chien dans un jeu de quilles); одинъ я долженъ здѣсь командовать, и вы будете мнѣ повиноваться». А товарищъ его объявляетъ, что генералы ни на что не нужны, что всѣ ихъ тактическіе и стратегическіе разсчеты, всѣ эти палатки, лагери и редуты — безполезны. Натискъ съ холоднымъ оружіемъ — вотъ отнынѣ единственная стратегія, подобающая французамъ. «Поэтому они только и знаютъ, что смѣщать генераловъ, разстроивать кадры, идти впередъ наугадъ, съ закрытыми глазами, расточать безполезно жизнь солдатъ, подвергать отрядъ пораженію, иногда подводить самихъ себя подъ смерть — и они бы все погубили, еслибы послѣдствія ихъ неспособности и кичливости не искупались героизмомъ офицеровъ и энтузіазмомъ солдатъ».

Какая разница между этимъ изображеніемъ и хвастливой эпопеей якобинства у Тьера, гдѣ якобинцамъ приписывалось спасеніе Франціи отъ нашествія непріятеля и организація первыхъ побѣдъ республиканскаго войска! Если самомнѣніе комиссаровъ доходило до такого безумія въ виду вооруженныхъ непріятельскихъ армій, то въ области внутренняго управленія ихъ произволъ не зналъ никакихъ предѣловъ; судъ, торговлю, промышленность, земледѣліе — они все ставили вверхъ дномъ. Въ своихъ депешахъ они хвастались разрушеніемъ и опустошеніемъ, которое производили — какъ будто въ этомъ заключалась ихъ миссія. Установивъ, что безграничность полномочій и безнаказанность пошатнули разсудокъ комиссаровъ и вызвали бредъ величія, Тэнъ слѣдитъ за тѣмъ, какъ умственное ихъ разстройство принимаетъ разныя формы, смотря по ихъ характеру и темпераменту. У однихъ пароксизмъ разрушенія и кровожадности протекаетъ быстрѣе; они приходятъ въ упоеніе отъ своей власти и поддаются лести, какъ, напр., Изабо, который послѣ проскрипціи начинаетъ играть въ Бордо роль снисходительнаго и популярнаго диктатора. Онъ съ удовольствіемъ смотритъ въ театрѣ пьесу, въ которой «пастушки свиваютъ изъ цвѣтовъ гирлянду, изображающую слова: «Изабо, свобода, равенство»; онъ милостивой улыбкой поощряетъ художника, который представляетъ ему гравюру съ надписью «Событіе, случившееся при Изабо, представителѣ народномъ». На улицѣ предъ нимъ снимаютъ шляпы, ему рукоплещутъ и кричатъ: «Да здравствуетъ Изабо, спаситель Бордо, нашъ другъ, нашъ, отецъ!» У товарища его Тальена, бывшаго сентябрьскаго убійцы, пароксизмъ кровожадности смѣняется безсмѣннымъ припадкомъ обжорства. «Сынъ повара изъ великосвѣтскаго дома, — говоритъ Тэнъ съ саркастической усмѣшкой, — Тальенъ, безъ сомнѣнія, сохранилъ фамильныя традиціи; вся его провинція для него лишь громадный буфетъ, и онъ, подобно метръ-д’отелю въ «Жиль-Блазѣ», съѣдаетъ все, что можетъ съѣсть, а остальное обращаетъ въ деньги».

Совсѣмъ иныя послѣдствія влечетъ за собой ненормальное состояніе ума у людей съ болѣе тяжелымъ и мрачнымъ темпераментомъ; оно сопровождается пораженіемъ всего нервнаго аппарата и постояннымъ, болѣзненнымъ раздраженіемъ. Тэнъ выставляетъ нѣсколькихъ представителей этого патологическаго типа. Ихъ изображеніе — рядъ скорбныхъ листовъ изъ трактата душевной патологіи. Возьмите, напр., Лебона: сынъ мелкаго судебнаго пристава, онъ былъ учителемъ въ школѣ ораторіанцевъ, присягнулъ новому церковному уставу и получилъ за это мѣсто деревенскаго патера; но приходъ не хочетъ его знать; его родная мать въ ужасѣ отъ того, что она считаетъ отступленіемъ сына отъ вѣры, сходитъ съ ума и попадаетъ въ домъ умалишенныхъ. Два года спустя, 28-лѣтній Лебонъ возвращается на родину членомъ Конвента и всемогущимъ проконсуломъ. Первымъ его дѣломъ — собрать своихъ прежнихъ прихожанъ и задать имъ вопросъ: «Кто бы изъ васъ подумалъ, что я возвращусь въ санѣ народнаго представителя съ безграничными полномочіями?»

На этой высотѣ у него закружилась голова, и онъ помѣшался на томъ, что его недостаточно уважаютъ и чтутъ. Когда, при его входѣ въ ложу, дамы, сидѣвшія въ первомъ ряду, не встали съ своихъ мѣстъ, онъ пришелъ въ бѣшенство, началъ бѣгать и яростно вопить противъ «франтихъ, которыя не хотятъ побезпокоиться ради представителя 25 милліоновъ людей; въ прежнее время для какого-нибудь принца всѣ бы уступили свое мѣсто, но вѣдь народный депутатъ поважнѣе самого короля». Этотъ образъ короля укореняется въ его мысляхъ, и онъ входитъ въ его роль, вездѣ чуетъ заговоры и козни и одержимъ какими-то припадками ярости. Въ Аррасѣ (во Фландріи) онъ на улицѣ слышитъ, что проходящая мимо него молодая дѣвушка говоритъ съ матерью по-фламандски. Это ему кажется подозрительнымъ. «Куда ты идешь?» — спрашиваетъ онъ. Дѣвушка, его не знавшая, отвѣчаетъ: «Какое тебѣ дѣло?» Лебонъ приказываетъ посадить въ тюрьму дѣвушку, вмѣстѣ съ ея матерью и отцомъ. На бульварѣ онъ встрѣчаетъ другую дѣвушку въ сопровожденіи матери, читающую книгу. Онъ требуетъ книгу, мать подаетъ ее; это былъ популярный въ то время романъ — «Кларисса», героиней котораго была добродѣтельная дѣвица. Протягивая руку, чтобы получить назадъ книгу, дочь сказала Лебону: «Въ ней уже, конечно, ничего нѣтъ подозрительнаго!» На это изступленный Лебонъ ударомъ кулака сбиваетъ съ ногъ дѣвушку, приказываетъ обыскать мать и дочь и самъ отводитъ ихъ въ полицію. Онъ пріѣзжаетъ въ Камбрэ; узнавъ, что тамъ, по составленіи протокола, отпустили домой женщину, продавшую бутылку вина дороже установленной Конвентомъ таксы, онъ какъ бѣшеный бросается въ городской магистратъ и требуетъ, чтобы всѣ присутствующіе прошли въ залу засѣданія. Дежурный чиновникъ отворяетъ ведущую туда дверь, но Лебонъ, который не знаетъ ни лицъ, ни мѣста, кричитъ съ пѣною у рта: «держи, держи негодяя, онъ убѣжитъ!..» Онъ выхватываетъ саблю, хватаетъ чиновника за шиворотъ, вцѣпляется въ него зубами и ногтями съ крикомъ: «я держу, держу его!» Наконецъ, съ ругательствами спрашиваетъ арестованнаго: «ты маркизъ?» — «Нѣтъ, — отвѣчаетъ тотъ — я санкюлотъ». — «Вы слышите, народъ? — кричитъ Лебонъ: — онъ называетъ себя санкюлотомъ! и вотъ какъ онъ принимаетъ доносъ на нарушеніе таксы! Я его смѣщаю; въ тюрьму негодяя!»

Въ другихъ выходкахъ Лебона, которыя мы обойдемъ молчаніемъ, гильотина играла непосредственно роковую роль. Вообще никогда еще, со времени Калигулы и Домиціана, бредъ величія не требовалъ себѣ такихъ кровавыхъ жертвъ. Въ Ліонѣ бывшій комедіантъ Колло д’Эрбуа приказалъ однажды утромъ революціонному трибуналу арестовать, допросить и судить какого-то юношу до истеченія дня. Вечеромъ, когда онъ сидѣлъ за столомъ, при звукахъ оркестра, среди настоящей оргіи съ палачами и вакханками, входитъ судья и докладываетъ ему на ухо, что послѣ самаго строгаго разслѣдованія дѣла судъ убѣдился въ невиновности юноши и полагаетъ его отпустить на свободу. Колло, не глядя на судью, поднимаетъ голосъ и говоритъ: «Я приказалъ вамъ наказать этого человѣка; я хочу, чтобы онъ погибъ до истеченія дня. Если щадить невинныхъ, слишкомъ много виновныхъ избѣгнутъ кары. Ступайте!» Музыка и разгулъ не прерывались, и часъ спустя молодой человѣкъ былъ разстрѣлянъ.

Тэнъ приводитъ цѣлый рядъ именъ комиссаровъ, дѣйствовавшихъ такимъ же образомъ и ополчавшихся противъ слишкомъ снисходительныхъ судей, ими же самими назначенныхъ. Лебонъ, Бернардъ, Дартигуатъ и Фуше отдавали вторично подъ судъ по тому же самому дѣлу обвиненныхъ, которые были торжественно оправданы ихъ же трибуналами. Пріёръ, Во и Лебонъ сажали въ тюрьму судей и присяжныхъ, если они не приговаривали подсудимаго къ казни. «Перечить непогрѣшимому депутату! — восклицаетъ Тэнъ: — уже это одно было для него оскорбленіемъ. Депутатъ ради собственнаго достоинства долженъ наказывать непослушныхъ, хватать оправданныхъ и жестокостями питать свою жестокость». Можно сказать, что это роковое время внесло въ анналы патологіи новый недугъ — манію убійства и крови, которая дѣйствовала на подобіе заразы. Лекиньо и Лебонъ сажали палача съ собою за столъ. Монетье самъ отправлялся въ тюрьму за обвиняемыми, сопровождалъ ихъ въ судъ, осыпалъ ихъ бранью, если они старались защищать себя, и въ офиціальномъ костюмѣ присутствовалъ при ихъ казни. Фуше смотрѣлъ въ лорнетъ изъ своего окна на избіеніе двухъ сотъ ліонцевъ. Фреронъ лично распоряжался въ Тулонѣ первымъ большимъ побоищемъ на Марсовомъ полѣ. Лебонъ, съ балкона, предъ которымъ совершалась казнь, пріостановилъ экзекуцію, когда жертва уже была привязана къ доскѣ, развернулъ газету и въ продолженіе десяти минутъ читалъ и комментировалъ побѣдныя депеши, а потомъ, обратившись къ жертвѣ, сказалъ: «Ну, отправляйся теперь, негодяй, и сообщи тебѣ подобнымъ новость о нашихъ побѣдахъ». Жавогъ, къ которому молодая женщина обратилась съ просьбой пощадить мужа, отвѣтилъ ей: «Хорошо, милая, завтра онъ будетъ у тебя», — и на другой день приказалъ разстрѣлять его и похоронить въ саду при его домѣ.

Но манія кровожадности достигаетъ самыхъ ужасающихъ размѣровъ въ лицѣ Карье, у котораго и помѣшательство принимаетъ наиболѣе явныя формы. Оно, очевидно, сопровождается галюцинаціями. На трибунѣ онъ пришелъ однажды въ такой азартъ, что началъ саблей сбивать свѣчи, какъ будто имѣлъ предъ собою головы «аристократовъ». Онъ не иначе могъ говорить, какъ съ бѣшеными жестами и яростными ругательствами, — и не только съ жертвами или просителями, но и своими чиновниками и помощниками, въ какомъ бы высокомъ званіи они ни состояли. Администраторы департамента осторожно открывали къ нему дверь, чтобы сначала убѣдиться, не находится ли онъ въ припадкѣ бѣшенства и можетъ ли онъ ихъ выслушать. Предсѣдателю военной комиссіи, который заявилъ, что до совершенія казни нужно произвести судъ, онъ крикнулъ: «Такъ ты, старый мошенникъ, старый… хочешь судить? Такъ суди же, но если въ два часа вся тюрьма не будетъ пуста, я тебя разстрѣляю со всѣми товарищами». При этомъ его взгляды и его жесты были такъ дики и онъ навелъ такой ужасъ на предсѣдателя, что тотъ черезъ нѣсколько дней умеръ отъ нервнаго потрясенія. Какъ помѣшанный и изступленный, Карье размахиваетъ саблей, бьетъ и дерется. Онъ грозитъ снести голову своей саблей первому, кто заговоритъ о припасахъ; онъ гоняется съ саблей въ рукахъ но улицѣ за просителями, притискиваетъ генерала Мулена къ окну и колотитъ его. Жажда крови становится у него тѣмъ слѣпымъ, патологическимъ инстинктомъ, который заставляетъ взбѣсившуюся собаку кусать все, что ей попадется на пути. Ему мало тѣхъ сотенъ несчастныхъ вандейскихъ бѣглецовъ, безоружныхъ крестьянъ, женщинъ, дѣтей, которыхъ онъ можетъ толпами топить въ Луарѣ или толпами разстрѣливать. Онъ съ воплемъ просилъ, чтобы ему указывали и доставляли все новыя и новыя жертвы. Въ революціонномъ клубѣ города Нанта онъ кричитъ: «Всѣ богачи, всѣ купцы — грабители и враги революціи; доносите мнѣ на нихъ, и голова ихъ у меня въ мигъ скатится съ плечъ подъ ударомъ національной бритвы; доносите мнѣ на фанатиковъ, которые по воскресеньямъ закрываютъ свою лавку, — я ихъ гильотинирую». Или: «Я вижу здѣсь оборванцевъ въ лохмотьяхъ; вы здѣсь въ Ансени такъ же глупы, какъ въ Нантѣ. Развѣ вы не знаете, что имущество и богатство этихъ толстыхъ купцовъ принадлежитъ вамъ, и развѣ у васъ тутъ нѣтъ рѣки?.. Голубчики мои санкюлоты, пора вамъ, въ свою очередь, насладиться жизнью; дѣлайте мнѣ доносы; мнѣ достаточно свидѣтельства двухъ добрыхъ санкюлотовъ, чтобы снести головы жирнымъ купцамъ»…

Но этотъ якобинецъ, съ помутившимся умомъ, хуже бѣшеной собаки, ибо онъ наслаждается мученіями своихъ жертвъ, онъ упивается зрѣлищемъ агоніи. Онъ справляетъ свои гадкія оргіи на баркахъ, гдѣ сотни жертвъ ожидаютъ страшной минуты, когда, связанные по-парно, они будутъ ввергнуты въ пучину широкой Луары. Онъ открыто признается въ удовольствіи, какое ему доставляетъ видъ предсмертныхъ мученій. «Я никогда такъ не хохоталъ, — говоритъ онъ, — какъ глядя на гримасы, какія дѣлали эти патеры, умирая». — «Это негръ, — говоритъ Тэнъ, — который держится за бока отъ хохота при видѣ судорогъ посаженнаго на колъ человѣка». Въ наслажденіяхъ предсмертными муками патеровъ могъ имѣть свою долю вліянія дикій фанатизмъ. Но Карье не менѣе наслаждается видомъ смерти дѣвушекъ и дѣтей. Несмотря на протесты революціоннаго трибунала, онъ приказываетъ казнить безъ суда 24 человѣка, въ числѣ которыхъ было нѣсколько женщинъ и молодыхъ дѣвушекъ; несмотря на протестъ того же суда, онъ лично приказываетъ казнить ремесленника и крестьянъ, въ числѣ которыхъ былъ мальчикъ 14-ти лѣтъ и два мальчика 13-ти лѣтъ. Карье самъ ѣдетъ на извозчикѣ къ мѣсту гильотины и слѣдитъ за казнью. Кто пожелалъ бы обвинитъ Тэна въ пристрастіи и въ преувеличеніи при изображеніи якобинства, тотъ пусть прочтетъ описаніе казни мальчика, который былъ слишкомъ малъ ростомъ для гильотины, такъ что шея у него не приходилась подъ ножъ, а пришлась голова; уже привязанный къ доскѣ, онъ спрашиваетъ палача: «Будетъ ли ему очень больно?» Палачъ не перенесъ зрѣлища и умеръ черезъ нѣсколько дней, а якобинецъ, который все видѣлъ и все слышалъ, поставилъ на его мѣсто другого палача и продолжалъ свое кровавое дѣло, пока эшафотъ не провалился подъ его ногами и не сбылось его мрачное предсказаніе, которое, какъ мучительный призракъ, носилось передъ нимъ: «Я увѣренъ, что мы всѣ попадемъ подъ гильотину одинъ за другимъ».

Эти комиссары Конвента представляютъ собою часто психологическую загадку. Въ вѣкъ просвѣщенія и въ странѣ съ утонченной и изнѣженной культурой появляются подъ вліяніемъ политическаго изступленія и безграничной, безотвѣтственной власти типы нравственнаго извращенія, подобія которымъ нельзя найти даже въ самые мрачные моменты языческаго цезаризма; и что замѣчательно — виновниками этой дикой оргіи являются не только хищныя и преступныя натуры, но подъ-часъ люди, которые были не хуже другихъ до своего припадка изступленія — и послѣ него опять стали обыкновенными людьми. Объ одномъ изъ самыхъ свирѣпыхъ комиссаровъ — Менье, очевидецъ, близко знавшій его, говорилъ, что все, что творилъ Менье въ теченіе 5–6 лѣтъ революціонной эпохи, было какъ будто слѣдствіемъ бѣлой горячки, послѣ которой къ больному возвратилось здоровье и онъ вернулся къ прежнему способу жизни, какъ ни въ чемъ не бывало. И самъ Менье о себѣ говорилъ: «Я не былъ созданъ для этихъ бурь». Тэнъ обобщаетъ это наблюденіе и примѣняетъ его ко всѣмъ товарищамъ этого комиссара.

Эта галерея якобинскихъ портретовъ, составляющая только часть историческаго музея, собраннаго Тэномъ, служитъ иллюстраціей и оправданіемъ его анализа и опредѣленія общаго якобинскаго типа. Тэнъ здѣсь стоитъ на почвѣ всѣмъ извѣстныхъ и неопровержимыхъ фактовъ, и самые факты, производящіе на читателя гнетущее впечатлѣніе своею чудовищностью, вмѣстѣ съ тѣмъ становятся ему понятными, благодаря психической мотивировкѣ ихъ у Тэна. Такъ психологія приходитъ здѣсь на помощь исторіи; историкъ перестаетъ быть простымъ повѣствователемъ, который не въ силахъ объяснить явленія, имъ описываемыя; проникая въ душу человѣка, анализируя коренящіеся въ ней инстинкты и страсти, объясняя, какъ они разростаются — ихъ чудовищную гипертрофію — подъ вліяніемъ среды и обстоятельствъ, историкъ-психологъ проливаетъ свѣтъ на свой разсказъ: онъ возстановляетъ взаимодѣйствіе лицъ и событій, выставляя на видъ послѣдствія неумѣренныхъ страстей и дикихъ инстинктовъ и обратное вліяніе дѣйствій на ихъ виновниковъ, онъ выясняетъ процессъ постояннаго круговращенія въ исторіи причинъ и слѣдствій. Но если психологія явилась въ этомъ случаѣ существеннымъ подспорьемъ исторіи, то послѣдняя съ своей стороны стала у Тэна помощницей психологіи. Никогда еще, со времени безсмертныхъ характеристикъ Тацита, исторія не служила такимъ поучительнымъ поприщемъ для психологическихъ и патологическихъ наблюденій надъ извращеніемъ человѣческой натуры подъ вліяніемъ безграничной и безотвѣтственной власти, какъ въ книгѣ Тэна о якобинцахъ; никогда исторія не представляла психологіи такого громаднаго лазарета для изслѣдованій рокового вліянія фанатизма и политическихъ догматовъ, разжигавшихъ страсти, поработившихъ разсудокъ.

Изъ-за историка-психолога не забудемъ, однако, и художника. Искусство Тэна проявилось въ томъ, что, знакомя насъ съ личностью всесильныхъ комиссаровъ Конвента, историкъ показалъ намъ въ отдаленной перспективѣ весь терроръ, во всемъ его объемѣ и ужасѣ. Художество, кромѣ того, обнаружилось и въ самихъ изображеніяхъ комиссаровъ. Какъ у Бальзака, зрѣлище этихъ типовъ «великой порочности», этихъ «мономановъ всякаго рода», этихъ «подвижниковъ распутства и алчности», становится выносимымъ только благодаря искусству историка, которое «избавляетъ зрителя отъ ужаса, поддерживая въ немъ интересъ», искусству, съ которымъ Тэнъ изображаетъ, какъ зловѣщій догматъ или «господствующая страсть» овладѣваютъ субъектомъ, переходятъ въ манію и дѣлаютъ его рабомъ. Своимъ мастерствомъ Тэнъ достигаетъ даже большаго: онъ не только внушаетъ читателю интересъ къ психологической проблемѣ, разрѣшающейся у него на глазахъ, но состраданіе къ лицамъ, которыя становятся жертвами совершающагося въ нихъ патологическаго процесса и развившейся въ нихъ чудовищной маніи.

Не менѣе печальную картину представляетъ низшая администрація въ городахъ и мѣстечкахъ при якобинскомъ владычествѣ. И тутъ нормальные органы муниципалитета были оттѣснены или парализованы, и сила перешла въ руки чрезвычайныхъ органовъ — революціонныхъ, т. е. полицейскихъ комитетовъ, наполнявшихся клубами или вообще мѣстными радѣтелями якобинства. Поэтому для сужденія о мѣстной администраціи и положеніи общества при якобинскомъ владычествѣ чрезвычайно важно знакомство съ низшимъ слоемъ якобинства. Въ этомъ отношеніи реальная исторія революціи чрезвычайно многимъ обязана Тэну.

Прежніе историки, при изображеніи якобинскаго періода, почти не выходили изъ Парижа и якобинство освѣщалось лишь сверху; сильный свѣтъ падалъ только на вершины горы, на вождей, и преимущественно на тѣхъ, которые или играли выдающуюся политическую роль, какъ Робеспьеръ, или обладали извѣстными талантами, какъ Бареръ. Вниманіе читателя останавливалось на этихъ личностяхъ, и онъ невольно принималъ ихъ за представителей всего якобинства. У Тэна якобинцы освѣщаются также и снизу; яркій свѣтъ падаетъ у него на массу партіи, на зауряднаго якобинца, и личный составъ этой партіи вслѣдствіе этого является впервые въ своемъ настоящемъ видѣ. Мало того, Тэнъ выясняетъ, насколько общій характеръ якобинства, направленіе его дѣятельности и его вліяніе на Францію зависѣли болѣе отъ свойствъ зауряднаго якобинства, чѣмъ отъ признанныхъ всѣми вождей, стоявшихъ выше массы по своему развитію и по своимъ нравственнымъ свойствамъ. Во времена анархіи, — говоритъ Тэнъ, и исторія стократъ подтверждаетъ вѣрность этого замѣчанія, — преобладаетъ воля, идущая не свыше, а снизу, и вожди, чтобы остаться вождями, принуждены слѣдовать за слѣпымъ порывомъ своего, полчища. Вотъ почему въ данномъ случаѣ самымъ главнымъ и важнымъ лицомъ, чья мысль вездѣ беретъ верхъ, настоящимъ преемникомъ Ришелье и Людовика XIV становится рядовой якобинецъ (subalterne), клубный засѣдатель, сочинитель постановленій кофеенъ и площадей, уличный бунтовщикъ, въ родѣ Паниса, Сержана, Эбера, Варле, Анріо, Мальяра, Фурнье, Лазовскаго или, чтобы спуститься еще ниже, первый попавшійся изъ ихъ шайки марсельскій сорви-голова (tape dur), канониръ парижскихъ предмѣстій или носильщикъ съ рынка — пьяница (entre deux hoquets), измышляющій свои политическія соображенія послѣ похмелья. Всѣ его свѣдѣнія почерпаются изъ уличныхъ сплетенъ, убѣждающихъ его, что въ каждомъ домѣ скрывается измѣнникъ, и всѣ его политическія комбинаціи сводятся къ клубнымъ фразамъ, призывающимъ его взять на себя руководство великимъ государственнымъ механизмомъ. Этотъ механизмъ такъ обширенъ и сложенъ, онъ представляетъ такое сочетаніе различныхъ вѣдомствъ, развѣтвляющихся на безчисленныя должности и переплетающихся между собою, онъ заключаетъ въ себѣ столько тонкихъ спеціальныхъ аппаратовъ, которые необходимо примѣнять къ измѣнчивымъ обстоятельствамъ, — дипломатію, финансы, правосудіе, армію, администрацію — и все это выходитъ далеко за предѣлы узкаго лба зауряднаго якобинца, «такъ какъ нельзя вмѣстить ведра въ бутылку». Въ его необъемистомъ мозгу, подавленномъ и взбудораженномъ нагроможденіемъ несоразмѣрныхъ съ его пониманіемъ идей, всплываетъ только одно представленіе, простое и сообразное съ грубостью его способностей и инстинктовъ — желаніе убитъ своихъ враговъ, которые въ то же время враги государства, какіе бы они ни были, явные или тайные, настоящіе или будущіе, вѣроятные или даже только возможные. Свою дикость и свою панику онъ вноситъ въ политику, и вотъ почему его узурпація такъ зловредна. Если бы онъ былъ простымъ разбойникомъ, онъ убивалъ бы только съ цѣлью ограбленія, что ограничило бы число его убійствъ. Какъ представитель государства, онъ предпринимаетъ убійства на широкую руку, и онъ располагаетъ на то нужными средствами.

Какъ видно изъ всего этого, обычное представленіе о якобинцахъ существенно измѣняется подъ перомъ Тэна: оно переносится изъ области политическихъ теорій на реальную почву; ораторская исторіографія разумѣла подъ якобинцами какую-нибудь сотню образованныхъ и честныхъ патріотовъ, каждый вечеръ чинно засѣдавшихъ въ своемъ клубѣ, чтобы слушать тщательно отдѣланныя рѣчи Робеспьера о гражданской добродѣтели, — а въ книгѣ Тэна классическая живопись Давида замѣняется картинами во вкусѣ Брейгеля и Теньера. Но Тэнъ не останавливается на этомъ пути. Къ живописцу, подбирающему свои типы въ кабачкахъ и на рынкѣ, присоединяется судебный слѣдователь. Съ протоколами въ рукахъ Тэнъ установляетъ, какую громадную долю составлялъ въ якобинской партіи острожный элементъ. Цѣлый рядъ страницъ занимаетъ у него этотъ повальный обыскъ съ удостовѣреніемъ личности, занятій, прежней судимости и пр., на основаніи свидѣтельскихъ показаній и полицейскихъ справокъ. Бъ этотъ матеріалъ необходимо внимательно вникнуть всякому, кто хочетъ судить о томъ, насколько правильна у Тэна слѣдующая характеристика той главной массы якобинской партіи, изъ которой вожди брали своихъ пособниковъ и исполнителей. Это были «люди, выбившіеся изъ жизненной колеи, сумасброды и негодяи всякаго рода и всякаго слоя, особенно самаго низшаго, завистливые и злобные подчиненные, мелкіе лавочники, запутавшіеся въ долгахъ, пьянствующіе и слоняющіеся рабочіе, засѣдатели кофеенъ и кабаковъ, уличные и деревенскіе бродяги, мужчины, подбираемые полиціей, и разгульныя женщины, однимъ словомъ, всѣ антисоціальные паразиты (vermine); среди этой сволочи (ramassis) — нѣсколько убѣжденныхъ фанатиковъ (énergumènes), въ поврежденный (félé) мозгъ которыхъ нашла себѣ легкій доступъ модная теорія; всѣ остальные, и въ гораздо большемъ числѣ — настоящіе хищники, эксплуатирующіе установившійся порядокъ и усвоившіе себѣ революціонную догму только потому, что она обѣщаетъ удовлетворить всѣ ихъ похоти. Въ этихъ-то подонкахъ невѣжества и порока якобинское правительство набираетъ личный составъ своего штаба и своихъ кадровъ. Да и невозможно было бы найти нужныхъ ему людей въ другихъ классахъ общества; ибо ежедневная работа, которая на нихъ возлагается и которую они обязаны исполнять собственноручно, это — грабежъ и убійство; за исключеніемъ чистыхъ фанатиковъ, которые рѣдки, только люди безпутные и съ звѣрской натурой находятъ въ себѣ способность и охоту къ такому ремеслу». Только вникнувши мысленно въ эту среду зауряднаго якобинства можно оцѣнить глубокій смыслъ словъ Тэна о завоеваніи Франціи якобинцами и послѣдствія этого факта. «Я очень радъ», говоритъ въ своемъ приказѣ по національной гвардіи ея командиръ Анріо, «извѣстить моихъ братьевъ по оружію, что всѣ мѣста и должности въ распоряженіи правительства (якобинскаго). Нынѣшнее правительство, революціонное по своему направленію, чистое по своимъ намѣреніямъ, желающее только блага всѣхъ…. въ поискахъ въ самыхъ трущобахъ людей добродѣтельныхъ…. бѣдныхъ и санкюлотовъ». И дѣйствительно, замѣчаетъ по этому поводу Тэнъ, это была не малая приманка: 35.000 платныхъ мѣстъ въ одной столицѣ. Уже весною, до паденія жиронды, якобинскій клубъ хвастался, что помѣстилъ 9.000 своихъ агентовъ на административныя мѣста, а послѣ 2 іюня «добродѣтельные люди, бѣдняки и чистые санкюлоты» выходятъ толпами изъ своихъ ночлежекъ, каморокъ и меблированныхъ комнатъ, чтобы захватить кусочекъ якобинскаго пирога. Не говоря уже о канцеляріяхъ военнаго и морского министерствъ, управленія путями сообщенія и финансами и иностранными дѣлами, которыя они осаждаютъ и гдѣ они пристроиваются сотнями и занимаются постоянно доносами противъ оставшихся способныхъ чиновниковъ, чтобы забраться на ихъ мѣста, — въ ихъ распоряженіи десятки новыхъ учрежденій, которыя они считаютъ своею собственностью. Комиссары при національныхъ имуществахъ по первой конфискаціи (церковной), комиссары при имуществахъ, захваченныхъ у эмигрантовъ и осужденныхъ, комиссары при реквизиціи лошадей у богатыхъ людей, комиссары по припасенію одежды для войска, комиссары для сбора и фабрикаціи селитры (для пороха), комиссары по конфискаціи, комиссары при каждой изъ 48 секцій Парижа, комиссары по пропагандѣ въ департаментахъ, комиссары но снабженію совѣстными припасами и пр. и пр.; въ одномъ Парижѣ считается 1.500 мѣстъ при департаментѣ съѣстныхъ припасовъ, и всѣ они платныя.

Есть еще низшія мѣста для «сволочи», 200 должностей по 20 су въ день для горлановъ, обязанныхъ направлять общественное мнѣніе среди толпы около Пале-Рояля и Тюльери, а также на галереяхъ Конвента и Парижской Думы; 200 и 400 франковъ въ годъ для гарсоновъ въ кофейняхъ, ресторанахъ и отеляхъ, обязанныхъ наблюдать за иностранцами и посѣтителями; сотни должностей по 2, по 3 и по 5 франковъ въ день помимо харчей для хранителей опечатанныхъ помѣщеній и для сторожей при «подозрительныхъ, состоящихъ подъ домашнимъ арестомъ»; наконецъ тысячи франковъ для жалованья разбойникамъ, которые при полной свободѣ дѣйствія составляютъ подъ командою Ронсена «революціонную армію», для канонировъ и для жандармовъ Анріо!

Самая легкая изъ этихъ обязанностей — посѣщеніе вечернихъ засѣданій Парижскихъ секцій, за которое, въ силу распоряженія Дантона, мѣстные якобинцы получали по 40 су, въ виду которыхъ они стали ходить туда толпами. Множество чернорабочихъ, кучеровъ, возчиковъ и всякаго рода ремесленниковъ приходятъ къ началу засѣданія, записываются присутствующими и затѣмъ выходятъ pour boire bouteille въ сосѣдній кабачокъ, не считая себя обязанными выслушивать широковѣщанія ораторовъ; къ концу засѣданія они являются снова и горломъ, ногами и руками производятъ тотъ шумъ, который отъ нихъ требуется для поддержки крайнихъ предложеній, затѣмъ берутъ назадъ свой билетъ и получаютъ заработанныя 40 су.

Всѣ эти общественныя должности, придуманныя для кормленія новыхъ властителей, можно признать невинными сравнительно съ мѣстами членовъ революціонныхъ (полицейскихъ) комитетовъ и чиновниковъ въ канцеляріяхъ Комитета «общественной безопасности». На эти мѣста назначаются лишь испытанные якобинцы, одобренные центральнымъ клубомъ. О способѣ этого испытанія можно судить по тому, что при повѣркѣ членовъ самого клуба въ засѣданіи 28 декабря 1793 года Дюбуа Крансе предлагалъ членамъ вопросъ: «Что ты сдѣлалъ, чтобы быть повѣшеннымъ, если бы случилась контръ-революція?» Испытаннымъ такимъ образомъ людямъ была предоставлена цензорская власть надъ обывателями, благодаря характернѣйшей для якобинскаго террора монополіи выдавать такъ называемыя cartes civiques, т. е. удостовѣренія въ благонадежности въ якобинскомъ смыслѣ. Отказъ въ такомъ удостовѣреніи подвергалъ обывателя опасности попасть въ списки «подозрительныхъ», а затѣмъ въ тюрьму и на гильотину. Можно себѣ представить, какъ выдавали эти удостовѣренія. «Обрати вниманіе, пишетъ Дантону одинъ изъ его единомышленниковъ, — «на то, какимъ людямъ легко достаются эти удостовѣренія — банкротамъ, содержателямъ игорныхъ домовъ, разбойникамъ… Коммуна выдаетъ свидѣтельства своимъ клевретамъ и отказываетъ въ нихъ лучшимъ гражданамъ». Иногда случай выручалъ обывателей. Аббатъ Морелле былъ обязанъ своимъ спасеніемъ тому, что въ числѣ членовъ мѣстнаго революціоннаго комитета оказался его башмачникъ, который и поручился за своего заказчика. Но полученіе «гражданскаго билета» еще не избавляло отъ дальнѣйшихъ хлопотъ и тревогъ. Выдача этихъ билетовъ — слишкомъ выгодная операція. Старые билеты уничтожаются, требуются новые, обусловленные лишними формальностями, съ большимъ числомъ поручителей, съ болѣе строгимъ выборомъ; выдача билета отсрочивается до полученія новыхъ справокъ и свѣдѣній; просители бракуются при малѣйшемъ подозрѣніи. Наконецъ нѣкоторыя секціи постановляютъ не выдавать гражданскихъ свидѣтельствъ тѣмъ, кто не состоитъ членомъ какого нибудь якобинскаго клуба. Доходитъ до того, что тотъ, «кто не принадлежитъ къ шайкѣ», исключается изъ гражданскаго общества.

Образчикомъ злоупотребленій, которыя позволяли себѣ всемогущіе якобинскіе полицейскіе комитеты, можетъ служить слѣдующій случай, приведенный Тэномъ. Однажды ночью комитетъ участка «Пикъ» вызываетъ къ себѣ архитектора Беланже; ему объявляютъ, что нуждаются немедленно въ его домѣ, чтобы обратить его въ новую тюрьму. «Но, возражаетъ Беланже, это мое единственное имущество; къ тому же онъ занятъ жильцами; затѣмъ моя квартира наполнена художественными произведеніями, и она вовсе не приспособлена служить тюрьмой». «Твой домъ, — или пойдешь въ тюрьму». «По придется платить неустойку жильцамъ». — «Домъ твой, или тюрьма; что касается неустоекъ, то у насъ есть помѣщенія въ тюрьмахъ La Force или въ S-te. Pélagie для твоихъ жильцовъ и для тебя». Немедленно 12 стражниковъ занимаютъ домъ; владѣльцу его даютъ 6 часовъ, чтобы вывезти свои вещи; входъ въ домъ ему воспрещенъ. Администрація, къ которой обратился Беланже, усмотрѣла въ этомъ дѣлѣ «молчаливое согласіе съ его стороны», и вскорѣ послѣ того онъ самъ попалъ въ тюрьму{58}.

До какой степени высшая якобинская администрація, деспотически властвовавшая надъ всей Франціей, была сама въ зависимости отъ якобинской толпы, объ этомъ можно судить по постояннымъ и громаднымъ подачкамъ, отпускавшимся низшимъ органамъ парижскаго террора. Уже 20 іюля 1793 г. правительство отпустило по 2.000 фр. на каждый изъ 48 революціонныхъ комитетовъ и 8.000 фр. «генералу» Анріо на расходы по наблюденію за контръ-революціонными интригами; 7-го августа 50.000 фр. въ пользу недостаточныхъ членовъ 48 комитетовъ; 300.000 фр. генералу Анріо для «противодѣйствія заговорамъ и обезпеченія торжества свободы»; 50.000 фр. мэру на «раскрытіе заговоровъ зложелателей»; 10 сентября 40.000 фр. мэру, предсѣдателю и прокурору-синдику департамента на «мѣры обезпеченія безопасности»; 13 сентября 300.000 фр. мэру «для предупрежденія попытокъ зложелателей»; 15 ноября 100.000 фр. революціоннымъ клубамъ потому, что они «необходимы для распространенія хорошихъ принциповъ».

20 Просители въ засѣданіи Революціоннаго комитета.

Эти низы якобинства, какъ сказано, открыты Тэномъ и будутъ составлять «неотъемлемую принадлежность» всякой научной исторіи революціи въ будущемъ. Но любопытно, что иногда изъ этихъ низовъ заурядный якобинецъ попадалъ неожиданно въ руководящія сферы. Таковъ былъ Бюшо, аттестованный собственноручно Робеспьеромъ, какъ человѣкъ честный, энергическій и способный къ самымъ высшимъ должностямъ. Въ силу этого, бывшій сельскій учитель департамента Юры попадаетъ въ завѣдующіе министерствомъ иностранныхъ дѣлъ. Но его никогда нельзя найти въ министерскомъ кабинетѣ и, если нужна его подпись, его разыскиваютъ въ сосѣднемъ кафе. Онъ, впрочемъ, не только лѣнивъ, а завистливъ и злобенъ, занимается поэтому доносами и ему удается добыть приказъ объ арестѣ его помощниковъ, одному изъ которыхъ онъ объ этомъ объявляетъ съ отвратительной улыбкой утромъ 9 термидора. Но это былъ какъ разъ день паденія его могущественнаго покровителя Робеспьера. Нѣсколько дней спустя Бюшо удаленъ отъ должности, и она передается его помощнику, извѣстному Міо де-Мелито, автору мемуаровъ, котораго Бюшо прочилъ для гильотины. Вновь назначенный директоръ министерства (должность министра въ то время была отмѣнена) дѣлаетъ визитъ своему предшественнику, и Бюшо пользуется случаемъ, чтобы просить разрѣшенія пока остаться на своей казенной квартирѣ. Міо любезно соглашается. Тогда Бюшо выражаетъ удовольствіе, что его назначили директоромъ. «Но мое положеніе очень непріятно: меня вызвали въ Парижъ, заставили бросить свое мѣсто въ провинціи, а теперь выталкиваютъ на улицу». И въ виду этого Бюшо проситъ Міо предоставить ему мѣсто чиновника въ его министерствѣ. Тотъ старается объяснить Бюшо, что бывшему министру неудобно служить простымъ чиновникомъ въ своемъ вѣдомствѣ. Но Бюшо не унимается; онъ не понимаетъ этихъ церемоній и говоритъ: «Если вы меня не считаете способнымъ занять должность чиновника, я готовъ удовольствоваться мѣстомъ канцелярскаго служителя». Къ этому изображенію якобинства въ его верхахъ и въ его низахъ добавлена Тэномъ одна черта, имъ подмѣченная, это — его постепенное ухудшеніе, неизбѣжное подъ вліяніемъ его дѣятельности и введеннаго имъ новаго режима. Въ началѣ эта партія была гораздо разнообразнѣе по своему составу; къ ней примыкало множество лицъ, которыхъ временно соединяло съ якобинцами или чувство страха, или озлобленіе противъ враговъ революціи; такъ, напр., подъ знаменами якобинцевъ около 10-го августа находилось «много порядочныхъ людей изъ мелкихъ торговцевъ, содержателей винныхъ лавокъ, харчевенъ или приказчиковъ и т. п., раздраженныхъ противъ двора». Съ теченіемъ времени эти мирные и честные граждане отстаютъ, за то среди остающихся въ составѣ партіи все болѣе и болѣе всплываютъ самые дурные элементы. Вслѣдствіе давленія и насилій на выборахъ, вслѣдствіе системы доносовъ и особенно вслѣдствіе злоупотребленія выдачею паспортовъ (cartes civiques) на первый планъ протискиваются самые нахальные и отъявленные негодяи. Якобинство ухудшается вслѣдствіе естественнаго подбора. Мало того: якобинцы въ своихъ клубахъ сознательно примѣняютъ къ дѣлу пріемъ подбора, прибѣгая періодически къ такъ- называемому очищенію (épuration) своего клуба или секціи посредствомъ баллотировки. Желаніе получить мѣсто или должность приводитъ якобинцевъ къ тому, что они постоянно доносятъ другъ на друга. Вслѣдствіе этого и въ клубѣ Сентъ-Оноре, и въ его отдѣленіяхъ по провинціямъ, они постоянно очищали себя и все въ томъ же направленіи, пока не очистили свою партію отъ всякой честной или порядочной примѣси, пока не осталось на-лицо лишь незначительное меньшинство, продолжающее ухудшаться при каждомъ отборѣ (triage). Такъ, въ одномъ революціонномъ клубѣ изъ 26 членовъ только семеро были оставлены послѣ сдѣланнаго имъ допроса. Одинъ изъ забракованныхъ, продавецъ табаку 68 лѣтъ, всегда исполнявшій свои обязанности по клубу, былъ отвергнутъ за то, что назвалъ предсѣдателя «monsieur» и говорилъ на трибунѣ съ непокрытой головой; за это онъ былъ объявленъ «умѣреннымъ», т. е. недостойнымъ оставаться въ клубѣ. Вслѣдствіе такого очищенія, — заключаетъ Тэнъ, — въ клубѣ, который самъ себя изувѣчиваетъ, «остается лишь самое ядро его, состоящее изъ шарлатановъ и мошенниковъ» {59}.

Ухудшеніе якобинцевъ происходитъ, кромѣ того, вслѣдствіе постояннаго давленія со стороны Комитета общественнаго спасенія, который разжигаетъ ихъ страсти и сокрушаетъ въ нихъ всякое чувство собственнаго достоинства. По мѣрѣ того, какъ революціонное правительство сосредоточивается въ однѣхъ рукахъ и дѣлается все деспотичнѣе, его агенты должны становиться все раболѣпнѣе и кровожаднѣе. Оно разитъ ихъ направо и налѣво для того, чтобы они были на-сторожѣ; оно арестуетъ и казнитъ въ своей собственной партіи самыхъ буйныхъ изъ числа второстепенныхъ демагоговъ, которые рвутся играть первую роль, смѣльчаковъ, которые собираются произвести новую уличную революцію, вождей Клуба кордельеровъ и Коммуны, затѣмъ снисходительныхъ, которые желали внести въ терроризмъ нѣкоторую умѣренность — партію Дантона, наконецъ цѣлый рядъ другихъ, — всѣхъ болѣе или менѣе сомнительныхъ, непокорныхъ, въ чемъ-нибудь попавшихся или могущихъ скомпрометировать партію, всѣхъ притомившихся терроромъ или слишкомъ эксцентричныхъ — отъ Мальяра и Шомета до Шабо и Клоца. Каждый изъ этихъ опальныхъ имѣлъ свой кружокъ — и вдругъ весь этотъ кружокъ принужденъ мѣнять свой костюмъ; тѣ, кто были способны къ иниціативѣ, уходятъ въ себя; тѣ, кто были способны къ состраданію, черствѣютъ. Вслѣдствіе всего этого, среди второстепенныхъ якобинцевъ, задатки независимости характера, гуманности и честности, которые трудно истребить даже въ душѣ неблагородной и жестокой, вырываются съ самымъ корнемъ, и революціонный персоналъ, уже безъ того очень низкій, падаетъ настолько, что становится достойнымъ дѣла, которое ему поручается. Тэнъ приводитъ множество примѣровъ того, какъ поклонники и друзья какого-нибудь изъ наиболѣе видныхъ якобинцевъ публично отрекались отъ своего друга или вождя, взятаго подъ арестъ, одобряли декретъ, въ силу котораго его отправляли на эшафотъ, аплодировали доносчикамъ, сами выступали свидѣтелями противъ него на судѣ; въ числѣ судей и присяжныхъ въ судѣ надъ Дантономъ были люди близко къ нему стоявшіе, но это не помѣшало имъ лишить его на судѣ права защиты и, зная его невиновность, признать его виновнымъ. Иной изъ этихъ судей двадцать разъ обѣдалъ съ Камиллемъ Демулэномъ — и теперь долженъ былъ не только его самого послать подъ гильотину, но потомъ гильотинировать и его молодую вдову. Служба, которую принуждены нести якобинцы въ революціонныхъ комитетахъ, канцеляріяхъ и судахъ, становится съ каждымъ днемъ все труднѣе и все отвратительнѣе. «Доносить на знакомыхъ, арестовывать товарищей, забирать съ постели порядочныхъ людей, лично извѣстныхъ за таковыхъ; каждый день извлекать изъ тюремъ 30, 50, 60 несчастныхъ жертвъ, представляющихъ ежедневную пищу гильотинѣ; «амальгамировать» ихъ, какъ приведетъ случай, т. е. запутать ихъ въ одно общее уголовное дѣло; произнести надъ ними повальный приговоръ, сопровождать ихъ до самаго эшафота, забравъ въ одну колесницу восьмидесятилѣтнихъ старухъ и шестнадцатилѣтнихъ дѣвушекъ; смотрѣть, какъ падаютъ головы и подбрасываются вверхъ обезглавленныя тѣла; придумывать средства, какъ скорѣе избавиться отъ слишкомъ многочисленныхъ труповъ и скрыть кровь, оставляющую слишкомъ много слѣдовъ! — какого качества должны быть люди, способные принять на себя такую обязанность и ежедневно исполнять ее съ перспективой исполнять ее безконечно!»

По мѣрѣ того, какъ якобинскій порядокъ вещей ухудшается, правительство принуждено спускаться все ниже и ниже, чтобы найти подходящихъ исполнителей. Напрасно Робеспьеръ, составляя и переписывая свои тайные списки, ищетъ людей, способныхъ поддерживать «систему»; онъ постоянно перебираетъ (ressasse) все тѣ же имена, имена людей неизвѣстныхъ, безграмотныхъ, какую-нибудь сотню негодяевъ или идіотовъ, между которыми пять-шесть деспотовъ или фанатиковъ второй руки, столь же зловредныхъ и столь же ограниченныхъ, какъ онъ самъ. «Очистительная реторта работала слишкомъ долго и слишкомъ часто, ее слишкомъ много разогрѣвали, насильственно выпаривая всѣ здоровые или полуздоровые элементы первоначальной жидкости; остатокъ пришелъ въ броженіе и перекисъ, на днѣ сосуда остался осадокъ тупости и злобы, сконцентрированный, ѣдкій (corrosif) и мутный экстрактъ подонковъ». Кто хочетъ ближе познакомиться съ этимъ «составомъ», пусть прочтетъ послѣдній параграфъ книги о якобинскомъ завоеваніи. На основаніи собранныхъ имъ данныхъ, Тэнъ показываетъ, «какъ отъ громаднаго вала, поднявшагося въ 1789 году, осталась лишь пѣна и илъ — все остальное было отброшено или отошло»: сначала высшіе классы: духовенство, дворянство и магистратура, потомъ средній классъ, фабриканты, торговцы, люди средняго состоянія, наконецъ лучшая часть низшаго класса — мелкіе собственники, арендаторы, ремесленники-хозяева, короче — всѣ отборные люди всѣхъ профессій, положеній и состояній, всѣ, кто обладалъ капиталомъ, доходомъ или какимъ-нибудь торгово-промышленнымъ заведеніемъ, всѣ, кто обладалъ репутаціей, уваженіемъ, воспитаніемъ, умственнымъ или нравственнымъ развитіемъ». Кто же остался? Чтобы охарактеризовать людской сбродъ, оставшійся въ якобинской партіи и наполнявшій ряды мѣстной администраціи, Тэнъ прибѣгаетъ къ самымъ рѣзкимъ мазкамъ своей кисти, къ такимъ ѣдкимъ и мѣткимъ выраженіямъ французскаго лексикона, что ихъ нельзя передать въ переводѣ, который только бы ослабилъ ихъ силу и оригинальность: Pour composer le parti il n’y a plus guère, en juin 1793, que les ouvriers instables, les vagabonds de la ville et de la campagne, les habitués d’hôpital, les souillons de mauvais lieu, la populace dégradée et dangereuse, les déclassés, les pervertis, les dévergondés, les détraqués de toute espèce, et à Paris, d’où ils commandent au reste de la France, leur troupe, une minorité infime, se recrute justement dans ce rebut humain qui infeste les capitales, dans la canaille épileptique et scrofuleuse, qui, héritière d’un sang vicié et avarié encore par sa propre inconduite, importe dans la civilisation les dégénérescences, l'imbécilité, les affolements de son tempérament délabré, de ses instincts rétrogrades et de son cerveau mal construit»….

* * *

Какъ защитники принциповъ французской революціи, такъ и ихъ противники, долгое время представляли себѣ революцію единымъ общимъ процессомъ, который послѣдовательно развивался и разростался въ теченіе пяти лѣтъ со дня открытія генеральныхъ штатовъ до паденія Робеспьера. Съ этой точки зрѣнія якобинцы являлись лишь самыми послѣдовательными и энергическими представителями принциповъ, восторжествовавшихъ въ 1789 году. Токвиль впервые раздвоилъ этотъ процессъ, разбивъ революцію на два весьма различныхъ періода: первый, «въ который французы какъ будто желали уничтожить все, что было создано прошлымъ», и второй періодъ, когда они начали «возстановлять часть того, что было дѣломъ прошлаго». Сообразно со взглядомъ Токвиля, именно якобинцы завязали связь съ прошлымъ, возстановивъ то, что было всего характернѣе въ старомъ порядкѣ — правительственную власть и централизацію.

Этимъ вполнѣ вѣрнымъ замѣчаніемъ Токвиль, впрочемъ, намѣтилъ лишь одну сторону исторической роли якобинцевъ — политическую. Но почему же послѣдніе держались другой правительственной программы, чѣмъ предшествовавшіе имъ революціонеры? Почему якобинскій періодъ революціи столь рѣзко отличается отъ его начала? — Отвѣты на эти вопросы находимъ въ книгѣ Тэна, выяснившаго значеніе якобинцевъ въ соціальной исторіи Франціи.

Въ изображеніи Тэна успѣхъ якобинцевъ обусловливается натискомъ второго «шквала» революціоннаго потока, менѣе широкаго, чѣмъ первый, такъ какъ онъ несетъ не всю націю, а лишь простонародную массу, но зато онъ гораздо болѣе разрушителенъ (II, 145). Уже въ первомъ томѣ своей исторіи революціи Тэнъ вполнѣ выяснилъ, какое значеніе имѣлъ въ событіяхъ 1789 г. соціальный вопросъ, т.-е. освобожденіе сельскаго населенія отъ феодальныхъ поборовъ и захватъ поземельной собственности въ такихъ размѣрахъ, что можно говорить о переходѣ землевладѣнія отъ однихъ классовъ населенія къ другимъ. Тотъ же самый процессъ, но въ еще болѣе рѣзкихъ проявленіяхъ видитъ Тэнъ въ основаніи второго приступа революціи, сопровождавшаго торжество якобинцевъ и его обусловливавшаго. Въ своемъ сочиненіи Тэнъ подробно вычислилъ всѣ барыши, которые извлекла изъ переворота 1789 года народная масса во Франціи, вслѣдствіе внезапнаго прекращенія всѣхъ повинностей по отношенію къ государству, къ сеньёрамъ и къ церкви. При перечисленіи этихъ выгодъ, нужно, кромѣ того, еще принять въ разсчетъ тѣ громадныя послѣдствія переворота, которыя нельзя перевести на деньги: освобожденіе народа отъ нравственнаго гнета, отъ безсильной злобы и постояннаго раздраженія, которыя были слѣдствіемъ старой фискальной и феодальной системы съ ея соляными приставами и безчисленными досмотрщиками, разорительнымъ произволомъ сборщиковъ податей, озорствомъ сеньёріальныхъ лѣсничихъ и судебныхъ приставовъ, опустошеніемъ полей барскою охотою и мелочной тираніей деревенской полиціи. Наконецъ, въ этотъ разсчетъ долженъ войти громадный барышъ, который пріобрѣли покупщики церковныхъ земель, барышъ, который все болѣе возросталъ съ паденіемъ курса ассигнацій. И всѣ эти денежныя и нравственныя выгоды, казалось, должны были исчезнуть, когда лѣтомъ 1792 года французскую границу переступила армія побѣдителей при Россбахѣ, а по ея пятамъ вошелъ во Францію вооруженный отрядъ эмигрантовъ, жаждавшихъ возстановленія стараго порядка.

Къ чувству страха утратить то, что было пріобрѣтено, и снова подвергнуться прежнему гнету, присоединились чувства, которыя очень хорошо изображены Тэномъ (II, 145) — «чувства плебея, подданнаго, бѣдняка, который, неожиданно поднятый изъ вѣкового приниженія, испыталъ выше всякаго ожиданія и всякой мѣры наслажденіе равенства, независимости и господства»… Уже Малле Дюпанъ восклицалъ по этому поводу: представьте себѣ «пятнадцать милліоновъ бѣлыхъ негровъ», «хуже питавшихся, болѣе несчастныхъ, чѣмъ негры Санъ-Доминго, подобно имъ взбунтовавшихся и освободившихся посредствомъ мятежа отъ всякаго авторитета, подобно имъ привыкшихъ въ теченіе 30 мѣсяцевъ полнаго своеволія царствовать надъ тѣмъ, что осталось отъ ихъ прежнихъ господъ, подобно имъ гордившихся возвышеніемъ своей касты и хваставшихся своими мозолистыми руками! Пусть кто-нибудь вообразитъ себѣ приступъ ихъ ярости при звукѣ военной трубы, которая ихъ пробуждаетъ и указываетъ имъ на горизонтѣ плантаторовъ, возвращавшихся съ новыми бичами и болѣе тяжелыми кандалами. Ничто не располагаетъ болѣе къ подозрительности, какъ такія чувства и у такихъ людей; ничто не вызываетъ такой внезапной тревоги, такой охоты пустить въ ходъ кулакъ, такой готовности на всякія буйства физической силы, такой слѣпой легковѣрности, такой способности немедленно и свирѣпо наброситься не только на своихъ настоящихъ, открытыхъ враговъ, но кромѣ того и прежде всего на воображаемыхъ внутреннихъ враговъ, короля, министровъ, дворянъ, членовъ бывшихъ парламентовъ, правовѣрныхъ католиковъ, на чиновниковъ и судей, неблагоразумно ссылающихся на законъ, на фабрикантовъ, купцовъ и собственниковъ, осуждающихъ безпорядокъ, на богачей, по эгоизму остающихся у себя дома, на всѣхъ людей съ достаткомъ, съ хорошими манерами и изящно одѣтыхъ».

Входя въ мысль Тэна, можно сказать, что созданное войной 1792 года настроеніе народныхъ массъ во Франціи представляло собой почву и условіе для второй или якобинской революціи. Оно объясняетъ возможность успѣха якобинцевъ. Однако массамъ, воспламенившимся при мысли объ иноземномъ вторженіи и подозрѣвавшимъ своего короля и своихъ администраторовъ въ тайномъ соглашеніи съ врагомъ и съ эмигрантами, принадлежала лишь пассивная роль. Настоящее ополченіе якобинцевъ, которое они повели на приступъ противъ установленныхъ революціей 1789 г. властей, сформировалось изъ другихъ элементовъ. Несомнѣнная заслуга Тэна заключается въ томъ, что онъ вывелъ на свѣтъ, на основаніи собранныхъ имъ фактовъ, силу и значеніе грабительскихъ инстинктовъ и элементовъ въ той арміи спасенія, съ помощью которой якобинцы совершили завоеваніе Франціи. Тэнъ указалъ, какъ въ нѣкоторыхъ департаментахъ, напр. въ Варѣ, грабежи и насилія появились еще раньше, чѣмъ произошелъ въ Парижѣ якобинскій переворотъ — уже весною 1792 года (II, 318). По обычаю, дѣло начиналось съ замковъ и монастырей, хотя бы они стали — вслѣдствіе конфискаціи — національною собственностью; причиною грабежа выставлялось то, что администрація слишкомъ оттягиваетъ исполненіе декретовъ противъ эмигрантовъ; то, что «замокъ, стоя на возвышенности, слишкомъ давитъ жителей». Нѣтъ ни одной французской деревни, поясняетъ Тэнъ, въ которой бы не было полсотни негодяевъ, всегда готовыхъ погрѣть себѣ руки, подобныхъ тѣмъ, которые похищаютъ изъ замка Монтеро или изъ сосѣднихъ замковъ все до-чиста — мебель, припасы, одежду и посуду въ погребѣ. Въ другихъ мѣстахъ населеніе деревень собирается, толпой идетъ на сосѣдніе замки и принуждаетъ владѣльцевъ дать письменное обязательство возвратить не только полученные ими феодальные оброки, но и возмѣстить оброки, поступившіе при предшественникахъ теперешняго владѣльца, располагается въ замкѣ, требуетъ вознагражденія за потраченное время, опустошаетъ зданія и продаетъ мебель (II, 340). И нѣтъ никакой возможности положить конецъ этому сельскому грабежу; господствующій догматъ о народовластіи разслабляетъ власть въ рукахъ администраторовъ; а кромѣ того всякій, кто вздумалъ бы помѣшать безпорядкамъ, выставляется на позоръ, какъ врагъ конституціи и свободы, — ему ставятъ въ упрекъ, что подобные ему люди всегда только говорятъ о законѣ, какъ будто не зная, что «воля народа — это мы»: Возникаетъ новый терминъ для обозначенія враговъ народа — аристократы. Первая революція совершилась во имя третьяго штата, т.-е. народнаго большинства противъ привилегированныхъ. Вторая — якобинская революція — направлена противъ аристократовъ. По кто же эти аристократы? — Кого клеймятъ этимъ опаснымъ въ то время названіемъ?

Въ городахъ это — крупные торговцы, богатые собственники; въ деревняхъ — всѣ, не принадлежащіе къ классу земледѣльцевъ; повсюду это слово обозначаетъ мирныхъ гражданъ, приверженцевъ порядка, которые желали бы, наконецъ, воспользоваться плодами новаго порядка. Страсть къ доносамъ доходила до того, что въ одномъ изъ клубовъ былъ объявленъ аристократомъ простой крестьянинъ, сказавшій грабителямъ сосѣдняго замка, что имъ не удастся безнаказанно насладиться плодами своего преступленія. На основаніи такихъ собранныхъ имъ данныхъ Тэнъ дѣлаетъ выводъ, что вторая революція заключалась въ раздѣленіи французскаго народа на два класса, въ ограбленіи одного изъ нихъ и деспотизмѣ другого, въ сокрушеніи людей достаточныхъ, порядочныхъ и честныхъ подъ диктатурой тѣхъ, у которыхъ не было этихъ качествъ» (II, 319).

Якобинская революція является такимъ образомъ въ глазах Тэна въ сущности узурпаціей власти со стороны имущественнаго и моральнаго пролетаріата и его диктатурой надъ французской націей. При этой точкѣ зрѣнія долженъ былъ измѣниться у Тэна и взглядъ на самихъ якобинцевъ. До Тэна подъ якобинцами почти исключительно разумѣли членовъ извѣстнаго парижскаго клуба, названіе котораго затѣмъ перешло къ цѣлой партіи, къ нему примыкавшей. Исторія якобинцевъ сливалась съ судьбою якобинскаго клуба и даже съ судьбою его главныхъ руководителей. Если историки и упоминали о дѣятельности другихъ террористовъ, не состоявшихъ членами якобинскаго клуба, то это не измѣняло господствующаго взгляда на дѣло, такъ какъ вообще на роль якобинцевъ въ провинціи обращалось мало вниманія. Владычество якобинцевъ представлялось дѣломъ клуба въ улицѣ Сентъ-Оноре, который распространилъ свою дѣятельность на всю остальную Францію и сумѣлъ подчинить своему руководству всѣ мѣстные клубы. У Тэна раскрывается другая сторона дѣла. Благодаря ему, мы убѣждаемся, что сила якобинства обусловливалась не однимъ только воспаленнымъ краснорѣчіемъ и холодной догматикой ораторовъ центральнаго клуба, но что она коренилась глубоко въ провинціи; якобинское ополченіе собиралось самостоятельно по городамъ и весямъ Франціи отдѣльными шайками, которыя постепенно смыкали свои ряды; сформировавшись, это ополченіе ищетъ себѣ руководителей и находитъ ихъ въ «генеральномъ штабѣ» якобинства, который успѣлъ образоваться въ клубѣ на улицѣ Сентъ-Оноре (II, 55).

Отъ такой постановки вопроса у Тэна якобинскій клубъ не теряетъ своего значенія; сравненіе его съ генеральнымъ штабомъ, которому во всякой арміи принадлежитъ руководящая роль, доказываетъ, что Тэнъ вовсе не склоненъ умалить историческую роль якобинскаго клуба; но, благодаря новому пріему Тэна, въ первый разъ выдвигается на полный свѣтъ исторіи масса провинціальнаго и мѣстнаго якобинства, безъ котораго парижскіе якобинцы достигли бы, можетъ быть, не большаго успѣха, чѣмъ Коммуна 1871 года. Но пока якобинцы Парижа вели атаку на центральную позицію, чтобы свергнуть конституціонную монархію, провинціальные клубы совершили завоеваніе Франціи.

Забравъ такимъ образомъ въ свои руки всѣ силы и средства государства, якобинцы приходятъ въ упоеніе отъ идеи абсолютизма или всемогущества государства (l'omnipotence de l’Etat). Эта идея всецѣло ими овладѣла. Описывая этотъ процессъ, Тэнъ снова прибѣгаетъ къ психологіи. «Нѣтъ ничего опаснѣе того, — говоритъ онъ, — какъ если какая-нибудь общая идея попадетъ въ узкую и пустую голову; въ силу того, что она пуста, эта идея не встрѣчаетъ въ ней никакихъ познаній, ограничивающихъ ее; въ силу того, что она узка, общая идея ее цѣликомъ наполняетъ. Люди въ такомъ положеніи ни одной минуты не принадлежатъ себѣ, а находятся подъ господствомъ овладѣвшей ими идеи; она дѣйствуетъ въ нихъ и черезъ нихъ; въ буквальномъ смыслѣ слова человѣкъ — одержимъ, онъ самъ не свой (possédé). Въ немъ живетъ что-то другое, какой-то чудовищный паразитъ, какая-то чужая и несоразмѣрная съ нимъ мысль, которая развивается въ немъ и порождаетъ въ немъ зловредныя вожделѣнія. Человѣкъ не могъ предвидѣть, что они явятся у него, онъ не зналъ смысла своей догмы, не зналъ ея ядовитыхъ и убійственныхъ выводовъ. Теперь они роковымъ образомъ изъ нея проистекаютъ, по очереди и подъ давленіемъ обстоятельствъ — сначала вызвавшихъ анархію, теперь порождающихъ деспотизмъ.

Усвоенная якобинцами идея «всемогущества государства» включаетъ въ себѣ свою политическую теорію, т.-е. свое представленіе о государствѣ, о его правахъ и о его назначеніи. Разъясненіе этого вопроса составляетъ одинъ изъ важнѣйшихъ и интереснѣйшихъ отдѣловъ книги Тэна. Политическая догматика якобинцевъ не представляетъ ничего самостоятельнаго. Тэнъ выводитъ ее всецѣло изъ общественнаго договора Руссо. Въ этомъ трактатѣ Руссо признавалъ нормальнымъ только такое общество, которое возникло изъ общественнаго договора; основнымъ же положеніемъ этого договора является «полное отчужденіе всякаго индивидуума, со всѣми его правами и силами, въ пользу общества»… «Подобно тому какъ природа даетъ всякому человѣку абсолютную власть надъ всѣми его членами, общественный договоръ даетъ общественному тѣлу такую же безграничную власть надъ гражданами».

Эту теоретическую формулу якобинцы перевели на популярный, общедоступный языкъ. «Все принадлежитъ народу, — восклицаетъ малоизвѣстный депутатъ Изоре, — и ничего не принадлежитъ индивидуумамъ, въ случаѣ общественной нужды». Но народъ представляютъ теперь якобинцы, государственная власть въ ихъ рукахъ, и потому имъ однимъ принадлежитъ право опредѣлятъ случаи общественной нужды и ея размѣры. «Они же не стѣснялись установленіемъ этихъ размѣровъ. Тѣ милліарды, которые уплатила Франція послѣ самыхъ жестокихъ военныхъ пораженій, представляютъ только небольшую долю того, что поглотило якобинское государство. Однихъ имуществъ духовенства конфисковано было на 4 милліарда; конфискованное имущество эмигрантовъ составило около 3 милліардовъ; имущество гильотинированныхъ и сосланныхъ доставило сотни милліоновъ; доходъ съ секвестрованныхъ имуществъ «подозрительныхъ» — также сотни милліоновъ, съ перспективой захвата и самаго имущества на нѣсколько милліардовъ; имущества госпиталей и благотворительныхъ учрежденій, отобранныя въ казну, — 800 милліоновъ. Возвращеніе въ казну государствомъ имуществъ, отчужденныхъ или заложенныхъ въ частныя руки въ теченіе послѣднихъ трехъ вѣковъ — два милліарда. Присвоеніе государствомъ общинныхъ имуществъ дало также не малую сумму. Далѣе, захватомъ чеканной монеты и всѣхъ предметовъ изъ золота и серебра выручено въ два мѣсяца (ноябрь, декабрь 1793 г.) отъ 300 до 400 милліоновъ; посредствомъ права «перекупа» (préemption) и «реквизиціи» государство становилось собственникомъ всего, что «торговля, промышленность и земледѣліе произвели и доставили въ предѣлахъ Франціи». «Государство налагаетъ свою руку непосредственно на все — на зерновой хлѣбъ въ амбарѣ земледѣльца, на выпряженныхъ на улицѣ лошадей возчика; оно забираетъ всѣ бѣлые и синіе плащи пиренейскихъ крестьянъ, десять тысячъ паръ сапогъ, снятыхъ въ одинъ день съ г-дъ гражданъ одного города и т. д. И не только имущество всѣхъ, но и самыя лица поступаютъ въ полное распоряженіе государства въ видѣ солдатъ или рабочихъ на казенныхъ мастерскихъ — даже женщины и дѣвушки не избѣгали общей участи: онѣ должны парадировать на гражданскихъ празднествахъ, и приданое богатыхъ невѣстъ служитъ наградою патріотамъ»…

Таковы въ самомъ сжатомъ перечнѣ послѣдствія теоріи о «всемогуществѣ государства» у якобинцевъ; но эта теорія служитъ лишь подножіемъ для другой болѣе своеобразной и роковой въ своихъ послѣдствіяхъ — теоріи о назначеніи государства. Въ глазахъ якобинцевъ государство снабжено такими безграничными полномочіями потому, что оно призвано «возродить» (régénérer) человѣка, возстановить «естественнаго человѣка», т.-е. возвратить его къ тому состоянію, въ какомъ онъ находился, когда вышелъ изъ рукъ природы и когда еще не былъ испорченъ цивилизаціей. И въ этомъ отношеніи якобинцы также являются послѣдователями Руссо, исполнителями его мечты о «естественномъ человѣкѣ». Они всѣ воспитывались въ его школѣ, всѣ усвоили себѣ его принципъ, что человѣка надо «принуждать быть свободнымъ» — forcer d’être libre; и всѣ средства дозволены для того, чтобы привести человѣка къ тому идеальному состоянію, которое намѣчено Руссо и его послѣдователями въ литературѣ. На этотъ счетъ между якобинцами нѣтъ разногласія; въ этомъ стремленіи они сходятся, несмотря на всѣ различія характеровъ и стремленій. «Наше призваніе въ томъ, — восклицаетъ литературно образованный поклонникъ Руссо, строгій теоретикъ Робеспьеръ, — чтобы удовлетворить вожделѣніямъ природы, осуществить предназначеніе человѣчества, исполнить завѣты философіи». Ему вторитъ невѣжественный практикъ Бильо-Вареннъ: «Необходимо въ извѣстномъ смыслѣ пересоздашь тотъ народъ, который хочешь возвратить къ свободѣ, ибо нужно разрушить въ немъ издавніе предразсудки, измѣнить застарѣлыя привычки, очистить испорченныя страсти, уменьшить излишнія потребности, вырвать съ корнемъ закоренѣлые пороки». То же самое говоритъ сумасбродный палачъ Карье: «Мы скорѣе обратимъ Францію въ кладбище, чѣмъ откажемся возродить ее (régénérer) на нашъ ладъ». И почти тѣми же словами выражается бывшій протестантскій пасторъ, затѣмъ капитанъ корабля, членъ Комитета общественнаго спасенія и, наконецъ, майнцскій префектъ при Наполеонѣ, Жанъ Бонъ Сентъ-Андре: «Говорятъ, что наша власть произвольна, насъ упрекаютъ въ деспотизмѣ! Насъ? въ деспотизмѣ? Да, конечно! но если призваніе деспотизма обезпечить торжество свободы, то такой деспотизмъ есть политическое возрожденіе».

Касаться здѣсь сколько-нибудь подробно якобинской системы «возрожденія» было бы невозможно потому, что сюда вошла бы вся внутренняя политика якобинцевъ. Представленіе о «естественномъ человѣкѣ», созданное раціонализмомъ и облеченное пылкимъ воображеніемъ Руссо въ идиллическій образъ, носило на себѣ двѣ выдающіяся черты, обѣ — отрицательнаго свойства. Естественный человѣкъ не зналъ никакихъ предразсудковъ и никакого неравенства. Отсюда первой задачей якобинскаго государства было уничтоженіе всѣхъ религіозныхъ, соціальныхъ и бытовыхъ «предразсудковъ», созданныхъ предшествовавшей исторіей и культурой. Что касается до второй задачи — возстановленія равенства, то якобинцы не хотѣли въ этомъ отношеніи довольствоваться результатами, уже достигнутыми революціей 1789 г. — устраненіемъ всякаго неравенства въ области права. Имъ нужно было фактическое равенство — равенство состояній, образованія и быта. Еще Кондорсе заявилъ, что фактическое равенство (l'égalité de fait) есть высшая цѣль соціальной политики (de l'art social). Для этого нужно было прежде всего уничтожить различіе между богатыми и бѣдными. «Богатство есть подлость» (une infamie), провозглашаетъ Сенъ-Жюстъ, а Робеспьеръ отождествилъ богатыхъ съ порочными (vicieux) и объявилъ тѣхъ и другихъ врагами народа. Финансовая политика якобинскаго государства, принужденнаго жить накопленнымъ въ предшествовавшіе вѣка капиталомъ, играла въ руку ихъ соціальной политикѣ. Прогрессивный налогъ и принудительный заемъ сильно содѣйствовали разоренію и ограниченію крупныхъ состояній. Весь излишекъ дохода сверхъ 1.000 франковъ на каждаго члена семьи подвергался прогрессивной экспропріаціи, на ¼, ¹/₃ или на ½, а свыше 9.000 франковъ цѣликомъ; по такому разсчету самая богатая семья могла сохранить, помимо своей доли, опредѣленной количествомъ членовъ семьи, лишь 4.500 франковъ годового дохода. И это было еще милостиво, такъ какъ Робеспьеръ предлагалъ, чтобы самый богатый изъ французовъ не имѣлъ болѣе 3.000 франковъ годового дохода.

Остальное должны были завершить законодательныя мѣры ограниченіе права завѣщанія; запрещеніе дарить лицамъ, доходъ которыхъ превышалъ извѣстную сумму, опредѣленную четвертями зернового хлѣба; уравненіе незаконныхъ дѣтей въ правахъ наслѣдства съ законными. Любопытно, что докладчикомъ этихъ мѣръ былъ тотъ же самый Камбасересъ, который потомъ былъ награжденъ Наполеономъ состояніемъ (dotation) въ 450.000 франковъ годового дохода.

Но недостаточно было, по словамъ Барера, «пускать кровь торговлѣ» и сокрушать крупныя состоянія; нужно еще было «стереть съ лица республики… рабство бѣдности». Такова другая сторона соціальной программы якобинцевъ. «Въ хорошо устроенномъ обществѣ не должно быть ни богатыхъ, ни бѣдныхъ», восклицалъ Сенъ-Жюстъ, и согласно съ тѣмъ парижская Коммуна постановила; «что богатство и бѣдность должны одинаково исчезнуть въ порядкѣ вещей, основанномъ на равенствѣ».

Понятіе бѣдности якобинскіе законодатели истолковываютъ весьма широко: они включаютъ сюда не только 1.300.000 бѣдняковъ (indigents), которыхъ тогда насчитывали во Франціи, но и всѣхъ тѣхъ, кто жилъ изо дня въ день трудомъ рукъ своихъ. Сенъ-Жюстъ заявляетъ въ своемъ докладѣ Конвенту: «Пусть Европа узнаетъ, что вы хотите, чтобы на французской территоріи не было ни одного несчастнаго… Счастье явится для Европы новымъ понятіемъ». А Бареръ ставитъ демократіи задачу: «поднять бытъ всякаго гражданина выше удовлетворенія первыхъ потребностей — посредствомъ работы, если онъ здоровъ; посредствомъ воспитанія, если онъ ребенокъ; посредствомъ помощи, если онъ хилъ или старъ». Но о какой помощи идетъ здѣсь рѣчь? Характерною чертою якобинской филантропіи является пренебреженіе къ частной благотворительности. Бъ глазахъ якобинцевъ милостыня есть оскорбленіе. Поэтому они считаютъ нужнымъ искоренить самую идею благотворительности. Всѣ нуждающіеся имѣютъ право на помощь, и государство обязано ее доставить. Въ силу этого якобинская конституція постановила: «правительственная помощь составляетъ священный долгъ; общество обязано давать пропитаніе нуждающимся гражданамъ, либо доставляя имъ работу, либо обезпечивая средства къ жизни неспособнымъ къ работѣ». Въ поясненіе этого Бареръ въ докладѣ Конвенту восклицаетъ: «Мы предоставляемъ монархіямъ благотворительныя работы (les travaux de charité); этотъ нахальный и подлый способъ оказывать помощь пригоденъ только для рабовъ и господъ; мы замѣняемъ его великимъ и широкимъ способомъ національныхъ работъ, открытыхъ (на самомъ дѣлѣ только подлежавшихъ открытію) по всей территоріи республики».

Этого мало: отношенія между тѣми, кто нуждается въ помощи, и тѣми, кто обязанъ ее доставить, совершенно извращаются. Развивая до парадокса мысль, высказанную Руссо, Сенъ-Жюстъ говоритъ: «бѣдствующіе — властелины міра; они въ правѣ говорить повелителями (en maîtres) съ правительствомъ, которое не заботится о нихъ, они имѣютъ право на національную помощь». Съ этой точки зрѣнія правительственная помощь неимущимъ является въ глазахъ Сенъ-Жюста «вознагражденіемъ» (indemnité), и по его предложенію Конвентъ постановляетъ, чтобы Комитетъ общественнаго спасенія представилъ докладъ о средствахъ вознаградить (indemniser) всѣхъ несчастныхъ на счетъ имущества враговъ республики. Не дожидаясь этого доклада и его утвержденія, Комитетъ разослалъ въ томъ же мѣсяцѣ своимъ комиссарамъ въ департаментахъ слѣдующій циркуляръ, извлеченный Тэномъ изъ архива: «Необходимъ былъ рѣшительный ударъ (un grand coup), чтобы сокрушить аристократію. Національный Конвентъ нанесъ ей этотъ ударъ: добродѣтельная бѣдность (indigence) должна была войти во владѣніе того, что преступность у нея захватила. Національный Конвентъ провозгласилъ ея права; вамъ слѣдуетъ выслать общій списокъ всѣхъ «арестованныхъ» въ Комитетъ общей безопасности, который рѣшитъ ихъ судьбу. А Комитету общественнаго спасенія нужно доставить списокъ бѣдныхъ въ каждой общинѣ, чтобы онъ опредѣлилъ приходящееся на ихъ долю вознагражденіе (indemnité qui leur est due). Эти двѣ операціи требуютъ всевозможной быстроты и должны идти рука объ руку. Необходимо, чтобы терроръ и справедливость обнаружились одновременно на всѣхъ пунктахъ. Революція есть дѣло народа, пора ему воспользоваться ея плодами (qu’il en jouisse)».

Изъ этого циркуляра ясно видно, какимъ принципомъ руководились якобинцы въ своей соціальной политикѣ: это былъ революціонный принципъ надѣленія бѣдныхъ достояніемъ богатыхъ. Держась этого принципа, якобинская республика считала свои средства неисчерпаемыми. «Республика разсчитываетъ, — сказано въ докладѣ Сенъ-Жюста, — для улучшенія быта небогатыхъ гражданъ (peu fortunés) на тѣ милліарды, которые богачи пересчитывали у себя въ интересахъ контръ-революціи… Тѣ, кто хотѣлъ задушить свободу, обогатили ее… Богатство заговорщиковъ — къ услугамъ всѣхъ несчастныхъ».

Но конфискованныя у эмигрантовъ и «заговорщиковъ» громадныя средства якобинская республика на практикѣ тратила всецѣло на себя и потому для оказанія помощи бѣднымъ прибѣгла къ установленію принудительной благотворительности. Ея комиссары налагали на богатыхъ обязанность: «расквартировать, кормить и одѣвать всѣхъ больныхъ гражданъ, стариковъ, нуждающихся и сиротъ въ своемъ кантонѣ». Одинъ изъ нихъ, Фуше, будущій Наполеоновскій министръ полиціи, издалъ въ своемъ департаментѣ приказъ, въ силу котораго въ главномъ мѣстечкѣ каждаго округа долженъ быть установленъ «филантропическій комитетъ», которому предоставлялось право взимать съ богатыхъ налогъ, соразмѣрный съ количествомъ нуждающихся».

Помимо такихъ революціонныхъ мѣръ случайнаго и произвольнаго характера, якобинцы успѣли сдѣлать весьма мало для прочной организаціи государственной помощи. Они не пошли далѣе проекта книги національной благотворительности, въ которую должно было быть внесено на каждую тысячу жителей 4 земледѣльца, 2 ремесленника и 5 женщинъ; внесенные въ книгу становились «пенсіонерами» государства, «подобно изувѣченному солдату». Мѣра, не приведенная, впрочемъ, въ исполненіе, сводилась къ созданію новаго класса привилегированныхъ, произвольно набираемыхъ правительственными агентами изъ массы бѣдныхъ. Отсюда было далеко до тѣхъ фразъ, которыми якобинцы обязывались уничтожить бѣдность и обезпечить всѣхъ нуждающихся; тѣмъ болѣе далеко, что господствующая партія въ лицѣ Барера провозгласила обязанностью государства не только обезпечить всѣмъ гражданамъ пропитаніе, но сдѣлать ихъ собственниками. «Въ хорошо организованной республикѣ всякому слѣдуетъ имѣть собственность». Подъ этой собственностью разумѣлась земля. Въ виду этого руководители якобинства мечтали о томъ, чтобы привести въ извѣстность въ каждой общинѣ число несобственниковъ и количество нераспроданныхъ національныхъ имуществъ, и затѣмъ безвозмездно распредѣлить эти имущества мелкими надѣлами между неимущими, способными работать, и кромѣ того дать въ аренду полдесятины земли каждому семьянину, владѣвшему меньшимъ участкомъ. Это мечтаніе отзывалось вліяніемъ литературныхъ идиллій ХVІІІ-го вѣка, прославлявшихъ блаженство хижины и поля, воздѣлываемаго собственными руками.

Но хотя якобинцы въ теоріи и въ своихъ идеалахъ держались принципа частной собственности, они на практикѣ впадали въ пріемы чисто соціалистическіе. Двоякое побужденіе толкало ихъ въ этомъ направленіи — ихъ увлеченіе государственнымъ деспотизмомъ и иллюзіями ихъ моралистовъ. Въ первомъ отношеніи нужно имѣть въ виду, что якобинское правительство, вслѣдствіе быстраго паденія своихъ ассигнацій, установило казенную таксу на цѣну всѣхъ жизненныхъ припасовъ и товаровъ. Слѣдствіемъ этого была, съ одной стороны, пріостановка всякой индивидуальной дѣятельности и предпріимчивости во всемъ народномъ хозяйствѣ — въ торговлѣ, промышленности и даже земледѣліи. Другимъ послѣдствіемъ было преслѣдованіе многочисленныхъ разрядовъ гражданъ, благосостояніе которыхъ подрывалось политикою правительства и которые поэтому навлекли на себя его подозрѣнія. Представители торговли и промышленности, даже крестьяне, сдѣлались въ глазахъ якобинскаго правительства «контръ-революціонерами», готовыми «изъ-за нѣсколькихъ сантимовъ барыша продать отечество». Якобинцы сочли своей обязанностью «разстроить разсчеты варварской ариѳметики» производителя и торговца, «очистить ихъ отъ заразы и порчи аристократизма», подвергнуть поэтому всю ихъ дѣятельность строжайшему надзору, заставить купца сбывать свой товаръ, крестьянина продавать свой хлѣбъ или скотъ, а фабриканта и ремесленника производить свои издѣлія — хотя бы себѣ въ убытокъ. Всякое неисполненіе этихъ распоряженій признавалось «хищеніемъ» (accaparement) и уголовнымъ преступленіемъ. Смертная казнь была участью всякаго торговца или земледѣльца, который не доставлялъ точныхъ свѣдѣній о хранившихся у него припасахъ или товарахъ, всякаго крестьянина, который не вывозилъ еженедѣльно на рынокъ своего хлѣбнаго запаса. Смертная казнь постигла на самомъ дѣлѣ того паціента, которому хлѣбникъ доставлялъ заразъ по 30 хлѣбцевъ, особымъ способомъ для него приготовлявшихся по указанію врача. Онъ былъ гильотинированъ за намѣреніе вызвать своимъ хищеніемъ «недостатокъ хлѣба (disette) среди всеобщаго довольства». Въ томъ же направленіи дѣйствовала уравнительная и централистическая дѣятельность правительства, Оно отбирало хлѣбъ въ богатыхъ общинахъ и департаментахъ въ пользу небогатыхъ общинъ и департаментовъ. Оно вообще не хотѣло терпѣть никакого различія въ благосостояніи общинъ и находило «несовмѣстнымъ съ принципами» то, что у однихъ общинъ были «богатыя общинныя владѣнія, а у другихъ — лишь долги». Даже такой чисто практическій администраторъ и спеціалистъ, какъ Карно, не ладившій съ идеологами въ Комитетѣ общественнаго спасенія, находилъ, что различіе въ благосостояніи общинъ создаетъ «мѣстныя привилегіи и мѣстный аристократизмъ, который влечетъ за собою индивидуальныя привилегіи и аристократизмъ обитателей».

Вмѣстѣ съ тѣмъ централизація изъ области бюрократической все болѣе и болѣе переходила въ экономическую. Правительство стало строить за счетъ государства всѣ мосты, дороги и каналы и носилось съ планомъ «обширной и плодотворной централизаціи труда всего французскаго народа». Неудивительно, что при такихъ условіяхъ въ провинціальныхъ якобинскихъ клубахъ возникали проекты сосредоточить въ рукахъ правительства всю хозяйственную жизнь Франціи. Всѣ производители должны были доставлять свои издѣлія за извѣстную цѣну въ національные магазины; нація должна была предоставлять эти издѣлія оптовымъ торговцамъ, удержавъ въ свою пользу прибыль въ 6 %; прибыль оптоваго торговца опредѣлялась въ 8 %, а мелочного — въ 12 %. Такимъ образомъ, всѣ — землевладѣльцы, промышленники и торговцы, получая опредѣленный барышъ, были бы исцѣлены отъ порока жадности и перестали бы быть эгоистами.

Въ этомъ именно пунктѣ централисты и бюрократы якобинцевъ сходились съ моралистами и идеологами, Всѣ они согласно между собою видѣли окончательную цѣль якобинской революціи въ пересозданіи человѣка, въ возстановленіи естественнаго человѣка. Но если первые довольствовались уравнительными мѣрами, то вторые считали достиженіе идеальнаго строя невозможнымъ безъ цивизма, а главное препятствіе для развитія гражданственности въ ихъ глазахъ составлялъ эгоизмъ. Основная формула «общественнаго договора» — отчужденіе гражданиномъ своей политической воли со всѣми физическими силами и имущественными средствами въ пользу общаго государства — должна была заключать въ себѣ и полное отчужденіе отъ всѣхъ личныхъ желаній, отъ своего л, отъ своего эгоизма, или, какъ это формулировалъ главный теоретикъ якобинской морали и истолкователь Жанъ-Жака Руссо — Робеспьеръ: «Все, что ведетъ къ концентраціи человѣческихъ страстей въ сквернѣ личнаго «Я» (dans l’abjection du moi personnel), должно быть отвергнуто или подавлено».

Есть только одно средство избавиться отъ «скверны своего Я» — это отдаться тѣломъ и душою государству, — конечно, законному, правовѣрному государству. Вотъ въ этомъ-то и заключается патріотизмъ, и потому патріотизмъ для якобинца — источникъ всѣхъ добродѣтелей и равносильная замѣна ихъ. На этотъ счетъ ученіе самаго добродѣтельнаго изъ патріотовъ не оставляетъ мѣста никакому сомнѣнію. «Это возвышенное чувство, — говоритъ Робеспьеръ о патріотизмѣ, — противопоставляетъ частнымъ интересамъ предпочтеніе общественнаго интереса; отсюда слѣдуетъ, что любовь къ отечеству предполагаетъ или порождаетъ всѣ добродѣтели».

Поэтому — и это также взято изъ Руссо, который утверждалъ, что въ нормальномъ государствѣ не должно быть никакого различія интересовъ, никакихъ партій — патріотъ обязанъ уничтожать въ себѣ и въ другихъ всѣ привязанности, которыя могли бы стать между нимъ и государствомъ; сюда относятся: вѣра, если она не совпадаетъ съ религіей государства; привязанность къ своей мѣстной общинѣ, къ родной своей области и къ своей особой національности. Все это называлось якобинцами федерализмомъ и было въ ихъ глазахъ сепаратизмомъ. Оттого федерализмъ былъ для нихъ величайшимъ преступленіемъ, не допускавшимъ никакой пощады, и они совершенно послѣдовательно разсуждали, что если патріотизмъ есть высшая нравственность, то федерализмъ — крайняя безнравственность. Эти два послѣднія понятія такъ покрывали другъ друга, что Сенъ- Жюстъ съ своей безшабашной логикой опредѣлилъ безнравственностъ «федерализмомъ въ гражданскомъ быту».

Отсюда вполнѣ ясно, насколько нравственное пересозданіе человѣка казалось якобинцамъ необходимымъ — и въ чемъ оно состояло. Оно имѣло цѣлью уничтожить всѣ различія между гражданами, житейскія и мѣстныя, искоренить всѣ индивидуальныя потребности, порвать всѣ мѣстныя связи и привязанности, внушить всѣмъ общіе идеалы и всѣхъ подвести насильственно подъ одинъ общій типъ.

Для этого нужно было прежде всего сокрушить ту вѣковую религію, которая такъ сильно отвлекала многихъ отъ якобинскаго государства, и вмѣсто нея создать для французовъ новую, гражданскую, т.-е. государственную религію, — чтб и было сдѣлано сначала различными попытками провозгласить культъ разума, а потомъ торжественнымъ принятіемъ религіи, установленной Робеспьеромъ. Другимъ могучимъ средствомъ служила школа якобинская. Школа должна была исключительно принадлежать государству, и исключительной цѣлью ея было гражданское воспитаніе дѣтей. Поэтому всѣ дѣти должны быть съ самаго ранняго возраста отняты у семьи и подвергнуты одинаковому способу воспитанія. «Отечество, — восклицалъ Робеспьеръ, — имѣетъ право воспитывать своихъ дѣтей; оно не можетъ предоставить этотъ залогъ ни высокомѣрію семействъ, ни предразсудкамъ частныхъ лицъ, вѣчнымъ питомникамъ аристократизма и домашняго федерализма, который суживаетъ души, изолируя ихъ». Въ этомъ отношеніи Дантонъ былъ совершенно согласенъ со своимъ антагонистомъ. «Дѣти, — заявлялъ онъ, — принадлежатъ республикѣ прежде, чѣмъ они принадлежатъ семьямъ… Кто поручится мнѣ, что эти дѣти, подъ вліяніемъ эгоизма отцовъ своихъ, не станутъ опасностью для республики? И какое намъ дѣло до индивидуальнаго разума въ виду національнаго? Въ національныхъ школахъ ребенокъ долженъ всосать въ себя республиканское молоко… Государство (республика) едино и нераздѣльно, и народное просвѣщеніе также должно исходить изъ этого центра единства».

Но пока новая государственная религія, новые учебники и «республиканскіе катехизисы», подготовляли внутренній цивизмъ, господствующая партія заботилась о томъ, чтобы правительственными распоряженіями, внушеніемъ страха и примѣромъ проводить наружный цивизмъ, т.-е. измѣнять обычаи, привычки, названія и даже внѣшній видъ гражданъ сообразно съ новымъ «патріотизмомъ». Съ этой цѣлью календарь Ромма недѣлю замѣнилъ декадой, а на мѣсто воскресенья поставилъ десятницу, переименовалъ дни и мѣсяцы и христіанскія празднества замѣнилъ гражданскими; съ этою цѣлью мѣстечко Сенъ-Дени было переименовано въ Франсіаду; депутатъ Леруа переименовался въ Лалуа, а присяжный Леру а назвалъ себя Десятымъ-Августомъ. Съ той же цѣлью Сенъ-Жюстъ предписалъ въ своихъ «гражданскихъ учрежденіяхъ», чтобы рабочіе и прислуга ѣли за однимъ столомъ съ хозяевами; комиссаръ Лекиніо приглашалъ въ своемъ департаментѣ всѣхъ гражданъ въ день десятницы собираться на общія братскія трапезы (banquets fraternels); парижская Коммуна предписала хлѣбникамъ печь только одинъ сортъ хлѣба. Конвентъ постановилъ, чтобы заключенные кормились одной общей пищей на счетъ богатыхъ изъ ихъ среды. Съ этою же цѣлью Конвентъ поручилъ живописцу Давиду представить «проектъ улучшенія національнаго костюма и приноровить его къ республиканскимъ нравамъ и характеру революціи», а затѣмъ отдалъ приказъ награвировать и раскрасить въ 25.000 экземплярахъ образецъ гражданскаго костюма. Впрочемъ, уже и безъ того наружный видъ санкюлота, съ длинными волосами, усами, краснымъ колпакомъ, карманьолой, длинными панталонами и деревянными или по крайней мѣрѣ толстыми башмаками, «становился, вмѣстѣ со свойственнымъ ему образомъ рѣчи и манерами, обязательнымъ типомъ патріота или всякаго, кто хотѣлъ таковымъ казаться».

Вотъ къ чему сводился въ итогѣ якобинскій идеалъ, la conception jacobine, какъ его сжато формулируетъ Тэнъ: «Отвлеченное построеніе изуродованнаго человѣческаго типа; стремленіе пригнать къ нему живой индивидуумъ; вмѣшательство государственной власти во всѣ области частной жизни; принужденіе, охватывающее трудъ, обмѣнъ собственности, семью и воспитаніе, религію, нравы и чувства; принесеніе въ жертву частныхъ лицъ обществу и всемогуществу государства».

Что же касается до результатовъ соціальной программы якобинцевъ, то самый расположенный къ ней и вмѣстѣ съ тѣмъ достовѣрный свидѣтель, всю жизнь остававшійся преданнымъ якобинскому идолу, депутатъ Конвента Байёль, два года спустя, въ самомъ Конвентѣ, т.-е. передъ очевидцами и компетентными судьями, характеризовалъ господство якобинскихъ идеологовъ слѣдующими словами: «Терроръ сокрушалъ всѣ умы, давилъ всѣ сердца; онъ составлялъ силу правительства, и это правительство было таково, что многочисленные обитатели обширной территоріи какъ будто утратили всѣ качества, отличающія человѣка отъ домашняго животнаго. Казалось, что въ нихъ осталось лишь столько жизни, сколько правительству угодно было имъ предоставить. Человѣческое я не существовало болѣе; каждый индивидуумъ превратился въ автомата: шелъ, возвращался, мыслилъ или переставалъ мыслить сообразно съ тѣмъ, какъ его толкала или одушевляла общая тиранія» {60}.

Такое признаніе очевидца и единомышленника, приведенное Тэномъ, можетъ замѣнить собой цѣлый рядъ другихъ фактовъ, рисующихъ порядокъ вещей, установленный якобинцами. Только такимъ подавлявшимъ и притуплявшимъ душу терроромъ можно было достигнуть цѣли и создать типъ якобинца, вѣрующаго въ догму и исполняющаго обряды, вполнѣ правовѣрнаго, безъ пятна или подозрѣнія въ ереси или схизмѣ — безъ отклоненія влѣво въ сторону преувеличенія (Эберъ и парижская Коммуна) и безъ отклоненія вправо — въ сторону зловредной снисходительности (Дантонъ и Камиль Демуленъ), — однимъ словомъ, тотъ однообразный и строго очерченный типъ, по образцу котораго должны были быть передѣланы всѣ французы. На основаніи всего этого изображенія соціальной программы якобинцевъ и ея результатовъ Тэнъ даетъ ей слѣдующую оцѣнку: «Ея исходная точка — «общественный договоръ» съ его полнымъ отчужденіемъ личности въ пользу общества — есть софизмъ; ея цѣль — возстановленіе естественнаго человѣка — есть фантастическій бредъ; ея средство — уничтоженіе всякаго неравенства и искорененіе всякаго эгоизма и «федерализма» — политическое донкихотство; ея орудіе — безпощадное истребленіе всѣхъ разномыслящихъ — преступный фанатизмъ». Совсѣмъ не таково положеніе современнаго человѣка, которому христіанство внушило понятіе совѣсти, а исторія привила чувство индивидуальной чести, какъ на это было указано въ изложеніи взгляда Тэна на значеніе индивидуума.

* * *

Этой-то программѣ якобинцевъ Тэнъ противополагаетъ свою теорію о государствѣ и обществѣ. Можно даже сказать, что соціологія Тэна сама сложилась, или во всякомъ случаѣ точнѣе опредѣлилась, подъ вліяніемъ якобинскаго представленія о государствѣ и индивидуумѣ и въ противоположность имъ. Во всякомъ случаѣ, нужно думать, что его требованіе невмѣшательства государства въ школьное дѣло было вызвано попыткой якобинцевъ сдѣлать изъ школы средство «пересоздать» природу человѣка и вылить его въ узкій типъ, соотвѣтствовавшій идеаламъ небольшой фанатической партіи — подобно тому, какъ и частые протесты Спенсера противъ господствующей въ Англіи системы филантропіи вызваны ея ошибками и крайностями.

Но кромѣ соціологической критики, на которой мы здѣсь не будемъ останавливаться, Тэнъ подвергаетъ программу якобинцевъ критикѣ исторической. Онъ сравниваетъ ихъ деспотизмъ съ аналогическими формами въ исторіи и приходитъ къ заключенію, что представленіе якобинцевъ о государствѣ — ретроградное, такъ какъ оно соотвѣтствуетъ давно пережитымъ культурнымъ формамъ, обусловленнымъ исключительными обстоятельствами — какія представляетъ, напр., античный міръ съ его тѣснымъ муниципальнымъ бытомъ. Тамъ каждый городъ имѣлъ своихъ боговъ, и религія совпадала съ отечествомъ; тамъ царствовала постоянная война съ жестокими послѣдствіями, и побѣжденный со всей семьей продавался въ рабство; вслѣдствіе этого античный городъ заключалъ въ себѣ для каждаго гражданина всю сумму необходимыхъ и желательныхъ ему нравственныхъ и матеріальныхъ благъ, и внѣ его стѣнъ человѣкъ не имѣлъ убѣжища ни для себя, ни для своихъ боговъ и идеаловъ.

Далѣе, если программа якобинцевъ представляется Тэну при освѣщеніи исторіей — ретроградною, то ихъ политика въ его глазахъ — чистое донкихотство. Онъ этимъ хочетъ сказать, что задуманное ими пересозданіе французскаго общества и народа было сумасбродною затѣей безъ всякой возможности успѣха, такъ какъ, несмотря на весь ихъ деспотизмъ, она была имъ не по силамъ и не по плечу.

Тэнъ подкрѣпляетъ эту мысль прежде всего историческими поясненіями. Уже не одинъ разъ жестокій деспотизмъ оставлялъ свой кровавый слѣдъ въ исторіи; но никогда онъ не сопровождался такою неразумностью на практикѣ. Когда Филиппъ II преслѣдовалъ мавровъ и евреевъ, когда Людовикъ XIV подвергалъ гоненію гугенотовъ, — жертвами ихъ деспотизма была лишь 1/15 или 1/20 часть ихъ подданныхъ. Власть Кромвеля, правда, была узурпаціей, ненавистной большинству народа, но зато этотъ узурпаторъ не подвергалъ гоненію религіозныя партіи, а напротивъ сдерживалъ рвеніе фанатиковъ. Даже дикій фанатизмъ магометанскихъ халифовъ или султановъ въ VII или въ XV вѣкѣ щадилъ порабощенныхъ христіанъ и предоставлялъ имъ право жить по своему закону, подъ руководствомъ своихъ духовныхъ вождей.

Такимъ образомъ, никто изъ прежнихъ тирановъ не пытался порабощать всѣхъ подвластныхъ ему людей и переиначивать ихъ во всемъ. Какъ ни велика была тиранія, она касалась лишь одного какого-нибудь класса людей; какъ ни глубока была тиранія, она останавливалась на извѣстной чертѣ, и за этой чертой чувства и вѣрованія человѣка оставались неприкосновенными. Съ другой стороны, прежніе тираны располагали достаточной силой для достиженія своей цѣли. Филиппъ II и Людовикъ XIV имѣли за себя большинство націи, столь же фанатическое и озлобленное противъ диссидентовъ, какъ они сами. Кромвель, проводившій въ жизнь пуританскую программу, опирался, правда, на незначительное меньшинство, но то была армія ригористовъ, еще болѣе строгихъ къ себѣ, чѣмъ къ другимъ, это были самые честные, самые умѣренные, самые трудолюбивые и настойчивые изъ людей.

Совершенно обратное видимъ мы у якобинцевъ: по мѣрѣ ихъ успѣха ихъ теорія становится все требовательнѣе и возлагаетъ на исполнителей все большія тягости. Вначалѣ якобинецъ нападалъ только на королевскую власть, на церковь, на дворянство, на церковную собственность и феодальныя привилегіи, — однимъ словомъ, на средневѣковыя учрежденія; потомъ онъ сталъ нападать на учрежденія гораздо болѣе древнія и гораздо болѣе прочныя — на христіанскую религію, на собственность и на семью. Въ теченіе четырехъ лѣтъ онъ довольствовался разрушеніемъ; теперь онъ вздумалъ создавать; онъ хлопочетъ не о томъ только, чтобы отмѣнить существующую религію и уничтожить соціальное неравенство, искоренить догмы, основанныя на откровеніи, унаслѣдованныя вѣрованія и установленное богослуженіе, всякое преимущество въ званіи или состояніи, богатство и досугъ, вѣжливость и изящество; — но ему нужно еще передѣлать гражданина, сфабриковать для него новыя чувства, навязать личности естественную религію, гражданское воспитаніе, однообразіе нравовъ, якобинскій пошибъ, спартанскую доблесть; однимъ словомъ, онъ не предоставляетъ человѣку ничего своего, ничего такого, что не было бы ему предписано, указано и вынуждено у него. «Съ этой минуты революція имѣетъ противъ себя не только приверженцевъ стараго порядка, патеровъ, дворянъ, прежнюю магистратуру, роялистовъ и католиковъ, но еще и всѣхъ тѣхъ, кто проникнутъ европейской цивилизаціей, кто состоитъ членомъ прочной семьи, владѣетъ капиталомъ значительнымъ или небольшимъ, имѣетъ собственность какого-либо вида или степени, — т.-е. имѣетъ противъ себя всѣхъ земледѣльцевъ, промышленниковъ, торговцевъ, арендаторовъ, ремесленниковъ и даже большинство революціонеровъ, которые вовсе не желаютъ подвергаться принужденію, не отъ нихъ исходящему, и любятъ горячечную рубашку только на спинѣ другихъ».

«А гдѣ же, — спрашиваетъ Тэнъ, — та сила, на которую могли опереться якобинцы въ своемъ безумномъ начинаніи? Они составляютъ меньшинство, ихъ приходится по одному на 15 или 20 человѣкъ, не принадлежащихъ къ ихъ сектѣ. Ихъ господство установилось со вчерашняго дня; они водворились во власти посредствомъ мнимыхъ выборовъ, вынудивъ силою или обманомъ голоса въ свою пользу; тѣми же способами среди нихъ самихъ меньшинство одолѣло большинство, запугавъ уличными бунтами Конвентъ и подавивъ департаменты вооруженной силой. Во главѣ ихъ партіи теперь какая-нибудь дюжина вожаковъ съ неограниченной властью; но ихъ авторитетъ шатокъ, каждый мѣсяцъ перемѣщеніе большинства въ Конвентѣ можетъ ихъ ниспровергнуть. Въ ихъ партіи нѣтъ дисциплины и подчиненія; самые послѣдніе крикуны, въ родѣ Эбера и Ру, стараются превзойти фанатизмомъ вожаковъ и протиснуться на ихъ мѣсто. Вожаки могутъ удержаться во власти только проявленіемъ самой грубой силы, кровопролитіемъ и терроромъ. Но, чтобы терроръ сохранялъ свою власть надъ умами, они принуждены злоупотреблять ею, и все больше и больше налегаютъ на это орудіе»… «Вотъ почему руководители секты, ея естественные и напередъ отмѣченные вожди представляютъ собою теоретиковъ, способныхъ усвоить себѣ принципъ и вывести изъ него всѣ послѣдствія, но въ то же время настолько неразумныхъ, что они не видѣли, что ихъ затѣя превосходитъ ихъ силы — и всякія человѣческія силы. Они достаточно смышлены, чтобы понять, что дикое насиліе — ихъ единственное орудіе; настолько безчеловѣчны, чтобы пустить его въ ходъ безъ всякаго удержа со стороны совѣсти, и настолько извращены, чтобы расточать убійства для внушенія страха».

* * *

Несообразность и невыполнимость якобинской программы, ея противорѣчіе основнымъ условіямъ человѣческой природы и общежитія никто еще не обнаруживалъ съ такою очевидностью и убѣдительностью, какъ Тэнъ въ указанной главѣ его сочиненія. Но онъ сдѣлалъ еще болѣе. Онъ не ограничился обличеніемъ теоретической несостоятельности якобинскаго деспотизма, но наглядно раскрылъ передъ читателемъ поразительный контрастъ между фантастическими цѣлями этой партіи и ничтожностью ея политическихъ средствъ. Суетность якобинской затѣи, осуществлявшейся цѣною небывалаго и невыносимаго гнета, ничѣмъ не могла быть такъ безпощадно разоблачена, какъ фактическимъ изученіемъ и описаніемъ самаго механизма недолговѣчнаго якобинскаго государства. Изображеніе этого механизма, основанное, какъ всегда, на обильномъ и искусно сгруппированномъ матеріалѣ, представляетъ собою совершенно новую страницу въ исторіи Франціи. Какъ и кѣмъ держалось якобинское государство? какъ дѣйствовали его орудія? насколько они были надежны и прочны, насколько способны принудить двадцатипятимилліонный народъ идти къ намѣченной цѣли? — Организація якобинской партіи въ самомъ Парижѣ была уже и прежде извѣстна; но и тутъ Тэнъ прибавилъ такія черты и подробности, благодаря которымъ парижская Коммуна и революціонные комитеты 48 секцій явились въ новомъ освѣщеніи; — такъ, напр., онъ указалъ, что изъ 88 членовъ Коммуны, званіе и образованіе которыхъ могло быть обнаружено, 56 были безграмотны или почти безграмотны. Объ организаціи же террора въ провинціяхъ можно сказать, что она совершенно заново выяснена Тэномъ.

Въ силу декретовъ Конвента, въ каждой общинѣ долженъ былъ быть свой мѣстный центръ террора, т.-е. свой революціонный комитетъ, что дало бы для всей Франціи 45.000 комитетовъ съ 540.000 членовъ и стоило бы государству 591 милліонъ въ годъ. Тэнъ, въ первомъ томѣ своего сочиненія высчитавшій непроизводительные расходы стараго порядка, теперь замѣчаетъ, что якобинскій деспотизмъ, помимо обыкновенной своей администраціи, вдвое болѣе многочисленной и вдвое болѣе стоившей, чѣмъ администрація при старомъ порядкѣ, долженъ былъ бы такимъ образомъ тратить «на простой надзоръ за народомъ», т.-е. на революціонные комитеты, на 100 милліоновъ больше всей совокупности налоговъ, тяжесть которыхъ привела къ возстанію противъ стараго порядка. «Но, къ счастью, чудовищный грибъ успѣлъ вырости только на половину — вмѣсто 45.000 комитетовъ во Франціи возникло лишь 21.000: якобинское сѣмя и зараженная атмосфера, необходимая для его всхода, не вездѣ были налицо». На самомъ дѣлѣ въ маленькихъ общинахъ съ населеніемъ ниже.500 человѣкъ, а также въ общинахъ, хотя и болѣе населенныхъ, но отдаленныхъ отъ городовъ и чисто земледѣльческихъ, особенно же тамъ, гдѣ жители говорили на мѣстномъ нарѣчіи (patois), не оказывалось людей, годныхъ для революціоннаго комитета. «Деревенское населеніе доступно менѣе, чѣмъ городское, соціальнымъ эпидеміямъ». Въ деревнѣ меньше досуга, меньше грамотеевъ и меньше охотниковъ до канцелярской работы. Къ тому же истый крестьянинъ не принадлежитъ ни къ какой партіи, онъ ни роялистъ, ни республиканецъ, — его представленія для этого слишкомъ скудны, слишкомъ ограничены и неподвижны. Изъ всей революціи онъ усвоиваетъ только то, что его хватаетъ за живое, или что онъ каждый день видитъ вокругъ себя: 1793-й и 1794-й года остались для него «эпохой плохихъ ассигнацій и большого страха» — и ничѣмъ болѣе. Съ обычнымъ своимъ терпѣніемъ онъ покоряется новому порядку, какъ покорялся старому, и гнетъ спину изъ страха, чтобы не было хуже. Но онъ избѣгаетъ сельскихъ должностей и всякой отвѣтственности; если ему насильно навязываютъ должность, онъ принимаетъ ее изъ страха и становится молотомъ, чтобы не служить наковальней. Но онъ ждетъ только случая, чтобы уйти подъ благовиднымъ предлогомъ, а пока остается въ должности, работаетъ, подобно своей лошади, по-неволѣ, изъ-подъ кнута.

Въ большихъ селахъ и мѣстечкахъ, гдѣ существуетъ революціонный комитетъ, «запряженныя лошади иногда дѣлаютъ видъ, какъ будто тянутъ, на самомъ же дѣлѣ вовсе не тянутъ, боясь, какъ бы кого-нибудь не задавить». Тэнъ наглядно описываетъ внутренній, обособленный мірокъ, который представляетъ собою такое мѣстечко, гдѣ всѣ другъ друга знаютъ, всѣ связаны интересами и мѣстнымъ преданіемъ, и потому щадятъ другъ друга: Въ иныхъ мѣстечкахъ и въ небольшихъ городахъ негодяи и фанатики были въ недостаточномъ числѣ, чтобы занять всѣ должности, и принуждены допустить въ свою среду людей равнодушныхъ, сомнительныхъ или просто нуждающихся и приставшихъ къ господствующей партіи изъ-за куска хлѣба. Наконецъ, въ среднихъ и большихъ городахъ суматоха, вызванная коллективными отрѣшеніями отъ должности и импровизированными назначеніями, такъ велика, что въ администрацію массой проникаютъ мнимые якобинцы, которые слишкомъ много болтали въ клубахъ и собраніяхъ, и потому оказались на виду, но въ душѣ остаются жирондинцами или фёльянами. Они сидятъ рядомъ съ якобинцами худшаго сорта на самыхъ худшихъ должностяхъ, но въ сущности дѣйствуютъ, какъ автоматы. Тэнъ приводитъ въ примѣръ одного судью революціоннаго трибунала въ Камбре, который разсказывалъ, что передъ тѣмъ, какъ идти въ судъ, онъ глоталъ большой стаканъ ликера, чтобы придать себѣ силы вынести засѣданіе. «Я долженъ былъ ставить приговоръ на основаніи вердикта присяжныхъ: что мнѣ было дѣлать? Я напивался и старался все забыть, даже самыя имена подсудимыхъ».

Очевидно, мѣстный персоналъ, на который возложено осуществленіе якобинской программы, слишкомъ вялъ, ненадеженъ или даже втайнѣ враждебенъ. «Необходимо его постоянно подновлять и замѣнять свѣжими силами изъ якобинскихъ резервуаровъ въ главныхъ городахъ и особенно изъ Парижа». И вотъ почему, по выраженію Тэна, якобинцы настоящей саранчой налетаютъ изъ своихъ центровъ на провинцію и деревню. Тэнъ подробно слѣдитъ за полетомъ и губительнымъ дѣйствіемъ «вреднаго насѣкомаго» и показываетъ, какъ якобинизмъ распространяется и спускается сверху, и какъ пришлая и навязанная мѣстнымъ общинамъ администрація накладываетъ «на всю безцвѣтную страну свое кровавое пятно». И на самомъ дѣлѣ это только пятно, лежащее на самой поверхности; ибо санкюлоты хотятъ довѣрить административныя должности лишь людямъ своего закала, а въ провинціи, особенно въ селахъ, такіе люди рѣдки. По признанію одного изъ членовъ Конвента — годныхъ людей вездѣ недостаетъ — «il у а disette de sujets». Отовсюду слышатся жалобы якобинскихъ заправилъ и агентовъ: «народъ не хочетъ открыть глаза»; «общественный духъ среди крестьянъ, ремесленниковъ и поденщиковъ прескверный»… число недовольныхъ «ростетъ какъ-бы со дня на день»; «придется истребить все племя, колонизовать съизнова всю страну»; «республиканскія чувства еще въ колыбели; фанатизмъ невѣроятно силенъ… лишь революціонная армія и святая гильотина излѣчатъ этотъ народъ отъ его смраднаго аристократизма». А тамъ, гдѣ общее настроеніе нѣсколько горячѣе, якобинцы сами говорятъ, что это «напускной жаръ», поддерживаемый лишь присутствіемъ пяти-шести парижскихъ террористовъ; въ Греноблѣ якобинскій агентъ сознается, что все дѣло его пропадетъ, лишь только онъ на одинъ день предоставитъ населеніе самому себѣ. Иначе и не могло быть: во многихъ городахъ якобинцы пересчитываютъ своихъ людей, террористовъ настоящаго закала, и оказывается, что ихъ всего одинъ десятокъ или два — 22 въ Труа, 21 — въ Греноблѣ, 10 — въ Бордо, 7 — въ Пуатье, столько же въ Дижонѣ — «весь персоналъ, дѣйствующій въ большомъ городѣ, могъ бы усѣсться за однимъ столомъ». Отъ своихъ усилій распространиться по всей странѣ якобинская шайка только рѣдѣетъ. «Якобинцы остаются тѣмъ, чѣмъ всегда были, — немногочисленнымъ разбойничьимъ станомъ, расположившимся въ іерархическомъ порядкѣ, какъ нѣкогда феодалы надъ завоеванной Франціей; если терроръ, ими распространяемый, увеличиваетъ число ихъ рабовъ, то ужасъ, который они внушаютъ, въ то же время уменьшаетъ число преданныхъ имъ людей, и ихъ меньшинство остается крайне незначительнымъ, такъ какъ ихъ пособниками могутъ служить лишь лица имъ подобныя» (III, 334).

Если принять во вниманіе безусловный авторитетъ Комитета общественнаго спасенія, всемогущество его комиссаровъ, многочисленность и дисциплину выставленныхъ ими армій, нельзя не представить себѣ якобинство грозною, прочно установленною силою. Между тѣмъ это оптическій обманъ. Тэнъ доказываетъ, что никогда въ мірѣ не было деспотизма, который покоился бы на такомъ относительно шаткомъ основаніи, и вмѣстѣ съ тѣмъ объясняетъ, почему это основаніе было такъ шатко. Слабость якобинскаго владычества обусловливалась не только малочисленностью партіи, настоящіе члены которой терялись въ управляемой и терзаемой ими странѣ, но и негодностью административнаго персонала якобинцевъ. Они захватили власть надъ страной богатой, съ вѣковою и утонченною цивилизаціей; кому же они предоставили управленіе этой страной и безконтрольное распоряженіе ея средствами? Самое названіе партіи служитъ достаточнымъ отвѣтомъ; это были санкюлоты, какъ они себя называли, т. е. люди безъ прочнаго достатка или заработка, перебивавшіеся со дня на день, промышлявшіе мелкими дѣлишками и нуждавшіеся въ жалованьѣ, чтобы заниматься общественными дѣлами. Тэнъ подробно знакомитъ читателя съ личнымъ составомъ правительствующаго класса при якобинскомъ господствѣ; этотъ классъ набирался изъ слоевъ, наименѣе пригодныхъ для правительствующей дѣятельности не только по своему невѣжеству, но и по своей нравственной недоброкачественности. — «Они такъ же глупы, какъ и безпутны», говорилъ членъ Конвента Альберъ о своихъ пособникахъ въ Труа. Недаромъ въ Рошфорѣ президентомъ якобинскаго клуба состоялъ палачъ. «Но какъ ни низко ихъ общественное положеніе, ихъ развитіе и ихъ сердце еще ниже, потому что каждый изъ нихъ въ своемъ ремеслѣ или промыслѣ представляетъ собою не отборную часть гражданъ, а отребье». Вотъ почему этими мимоходомъ сказанными словами Тэнъ даетъ существенное объясненіе одному изъ крупнѣйшихъ фактовъ въ. исторіи якобинской революціи, «вотъ почему послѣ 10-го термидора ихъ повсюду выгоняютъ, многихъ какъ террористовъ, но большинство какъ глупцовъ, скандалистовъ, сумасбродовъ или просто, какъ проходимцевъ». «Было бы слишкомъ много чести, — говоритъ Тэнъ, — приписывать такимъ людямъ убѣжденіе или принципы — у нихъ можно найти только личную злобу и любостяжаніе (des appétits), и они пользуются своими должностями, чтобы дать имъ удовлетвореніе. Обычнымъ мѣстомъ собранія для заправилъ муниципалитета или клуба во многихъ мѣстахъ служили харчевни или кабаки; пьянство играло видную роль въ проведеніи террора. «Кто хочетъ быть людскимъ живодеромъ (un bon égorgeur), долженъ предварительно напиться», — такъ говорили въ Парижѣ сентябрьскіе убійцы; а такъ какъ «революціонное правленіе» было ничѣмъ инымъ, какъ организованною, продолжительною и непрерывною рѣзней (Septembrisade), то большинство его агентовъ принуждены много пить.

* * *

Но если бы еще эта новая бюрократія «революціонныхъ комитетовъ» и клубовъ ограничилась порокомъ нетрезвости! Болѣе крупнымъ недостаткомъ новыхъ правителей было хищеніе. Въ самомъ Конвентѣ было заявлено, что «революціонные комитеты» самовольно оплачивали себя за свои труды; а когда послѣдовалъ декретъ, назначавшій ихъ членамъ по 3 и по 5 фр. въ день, они продолжали наживаться помимо этого жалованья. И какъ было устоять противъ искушенія, когда такая масса богатства проходила безконтрольно черезъ руки подобныхъ людей. То, что не было сдѣлано въ свое время — приведеніе въ извѣстность якобинскихъ хищеній — отчасти восполнено теперь историкомъ. На четыре рубрики — по четыремъ источникамъ незаконныхъ присвоеній — распредѣлилъ Тэнъ свой громадный обвинительный матеріалъ: первый изъ нихъ составляло взиманіе революціоннаго налога съ богатыхъ, принудительные займы и такъ называемыя добровольныя пожертвованія. На основаніи приведенныхъ въ своей книгѣ данныхъ, Тэнъ утверждаетъ, что до трехъ или до четырехъ сотъ милліоновъ золотомъ и серебромъ, вымученныхъ до конца 1793 года, а послѣ того сотни милліоновъ въ ассигнаціяхъ, — однимъ словомъ, почти весь результатъ чрезвычайныхъ революціонныхъ поборовъ — были присвоены и расхищены мѣстными санкюлотами. Другимъ выгоднымъ источникомъ наживы была жизнь и свобода управляемыхъ; въ теченіе двухъ лѣтъ безнаказанно производилась во всѣхъ концахъ Франціи самая оживленная торговля этими «драгоцѣнными предметами»; какъ платившіе, такъ и получавшіе плату были одинаково заинтересованы въ томъ, чтобы ихъ торговыя сдѣлки производились въ тайнѣ, не оставляя слѣдовъ, и тѣмъ не менѣе въ книгѣ Тэна можно найти поразительныя доказательства тому, какъ нахально и на какую широкую ногу производилась эта торговля.

Далеко не всѣмъ несчастнымъ однако удавалось откупиться тяжкими денежными жертвами отъ заключенія, и вотъ эти-то несчастные, наполнявшіе тюрьмы, представляли собою третій источникъ наживы, не менѣе обильный, но болѣе открытый и еще болѣе заманчивый. Какъ скоро «заподозрѣнное» лицо попадало въ заключеніе, все, что оно приносило съ собой, и все, что оно оставляло дома, становилось добычей комиссаровъ и администраторовъ. Даже жены обвинителя и судей являлись въ канцелярію и отбирали себѣ изъ вещей, принадлежащихъ обвиненнымъ, все, что имъ было по вкусу — серебряныя пряжки, тонкое бѣлье и кружева. Все это однако бездѣлица въ сравненіи съ тѣмъ имуществомъ арестованныхъ, которое попадало подъ секвестръ. Всѣ дома, принадлежавшіе духовнымъ лицамъ и дворянамъ, замки и дворцы по всей Франціи съ находившеюся въ нихъ движимою собственностью, а также и большинство лучшихъ домовъ буржуазіи съ богатымъ, хорошо устроеннымъ хозяйствомъ, и сверхъ того почти всѣ склады и магазины крупныхъ промышленниковъ и торговцевъ подлежали секвестру и представляли колоссальную цѣнность, порученную охраненію санкюлотовъ, которые все эта «завоевывали для націи», а сами были бѣдны, и при ближайшемъ осмотрѣ всѣхъ этихъ полезныхъ и прекрасныхъ вещей «еще болѣе чувствовали свою нужду». Все это принадлежало націи, т. е. собственно не имѣло господина и охранялось узкимъ лоскуткомъ бумаги съ двумя печатями. Чего же удивляться, — спрашиваетъ Тэнъ, — если этотъ слабый лоскутокъ, наложенный на конфискованныя имущества или секвестрованные товары, такъ часто рвется въ грубыхъ и хищныхъ рукахъ?

Однако, четвертый источникъ добычи былъ самымъ обильнымъ изъ всѣхъ. Несмотря на всевозможныя лихоимства и на всѣ хищенія агентовъ, у республики, грабившей въ громадныхъ размѣрахъ, многое оставалось на рукахъ: крупные предметы движимой собственности, неудобные для расхищенія, значительныя массы разнаго товара и главнымъ образомъ недвижимая собственность. Все это республика распродавала, и можно было за дешевую цѣну сдѣлаться законнымъ владѣльцемъ самыхъ цѣнныхъ предметовъ. Этимъ путемъ пріобрѣтались почти даромъ самые рѣдкіе предметы роскоши и искусства. Республиканскіе комиссары спѣшили спускать съ торговъ все, что было возможно, чтобы поскорѣе получить свои проценты; а часто они же сами занимались покупкой и перепродажей, прибѣгая къ плутовству, чтобы дешевле пріобрѣсти подлежащее продажѣ: разрознивали тома большихъ сочиненій при продажѣ библіотекъ, продавали объективы телескопа отдѣльно отъ трубы, замѣняли драгоцѣнные каменья фальшивыми. Но все это ничто сравнительно съ выгодой, которую доставляла покупка недвижимыхъ имуществъ: нерѣдко барышомъ отъ порубки одного участка покрывалась цѣна, заплаченная за весь лѣсъ, или продажей желѣзной рѣшетки парка или же свинцовой крыши замка оплачивалась стоимость цѣлаго имѣнія.

Посредствомъ этой-то торговли, — говоритъ Тэнъ, — созидались тѣ громадныя состоянія, которыя успѣвали составить себѣ наиболѣе ловкіе террористы. Такъ объясняются «колоссальныя богатства», которыми «мирно наслаждались», по отзывамъ современниковъ, послѣ паденія Робеспьера, тѣ хитрые мошенники, которые до 10 термидора были каждый въ своемъ околоткѣ «маленькими Робеспьерами». Но развѣ, — спрашиваетъ Тэнъ, — имущества контръ-революціонеровъ могли попасть въ лучшія руки? Вѣдь, по ученію Марата, апостола и канонизованнаго мученика революціи, цѣль ея только и заключалась въ отнятіи богатства у великихъ міра сего и въ передачѣ его малымъ! Правительствующій классъ въ революціи — якобинцы — и придерживался этой аргументаціи вездѣ и во всемъ: и при продажѣ національныхъ имуществъ, и при охраненіи секвестровъ, и при освобожденіи отъ ареста, и при взиманіи революціонныхъ налоговъ и займовъ. «Нигдѣ, — таковъ выводъ Тэна изъ его тщательнаго и обширнаго разслѣдованія о дѣятельности якобинской администраціи, — нигдѣ ни въ печатныхъ, ни въ рукописныхъ документахъ я не встрѣтилъ революціоннаго комитета, соединявшаго терроризмъ съ честностью» (III, 363).

Это дознаніе, произведенное Тэномъ, оставитъ глубокій слѣдъ въ исторіографіи. Изображеніе Тэномъ низшаго правительствующаго персонала эпохи террора завершаетъ проводимую имъ въ его книгѣ идею о діаметральной противоположности якобинской теоріи и практики. Во имя непосредственнаго народовластія, якобинцы ниспровергли конституціонную монархію и немедленно установили надъ французскимъ народомъ самый безконтрольный и тяжелый деспотизмъ. По теоріи и рѣчамъ клубныхъ ораторовъ, побѣда якобинцевъ должна была ознаменовать собою удаленіе отъ власти «испорченныхъ роскошью» и зараженныхъ слоевъ общества и призваніе къ власти «непорочнаго» и «неподкупнаго» — по опредѣленію Руссо — народа; а на самомъ дѣлѣ побѣда якобинцевъ предала народъ въ жертву самымъ хищническимъ и негоднымъ его элементамъ. Какъ декорація для отвода глазъ Франціи и Европы, на самой верхушкѣ якобинской державы красовалась одинокая фигура дѣйствительно безкорыстнаго, «неподкупнаго» Робеспьера, — но какъ горько было бы для этого пророка и жреца моральнаго террора сознаніе, что его смерть будетъ началомъ избавленія французскаго народа отъ господства самыхъ вредныхъ и злокачественныхъ его паразитовъ, и что оставшіеся въ администраціи якобинцы превратятся, подъ бдительнымъ надзоромъ «перваго консула» и заведеннаго имъ строгаго бюрократизма, въ исполнительныхъ чиновниковъ — добросовѣстныхъ и честныхъ, если не по натурѣ, то по инстинкту самосохраненія и изъ честолюбія, какъ это выяснилъ Тэнъ въ томѣ о Наполеоновскихъ порядкахъ.

* * *

Результатами, добытыми дознаніемъ надъ соціальнымъ и нравственнымъ качествомъ якобинскаго правительствующаго персонала, не ограничивается изслѣдованіе Тэна. Показавши, что представляло собою это правительство, такъ внезапно охватившее своими безчисленными развѣтвленіями почти всю поверхность Франціи, Тэнъ поставилъ себѣ задачею подвести итоги его дѣятельности, опредѣлить въ цифрахъ, во что оно обошлось Франціи, взвѣсить значеніе, которое имѣло якобинское владычество въ исторіи французской культуры. Тэнъ сдѣлалъ это въ двухъ обширныхъ отдѣлахъ своего труда, занимающихъ почти половину третьяго тома его исторіи революціи. Подъ заглавіемъ «Les Gouvernés» (управляемые) и «La Fin de la Terreur» (конецъ террора), эти двѣ книги представляютъ въ совершенно новомъ видѣ внутреннюю исторію Франціи подъ владычествомъ якобинства. При громадности заключеннаго Тэномъ въ эти книги фактическаго матеріала, мы коснемся вкратцѣ лишь главныхъ сторонъ вопроса, освѣщеннаго Тэномъ.

Всякій побѣдитель, захватывающій власть въ государствѣ, посредствомъ ли завоеванія, или внутренняго насилія, конечно, прежде всего заботится о томъ, чтобы удержаться во власти, а для этого по возможности обезсилить побѣжденныхъ противниковъ. Но можно сказать, что никогда не проводился въ исторіи этотъ принципъ такъ безпощадно, такъ послѣдовательно, въ такихъ колоссальныхъ размѣрахъ, какъ при владычествѣ якобинцевъ. Даже завоеватели изъ дикихъ народовъ обыкновенно обращались съ побѣжденными съ большею умѣренностью, такъ какъ имѣли въ виду извлекать выгоду изъ постоянныхъ услугъ порабощеннаго ими населенія. У якобинцевъ же какъ злоба, вызванная борьбою, такъ и прямой разсчетъ, дѣйствовали въ одномъ и томъ же направленіи и сводились къ одной общей цѣли — истребленію враговъ. Для якобинцевъ дѣло шло прежде всего о томъ, по выраженію Тэна, чтобы уничтожить «всѣхъ своихъ противниковъ явныхъ и предполагаемыхъ, вѣроятныхъ и даже только возможныхъ». Физическое или общественное истребленіе всѣхъ французовъ, которые не принадлежали къ ихъ сектѣ или отдѣлялись отъ нея, стало поэтому главной внутренней задачей якобинскаго правительства. «Четыре насильственныя операціи должны были повести къ этой цѣли, проявляясь или одновременно, или поочередно»; этими словами Тэнъ переноситъ читателя въ центръ тогдашнихъ событій и раскрываетъ передъ его взоромъ по четыремъ направленіямъ необозримую вереницу возмутительныхъ насилій, съ одной стороны, и невыразимыхъ бѣдствій — съ другой.

Первая изъ этихъ операцій — изгнаніе противниковъ. Сюда входятъ не только тѣ эмигранты, которые удалились добровольно изъ ненависти къ новымъ порядкамъ, но тѣ не менѣе многочисленныя жертвы революціи, которыя были вынуждены бѣжать изъ отечества, или были закономъ обречены на изгнаніе, — напр., около 40.000 неприсягнувшихъ ксензовъ. По справкамъ, приведеннымъ у Тэна, общее число бѣглецовъ и изгнанниковъ превышало въ концѣ террора 150.000. По своему обычаю только слегка касаться болѣе извѣстныхъ сторонъ революціи, Тэнъ посвящаетъ лишь двѣ страницы вопросу объ эмигрантахъ; но приведенный имъ въ концѣ параграфа фактъ совершенно достаточенъ, чтобы дать почувствовать читателю безмѣрную злобу и безумное глумленіе надъ правомъ и человѣчностью, проявлявшіяся въ расправѣ офиціальныхъ агентовъ якобинскаго правительства съ эмигрантами, попадавшимися имъ въ руки. «Когда мнѣ выпадаетъ счастье изловить кого-нибудь изъ нихъ, — пишетъ бригадный генералъ Вандамъ Конвенту, — я не утруждаю военную комиссію произнесеніемъ надъ ними приговора. Судъ надъ ними творится тутъ же: моя сабля и мои пистолеты дѣлаютъ свое дѣло». Чтеніе этого письма въ Конвентѣ сопровождалось, по выраженію «Монитера», «повторительными рукоплесканіями».

Вторая операція заключалась въ лишеніи свободы людей «подозрительныхъ». И здѣсь Тэнъ не входитъ въ описаніе индивидуальныхъ страданій. Онъ беретъ вопросъ съ его статистической и административной стороны, чтобы дать понять, какая масса человѣческихъ существованій была истреблена якобинскимъ владычествомъ, подобно тому, какъ отъ градобитія погибаютъ въ поляхъ и лугахъ тысячи колосьевъ и нѣжныхъ цвѣтовъ. Незадолго до 10 термидора, по спискамъ Комитета общественной безопасности, заключенныхъ числилось до 400.000. Число это громадно и ясно доказываетъ ненормальность якобинскаго управленія; но гораздо сильнѣе, чѣмъ эта чудовищная цифра, поражаютъ воображеніе читателя свѣдѣнія о томъ, изъ какихъ лицъ составлялась эта масса. Какъ образчикъ, Тэнъ описываетъ тюрьму въ Аррасѣ, гдѣ, между прочимъ, «содержались торговецъ углемъ съ женою и 7 дѣтьми отъ 17 до 6 лѣтъ; вдова съ четырьмя дѣтьми отъ 17 до 12 лѣтъ; другая вдова изъ дворянъ съ 9 дѣтьми отъ 17 до 3 лѣтъ; шесть человѣкъ изъ одной семьи безъ отца и матери отъ 23 до 9 лѣтъ! — И какъ содержались эти заключенные! Въ Нантѣ изъ 13.000 заключенныхъ отъ тифа и дурного питанія умерло 3.000 человѣкъ. Это, можно сказать, исключительный случай, вызванный скученностью жертвъ вандейскаго возстанія; но вотъ свидѣтельство одного заключеннаго въ Страсбургѣ: изъ числа его 90 товарищей въ теченіе восьми дней 66 были переведены въ госпиталь».

Заключеніе часто было только переходнымъ положеніемъ на пути къ казни, — къ казни по суду или безъ суда. Это третье, самое рѣшительное и безповоротное средство истребленія противниковъ. Возведеніе гильотины на степень политическаго средства, — орудія прогресса, — для общественнаго и нравственнаго возрожденія націи, навсегда останется неизгладимымъ пятномъ на исторической памяти якобинства.

«Сто-семьдесятъ-восемь трибуналовъ, изъ которыхъ 48 передвижныхъ, произносятъ по всей территоріи государства смертные приговоры, которые тотчасъ и на мѣстѣ приводятся въ исполненіе. Съ 16 апрѣля 1793 г. до 26 іюля слѣдующаго года парижскій трибуналъ сдалъ на гильотину 2.625 лицъ, а въ провинціи судьи работаютъ такъ же усердно, какъ парижскіе. Въ одномъ только маленькомъ городкѣ, въ Оранжѣ, они гильотинировали 331 лицо. Въ одномъ Аррасѣ они гильотинировали 299 мужчинъ и 93 женщины. Въ одномъ Нантѣ революціонные трибуналы и военныя комиссіи гильотинировали и разстрѣливали среднимъ числомъ по 100 человѣкъ въ день, въ цѣломъ казнили 1.971. Въ одномъ Ліонѣ революціонная комиссія призналась въ 1.684 казняхъ, а корреспондентъ Робеспьера, Кадильо, говоритъ о 6.000» и т. д. Замѣчательно также, какъ Тэнъ въ другомъ мѣстѣ съ помощью цифръ сумѣлъ дать понятіе о прогрессивномъ усиленіи и страшно ускоренномъ ходѣ террора. Въ одиннадцати западныхъ департаментахъ, гдѣ происходило возстаніе противъ якобинцевъ, но разсчету Тэна, погибло около полу-милліона людей; эта цифра громадна, но Тэнъ еще усиливаетъ впечатлѣніе, углубляя перспективу открывающейся передъ читателемъ картины: «Въ виду программы и принциповъ якобинской секты, — говоритъ онъ, — это немного; они могли бы убить гораздо больше. Къ несчастію, имъ не хватило времени; въ продолженіе своего краткаго владычества и съ орудіями, которыя были у нихъ въ рукахъ, они сдѣлали все, что могли. Нужно принять во вниманіе постепенное и медленное сооруженіе ихъ машины… Установленные 30 марта и 6 апрѣля 1793 г. революціонные комитеты и трибуналы дѣйствовали только 17 мѣсяцевъ. Эти машины стали работать со всего размаха только съ паденія жиронды и особенно съ сентября 1793 г., значитъ, въ продолженіе только 11 мѣсяцевъ. Отдѣльныя части механизма были слажены и подведены подъ дѣйствіе центральнаго двигателя только съ декабря 1794, т. е. дѣйствовали въ продолженіе лишь восьми мѣсяцевъ. Усовершенствованная же закономъ 22 преріаля, машина работаетъ въ продолженіе послѣднихъ двухъ мѣсяцевъ лучше и сильнѣе прежняго, съ быстротой и энергіей, которыя ростутъ съ недѣли на недѣлю» (III, 383).

Тэнъ могъ бы, если бы захотѣлъ, искуснѣе другихъ историковъ воспользоваться этими фактами для обличенія якобинцевъ, но подведенныя имъ сухія статистическія цифры лишь кое-гдѣ прерываются подробностями, бросающими ужасающій свѣтъ на глубину нравственнаго развращенія судебнаго персонала, служившаго орудіемъ террору. Каковы, напр., должны были быть судьи, способные приговорить къ казни 17-лѣтнюю дочь знаменитаго живописца Жозефа Верне за то, что у нея оказались 50 свѣчей, выданныхъ ей въ уплату долга ея отцу ликвидаторами кассы дворцоваго вѣдомства. Совѣсть этихъ судей, и сотни другихъ, которые губили людей съ такою же безсмысленною, тупою жестокостью, изобразилъ пресловутый Вилатъ, одинъ изъ присяжныхъ парижскаго революціоннаго трибунала: «Что касается до меня, то я никогда не затрудняюсь приговоромъ, а всегда убѣжденъ (въ виновности подсудимыхъ). Въ революціи всѣ, кто появляется передъ трибуналомъ, должны быть осуждены». Нужно ли еще какое-нибудь подтвержденіе словамъ Тэна, что во время террора судъ былъ лишь «пустымъ парадомъ, который пускали въ ходъ, какъ приличное средство въ числѣ другихъ средствъ менѣе приличныхъ, чтобы уничтожать людей, не обладавшихъ требуемыми убѣжденіями или принадлежавшихъ къ классамъ, обреченнымъ на гибель. Легальныя убійства на эшафотѣ служили лишь дополненіемъ тѣхъ болѣе простыхъ убійствъ безъ всякаго суда, которыя совершались сентябрьскими убійцами и распорядителями ліонскихъ «разстрѣляній» и нантскихъ «утопленій». Подсчитавъ громадныя цифры погибшихъ и объяснивъ, въ какое сравнительно короткое время совершилось это избіеніе, при чемъ терроръ разростался все ужаснѣе, Тэнъ съ текстами въ рукахъ доказываетъ, что въ глазахъ истыхъ фанатиковъ якобинской партіи все это должно было быть только началомъ болѣе грандіознаго и систематическаго истребленія. Дѣйствительно, уже во время якобинскаго террора проявились впервые проблески той чудовищной маніи истребленія, которую стали обнаруживать позднѣйшіе анархисты. И замѣчательно, что симптомы этой маніи мы находимъ не только у полупомѣшанныхъ изверговъ, въ родѣ Карье или Антонелъ, но и у такихъ дѣловитыхъ администраторовъ, какъ будущій префектъ Жанъ Понъ Сентъ-Андре. Бодо, Сентъ-Андре, Карье и Антонелъ опредѣляли число жизней, которыя необходимо уничтожить, въ нѣсколько милліоновъ; журналистъ Гюфруа напечаталъ, что гильотина должна находиться въ постоянной работѣ по всей территоріи республики, для которой достаточно 5 милліоновъ жителей; Колло-д’Эрбуа, членъ Комитета общественнаго спасенія, заявилъ, что «политическое вы- потѣніе (transpiration) должно прекратиться лишь по истребленіи 12 или 15 милліоновъ французовъ», а террористы Рошфора утверждали, что «древо свободы можетъ пустить корни лишь на глубинѣ десяти футовъ человѣческой крови».

У террористовъ 1793–94 года не хватило времени и силъ, чтобы приблизиться къ этому идеалу. Зато, — говоритъ Тэнъ, — четвертая задача якобинцевъ была доведена ими почти до конца: забираніе въ казну частнаго и общественнаго имущества посредствомъ декретовъ Конвента и произвольныхъ поборовъ, такъ называемыхъ реквизицій. «Все, что можно было сдѣлать для имущественнаго разоренія отдѣльныхъ лицъ, семействъ и самого государства, они сдѣлали; все, что можно было взять, они взяли». Число людей, пострадавшихъ въ этомъ отношеніи, превышаетъ милліоны, ибо всѣ, кто чѣмъ-нибудь владѣлъ, и крупные и мелкіе собственники, всѣ потерпѣли въ своемъ имуществѣ. Па установленіе того, что потеряли, во время якобинскаго владычества, частныя лица и общества, общины и наконецъ государство, Тэнъ посвятилъ цѣлую главу своего сочиненія, и эта глава заключаетъ въ себѣ такую массу тщательно изслѣдованнаго и систематически сгруппированнаго матеріала, что при болѣе подробномъ изложеніи его достало бы на нѣсколько томовъ. И здѣсь также проявляется замѣчательное мастерство Тэна подводить въ сжатый итогъ длинные ряды сухихъ цифровыхъ и статистическихъ данныхъ и въ заключеніе, осыпая читателя градомъ фактовъ, запечатлѣть ихъ въ немъ, собравъ ихъ въ цѣльную и наглядную картину. Учредительное и Законодательное собранія, — говоритъ Тэнъ, — начали дѣло всеобщаго разоренія отмѣною, безъ выкупа, десятины и всѣхъ феодальныхъ правъ и конфискаціей всей церковной собственности; якобинскіе операторы продолжаютъ это дѣло и доводятъ его до конца съ глубочайшимъ презрѣніемъ къ коллективной и къ индивидуальной собственности; они присвоиваютъ государству имущества всѣхъ корпорацій, даже свѣтскихъ, всѣхъ гимназій, школъ, литературныхъ и ученыхъ обществъ, госпиталей и сельскихъ общинъ — съ другой стороны, они обираютъ отдѣльныхъ лицъ, косвенно посредствомъ ассигнацій и максимума, и прямо посредствомъ принудительнаго займа, революціоннаго прогрессивнаго налога, захватомъ золота и серебра, чеканеннаго и нечеканеннаго, посредствомъ реквизиціи всѣхъ годныхъ на что-нибудь предметовъ, конфискаціи имущества эмигрантовъ, изгнанниковъ, ссыльныхъ и осужденныхъ на смерть. Нѣтъ ни одного дохода деньгами или натурой, каково бы ни было его происхожденіе — аренда ли это, закладная или долговое обязательство, пенсія или государственная облигація, барышъ отъ промышленности, отъ земледѣлія или торговли, плодъ сбереженій или труда; нѣтъ ни одного предмета собственности, — начиная съ запасовъ фермера, купца или фабриканта, до теплой одежды, платья, сорочекъ, башмаковъ, постели и комнатнаго убранства частныхъ лицъ, — который бы ускользнулъ отъ хищныхъ рукъ якобинцевъ. Въ деревнѣ они отбираютъ даже зерновой хлѣбъ, оставленный на сѣмена; въ Страсбургѣ и по всему Верхнему Рейну — даже кухонную посуду; въ Оверни и другихъ мѣстахъ — даже желѣзные горшки пастуховъ. Всѣ предметы какой-либо стоимости, даже если они совсѣмъ непригодны для общественныхъ нуждъ, подпадаютъ реквизиціи! Революціонный комитетъ въ Байоннѣ, напр., забираетъ кипы коленкора и муслина подъ предлогомъ, что изъ нихъ можно нашить панталоны для защитниковъ отечества. Разореніе частныхъ лицъ безъ всякой пользы для государства — вотъ въ чемъ заключается, въ концѣ концовъ, очевидный итогъ революціоннаго правительства. Наложивъ руки на три пятыхъ всей недвижимой собственности во Франціи, отобравъ отъ общинъ и частныхъ лицъ движимой и недвижимой собственности на сумму отъ десяти до двѣнадцати милліардовъ, доведя государственный долгъ, выпускомъ ассигнацій, а потомъ «поземельныхъ облигацій», до 50 милліардовъ съ лишнимъ, — это правительство не въ состояніи платить жалованье своимъ чиновникамъ, принуждено, чтобы содержать свои арміи и существовать самому, разсчитывать на принудительныя контрибуціи съ покоренныхъ областей — и кончаетъ банкротствомъ; оно отрекается отъ двухъ третей своего долга и кредитъ его такъ ничтоженъ, что послѣ консолидаціи этой послѣдней трети и новой гарантіи, принятой на себя государствомъ, остатокъ долга, на другой же день, падаетъ въ цѣнѣ на 83 процента!

Такимъ образомъ, политическая программа якобинцевъ, заключавшаяся въ систематическомъ истребленіи противниковъ и расхищеніи ихъ собственности, не только не обогатила государства, но привела его къ полному истощенію Къ этому результату Тэнъ прибавляетъ другую черту: якобинская политика была столь же губительна для самого народа, подрывая источники его благосостоянія и подсѣкая его лучшія силы. Злоба якобинскихъ теоретиковъ противъ всякаго соціальнаго и имущественнаго неравенства привела къ настроенію, которое Тэнъ называетъ уравнительнымъ соціализмомъ и жертвою котораго становились послѣ аристократіи рожденія и состоянія лучшіе люди изъ всего народа., изъ трудящейся народной массы. Книга Тэна изобилуетъ характерными, взятыми изъ жизни чертами, показывающими, какъ тускнѣлъ и извращался отвлеченный принципъ равенства по мѣрѣ того, какъ онъ проникалъ въ болѣе невѣжественную или злокачественную среду. Въ высшей степени, напр., интересно для исторіи культуры видѣть, какъ приноровляли идею равенства къ самымъ первобытнымъ житейскимъ потребностямъ. По словамъ ораторовъ въ парижскихъ секціяхъ, тотъ, кто больше и лучше ѣлъ, чѣмъ другіе, былъ врагомъ народа и воромъ, ибо присвоивалъ себѣ чужое достояніе.

Согласно съ этимъ взглядомъ на вещи уже по одному внѣшнему виду можно было узнавать такихъ враговъ народа. Такъ Анріо, бывшій лакей, по протекціи Робеспьера получившій главную команду надъ парижской вооруженной силой, произвелъ однажды облаву подозрительнымъ» въ саду и ресторанахъ Пале-Рояля — и затѣмъ сдѣлалъ слѣдующее донесеніе о результатахъ своей экспедиціи. «Сто тридцать мускаденовъ арестовано… Этихъ господъ заключили въ темницу des Petits Pères. Это не санкюлоты, они толсты и сыты». Когда, по приказанію Комитета общественнаго спасенія, былъ арестованъ вождь «крайнихъ» — Эберъ, издатель ругательнаго листка «le Père Duchesne» — его поклонники, рабочіе и торговки «крытаго рынка», не могли объяснить себѣ трагическую судьбу своего любимца иначе, какъ съ помощью сплетни, будто онъ купилъ цѣлую свинью и боченокъ масла изъ Бретани въ 25 унц; этого для нихъ было достаточно, чтобы единодушно признать «отца Дюшена» достойнымъ гильотины.

Поэтому предметомъ особенной злобы и подозрѣнія становились торговцы съѣстными припасами. Это чувство наивно выражено въ безграмотномъ донесеніи одного изъ провинціальныхъ агентовъ, извлеченномъ изъ архива: «Народъ жалуется, что въ странѣ осталось еще нѣсколько заговорщиковъ — это мясники и булочники, въ особенности же первые, они — невыносимые аристократы. Они не хотятъ больше продавать мяса, и ужасно видѣть, что они даютъ народу».

Подъ вліяніемъ такого настроенія кличка аристократъ стала крайне растяжимою. Въ началѣ революціи аристократами называли приверженцевъ стараго порядка и феодальныхъ привилегій. «Теперь, — говоритъ Тэнъ, — аристократомъ сталъ всякій, у кого двѣ пары хорошаго платья, ибо у многихъ только одна пара, и то плохая; аристократъ — тотъ, кто носитъ башмаки безъ заплатъ, ибо многіе ходятъ въ деревянныхъ туфляхъ или просто босикомъ. Аристократъ — владѣлецъ дома, получающій плату съ квартирантовъ; ибо другіе, его жильцы, вмѣсто того, чтобы получать доходъ съ дома, платятъ за квартиру. Аристократъ — тотъ жилецъ, у котораго въ квартирѣ своя собственная мебель; ибо многіе живутъ въ меблированныхъ комнатахъ, а иные даже не имѣютъ вовсе пріюта. Аристократъ — всякій, кто владѣетъ какимъ-нибудь имуществомъ, хотя бы самымъ незначительнымъ, въ деньгахъ или въ натурѣ, т.-е. имѣетъ свое поле или свою кровлю; у кого столовый серебряный сервизъ на полдюжины человѣкъ, подаренный ему родителями въ день свадьбы, у кого въ старомъ чулкѣ накопились одинъ за другимъ два или три десятка пятифранковиковъ — весь итогъ его сбереженій; аристократъ — всякій, у кого есть какой-нибудь скудный запасъ съѣстныхъ припасовъ или товара, хлѣбъ, убранный съ его поля, колоніальный товаръ для мелочной торговли, особенно, если онъ неохотно съ нимъ разстается и обнаруживаетъ неудовольствіе, когда бываетъ принужденъ отдавать за полцѣны или даромъ свое достояніе вслѣдствіе революціонной таксы, или реквизиціи, максимума, или конфискаціи драгоцѣнныхъ металловъ».

Съ другой стороны, все болѣе суживается понятіе патріота, которое съ самаго начала революціи противопоставляли аристократамъ. Теперь, — «въ сущности, только тотъ считается патріотомъ, у кого ничего нѣтъ за душою, и кто живетъ со дня на день — нищій, бродяга и живущій впроголодь бѣднякъ, ибо самый скромный труженикъ, самый малограмотный рабочій считается преступникомъ и врагомъ, если можно заподозрить, что у него что-нибудь отложено въ сторону; сколько бы онъ ни показывалъ свои закорузлыя и мозолистыя руки, онъ не обезпеченъ ни отъ грабежа, ни отъ ареста и гильотины».

Вслѣдствіе такого оборота дѣла, жертвою террора не только становятся люди изъ простого народа, но ихъ число превышаетъ количество жертвъ изъ высшаго и средняго класса, вмѣстѣ взятыхъ. Тэнъ сообщаетъ въ подтвержденіе этого много фактовъ изъ провинціальной исторіи и приводитъ общій расчетъ: въ числѣ 12.000 осужденныхъ на казнь, званіе которыхъ удалось опредѣлить, оказалось 7.546 крестьянъ, батраковъ, рабочихъ разныхъ промысловъ, содержателей харчевенъ, солдатъ, матросовъ, мужской прислуги, дочерей и женъ ремесленниковъ, служанокъ и швей.

Бъ массѣ простого народа особенно подвергались гоненію самые солидные и доброкачественные его элементы — «ветераны труда и бережливости», фермеры, державшіе одну и ту же аренду въ теченіе нѣсколькихъ поколѣній, ремесленники и торговцы съ хорошимъ обзаведеніемъ и прочной репутаціей. Они сумѣли составить себѣ порядочную домашнюю обстановку — значитъ, нарушили принципъ равенства. Обладая кое-какими деньгами и домашнею утварью, они неохотно разстаются съ ними — слѣдовательно, они эгоисты. Будучи эгоистами, они, нужно полагать, враждебны принципу братства и равнодушны къ республикѣ, а это преступный модерантизмъ. Они — первые въ своемъ классѣ, у нихъ есть гордость, какъ у дворянъ и у буржуазіи, и они ставятъ себя выше бѣдняка, бродяги, чистаго санкюлота — это четвертое преступленіе и самое непростительное изъ всѣхъ. Такимъ образомъ, по заключенію Тэна, якобинская революція въ своемъ гоненіи, направленномъ противъ лицъ изъ простого народа, свирѣпствуетъ самымъ жестокимъ образомъ противъ низшей аристократіи, противъ людей наиболѣе способныхъ къ ручному труду или къ руководству имъ, противъ тружениковъ наиболѣе почтенныхъ своимъ усердіемъ, своею бережливостью и добрыми нравами», т.-е. въ этомъ случаѣ, какъ и вообще, жертвою революціи становятся лучшіе люди въ народѣ.

Приниженіе культурнаго и нравственнаго уровня подъ уравнительнымъ гнетомъ якобинства имѣло еще одинъ источникъ — озлобленіе противъ образованія и вообще всякаго отличія въ воспитаніи. Не говоря о томъ, что эмиграція, изгнаніе и ссылка преимущественно коснулись образованныхъ классовъ, — эти же классы сравнительно по своей численности наиболѣе страдали отъ гильотины и тюрьмы: «Бо всякомъ порядочномъ обществѣ, — пишетъ одинъ голландецъ, посѣтившій Францію тотчасъ послѣ террора, — можно быть увѣреннымъ, что половина присутствовавшихъ лицъ сидѣла въ тюрьмѣ. А тѣ, которые не побывали въ тюрьмѣ, — прибавляетъ Тэнъ, — предвкусили ея ужасъ. «Что было всего хуже во время Робеспьера, какъ говорили мнѣ старики, это то, что утромъ никто не могъ быть увѣренъ, придется ли ему вечеромъ лечь въ свою постель». Стоитъ только посмотрѣть списки заподозрѣнныхъ, арестованныхъ или казненныхъ въ какомъ-нибудь городѣ или департаментѣ, чтобы тот- часъ убѣдиться, что самое образованіе навлекало на себя подозрѣніе. Администраторы Страсбурга пишутъ, что у нихъ считаютъ одинаково виновнымъ того, кто богатъ, и того, кто образованъ; якобинскій муниципалитетъ Страсбурга призналъ цѣлый университетъ виновнымъ въ федерализмѣ (т.-е. въ измѣнѣ отечеству); онъ предалъ гоненію все общественное воспитаніе, и потому приказалъ арестовать профессоровъ, директоровъ, учителей и всѣхъ воспитателей какъ общественныхъ, такъ и частныхъ школъ, даже тѣхъ, которые были снабжены удостовѣреніемъ въ «цивизмѣ». Въ Парижѣ, извѣстный химикъ Фуркруа, хотя истый республиканецъ, былъ принужденъ оправдываться въ якобинскомъ клубѣ въ своихъ занятіяхъ наукой и защищаться тѣмъ, что онъ бѣденъ, живетъ своимъ трудомъ и «кормитъ отца-санкюлота и сестеръ-санкюлотокъ». Мѣсяцъ спустя послѣ 10-го термидора онъ жалуется, что всѣ просвѣщенные люди подверглись гоненіямъ; что достаточно было имѣть какія-нибудь свѣдѣнія, быть литераторомъ, чтобы попасть подъ арестъ, какъ аристократъ; что при Робеспьерѣ люди науки становились жертвами клеветы и преслѣдованія за независимость духа; просвѣщеніе было парализовано, и шла рѣчь о сожженіи библіотекъ. А въ Нантѣ Карье хвастался тѣмъ, что «разогналъ литературныя общества», и въ своемъ перечисленіи «злонамѣренныхъ» онъ къ купцамъ и богачамъ присоединялъ «умниковъ» (les gens d'esprit). Иногда, прибавляетъ Тэнъ, въ тюремныхъ спискахъ находишь помѣтку, что такой-то арестованъ «за то, что уменъ и имѣетъ возможность вредить»; такой- то — «за то, что сказалъ членамъ муниципалитета: здравствуйте, господа (messieurs)». Это потому, что вѣжливость, какъ и другіе признаки хорошаго воспитанія, стала клеймомъ: умѣнье порядочно вести себя разсматривается не только, какъ остатокъ стараго порядка, но какъ оппозиція противъ новыхъ учрежденій; бунтовщикомъ считался всякій, кто избѣгалъ грубой фамильярности, бранныхъ словъ, циническихъ выраженій, употребляемыхъ рабочими и солдатами; въ ряды аристократовъ зачислялся всякій, кто не подражалъ въ своихъ нравахъ, въ манерѣ, въ тонѣ и платьѣ — санкюлотамъ и пролетаріямъ.

На основаніи данныхъ, здѣсь только отчасти изложенныхъ, Тэнъ пришелъ къ слѣдующему общему заключенію о значеніи господства якобинцевъ: онъ видитъ въ немъ не простое торжество одной политической партіи надъ другими, болѣе или менѣе съ ней сходными, но владычество, которое дало возможность безусловно худшимъ элементамъ общества господствовать надъ лучшими: «съ одной стороны, — говоритъ онъ, — внѣ общаго права, въ изгнаніи, въ тюрьмѣ, подъ угрозою пикъ, на эшафотѣ — лучшіе люди Франціи, почти все, что выдается происхожденіемъ, общественнымъ положеніемъ, имуществомъ, заслугами, корифеи ума, образованія, таланта и добродѣтели; а съ другой стороны, надъ уровнемъ общаго права, въ почестяхъ и всемогуществѣ, въ безотвѣтственной диктатурѣ, въ положеніи произвольно распоряжающихся жизнью проконсуловъ и верховныхъ судей — отребье всѣхъ общественныхъ классовъ, самообольщенные удачники шарлатанства, насилія и преступленія»… «Иногда, — замѣчаетъ Тэнъ, — вслѣдствіе случайнаго подбора лицъ, контрастъ между правителями и управляемыми выступаетъ въ такомъ сильномъ рельефѣ, какъ будто бы онъ нарочно подстроенъ и обдуманно разсчитанъ; чтобы воспроизвести этотъ контрастъ, нужны были бы не слова, а реальныя краски и взмахи кисти живописца». Однако, книга самого Тэна изобилуетъ сценами и картинами такого контраста, по силѣ впечатлѣнія, не менѣе краснорѣчивыми, чѣмъ любая историческая живопись.

21 Якобинець Симонъ мучитъ маленькаго Дофина обливаніемъ водою.

Такъ, напр., онъ изображаетъ намъ обитателей Сенъ-Жерменскаго предмѣстья, скученныхъ въ тюрьмѣ, а рядомъ съ ними ихъ мучителей, членовъ мѣстнаго революціоннаго комитета изъ кучеровъ, лакеевъ, разнаго рода дѣльцовъ, злостнаго банкрота и составителей подложныхъ векселей съ документальнымъ удостовѣреніемъ личности каждаго. На другомъ концѣ Парижа, Тэнъ указываетъ намъ молодого дофина, способнаго и рано развившагося ребенка, котораго 19 французовъ изъ 20 признали бы своимъ королемъ, еслибы были свободны, и вмѣстѣ съ нимъ его пьянаго воспитателя и палача — башмачника Симона. Въ другой сценѣ мы видимъ предъ собою цвѣтъ парижской магистратуры и ея судью, безграмотнаго столяра Треншара; или — великаго изобрѣтателя Лавуазье и его земляка и судью Коффенгаля, отказывающаго ему въ отсрочкѣ казни для приведенія къ концу начатаго химическаго опыта — со словами: «Республика не нуждается въ ученыхъ»; или же наконецъ — самаго изящнаго изъ лирическихъ поэтовъ Франціи, Андрэ Шенье, среди толпы безграмотныхъ составителей протокола, обрекающихъ его на гильотину. «Прочтите этотъ протоколъ, — заключаетъ Тэнъ, — если вы хотите видѣть геніальнаго человѣка, брошеннаго на растерзаніе животнымъ, свирѣпымъ, злымъ и хищнымъ, которые ничего не слушаютъ, ничего не смыслятъ, не понимаютъ даже обыкновенныхъ словъ».

22 Шенье

И всѣ эти сцены ужаса и возмутительнаго насилія не являются у Тэна ни случайностью, ни неизбѣжнымъ проявленіемъ исключительнаго положенія дѣлъ, какъ представляли терроръ апологеты якобинства; исторія якобинцевъ у Тэна имѣетъ цѣлью доказать, что созданное торжествомъ якобинства положеніе не было временнымъ или переходнымъ зломъ; что программа якобинцевъ клонилась къ тому, чтобы увѣковѣчить это зло, въ конецъ разорить и развратить общество, навсегда обезпечить въ немъ владычество дикихъ и хищныхъ элементовъ надъ трудящимися и созидающими; доказать, что якобинство, осуждая въ принципѣ основанное на собственности народное благосостояніе и образованіе и подрывая въ самомъ корнѣ условія цивилизаціи и прогресса, сдѣлалось разъѣдающимъ и тлетворнымъ паразитомъ въ организмѣ Франціи.

Только прочитавъ сочиненіе Тэна можно получить понятіе о томъ, что такое былъ терроръ и чѣмъ онъ былъ для Франціи. Но терроръ имѣетъ двоякое значеніе — объективное и субъективное. И главные террористы Франціи, безжалостно губившіе и допускавшіе гибель и мученіе тысячи людей, не были изъяты отъ ощущенія террора — страха за себя. Мы видѣли въ главѣ о комиссарахъ Конвента, какъ многіе изъ этихъ безчеловѣчныхъ пашей не знали удержу въ пролитіи крови изъ страха передъ своими господами въ Комитетѣ общественнаго спасенія. Но въ потрясающей исторической картинѣ Тэнъ показываетъ намъ, какъ и этотъ всемогущій Комитетъ, предъ которымъ дрожатъ министры и комиссары, дрожатъ генералы, дрожитъ Конвентъ, дрожитъ вся Франція — самъ дрожитъ.

23 Дантонъ и Демуленъ на эшафотѣ.

Тэнъ показываетъ намъ, какъ эти страшные деспоты обращаются въ рабовъ своего деспотизма и сами блѣднѣютъ передъ страшнымъ привидѣніемъ гильотины, посѣщающимъ ихъ во время ночныхъ засѣданій. По своему обычаю Тэнъ, подводя читателя къ картинѣ, вручаетъ ему всѣ документы, на основаніи которыхъ онъ можетъ провѣрить художника и убѣдиться, что предъ нимъ не фантастическое изображеніе. Мы читаемъ цѣлый рядъ признаній, сдѣланныхъ самими членами Комитета, пережившими катастрофу 9 термидора. Всѣ они, несмотря на различіе своего темперамента и личнаго достоинства, — и мужественный Карно, и трусливый Бареръ, и дикій и вмѣстѣ преступный Бильо-Вареннъ, и усердно работящій Бріеръ — сходятся въ своихъ показаніяхъ въ томъ, что они были деспотами отъ страха; что они не были увѣрены, увидятъ ли слѣдующую зарю; что они не знали наканунѣ, какое рѣшеніе постановятъ завтра; что они «отправляли на гильотину сосѣда» и товарища для того, чтобы онъ не сдѣлалъ того же самаго съ ними. «За столомъ Комитета, въ продолженіе долгихъ ночныхъ засѣданій, засѣдаетъ съ ними ихъ властелинъ, страшный образъ, революціонная идея, давшая имъ власть убивать подъ условіемъ примѣнять ее ко всѣмъ безъ изъятія, не исключая ихъ самихъ. Около двухъ или трехъ часовъ ночи, утомленные работой, безъ силы мыслить и говорить, не зная, бить ли направо или налѣво, они боязливо на нее взираютъ и стараются угадать волю идеи въ ея неподвижномъ взорѣ. — Кого же сразить завтра? — И всегда они слышатъ тотъ же отвѣтъ, неизмѣнно написанный на чертахъ безчувственнаго призрака: «надо убивать контръ-революціонеровъ», — а подъ этимъ названіемъ подразумѣваются всѣ, кто дѣломъ, словомъ, мыслью или затаеннымъ чувствомъ, увлеченіемъ или апатіей, гуманностью или умѣренностью, эгоизмомъ или безпечностью, косностью, нейтральностью, равнодушіемъ — повредилъ или плохо служилъ революціи. Остается лишь вписать имена подъ этотъ страшно обширный приговоръ. Кто же впишетъ ихъ? Бильо? или же Робеспьеръ? Впишетъ ли Бильо имя Робеспьера, или Робеспьеръ — имя Бильо? или же каждый изъ обоихъ вставитъ имя другого, вмѣстѣ съ другими именами, которыя ему угодно будетъ выбрать изъ состава двухъ Комитетовъ? Осселенъ, Шабо, Базиръ, Жюльенъ изъ Тулузы, Лакруа были когда-то членами Комитета, и по ихъ выходѣ ихъ головы пали на гильотинѣ! Погибъ на эшафотѣ и Дантонъ, безъ помощи котораго якобинцы не овладѣли бы властью, и съ нимъ Демуленъ, молившій о комитетѣ «милости». А Эро де-Сешель, поддерживаемый и недавно еще почтённый одобреніемъ Конвента! онъ даже еще состоялъ однимъ изъ 12 членовъ Верховнаго Комитета, когда приговоръ остальныхъ 11 внезапно предалъ его революціонному трибуналу для отправленія къ палачу! За кѣмъ же теперь очередь изъ одиннадцати остальныхъ? Неожиданно схваченный, при единодушныхъ рукоплесканіяхъ послушнаго Конвента, онъ будетъ, по истеченіи трехдневной судебной комедіи, отвезенъ на колесницѣ на «революціонную площадь»; Сансонъ свяжетъ ему руки, и подряженные за 24 су клакёры захлопаютъ въ ладоши, а на другой день всѣ политиканы въ народѣ будутъ поздравлять другъ друга, увидя въ бюллетенѣ гильотинированныхъ имя великаго измѣнника. Для всего этого, для того, чтобы изъ среды халифовъ на часъ, изъ національнаго альманаха, перейти въ списки умершихъ, достаточно соглашенія между товарищами, и это соглашеніе, можетъ быть, уже состоялось. Между кѣмъ и противъ кого? Конечно, при этой мысли одиннадцать членовъ, сидящихъ вокругъ своего стола, со страхомъ вопрошаютъ другъ друга глазами; они высчитываютъ свои шансы и припоминаютъ слова, которыхъ не забываютъ. Нѣсколько разъ Карно говорилъ Сенъ-Жюсту: «Ты и Робеспьеръ, вы стремитесь къ диктатурѣ». Робеспьеръ отвѣчалъ Карно: «Я выжидаю для тебя перваго пораженія арміи». Въ другой разъ взбѣшенный Робеспьеръ закричалъ, что «Комитетъ въ заговорѣ противъ него», и, обратившись къ Бильо, прибавилъ: «Я теперь знаю тебя!» а Бильо отвѣтилъ: «И я тоже, я знаю тебя за контръ-революціонера». И такъ, въ самомъ Комитетѣ есть контръ-революціонеры и заговорщики! и какъ быть, чтобы избѣгнуть этой клички, заключающей въ себѣ смертный приговоръ? Молча, роковой призракъ, возсѣдающій среди нихъ, Эриннія, по милости которой они царствуютъ, произрекла свой оракулъ, и всѣмъ сердцамъ онъ внятенъ: «Тѣ изъ васъ окажутся заговорщиками и контръ-революціонерами, которые не захотятъ быть палачами».

* * *

Главный пароксизмъ террора, проявлявшійся въ постоянномъ дѣйствіи гильотины, прекратился съ паденіемъ Робеспьера.

Промчался къ гильотинѣ, стоявшей у подножія статуи Свободы, послѣдній фургонъ съ жертвами революціоннаго трибунала. Подверглись избіенію члены якобинскаго клуба и самый клубъ былъ закрытъ по декрету Конвента.

Не удался натискъ на Конвентъ 12 жерминаля III г., чтобы спасти отъ кары товарищей Робеспьера въ кровавой диктатурѣ — Бильо-Варенна, Колло д’Эрбуа и Барера. Это новое насиліе привело только къ тому, что Конвентъ принялъ въ ту же ночь предложеніе Дюмона отправить въ Гюяну «трехъ разбойниковъ, затопившихъ республику кровью».

Потерпѣла пораженіе новая попытка запугать депутатовъ внесенной на шестѣ головой ихъ товарища Феро, убитаго толпой, и заставить Конвентъ вернуться къ робеспьеровскому режиму — освободить патріотовъизъ тюрьмы, возстановить «революціонные комитеты» и непрерывность засѣданій «секцій».

24 Последние жертвы революционного трибунала у подножия статуи свободы

Давленіе террора однако продолжалось, такъ какъ было насущной чертой якобинскаго господства. Владычество якобинцевъ послѣ паденія Робеспьера Тэнъ образно характеризуетъ слѣдующей метафорой: «Если якобинская петля, вопреки желанію тѣхъ изъ палачей которые уцелѣли въ катастрофѣ Робеспьера, постепенно ослабѣваетъ, если главная веревка, душившая жертву, порвалась въ самый моментъ, когда жертва задыхалась, остальныя веревки все еще ее обвиваютъ и жмутъ ее, только въ другихъ мѣстахъ тѣла, а нѣкоторыя изъ этихъ веревокъ, страшно натянутыя, врѣзываются въ нее еще глубже». Составляя незначительную партію среди французскаго народа, якобинцы могли поддерживать свою власть надъ нимъ лишь съ помощью насилія. Якобинскій гнетъ чувствовался тѣмъ сильнѣе, что онъ сопровождался экономическимъ разореніемъ. Якобинское хозяйничанье ложилось тяжело даже на парижскій пролетаріатъ, самую твердую опору якобинской диктатуры. Главнымъ предметомъ заботъ якобинскихъ правителей было и теперь удовлетвореніе нуждамъ парижскаго населенія, особенно рабочаго, отъ доброй воли котораго зависѣла прочность ихъ власти. Но вотъ картина результатовъ якобинскихъ заботъ о народѣ: «Чтобы продовольствовать Парижъ въ эпоху, когда вслѣдствіе паденія ассигнацій хлѣбъ достигъ небывалой, баснословной цѣны, якобинское правительство систематически приносило ему въ жертву интересы страны».

25 Женщины передъ булочной.

При старомъ порядкѣ Парижъ доставлялъ государственному казначейству доходъ въ 77 милліоновъ. Якобинцы же, поддерживая въ Парижѣ прежнюю цѣну на хлѣбъ въ 3 су за фунтъ, въ то время, какъ самому правительству онъ обходился въ 4 су ассигнаціями, тратили весною 1795 года на продовольствіе Парижа 1.200 милл. въ годъ, а 7 мѣсяцевъ спустя, въ послѣдніе дни Конвента, расходъ на Парижъ составлялъ 546 милл. въ мѣсяцъ. Къ этой тратѣ нужно присоединить всѣ жертвы, которымъ подвергалось окрестное и провинціальное населеніе, обязанное рядомъ принудительныхъ мѣръ поставлять и подвозить хлѣбъ, нужный Парижу. Такъ новый порядокъ сдѣлалъ изъ Парижа чудовищный вередъ на сердцѣ Франціи, жаднаго паразита, который своими 600.000 сосцами изсушивалъ все кругомъ себя на 40 льё въ окружности, съѣдалъ въ одинъ мѣсяцъ годовой доходъ государства и оставался худъ, несмотря на всѣ жертвы казначейства, имъ истощаемаго, и несмотря на оскудѣніе провинцій, его питавшихъ». На самомъ дѣлѣ положеніе Парижа становится все ужаснѣе; уже въ продолженіе 17-ти мѣсяцевъ до паденія Робеспьера парижское населеніе было принуждено толпиться цѣлые часы у дверей хлѣбниковъ, отпускавшихъ по полицейскому свидѣтельству указанное каждому количество хлѣба. «Задолго до зари, въ холодныя зимнія ночи, тысячи матерей и женъ, плохо одѣтыхъ, выстроивались въ необозримые ряды передъ булочными, передъ мясными лавками или дровяными складами, и многимъ приходилось возвращаться домой съ пустыми руками или отъ изнуренія и безсилія выступать изъ рядовъ. Послѣ катастрофы Робеспьера такое положеніе дѣла продолжалось 22 мѣсяца и становилось все хуже. Зимою 1795 года ежедневная порція хлѣба была сведена на полтора фунта лицу; съ конца вентоза это количество предоставлялось лишь 324.000 рабочимъ; для всѣхъ же остальныхъ жителей было понижено до фунта; многимъ уже тогда доставалось еще меньше — полфунта или четверть. При наступленій весны Комитетъ общественнаго спасенія, въ виду истощенія своихъ запасовъ, свелъ всѣ порціи на 1/4 фунта. Слѣдствіемъ этого было возстаніе рабочихъ, которое было подавлено войсками, и Конвентъ, «утвердившись въ сѣдлѣ, затянулъ узду».

Парижъ былъ объявленъ въ осадномъ положеніи; выдача мяса была установлена въ 1/4 ф. черезъ каждые 5 или 10 дней — хлѣба же въ день по 4 унца (1/2 ф.) среднимъ числомъ, иногда по 5, 6, 7 или изрѣдка по 8 унцовъ; а часто выдавалось только 3, 2, 1 1/2 унца или даже ничего, и качество хлѣба становилось при этомъ все хуже и «зловреднѣе».

26 Изгнаніе членовъ якобинскаго клуба въ ночь съ 27 на 28 іюля 1794 г.

На этомъ мрачномъ фонѣ ежедневно разыгрывались самыя потрясающія сцены голода, изнуренія, отчаянія и самоубійства. Ими наполнена картина Тэна. Бѣдственному зрѣлищу столицы соотвѣтствовало положеніе страны. Вотъ его итогъ: «Сколько народа погибло отъ нищеты? Очень вѣроятно, много болѣе милліона. Попытайтесь охватить общимъ взоромъ необычайное зрѣлище, разстилающееся на 20.000 квадр. льё, необъятное множество голодающихъ въ городахъ и селахъ, вереницу ожидающихъ подачки женщинъ во всѣхъ городахъ, въ продолженіе трехъ лѣтъ, взгляните на этотъ городъ въ 20.000 жителей, изъ которыхъ въ 23 мѣсяца двадцатая часть умерла въ больницѣ; взгляните на скопленіе нуждающихся у дверей благотворительныхъ заведеній, на рядъ носилокъ, въ нихъ входящихъ, рядъ гробовъ, изъ нихъ выносимыхъ, на госпитали, лишенные своихъ имуществъ и переполненные больными, на воспитательные дома, не имѣющіе возможности вскормить брошенныхъ имъ дѣтей, на голодающихъ дѣтей, сохнущихъ въ своей колыбели съ первой недѣли жизни, блѣдныхъ и «съ сморщенными лидами, какъ у стариковъ, — на эту эпидемію голода, которая сокрушаетъ и укорачиваетъ всѣ прочія жизни, на безконечное мученіе живучей натуры, упорствующей среди страданій и не могущей погаснуть, на конечную агонію въ мансардѣ или гдѣ-нибудь въ канавѣ»…

Въ этой картинѣ недостаетъ еще одной группы — группы правителей, которые распоряжаются всей этой нищетой; эта «центральная группа какъ бы намѣренно скомпонована, нарочно нарисована великимъ художникомъ, любителемъ контрастовъ и неумолимой логики, чья рука непрестанно чертила новые человѣческіе образы, и угрюмая иронія котораго не упускаетъ случая сочетать и сопоставить во всемъ рельефѣ уродливый фарсъ съ трагизмомъ смерти». Предъ нами небольшой кружокъ якобинцевъ, пережившихъ терроръ и торжествующихъ, сумѣвшихъ пріютиться въ удобномъ мѣстѣ и желающихъ тамъ оставаться во что бы то ни стало… «Къ 10-ти часамъ утра въ павильонѣ Равенства, въ залѣ Комитета общественнаго спасенія появляется его предсѣдатель, Камбасересъ: это тотъ осторожный и ловкій толстякъ, впослѣдствіи архиканцлеръ наполеоновской имперіи, который пріобрѣтетъ извѣстность своими гастрономическими изобрѣтеніями и другими странными вкусами, заимствованными у древности. Едва усѣвшись, онъ приказываетъ поставить на огонь въ каминѣ объемистую кастрюлю съ отличнымъ бульономъ, на столъ «хорошаго вина и отличнаго бѣлаго хлѣба, три вещи, которыхъ, по словамъ одного изъ гостей, трудно было тогда найти въ Парижѣ». Между 12 и 2 часами подходятъ его товарищи, одинъ за другимъ, выпиваютъ чашку бульона, съѣдаютъ кусокъ жаркого, глотаютъ залпомъ стаканъ вина и потомъ идутъ каждый въ свою канцелярію, угождать своему кружку, помѣстить такого-то, заставить платить такого-то, обдѣлать свои собственныя дѣла, — ибо въ послѣдніе дни Конвента нѣтъ болѣе общихъ дѣлъ, все касается лишь частныхъ интересовъ и имѣетъ личный характеръ… Къ 9 или 10 часамъ вечера Комитетъ общественнаго спасенія снова собирается, но не для того, чтобы рѣшать важныя дѣла, — напрасно настаиваютъ на этомъ Ларевельеръ и Дону, остальные слишкомъ эгоистичны для этого или заняты; въ виду этого Камбасересу предоставляютъ полную волю; что до него, онъ предпочелъ бы сидѣть смирно, не везти болѣе на себѣ общественной колесницы, но есть двѣ насущныя потребности, которымъ необходимо удовлетворить подъ страхомъ смерти. — Вѣдь, пожалуй, не успѣютъ, — говоритъ онъ жалобнымъ голосомъ, — напечатать за-ночь ассигнаціи, которыя необходимы на завтрашніе расходы. Если это такъ пойдетъ, мы рискуемъ быть повѣшенными на фонарѣ. — Сходи-ка, обращается предсѣдатель къ одному изъ членовъ, — въ кабинетъ Урье-Элоа и скажи ему, что такъ какъ ему поручены финансы, то мы умоляемъ его дать намъ возможность просуществовать дней 15–18; тогда вступитъ во власть директорія, — та пусть дѣлаетъ какъ знаетъ. — Но продовольствіе, хватитъ ли его на завтра? спрашиваетъ Камбасереса другой изъ членовъ. — Хе, хе, я ничего не знаю, но я пошлю за Ру, который дастъ намъ свѣдѣнія. — Входитъ Ру, депутатъ, предсѣдательствующій въ продовольственномъ комитетѣ, бѣглый бенедиктинецъ, бывшій террористъ въ провинціи, будущій протеже и помощникъ Фуше, вмѣстѣ съ нимъ выгнанный изъ полиціи. Это офиціальный говорунъ, широкоплечій, толстощекій, снабженный неутомимыми легкими, и поэтому его выбрали съ тѣмъ, чтобы его рѣчами и шутками укрощать толпы женщинъ, приходящихъ каждый день въ Тюльери просить хлѣба. — «Ну, что, Ру, въ какомъ мы положеніи относительно продовольствія? — Все то же изобиліе, гражданинъ-президентъ — два унца хлѣба на лицо, по крайней мѣрѣ для большей части кварталовъ. — Чортъ тебя возьми, ты насъ подведешь подъ ножъ съ твоимъ изобиліемъ!» — Водворяется общее молчаніе; присутствующіе, вѣроятно, размышляютъ объ этой возможной развязкѣ. Вдругъ одинъ изъ нихъ говоритъ: — «А что, президентъ, велѣлъ ли ты намъ приготовить что-нибудь въ буфетѣ? Послѣ такихъ утомительныхъ дней необходимо возстановить свои силы!.. — Ну, конечно, тамъ отличный кусокъ телятины, огромное тюрбо, большое блюдо пирожнаго и еще кое-что подобное…»

«Веселость возстановляется, челюсти работаютъ, льется шампанское и сыплются остроты. Къ 11 часамъ или около полуночи приходятъ члены другихъ комитетовъ; пирующіе подписываютъ ихъ постановленія, не читая ихъ, по довѣрію; тѣ въ свою очередь усаживаются за столъ и сонмъ верховныхъ животовъ предается пищеваренію, забывши о милліонахъ пустыхъ желудковъ».

27 Попытка освободить Бильо-Варенна, Колло д’Эрбуа и Барера, осужденныхъ Конвентомъ на ссылку 12 жерминаля III года

Этой картиной мы закончимъ наше краткое изложеніе содержательной книги Тэна о положеніи «управляемыхъ» при якобинскомъ владычествѣ. Она подводитъ поразительный итогъ результатамъ этого владычества, стоившаго столько крови. Парижскій народъ, вынесшій на своихъ плечахъ якобинцевъ, находится въ худшемъ положеніи, чѣмъ до революціи, питаясь крохами казеннаго хлѣба; казна пуста какъ никогда раньше; государственная машина движется только по милости типографскаго станка, ежедневно выбрасывающаго необходимое количество ассигнацій, утратившихъ цѣну. А на верхушкѣ государства роскошествуетъ комитетъ дѣльцовъ и авантюристовъ, которымъ удалось перехитрить или пережить террористовъ и занять ихъ мѣста.

Такова была дѣйствительность. Но легенда, установившая культъ революціи, возвела и якобинцевъ въ достоинство высокихъ патріотовъ, въ спасителей отечества. Разрушая эту легенду, Тэнъ разбивалъ и кумиры, около которыхъ она слагалась. Главнымъ кумиромъ якобинства былъ Робеспьеръ и изображеніе этого жреца террора представляетъ собою замѣчательное проявленіе таланта Тэна постигать людей.

* * *

Нашъ отчетъ о владычествѣ якобинцевъ представлялъ бы слишкомъ большой пробѣлъ, если бы мы обошли молчаніемъ центральную фигуру якобинскаго террора въ изображеніи Тэна.

Мишле выставлялъ героемъ революціи Дантона, но ему ради этого пришлось отмежевать отъ революціи существеннѣйшее ея содержаніе — терроръ, возложивъ всю отвѣтственность за него на Робеспьера. Болѣе послѣдовательно выдвигаетъ Тэнъ на первый планъ въ исторіи революціи Робеспьера. Онъ имѣлъ на это право, не только вслѣдствіе выдающагося вліянія Робеспьера на ходъ революціи — съ паденіемъ Робеспьера закончился восходящій періодъ революціи, — но и потому, что онъ усматриваетъ существенную аналогію между личностью Робеспьера и «господствующей чертой революціи»{61}.

Тэнъ посвятилъ особую главу характеристикѣ трехъ главныхъ вождей якобинской революціи — Марата, Дантона и Робеспьера. Мы остановимся на послѣднемъ.

28 Маратъ

Дантонъ, замѣчаетъ Тэнъ, даже если бы онъ не удалился добровольно со сцены революціи (въ іюнѣ 1793 г., послѣ своего второго брака съ 16-лѣтней дѣвушкой), «не могъ быть признанъ настоящимъ представителемъ революціи. Она разбой, но съ философскимъ оттѣнкомъ; хищеніе и убійство кроятся въ ея догмѣ, но какъ ножъ въ своихъ ножнахъ». Дантонъ, какъ и Маратъ слишкомъ демонстративно показываютъ ножъ. При видѣ Марата, грознаго и растерзаннаго, съ его видомъ блѣдной жабы, съ его круглыми, блестящими и неподвижными глазами, съ его апломбомъ помѣшаннаго и однообразной яростью его непрерывнаго пароксизма, здравый смыслъ возмущается; въ вожди не берутъ маніака убійства»… Революція нуждается въ другомъ жрецѣ; щеголеватомъ, какъ и она; таковъ Робеспьеръ, съ его безупречной внѣшностью, съ хорошо напудренными волосами, хорошо вычищеннымъ платьемъ, съ его корректнымъ образомъ жизни, съ его догматическимъ тономъ, съ его изысканнымъ и безцвѣтнымъ слогомъ. Пикто не подходилъ своими недостатками такъ, какъ онъ, къ духу времени; въ противоположность государственному человѣку, онъ витаетъ въ пустомъ пространствѣ, среди отвлеченныхъ понятій, всегда выѣзжаетъ на принципахъ, неспособенъ сойти съ нихъ и ступить въ дѣйствительность, когда онъ исчерпалъ свою революціонную схоластику. О вопросахъ финансовыхъ и военныхъ онъ ничего не знаетъ и не отваживается въ нихъ — развѣ только для того, чтобы клеветать на Карно и Камбона, понимающихъ свое дѣло и берущихъ на себя отвѣтственность. Въ области внѣшней политики его рѣчь о современномъ состояніи Европы простое разсужденіе школьника; когда онъ излагаетъ планы англійскаго министерства и приписываетъ ему намѣреніе довести Францію посредствомъ истощенія и раздробленія ея до перемѣны династіи, чтобы посадить герцога Іоркскаго на престолъ Людовика XIV — онъ достигаетъ верха химерической пошлости; если выкинуть изъ этой рѣчи литературныя фразы, можно подумать, что это говорилъ не глава правительства, но швейцаръ якобинскаго клуба. О современной ему и живой Франціи онъ не имѣетъ никакого понятія; вмѣсто людей онъ видитъ въ ней лишь 26 милліоновъ простыхъ автоматовъ, которыхъ легко такъ поставить, чтобы они дѣйствовали согласно, не сталкиваясь. Отъ природы они хороши (bons) и послѣ небольшого, необходимаго очищенія они опять станутъ хорошими; поэтому ихъ общая воля — голосъ разума и общественнаго интереса. «Вотъ почему, когда они въ сборѣ, они мудры». Слѣдовало бы сдѣлать, если бы это было возможно, чтобъ собраніе представителей народа засѣдало въ присутствіи всего народа; «во всякомъ случаѣ Законодательное собраніе должно было бы засѣдать въ зданіи обширномъ и величественномъ, помѣстительномъ для 12-ти тысячъ зрителей». Дѣло въ томъ, что Робеспьеръ принесъ съ собой заученныя формулы, формулы Руссо, Мабли и Рейналя о народѣ, природѣ, разумѣ, свободѣ, тиранѣ, интриганахъ, добродѣтели и морали; цѣлый лексиконъ обширныхъ терминовъ, смыслъ которыхъ, плохо опредѣленный учителями, совсѣмъ улетучивается въ устахъ ученика. Никогда онъ не пытался установить этотъ смыслъ. Его рѣчи и писанія лишь анфилады отвлеченныхъ сентенцій; въ нихъ нѣтъ ни одного точнаго факта, ни одной индивидуальной и характерной черты. Можно думать, что онъ самъ по себѣ ничего не видѣлъ, что онъ не можетъ и не хочетъ ничего видѣть, что между нимъ и предметомъ помѣстились предвзятыя идеи, которыми онъ орудуетъ, которыя онъ сочетаетъ логическимъ способомъ, прикрывая отсутствіе мысли заимствованнымъ жаргономъ. Напрасно стараешься схватить что нибудь въ его безцвѣтныхъ тирадахъ; между пальцами ничего не остается. Тогда спрашиваешь себя съ удивленіемъ: что онъ сказалъ? и зачѣмъ онъ говорилъ? Отвѣтъ въ томъ, что онъ ничего не сказалъ, и говорилъ, чтобы говорить, какъ сектантъ среди сектантовъ: ни проповѣдникъ, ни его слушатели не устаютъ вертѣть догматическую шарманку, а они смотрѣть, какъ она вертится. Тѣмъ лучше, если она пуста, ибо тѣмъ легче она вертится. Много хуже то, что въ пустое слово онъ вводитъ противоположный смыслъ Подъ его громкими словами справедливость, гуманность — слѣдуетъ разумѣть отсѣченныя гильотиной головы.

Его первая, его главная страсть — тщеславіе литератора. Никогда еще глава партіи, секты или правительства не былъ до такой степени даже въ рѣшительную минуту риторомъ — и плохимъ риторомъ. Разбирая главную рѣчь Робеспьера о нравственныхъ и религіозныхъ идеяхъ въ ихъ связи съ республиканскими принципами, Тэнъ насчиталъ двадцать четыре прозопопеи на манеръ Руссо и древнихъ риторовъ: одни обращены къ умершимъ, къ Бруту, къ молодому Барра, другіе къ отсутствующимъ, къ попамъ, къ аристократамъ, къ несчастнымъ, къ французскимъ женщинамъ, наконецъ къ какому нибудь отвлеченному существительному — къ свободѣ, къ дружбѣ. Во всемъ этомъ вымученномъ краснорѣчіи нѣтъ ни одного искренняго звука, все творится по рецепту устарѣлаго искусства. Вездѣ общія мѣста грековъ и римлянъ: Сократъ и его цикута, Брутъ и его кинжалъ; классическія метафоры: факелъ злобы, государственный корабль; иногда бравурная арія или маленькая арія на флейтѣ, потому что въ то время сердце должно было быть чувствительно. Все это произносится голосомъ слабымъ, раздражительнымъ, но все это тѣмъ болѣе разительно, что сентиментальный Триссотенъ состоитъ главой государства; что его вымученныя въ кабинетѣ фразы — пистолетные выстрѣлы, направленные на живую грудь, и что ловко придуманнымъ эпитетомъ онъ посылаетъ человѣка на гильотину.

Все это объясняется только революціей. Везъ нея Робеспьеръ былъ бы усерднымъ, занятымъ и уважаемымъ адвокатомъ, членомъ литературнаго общества въ Аррасѣ, побѣдителемъ на литературномъ конкурсѣ, авторомъ похвальныхъ словъ, моральныхъ трактатовъ и филантропическихъ брошюръ. Его маленькая лампочка, зажженная какъ сотни другихъ того же калибра у очага новой философіи, горѣла бы умѣренно, никого не обжигая, и распространяла бы въ провинціальномъ кружкѣ свой блѣдный свѣтъ соотвѣтственно съ малымъ количествомъ масла, заключавшагося въ ея узкомъ сосудѣ.

29 Вторженіе бунтовщиковъ съ головой депутата Феро въ засѣданіе Конвента I преріала III года республики

Будучи бѣднымъ сиротой, покровительствуемымъ епископомъ, стипендіатомъ гимназіи Людовика Великаго, потомъ товарищемъ Бриссо по корпораціи клерковъ, Робеспьеръ, наконецъ, оказался въ своей печальной улицѣ des Rapporteurs, среди связокъ кляузныхъ дѣлъ, въ обществѣ сварливой сестры. Онъ взялъ себѣ учителемъ въ философіи, политикѣ и въ слогѣ — Руссо, котораго онъ видѣлъ одинъ разъ и не переставалъ изучать. Вѣроятно, какъ многіе молодые люди его возраста положенія онъ мечталъ для себя объ аналогической роли и чтобы выйти изъ своего тупика печаталъ для эффекта адвокатскія рѣчи; писалъ на конкурсныя темы, данныя академіей; писалъ рефераты передъ своими товарищами въ Аррасѣ. Одна изъ его рѣчей удостоилась упоминанія въ альманахахъ его провинціи. Академія Мецская присудила ему лишь вторую премію; Академія Амьенская ничего не присудила; критикъ «Меркурія» данъ ему почувствовать, что его слогъ слишкомъ отзывается провинціей. Такимъ образомъ его самолюбіе давно и жестоко страдало съ его первой юности, когда революціонная волна вынесла его въ Учредительное собраніе и здѣсь, затертый крупными и самородными талантами, онъ долго оставался въ тѣни и не разъ, вслѣдствіе назойливости и отсутствія такта, попадалъ въ смѣшное положеніе. Его фигура адвоката — угловатая и сухая, «его глухой голосъ, однообразный и хриплый, его утомительная дикція», «его артезіанское произношеніе, его жеманный видъ, его манера постоянно выступать впередъ и развивать общія мѣста, его явное намѣреніе импонировать образованнымъ людямъ, невыносимая скука, которую онъ на нихъ наводилъ, — все это не располагало Собраніе къ снисходительности, къ промахамъ, которые онъ себѣ позволялъ, и не разъ его выходки покрывались всеобщимъ смѣхомъ.

Такія неудачи его глубоко оскорбляли, но онъ далекъ отъ того, чтобы сознаться и чтобы понять, что онъ сказалъ глупость; никогда педантъ, заслужившій свистки, не сознается, что онъ ихъ заслужилъ; наоборотъ, Робеспьеръ убѣжденъ, что онъ говоритъ, какъ законодатель, какъ философъ и какъ моралистъ; тѣмъ хуже для людей съ ограниченнымъ умомъ и съ испорченнымъ сердцемъ, которые его не поняли. Его уязвленное самолюбіе ищетъ удовлетворенія въ самомъ себѣ; онъ находитъ утѣшеніе въ представленіи о своей непорочности; внутренній голосъ ему давно подсказывалъ это утѣшеніе. Въ школѣ онъ былъ образцовымъ ученикомъ; въ своей провинціи корректнымъ адвокатомъ. Въ собраніи прилежнымъ депутатомъ; въ частной жизни онъ не способенъ къ увлеченіямъ и не подверженъ искушеніямъ. Онъ былъ всегда непорочнымъ и будетъ таковымъ; онъ это думаетъ и говоритъ это другимъ: его не соблазнятъ, какъ Демулена, обѣдами, какъ Варнава любезностью, какъ Мирабо и Дантона деньгами; какъ жирондинцевъ салонной культурой. Онъ неподкупенъ; онъ выставляетъ себя съ перваго дня борцомъ за право, готовымъ пострадать за него. Еще до избранія въ депутаты въ адресѣ къ избирателямъ онъ говоритъ: у меня честное сердце, твердая душа; я никогда не умѣлъ сгибаться подъ иго низости и испорченности. «Онъ уже тогда говорилъ о своихъ врагахъ, которые помышляютъ сдѣлать защитниковъ народа мучениками». То же онъ говорилъ въ своей послѣдней рѣчи въ Конвентѣ: «Кто я такой, чтобы меня обвинять? я служитель свободы, при жизни мученикъ республики, жертва и врагъ преступленія». И Мало-по-малу на этотъ внутренній голосъ отзывается, какъ эхо, окружающая его среда. Уже къ концу Учредительнаго собранія онъ особенно въ якобинскомъ клубѣ становится моднымъ теноромъ. «Единственный соперникъ римскаго Фабриція», пишутъ ему якобинцы Марсели; «безсмертный защитникъ правъ народа, пишетъ ему якобинскій клубъ въ Буржѣ. Въ Салонѣ 1791 г. выставлены два его портрета — одинъ съ надписью — L'Incorruptible. Въ театрѣ Мольера даютъ пьесу, въ которой онъ уничтожаетъ принцевъ Rohan и Condé своей логикой и добродѣтелью. При закрытіи Учредительнаго собранія толпа привѣтствуетъ его на улицѣ; на него надѣваютъ вѣнокъ изъ дубовыхъ листьевъ; его сопровождаютъ торжественно къ столяру Дюплэ, у котораго онъ живетъ. Здѣсь онъ для всѣхъ — для мужа, жены и дочерей великій патріотъ, непогрѣшимый мудрецъ, съ утра до вечера онъ возвѣщаетъ, какъ оракулъ; онъ окруженъ облаками ѳиміама. Чтобы проникнуть къ нему, правовѣрные ждутъ на дворѣ очереди; допущенные одинъ за другимъ въ салонъ, они восхищаются передъ его портретами карандашомъ или акварелью, маленькими бюстами изъ красной или сѣрой глины; затѣмъ по знаку его руки, замѣченному сквозь стеклянную дверь они проникаютъ въ святилище, гдѣ его главный бюстъ, украшенный эмблемами и стихами. Въ тотъ день, когда онъ передъ Конвентомъ произноситъ свою защитительную рѣчь, всѣ проходы заняты женщинами. Ихъ семь или восемь сотъ на галлереяхъ и не болѣе двухъ сотъ мужчинъ. Это жрецъ, у котораго свои поклонницы. Когда онъ говоритъ у якобинцевъ, раздаются рыданія отъ умиленія, крики и неистовства. Если какой нибудь зритель остается равнодушнымъ, на него смотрятъ, ропщутъ и онъ принуждёнъ удалиться; какъ еретикъ, попавшій въ часовню во время богослуженія.

Въ теченіе трехъ лѣтъ онъ успѣлъ образовать хоръ, которымъ онъ управляетъ; тысячи голосовъ неустанно повторяютъ сложенный имъ гимнъ въ свою честь: одинъ Робеспьеръ осуществилъ идеальный образъ гражданина; одинъ Робеспьеръ достоинъ и способенъ вести революцію.

При такихъ условіяхъ холодное самомнѣніе равносильно горячечному бреду, и Робеспьеръ доходитъ до идей, почти до видѣній Марата. Прежде всего онъ въ собственныхъ глазахъ, какъ и Маратъ, жертва преслѣдованія, и, подобно Марату, онъ становится въ позу мученика, но болѣе сдержанную и болѣе искусную: «Я возстановляю противъ себя самолюбіе всѣхъ; я заостряю противъ себя тысячи кинжаловъ… Я увѣренъ, что поплачусь головой за истины, мною высказанныя, но я принесъ въ жертву свою жизнь, я приму смерть почти какъ благодѣяніе… Всѣ мошенники меня оскорбляютъ; самыя простыя дѣйствія, самыя законныя со стороны другихъ мнѣ вмѣняются въ преступленіе; я не пользуюсь даже правами гражданина. Пусть они готовятъ мнѣ цикуту. Я буду ждать ее на этихъ священныхъ скамьяхъ: я завѣщаю своему отечеству образецъ постоянной любви къ нему; а врагамъ человѣчества — позоръ моей смерти».

Конечно, и опять-таки какъ Маратъ, Робеспьеръ видитъ вокругъ себя лишь «негодяевъ, интригановъ и измѣнниковъ». Конечно, у него, какъ и у Марата, разсудокъ извращенъ: «Мнѣ нѣтъ надобности обдумывать, сказалъ онъ Гарату, я всегда полагаюсь на свои первыя впечатлѣнія». — Для него «лучшіе аргументы — его подозрѣнія»; — и противъ этихъ подозрѣній безсильна даже осязательная очевидность: такъ, 4 сентября 1792 г. въ интимномъ разговорѣ онъ говоритъ Петіону: «И вотъ, я увѣренъ, что Бриссо продался герцогу Брауншвейгскому»; — на что Петіонъ ему замѣтилъ, что герцогъ первый снесъ бы голову Бриссо, — и тотъ не такъ глупъ, чтобы въ этомъ усомниться.

Конечно, онъ подобно Марату сочиняетъ для себя романы, правда, менѣе нелѣпые, болѣе тщательно разработанные. Такъ онъ изложилъ Гарату цѣлую исторію жирондинскихъ заговоровъ по всей Европѣ, — и на вопросъ Гарата, вполнѣ ли онъ увѣренъ въ томъ, что онъ сказалъ, — онъ отвѣтилъ: безусловно!

Эта страшная увѣренность подобна Маратовой, но хуже ея, ибо списокъ заговорщиковъ у Робеспьера гораздо длиннѣе, чѣмъ у Марата; ибо подозрительность Марата политическаго и соціальнаго свойства простирается лишь на аристократовъ и богачей; у Робеспьера она принимаетъ оттѣнокъ религіозный и моральный, и потому охватываетъ вдобавокъ атеистовъ и безчестныхъ людей, т. е. всю его партію. Въ этомъ съузившемся мозгу, привыкшемъ распредѣлять людей на двѣ противоположныя категоріи, хорошихъ или дурныхъ людей, — всякій, кто не съ нимъ, тотъ противъ него, т. е. въ отдѣленіи дурныхъ людей, и между этими негодяями всякаго сорта онъ предполагаетъ полное согласіе. «Всякій аристократъ развращенъ, и всякій развращенный человѣкъ-аристократъ, ибо республика и общественная мораль одно и то же». Въ виду этого онъ приписываетъ жирондинцамъ страшную систему разрушенія общественной морали: — «Они понимали, говоритъ онъ, что для разрушенія свободы необходимо покровительствовать всему, что оправдываетъ эгоизмъ, сушитъ сердце и искореняетъ идеи той нравственной красоты, которая представляетъ единственный критерій для того, чтобы отличать защитниковъ отъ враговъ человѣчества. Безнравственность есть политическое покушеніе: въ заговорѣ противъ государства тотъ, кто придерживается матеріализма, или проповѣдуетъ снисходительность; тотъ, кто своимъ поведеніемъ вводитъ въ соблазнъ и распущенъ въ своихъ нравахъ; тотъ, кто занимается ажіотажемъ; кто слишкомъ хорошо обѣдаетъ, кто пороченъ; кто интригуетъ, преувеличиваетъ и труситъ; тотъ кто возбуждаетъ народъ, кто его развращаетъ, обманываетъ, — кто осуждаетъ народъ, однимъ словомъ, всякій, кто не грядетъ прямо, предписаннымъ шагомъ, по узкой тропинкѣ, начертанной Робеспьеромъ согласно съ принципами.

При такихъ условіяхъ гильотинѣ подлежатъ уже не сотни тысячъ, какъ у Марата, а милліоны, какъ проповѣдуетъ Бодо, Жанъ-Бонъ Сентъ-Андре и Гюффруа. Робеспьеръ это знаетъ, и въ своемъ кабинетѣ самъ съ собой онъ видитъ это ясно, а при такихъ условіяхъ, какъ онъ ни склоненъ отлынивать отъ дѣйствій и довольствоваться фразой, затыкать свои цѣломудренныя уши, поднимать къ небу свои глаза проповѣдника, онъ не можетъ не видѣть подъ своими незапятнанными ногами потоковъ крови, проливаемыхъ чудовищемъ, которое онъ создалъ и направилъ. Обыкновенно онъ довольствуется тѣмъ, что оправдываетъ это чудовище, но уже случается, что, искушаемый обстоятельствами, онъ самъ указываетъ ему добычу. Наконецъ онъ самъ ищетъ живой добычи, ловитъ ее въ сѣти своей риторики; онъ устраняетъ властнымъ жестомъ руки друзей, женъ, матерей, молящихъ о пощадѣ; онъ говоритъ въ Конвентѣ: «Должны ли республиканки отказываться отъ званія гражданокъ ради своихъ мужей? На несчастныхъ, которые бьются въ сѣтяхъ, онъ неожиданно набрасываетъ петлю, чтобы поскорѣе ихъ задушить{62}. И всего этого еще недостаточно; наконецъ, самъ Робеспьеръ вызываетъ и направляетъ агентовъ, которымъ поручается какъ можно скорѣе очистить тюрьмы посредствомъ гильотины. При такихъ условіяхъ въ немъ пробуждаются разрушительные инстинкты, долго сдерживаемые цивилизаціей. Его кошачья физіономія, сначала напоминавшая «домашнюю кошку, безпокойную, но довольно кроткую, принимаетъ злое выраженіе дикой кошки, и потомъ свирѣпый видъ кошки — тигра. Въ Учредительномъ собраніи онъ говоритъ не иначе, какъ со стенаніями; въ Конвентѣ не иначе, какъ съ пѣной у рта»{63}).

Такимъ образомъ, снѣдаемый внутреннимъ ядомъ, его организмъ физически развинчивается, какъ у Марата, но при другихъ симптомахъ. Когда онъ говоритъ съ трибуны, руки его судорожно сжимаются, его плечи и шею передергиваетъ; цвѣтъ лица его желчный, землистый; глаза его моргаютъ изъ-за очковъ, — и какой это взглядъ! «Ахъ, воскликнулъ одинъ изъ монтаньяровъ, вы бы голосовали съ нами 9-го термидора, еслибы вы видѣли его зеленые глаза!» Физически, какъ морально, онъ становится другимъ Маратомъ. Но это Маратъ приличный, робкій по темпераменту, безпокойный, созданный для преподаванія и адвокатскаго словопренія, а не для политической иниціативы, предпочитающей скорѣе быть первосвященникомъ, чѣмъ диктаторомъ революціи. Прежде всего, онъ старается остаться политическимъ Грандиссономъ; до конца не только въ публикѣ и для другихъ, но и для самого себя онъ сохраняетъ маску. И маска пристала къ его лицу; и онъ уже самъ не отдѣляетъ одно отъ другого; никогда еще обманщикъ не окутывалъ такъ тщательно своихъ намѣреній софизмами чтобы убѣдить себя въ томъ, что его маска — его лицо и что онъ говоритъ правду, когда онъ лжетъ.

Если повѣрить ему, онъ ни при чемъ въ сентябрьскихъ убійствахъ. «Еще до этихъ событій онъ пересталъ посѣщать общія собранія Коммуны! Онъ не имѣлъ тамъ никакого вліянія!» — Наконецъ, при этомъ «погибъ одинъ лишь невинный — правда, это много. Граждане, плачьте надъ этой жестокой ошибкой. Мы давно ее оплакиваемъ; но пусть ваше горе имѣетъ предѣлъ, какъ все въ человѣческой жизни». — Точно также не онъ вызвалъ арестъ и казнь жирондинцевъ; онъ только откровенно говорилъ о нѣсколькихъ членахъ жирондинской комиссіи. Въ Комитетѣ общественнаго спасенія онъ лишь исполнялъ декреты Конвента, а Конвентъ всегда свободенъ; его называютъ диктаторомъ, но онъ лишь одинъ изъ 700 депутатовъ и его авторитетъ, — если у него есть таковой, — ничто иное, какъ законное вліяніе разума и добродѣтели. Его называютъ убійцей! Но если онъ указалъ на заговорщиковъ, то вѣдь это Конвентъ отдалъ ихъ на судъ революціоннаго трибунала, и этотъ трибуналъ ихъ осудилъ. Онъ террористъ! Но если онъ хочетъ упростить судопроизводство, то это ради освобожденія невинныхъ, наказанія виновныхъ и окончательнаго очищенія, которое навсегда обезпечитъ свободу и нравственность! — Онъ самъ готовъ всему этому вѣрить прежде, чѣмъ скажетъ, а послѣ того, какъ сказалъ, онъ вполнѣ этому вѣритъ.

Величайшая комедія была разыграна имъ при сотнѣ тысячъ жителей 8 іюля 1794 г. въ лучшіе дни его славы въ день празднества Высшаго Существа. Это было громкое торжество его доктрины и офиціальнымъ признаніемъ его первосвященства. Въ первый разъ лицо его сіяетъ радостью и энтузіазмъ писаки выливается въ книжныхъ фразахъ.

«Вотъ, восклицаетъ онъ, самая интересная часть человѣчества — Вселенная здѣсь въ сборѣ! О природа, какъ величественна и отрадна твоя мощь! Какъ должны блѣднѣть тираны при мысли объ этомъ праздникѣ!»

30 Робеспьеръ привѣтствуетъ Верховное Существо 8 іюня 1794 г.

А онъ самъ лучшее украшеніе этого праздника. Онъ избранъ единогласно въ президенты Конвента для того, чтобы руководить всей церемоніей! Вѣдь онъ основатель новаго культа, единственнаго чистаго культа, который можетъ быть признанъ на землѣ. Въ полномъ парадѣ депутата, въ голубомъ кафтанѣ, въ нанковыхъ штанахъ до колѣнъ, въ трехцвѣтномъ поясѣ, шляпа съ плюмажемъ, съ букетомъ цвѣтовъ и колосьевъ въ рукѣ — онъ идетъ впереди Конвента и на эстрадѣ священнодѣйствуетъ. Онъ зажигаетъ покровъ, скрывающій статую атеизма и на ея мѣстѣ, съ помощью искуснаго механизма, вдругъ появляется величественная статуя мудрости? Затѣмъ онъ начинаетъ говорить, снова говоритъ, увѣщевая, проповѣдуя, взывая, поднимаясь душою къ Верховному Существу и съ какими ораторскими затѣями! Отъ всѣхъ этихъ хитросплетенныхъ періодовъ, отъ всѣхъ этихъ увядшихъ цвѣтовъ вѣетъ запахомъ сакристіи и школы. Онъ съ удовольствіемъ имъ дышитъ и опьяняется имъ. Конечно, въ этотъ моментъ онъ искрененъ, онъ любуется собой безъ колебаній и оговорокъ, онъ въ своихъ глазахъ не только великій писатель и великій ораторъ, но еще великій государственный человѣкъ и великій гражданинъ: его искусственно настроенная совѣсть подноситъ ему лишь однѣ похвалы. — Нс взгляните назадъ: сзади него, не скрываясь, обнаруживаются нетерпѣніе и антипатія, дантонистъ Лекуэнтръ бравировалъ его въ лицо: ропотъ, оскорбленія и, что всего хуже, сарказмъ доходятъ до его ушей и это въ такой день и въ такомъ мѣстѣ! Противъ жреца истины, противъ апостола добродѣтели! и какъ эти невѣрующіе посмѣли? Молчаливый, блѣдный, онъ глотаетъ свою злобу и, потерявъ равновѣсіе, бросается съ закрытыми глазами на путь убійства; чего бы ни стоило, невѣрующіе должны погибнуть и сейчасъ. И такъ какъ въ Комитетѣ общественнаго спасенія «все дѣлалось по довѣрію», онъ наединѣ съ Кутономъ, не предупредивъ своихъ товарищей, составляетъ, вноситъ въ Конвентъ и заставляетъ его принять страшный законъ преріаля, отдающій жизнь всѣхъ его членовъ въ его власть. Въ своей неловкой поспѣшности онъ потребовалъ слишкомъ многаго; сообразивъ, каждый изъ членовъ Конвента начинаетъ трусить за себя; Робеспьеръ принужденъ отступить, протестовать, что его не поняли, допустить исключеніе для депутатовъ, вложить въ ножны ножъ, который онъ уже приставилъ къ горлу своихъ противниковъ. Но онъ не выпустилъ изъ рукъ ножа: онъ наблюдаетъ за ними, онъ, симулируя отступленіе, забившись въ свой уголъ, ждетъ случая, чтобы броситься на нихъ въ другой разъ. Это не замедлитъ, ибо истребительный механизмъ, устроенный ими 22-го преріаля, остается въ его рукахъ. Уединившись въ своемъ частномъ кабинетѣ по тайной полиціи, онъ распоряжается арестами и первый подписываетъ декретъ, предполагающій заговоры среди заключенныхъ, чтобы съ помощью «мутоновъ», т. е нанятыхъ доносчиковъ, организовать «массовыя поставки» на гильотину (les grandes fournées), «чтобы очистить тюрьмы въ одинъ мигъ». Потомъ онъ будетъ говорить, «что въ теченіе шести недѣль невозможность дѣлать добро и противодѣйствовать злу принудили его совершенно отказаться отъ своихъ обязанностей члена Комитета общественнаго спасенія». Вѣдь это такое наслажденіе однимъ взмахомъ кисти обѣлить себя и очернить противника, и если подчасъ, едва внятно прирожденная совѣсть начинаетъ роптать, искусственная совѣсть тотчасъ заставляетъ ее молчать и частную злобу оправдывать предлогомъ общественной пользы; во всякомъ случаѣ люди, попавшіе на гильотину, были аристократы; а люди, которымъ предстоитъ идти на гильотину — народъ порочный. Такимъ образомъ и средство хорошо, а цѣль еще лучше.

Но, какъ извѣстно, эти софизмы не помогли на этотъ разъ Робеспьеру, и сорокъ семь дней спустя послѣ его великаго торжества Робеспьеръ лежалъ окровавленный въ пріемной комитета Общественнаго спасенія, осужденный на гильотину Конвентомъ, надъ которымъ онъ такъ долго царствовалъ.

«Когда природа и исторія, замѣчаетъ Тэнъ по поводу Робеспьера сговорятся, они создаютъ образъ, до котораго не можетъ достигнуть человѣческое воображеніе. Ни Мольеръ въ своемъ Тартюфѣ, ни Шекспиръ въ своемъ Ричардѣ III не дерзнули выставить лицемѣра, убѣжденнаго въ своей искренности, и Каина, мнящаго себя Авелемъ». Такова господствующая въ якобинской революціи личность; такова и сама революція — снаружи обманчивая маска, внутри отвратительное зрѣлище; именемъ гуманитарной теоріи она покрываетъ диктатуру злыхъ, низкихъ страстей; какъ въ ея истинномъ представителѣ, такъ и въ ней самой свирѣпость повсюду проглядываетъ сквозь филантропію, и фразеръ становится палачомъ.

31 Раненый Робеспьеръ въ пріемной комнатѣ Общественнаго спасенія 28 іюня 1794 г.

Бъ этой аналогіи между жрецомъ террора и революціей проявилось все великое мастерство Тэна. Служа взаимно другъ другу обличеніемъ личность Робеспьера и якобинскій терроръ ярко обнаруживаютъ всю несостоятельность поклоненія якобинцамъ. Это поклоненіе Тэнъ заклеймилъ одной изъ самыхъ удачныхъ и поразительныхъ эпиграммъ, вышедшихъ изъ-подъ его пера, сравнивъ его съ самымъ жалкимъ суевѣріемъ древняго язычества, обличаемаго Климентомъ Александрійскимъ! «Въ Египтѣ, разсказываетъ этотъ отецъ церкви, святилища храмовъ завѣшаны золотыми тканями: но если вы проникнете въ глубь храма и станете тамъ искать изображенія божества, къ вамъ выйдетъ навстрѣчу жрецъ съ важнымъ видомъ, поющій гимнъ на египетскомъ языкѣ, и немного приподниметъ покрывало, чтобы показать вамъ божество! Что же представляется вашимъ взорамъ? Крокодилъ, или змѣя или какое либо иное опасное животное, возлежащее на пурпуровомъ коврѣ!»

Глава шестая

Якобинскій судъ надъ Тэномъ

Какая судьба постигла бы Тэна, если бы онъ былъ современникомъ Робеспьера, легко себѣ представить. Но и цѣлое столѣтіе спустя послѣ террора смѣлая критика Тэна вызвала противъ него сильнѣйшее озлобленіе. Уже первые тома исторіи революціи Тэна были встрѣчены многими съ большимъ недоброжелательствомъ и вызвали желаніе подорвать авторитетъ знаменитаго писателя. Но сужденія Тэна были подкрѣплены такимъ изобиліемъ фактовъ, что не легко было игнорировать ихъ.

При такомъ положеніи дѣла у недоброжелателей Тэна оставался одинъ выходъ: усомниться въ достовѣрности фактовъ или, по крайней мѣрѣ, въ безпристрастіи, или даже добросовѣстности автора, котораго упрекали въ томъ, что онъ самъ вдался въ обманъ, увлекся приводимыми имъ документами, преувеличивалъ значеніе найденныхъ имъ въ архивахъ свидѣтельствъ, произвольно подбиралъ факты, оставляя въ сторонѣ тѣ, которые противорѣчили его выводамъ. Такія обвиненія дѣлались, конечно, большею частью голословно; впрочемъ, были даже попытки обличить Тэна съ документами въ рукахъ. Такъ, въ одномъ изъ ученыхъ французскихъ журналовъ были напечатаны отрывки изъ неизданныхъ бумагъ одного изъ главныхъ дѣятелей французской революціи, аббата Грегуара, съ цѣлью, доказать, что рядомъ съ извлеченными Тэномъ изъ архивовъ жалобами лицъ, пострадавшихъ отъ революціи, — на насилія, грабежи, мятежи и вообще на образъ дѣйствія толпы, — можно поставить тысячу фактовъ и свидѣтельствъ изъ мѣстной и провинціальной жизни, которые могутъ произвести противоположное впечатлѣніе{64}.

Но тогда уже намъ пришлось обличать несостоятельность этой попытки (см. «Вѣст. Евр.» Сент. 1878) и доказать, что приведенные противъ Тэна факты подтверждаютъ взглядъ, который онъ проводитъ въ своемъ изложеніи. А именно: «депутатъ Грегуаръ, желая познакомиться съ состояніемъ провинцій и настроеніемъ ихъ жителей, разослалъ въ 1790 г. во всѣ области Франціи списокъ печатныхъ вопросовъ и получилъ почти отовсюду подробные отвѣты. Между этими вопросами особенно близко касаются задачи, которую поставилъ себѣ Тэнъ въ 1-й книгѣ II тома, слѣдующіе три: 40) какое нравственное вліяніе имѣла на сельскихъ жителей совершившаяся революція; 41) можно ли среди нихъ найти патріотизмъ или только страсти, внушаемыя личнымъ интересомъ; 42) не становятся ли духовенство и бывшіе дворяне жертвой грубыхъ оскорбленій и насилій со стороны крестьянъ, и деспотизма со стороны мэровъ и муниципалитетовъ? — И что же? — Нѣтъ ни одного изъ приведенныхъ для обличенія Тэна отзывовъ, въ которыхъ мы не нашли бы утвердительнаго отвѣта на одинъ или даже на всѣ изъ упомянутыхъ выше вопросовъ. Изъ этого можно заключить, что обвиненіе Тэна въ неправильномъ обращеніи съ источниками нужно считать несостоятельнымъ.

Но изъ тогдашнихъ критиковъ никто не рѣшался оспаривать значеніе книги Тэна.

Лишь въ наше время раздался голосъ, утверждающій, что книга Тэна «въ общемъ итогѣ и въ ея общихъ выводахъ почти безполезна для исторіи»{65}). Это мнѣніе высказано однимъ изъ первыхъ современныхъ знатоковъ исторіи французской революціи, особенно ея якобинскаго періода. Оларъ, самъ авторъ одной изъ исторій революціи, еще задолго до выхода въ свѣтъ этого труда, пріобрѣлъ извѣстность своими разнообразными и многочисленными изслѣдованіями, а также изданіями новыхъ матеріаловъ по исторіи якобинства. Въ виду этого, когда муниципалитетъ города Парижа основалъ въ столѣтнюю годовщину революціи спеціальную каѳедру при Сорбоннѣ по исторіи революціи, эта каѳедра и была поручена Олару, который такимъ образомъ сталъ офиціальнымъ представителемъ господствующей якобинской легенды.

Въ подтвержденіе вышеуказаннаго своего отзыва о книгѣ Тэна, Оларъ издалъ цѣлую книгу въ 330 стр., переполненную всякаго рода обличеніями. Предварительно онъ въ теченіе двухъ лѣтъ разбиралъ книгу Тэна на своихъ публичныхъ лекціяхъ и потому имѣлъ полную возможность провѣрить свои аргументы. Оларъ принялся систематически разрушать дѣло Тэна; онъ разбиваетъ самое его основаніе. Проф. Оларъ находитъ, что успѣхъ философско-историческихъ теорій Тэна зиждется на репутаціи его учености, представляющейся его читателямъ въ величавомъ видѣ. Авторитетъ Тэна, какъ великаго историка, говоритъ далѣе Оларъ, «основанъ не столько на его талантѣ, хотя это талантъ первоклассный, сколько на полунаучномъ методѣ, который онъ возвѣщаетъ; на его ослѣпляющихъ обѣщаніяхъ безпристрастія, на его системѣ нанизывать безконечныя цитаты внизу страницы, на выставкѣ ряда номеровъ архивныхъ дѣлъ, на мнимо-добросовѣстной точности, съ которой онъ относится къ своимъ источникамъ».

«Я все это провѣрилъ!» восклицаетъ проф. Оларъ.

И на самомъ дѣлѣ, читатель книги Олара съ нимъ согласится, что онъ не оставилъ непровѣренной ни одной ссылки Тэна и не только ссылки на печатные матеріалы, но и архивные, что особенно трудно, такъ какъ для этого приходилось перелистывать цѣлыя связки дѣлъ. Мало того, проф. Оларъ, какъ хорошій слѣдователь, разсматривалъ въ архивѣ пожелтѣвшія прошенія Тэна, съ перечисленіемъ требуемыхъ имъ дѣлъ, чтобы провѣрить, какъ далеко простиралась любознательность Тэна.

И что же? — Оларъ сопоставляетъ количество архивныхъ картоновъ, процитированныхъ у Тэна, съ общимъ ихъ количествомъ въ каждомъ отдѣлѣ и заявляетъ: Въ серіи Ф4, заключающей въ себѣ 1.856 картоновъ, Тэнъ изслѣдовалъ два, въ серіи 9, заключающей въ себѣ 6096 картоновъ или связокъ, Тэнъ просмотрѣлъ три; серія Н, одна изъ важнѣйшихъ, заключаетъ въ себѣ 1777 связокъ — Тэнъ изъ нихъ пользовался 26. «Я не говорю, продолжаетъ Оларъ, о серіяхъ, которыми Тэнъ совсѣмъ пренебрегъ, а лишь о тѣхъ, которыми онъ воспользовался. Читатель можетъ убѣдиться, что изъ тысячей или сотенъ картоновъ Тэнъ просмотрѣлъ лишь нѣсколько, взятыхъ на-удачу. Такова документальная основа, которой Тэнъ такъ гордился, вотъ какъ она узка, фантастична, не прочна!»

Рѣчь нока идетъ о томѣ «Стараго порядка», преимущественно касавшемся культурной и салонной жизни XVIII вѣка и нуждавшемся лишь въ нѣсколькихъ главахъ своихъ въ освѣщеніи архивнымъ свѣтомъ. Если бы Тэнъ прочиталъ всѣ перечисленные Оларомъ картоны, то когда бы онъ подошелъ къ исторіи революціи!

Тотъ же пріемъ примѣняется Оларомъ и къ первому тому революціи: онъ сообщаетъ намъ, что изъ дѣлъ духовнаго комитета (DXIX.1.6.25) Тэнъ просмотрѣлъ только три картона изъ числа 103; что изъ DXXIX. 1. 3. 4. (дѣла Комитета донесеній) — три картона вмѣсто 94; изъ Ф7 (дѣла полицейскія) 3 6 картоновъ вмѣсто 92 и т. д.

Пробѣлы этой документаціи, выводитъ отсюда Оларъ, бросаются въ глаза. Конечно, говоритъ онъ, одинъ человѣкъ не въ состояніи извѣдать столько источниковъ и столь разбросанныхъ. Поэтому полная картина Франціи при Учредительномъ собраніи въ настоящее время невозможна. — Однако нельзя же не признать, что картина анархіи, охватившей Францію при Учредительномъ собраніи, у Тэна такъ полна, что ее едва одолѣешь, и что Тэнъ сдѣлалъ для изображенія революціонной Франціи то, чего не сдѣлалъ еще никто изъ его предшественниковъ, не сдѣлалъ и самъ Оларъ въ соотвѣтствующей части своей исторіи революціи.

Одинъ изъ спеціалистовъ по этому вопросу, Кошенъ, о которомъ еще будетъ рѣчь, сдѣлалъ подсчетъ архивной работѣ Тэна и самого Олара и пришелъ къ слѣдующему заключенію: у Тэна въ одной только книгѣ, посвященной Учредительному собранію, указано 50 картоновъ, процитованныхъ болѣе 200 разъ, у Олара за тотъ же періодъ 9 картоновъ, притомъ въ ихъ числѣ нѣтъ ни одного изъ тѣхъ, по поводу которыхъ Оларъ упрекнулъ Тэна, что онъ ихъ не цитировалъ или слишкомъ мало цитировалъ. Въ общемъ Оларъ сослался въ этомъ отдѣлѣ на 29 архивныхъ документовъ, Тэнъ — на 430.

За этимъ обвиненіемъ въ скудости изученнаго матеріала слѣдуетъ другое, — еще болѣе тяжкое. Оларъ утверждаетъ, что на приводимые Тэномъ документальные тексты нельзя положиться по разнымъ причинамъ. То Оларъ указываетъ рядъ цитатъ Тэна, которыя не оказались въ соотвѣтствующихъ архивныхъ связкахъ, и объясняетъ это небрежностью Тэна, который, по архивнымъ сплетнямъ — раскрывалъ одновременно нѣсколько картоновъ и потомъ не всегда укладывалъ связки въ соотвѣтствующіе картоны. При этомъ онъ, впрочемъ, прибавляетъ, что въ одной изъ серій это могло произойти оттого, что связки были послѣ переномерованы. То Оларъ жалуется, что приведенные тексты цитатъ не всегда достаточно пространны.

Но всего хуже то, что, если вѣрить Олару, самыя цитаты приводятся Тэномъ не точно. Иногда Тэнъ исправляетъ слогъ оригинала. Примѣры такихъ произвольныхъ исправленій, которыя ставятся въ вину Тэну, прямо поразительны. Поражаетъ однако не неточность историка, а придирчивость его критика.

Такъ показаніе одного священника, что его помѣщеніе не ressemblerait qu'à un souterrain humide et hideux, s’il n’était ouvert à toes les frimas et tous les vents, приведено y Тэна, какъ жалуется Оларъ, въ слѣдующемъ видѣ: ressemblerait à un souterrain hideux, s’il n’était и. т. д.

Еще сильнѣе возмущается Оларъ по слѣдующему поводу. Тэнъ разсказываетъ, что 700 семействъ въ Като-Камбрези подписали прошеніе о сохраненіи сосѣдняго монастыря. Оларъ справился съ прошеніемъ и нашелъ, что въ немъ сказано — «около (près) 700 семействъ», а подписей подъ прошеніемъ только 171 и между ними 18 неграмотныхъ. Можно думать, что остальные не подписались именно по безграмотности, и вина Тэна въ этомъ случаѣ лишь та, что онъ сказалъ просто 700 вмѣсто «около семисотъ».

Но вотъ еще худшій случай. Изображая бѣдственность населенія въ Лимузенѣ, Тэнъ говоритъ: «Весь заработокъ, который каменщики этой мѣстности приносили съ собой на зиму, уходилъ на уплату повинностей ихъ семействъ». Оларъ справился въ картонѣ и нашелъ тамъ письмо интенданта, который хлопочетъ о правительственномъ пособіи для населенія, и говоритъ: «Единственное средство существованія этой провинціи составляетъ торговля скотомъ и небольшая сумма денегъ, которую ежегодно приносятъ съ собой каменщики, покидающіе родину и расходящіеся по всему королевству, чтобы вернуться зимой для уплаты повинностей ихъ семействъ». — «Какъ изъ этого видно, торжественно заявляетъ Оларъ, интендантъ вовсе не говоритъ, что всѣ деньги уходили на уплату повинностей!»

За Тэномъ бываютъ и другіе грѣхи. Случается, что онъ опускаетъ «курсивъ», находящійся въ оригиналѣ. Такъ онъ приводитъ мѣсто изъ записокъ г-жи де Жанлисъ, гдѣ говорится, что было обычно (il est d’usage), особенно у молодыхъ женщинъ, смущаться, блѣднѣть и расчувствоваться при встрѣчѣ съ Вольтеромъ. У г-жи Жанлись слово обычно приведено курсивомъ, у Тэна же нѣтъ курсива. Оларъ видитъ въ этомъ особый умыселъ. По его толкованію, г-жа де Жанлисъ поставила курсивъ, чтобы сказать, что это дѣлалось людьми съ претензіями, а, устраняя курсивъ, Тэнъ даетъ поводъ думать, что почти всѣ посѣтители Вольтера играли эту смѣшную комедію.

Замѣчательный примѣръ искаженія текста со стороны Тэна Оларъ усматриваетъ въ его эффектномъ примѣненіи къ поклонникамъ якобинской революціи разсказа Климента Александрійскаго о крокодилѣ, которому поклонялись древніе Египтяне, чествуя его въ своихъ святилищахъ, на пурпуровомъ ложѣ. Оларъ справился съ оригиналомъ и открылъ, что текстъ Климента сокращенъ Тэномъ. Александрійскій богословъ, глумясь надъ язычниками, ставитъ имъ въ упрекъ ихъ поклоненіе животнымъ, недостойнымъ почестей храма, — кошкѣ, крокодилу, змѣѣ и подобнымъ. Оларъ обличаетъ Тэна, что, приводя слова Климента, онъ исказилъ ихъ, пропустивъ кошку. «Странно и забавно, — восклицаетъ Оларъ, — что манія Тэна въ неточности текстовъ упражнялась изъ злобы къ революціи на Климентѣ Александрійскомъ!» Странно, можно сказать, и забавно, что месть Олара Тэну за якобинцевъ не пренебрегла и кошкою! Здѣсь вовсе не важенъ текстъ Климента Александрійскаго, а его негодованіе на то, что язычники, съ почтительнымъ подобострастіемъ подходятъ къ священной завѣсѣ, за которой покоится ихъ божество — а оно ничто иное, какъ кровожадное животное. У Климента къ негодованію примѣшивается и насмѣшка; предметомъ поклоненія бываетъ, какъ онъ говоритъ, и жалкая кошка. Но Тэну не до смѣха. Его сочли бы педантомъ, еслибы онъ ради неприкосновенности текста испортилъ свое поразительное сравненіе упоминаніемъ наряду съ крокодиломъ и кошки. Вина его только въ томъ, что онъ привелъ слова Климента Александрійскаго въ кавычкахъ! Цеховой ученый не впалъ бы въ такую оплошность. Но Тэнъ имъ и не былъ.

Тако города пустыя отступленія отъ буквальнаго текста пріобрѣтаютъ въ глазахъ Олара преувеличенное значеніе въ виду того, что онъ нерѣдко объясняетъ ихъ намѣренностью, тенденціозностью у Тэна. Примѣры, имъ приводимые, обнаруживаютъ большею частью лишь тенденціозность обвиненія. Тэнъ, напр., между прочими фактами грабежа и насилій со стороны толпы, приводитъ, что въ Аміенѣ муниципалитетъ захватилъ хлѣбъ въ якобинскомъ монастырѣ и продалъ его народу на треть ниже его цѣны. Такъ какъ хлѣбъ принадлежалъ булочникамъ, занимавшимъ монастырскіе амбары, а не монастырю, то Оларъ видитъ въ этомъ разсказѣ намѣреніе обвинить муниципалитетъ въ «дикомъ антиклерикализмѣ». Какъ будто въ революціи мало было фактовъ, выражавшихъ ненависть къ духовенству, и Тэну нужно было ихъ преувеличивать! Напротивъ, этотъ фактъ приведенъ Тэномъ какъ свидѣтельство, что уже въ началѣ революціи экспропріаціи стали подвергаться владѣльцы всѣхъ сословій.

Въ другомъ случаѣ Оларъ приписываетъ Тэну желаніе приписать якобинцамъ соціализмъ и съ этой цѣлью искаженіе текста въ письмѣ комиссара Конвента: «Tout appartient au peuple et rien aux individus». Чтобы придать своему обвиненію вѣсъ, Оларъ приводитъ цѣликомъ все письмо. Въ немъ комиссаръ сообщаетъ объ образованіи новой революціонной арміи въ 1000 человѣкъ «для истребленія заговорщиковъ». И затѣмъ говорится: «Tout au peuple, rien aux hommes en particulier». Гдѣ же тутъ искаженіе и гдѣ же тенденціозность?

Такимъ способомъ Оларъ подрываетъ довѣріе читателей къ авторитету Тэна, какъ ученаго изслѣдователя. Но Тэнъ могъ бы примѣнить къ себѣ слова латинскаго поэта — nostris ex ossibus ultor. За Тэна вступился ученый, также спеціалистъ въ вопросѣ объ архивныхъ источникахъ, — и продѣлалъ съ Оларомъ то самое, чему Оларъ подвергъ текстъ Тэна, т. е. послѣдовалъ за нимъ шагъ за шагомъ, провѣряя всѣ его показанія, всѣ ошибки, приписываемыя имъ Тэну{66}). — Правда, этотъ авторъ провѣрилъ не всѣ 330 страницъ Олара, а лишь замѣчанія, которыя относятся къ первой книгѣ, но къ этой именно части всего болѣе относятся критическія замѣчанія Олара.

Изъ антикритики Кошена усматривается прежде всего, какъ часто Оларъ напрасно упрекалъ Тэна и при этомъ самъ ошибался. Такъ Оларъ дѣлаетъ Тэну упрекъ, что онъ на примѣрѣ трехъ только провинцій утверждаетъ исчезновеніе во Франціи всякой безопасности, между тѣмъ доказательства у Тэна заимствованы изъ четырнадцати провинцій. Заключеніе Тэна, что дворяне повсюду стали жертвами гоненій, основано не на 4 случаяхъ, какъ утверждаетъ Оларъ, а на 40 перечисленныхъ случаяхъ насилія и на 150 другихъ, приведенныхъ позднѣе.

Оларъ жалуется, что не нашелъ писемъ, процитированныхъ Тэномъ на стр. 71; однако Кошенъ нашелъ письмо интенданта Бургоньи на указанномъ у Тэна мѣстѣ, какъ и 3 письма графа Тіара. Оларъ напрасно искалъ въ исторіи революціи Пужула мѣсто о Фулонѣ, процитированное Тэномъ, однако оно находится тамъ, на указанной Тэномъ страницѣ, но во второмъ изданіи 1857 г., которое вышло въ одномъ томѣ, а не въ первомъ изданіи 1848 года въ 2 томахъ. И легко было догадаться, что Тэнъ ссылается на второе изданіе, такъ какъ онъ не упоминаетъ о томѣ.

Упрекая Тэна въ «легковѣріи и легкомысліи», Оларъ основываетъ этотъ упрекъ на утвержденіи Тэна, что послѣ 14 іюля сельскіе погромы были направлены не только противъ дворянскихъ усадебъ и монастырей, но и противъ буржуазнаго имущества. Кошенъ приводитъ въ пользу мнѣнія Тэна разныя современныя свидѣтельства и между прочимъ доказываетъ Олару, утверждавшему, будто бы и Юнгъ упоминаетъ только о дворянскихъ усадьбахъ, что онъ проглядѣлъ находящееся нѣсколькими строками выше свидѣтельство англійскаго путешественника.

Прибавимъ къ этому, что самъ же Оларъ, поправляя Тэна, указалъ, какъ выше было упомянуто, что экспропріація хлѣба въ Аміенѣ была произведена не у якобинскихъ монаховъ, а у булочниковъ, сохранявшихъ свои хлѣбные запасы въ якобинскомъ монастырѣ.

Подводя итоги, Кошенъ сводитъ весь обвинительный актъ Олара къ весьма жалкимъ размѣрамъ. Въ результатѣ оказалось, что изъ числа болѣе 500 цитатъ Тэна на 140 страницахъ его «самопроизвольной анархіи» Оларъ нашелъ 28 ошибокъ, изъ которыхъ почти половину нужно признать ошибками — Олара. Остается 15, но что онѣ собою представляютъ? Шесть отклоненій отъ текста при передачѣ источника — напр, sont вмѣсто ont été. «Двѣ ошибки въ датировкѣ: одно письмо помѣчено у Тэна 3 апрѣля, оно отъ 15, но въ его заголовкѣ отмѣтка «Доставлено 15 апр.». Отсюда и ошибка Тэна. Одна описка: Тэнъ насчитываетъ въ одномъ картонѣ 36 дѣлъ объ отказѣ мѣстныхъ властей охранятъ взиманіе податей… Ихъ было 35. Впалъ въ ошибку при этомъ и Оларъ, утверждая, что ихъ было только 16.

Неточно указаны цитаты — 4 раза, напр., вмѣсто: la Fayette II т. 90 — читай I т. 90; вмѣсто correspondance de Mirabeau р. 116, надо читать: р. 119. Наконецъ три опечатки.

«Вотъ и всѣ, по крайней мѣры самыя главныя изъ ошибокъ Тэна», заключаетъ Кошенъ. «Положимся при этомъ на знанія Олара, который все разсмотрѣлъ, на его страсть, которая ничего не утаила, и на честность критика. Когда нападаешь съ такимъ ожесточеніемъ на человѣка — умершаго, то по меньшей мѣрѣ надо быть самому точнымъ».

На основаніи этого вывода Кошенъ даетъ слѣдующую столь же справедливую, сколько и остроумную оцѣнку книги Олара. Она представляетъ собою услугу, оказанную не только изслѣдователямъ французской революціи, но и самому Тэну. До Тэна писали исторію революціи теоретики, интересуясь исторіей «правъ человѣка» или «принциповъ 1789 года», или же «отвлеченной идеей народа». Тэнъ вздумалъ, сохранивъ рамку, замѣнить картину и внести реализмъ фактовъ въ громадную пустоту, гдѣ свободно подвизались передъ нимъ нѣсколько философовъ-поли- тиковъ и условный «народъ». Это была сверхчеловѣческая затѣя. Онъ первый раскрылъ картоны архива, проникъ въ непройденныя еще никѣмъ дебри, цѣлыми охапками вынося оттуда факты и тексты. Онъ не имѣлъ времени сдѣлаться педантомъ, ни исчерпать предметъ. Было ли у него достаточно времени, чтобъ соблюсти при этомъ полную точность? Его друзья не рѣшились бы поручиться за это. Его противники это безусловно отрицали, напр. Сеньобо, сказавшій, что Тэнъ «вѣроятно самый небрежный изъ историковъ этого вѣка».

Книга Олара опровергаетъ мнѣніе Сеньобо. На долю труда Тэна выпало рѣдкое счастіе удостоиться огненнаго крещенія со стороны противника столь же пристрастнаго, какъ и ученаго. Книга Тэна получила единственное освященіе, котораго ей еще недоставало, — она освящена тридцатилѣтними учеными занятіями Олара. Каждое утвержденіе Тэна будетъ впредь имѣть за себя двойную гарантію его вѣрности — ученость автора и страсть критика, невольно подтвердившаго ея добросовѣстность «И самые горячіе поклонники Тэна, восклицаетъ Кошенъ, не посѣтуютъ на меня, если я скажу, что критикъ Оларъ былъ не безполезенъ для историка Тэна».

Итакъ вопросъ о строго научномъ характерѣ исторіи революціи Тэна рѣшенъ въ пользу ея автора. Первоисточники разработаны въ нужномъ количествѣ и съ полной тщательностью. Въ четырехтомномъ трудѣ, конечно, не могло обойтись безъ ошибокъ и описокъ при извлеченіи матеріала изъ первоисточниковъ или при обработкѣ текста на основаніи сдѣланныхъ въ разное время выписокъ. Благодаря Олару, текстъ Тэна можно считать теперь вполнѣ очищеннымъ и при новомъ изданіи книги Тэна. издатели воспользуются указаніями критика. Въ интересахъ читателей прежнихъ изданій Тэна мы отмѣтимъ поправки, сдѣланныя Оларомъ.

Въ числѣ маленькихъ городовъ, имѣвшихъ до 1789 особаго епископа, упоминается и Couserans… Но это было названіе не города, а мѣстности. Тэнъ приводитъ отрывокъ рѣчи изъ засѣданія 2 февр. 1792 и въ примѣчаніи приписываетъ ее Камбону, а она была сказана Дюпономъ. Въ засѣданіи 14 іюня присутствовало 497 деп., какъ говоритъ Тэнъ, ссылаясь на Монитеръ, но въ этой газетѣ указаны 514 депутатовъ! Случай, о которомъ упоминалъ Тэнъ (II, 318) произошелъ не въ Кастри, а по сосѣдству, въ Альби. Доказывая участіе Дантона въ возстаніи противъ жирондинцевъ, Тэнъ между прочимъ ссылается на рѣчь Леклерка у кордельеровъ… Но въ этой рѣчи ораторъ напротивъ жалуется, что Дантонъ противился проекту этого возстанія. Упоминая объ Анріо, который командовалъ національной гвардіей въ день катастрофы съ жирондинцами, Тэнъ замѣчаетъ, что онъ былъ изъ числа сентябрьскихъ убійцъ. Оларъ увѣряетъ, что хотя въ ихъ числѣ и былъ нѣкій Анріо, но что это не тотъ же самый. Изображая терроризмъ Фрерона въ Тулонѣ, Тэнъ ссылается на сочиненіе Фрерона, но указанный фактъ находится въ приложеніи къ книгѣ Фрерона, принадлежащемъ перу Инара.

Въ сокращенномъ анализѣ декрета 14 фримера полномочія Комитета общественнаго спасенія не точно отдѣлены отъ полномочій Комитета общей безопасности, что впрочемъ было такъ и въ дѣйствительности.

Описывая печальную судьбу всѣхъ 76 президентовъ Конвента, Тэнъ приводитъ статистическую табличку. Оларъ находитъ въ ней ошибку: Колло д’Эрбуа умеръ не насильственной смертью, и замѣчаетъ, что табличка составлена не самимъ Вателемъ, на книгу котораго сдѣлана ссылка, а современникомъ Конвента, Рише де Серизи.

* * *

Но, скажетъ читатель, всѣми этими замѣчаніями, иногда полезными, хотя и мелочными, Оларъ не могъ же наполнить цѣлый томъ своего обвинительнаго акта! На самомъ дѣлѣ мы находимъ у французскаго критика цѣлый рядъ совершенно другихъ обвиненій противъ Тэна, помимо недостаточной эрудиціи и точности! Заподозривъ его въ глазахъ читателя въ томъ, что онъ приводитъ невѣрные или неточные факты и дѣлаетъ невѣрныя ссылки, Оларъ дѣлаетъ отсюда заключеніе, что и самые выводы Тэна, покоящіеся на такомъ матеріалѣ, не заслуживаютъ никакого довѣрія — они или страдаютъ преувеличеніемъ, или противорѣчитъ одинъ другому, или же основаны на неправильномъ обобщеніи.

На самомъ дѣлѣ у Тэна встрѣчаются оцѣнки и отзывы, въ которыхъ его противники могутъ усматривать преувеличенія. Желая, напр., характеризовать Законодательное собраніе и показать, насколько оно по своему общественному составу и значенію своихъ членовъ стояло ниже Учредительнаго, — а это общепризнано — Тэнъ говоритъ: «Въ немъ нѣтъ ни одного аристократа, ни одного прелата стараго порядка, ни одного крупнаго собственника, ни одного представителя высшей государственной службы, ни одного выдающагося лица и спеціалиста въ области дипломатіи, финансовъ, администраціи и военнаго искусства». Олару было не трудно съ паѳосомъ на это возразить: «Ни одного аристократа? — а Кондорсе? Ни одного спеціалиста въ дѣлѣ дипломатіи и т. д., а Кохъ, профессоръ страсбургскаго университета, знатокъ международного права… а Камбонъ, а Карно?»

Но если разобраться въ этой критикѣ, то отзывъ Тэна окажется довольно близкимъ къ истинѣ. Кондорсе представлялъ въ Законодательномъ собраніи не старинную аристократію, а радикальную философію, по выраженію того времени; Кохъ былъ знатокомъ международныхъ трактатовъ, но не онъ рѣшилъ вопросъ о войнѣ съ Европой, а невѣжественный Бриссо. Считать ли Камбона великимъ финансистомъ, это вопросъ сомнительный — Тэнъ не считалъ его таковымъ: во всякомъ случаѣ его избиратели знали о немъ только, что онъ купецъ, но не подозрѣвали въ немъ будущаго ликвидатора государственнаго банкротства Франціи. Точно также и капитанъ Карно пріобрѣлъ извѣстность лишь спустя 2 года, какъ членъ Комитета общественнаго спасенія.

Самъ Оларъ однако впадаетъ при этомъ случаѣ въ противоположное преувеличеніе, выставляя какъ спеціалиста по дипломатіи Бриссо, «освѣдомленнаго путешественника» по Англіи и Америкѣ и автора книги противъ собственности.

Другое преувеличеніе Оларъ усматриваетъ въ разсказѣ Тэна, что добровольцы ворвались насильно въ тюрьму Монтелимара и саблями, какъ говоритъ Тэнъ, «зарубили (haché) невиннаго» Оларъ справился въ архивѣ и нашелъ тамъ донесеніе врача, засвидѣтельствовавшаго, что заключенный израненъ, въ особенности двумя ударами сабли по головѣ, что онъ живъ и что его жизнь будетъ въ опасности въ случаѣ, если его оставятъ въ тюрьмѣ. И вотъ на какомъ основаніи Оларъ протестуетъ противъ выраженія — haché. Но развѣ заключеннаго не рубили саблями?

Обратимся теперь къ мнимымъ противорѣчіямъ. Оларъ указываетъ на то, что по словамъ Тэна французская революція «по существу своему была перемѣщеніемъ собственности», что въ то время собственниковъ считали людьми вредными, но что Тэнъ не объясняетъ, почему въ такомъ случаѣ право быть избранными въ депутаты было предоставлено однимъ поземельнымъ собственникамъ! Послѣднее было дѣломъ Учредительнаго собранія, которое держалось теоріи физіократовъ, признававшихъ землю единственнымъ источникомъ народнаго богатства и мечтавшихъ о единой поземельной подати. Но это, какъ извѣстно, не помѣшало какъ этому Собранію, такъ въ особенности слѣдующимъ за нимъ, произвести посредствомъ всевозможныхъ конфискацій колоссальное перемѣщеніе собственности.

Оларъ видитъ поразительное (choquant) противорѣчіе между заявленіемъ Тэна, что при захватѣ власти весь составъ стараго правительства былъ насильственно устраненъ (стр. 10), и тѣмъ (стр. 65), что якобинское правительство оказалось тотчасъ вполнѣ организованнымъ, благодаря покорному персоналу, оставленному ему падшимъ правительствомъ»… Но противорѣчія здѣсь нѣтъ. Въ первомъ случаѣ рѣчь идетъ у Тэна о самомъ правительствѣ, во второмъ мѣстѣ Тэнъ говоритъ о бюрократическомъ персоналѣ, благодаря которому новое правительство нашло себѣ въ немъ готовые органы власти.

Оларъ видитъ также противорѣчіе въ отзывахъ Тэна о жирондинцахъ. Въ Законодательномъ собраніи, говоритъ Оларъ, онъ ихъ клеймилъ безъ удержа. Потомъ, чтобы сильнѣе очернить монтаньяровъ, онъ ихъ отчасти обѣляетъ. Не Тэнъ обѣлилъ жирондинцевъ, а сама исторія. Въ Законодательномъ собраніи они были теоретиками и идеологами, которые въ союзѣ съ террористами сокрушили конституціонную монархію и гражданскій порядокъ, — въ Конвентѣ они остались тѣми же теоретиками и идеологами, но искренно желали положить конецъ «царству грубой силы и уличнаго кулака».

Особенный вѣсъ придаетъ Оларъ обвиненію Тэна въ неосновательныхъ обобщеніяхъ — généralisations. Дѣйствительно, ничто не могло бы такъ подорвать авторитетъ исторіи революціи Тэна, какъ это обвиненіе, если бы оно было справедливо. Всѣ бѣдствія, которымъ подвергалась Франція вслѣдствіе революціи, и всеобщая анархія, и буйства толпы, и гнетъ якобинцевъ, и разореніе страны, такъ ярко очерченные Тэномъ, — все это представилось бы читателю въ другомъ свѣтѣ, если бы онъ повѣрилъ, что всѣ ужасы, описанные Тэномъ, лишь отдѣльные несчастные случаи, въ родѣ тѣхъ, которые и теперь ежедневно приводятся въ газетахъ. Но самый способъ полемики Олара противъ Тэна и въ данномъ случаѣ служитъ лучшей защитой послѣдняго.

Оларъ ведетъ свое нападеніе издалека. Онъ сообщаетъ текстъ прошенія, представленнаго Тэномъ директору архива въ 1876 году, въ которомъ Тэнъ проситъ между прочимъ выдать ему «связки дѣлъ, заключающія въ себѣ документы по жакеріи іюля — августа 1789 г.» — «Послѣднее сочиненіе Доніола», сообщаетъ при этомъ Тэнъ, «дало мнѣ это указаніе». Затѣмъ онъ указываетъ Н. 1453. — «Опустошенія и ущербъ, понесенныя мѣстностями вслѣдствіе погромовъ» и т. д.

«Вы видите, восклицаетъ Оларъ, что Тэнъ напередъ предполагаетъ, ничего не зная объ этомъ, что была жакерія, что были погромы, причинившіе опустошенія и потери». Неужели однако Тэнъ могъ не знать, что въ 1789 году во Франціи происходили погромы, тѣмъ болѣе, что онъ тутъ же указываетъ на монографіи Доніола!

Но обвинитель продолжаетъ. «Подобнымъ образомъ Тэнъ уже въ ноябрѣ 1872 представилъ (dans son bulletin de travail) требованіе о «сообщеніи ему бумагъ о насиліяхъ и буйствахъ, происходившихъ въ провинціи отъ 1790 до 1795», обнаруживая этимъ свою предвзятую идею, что происходили «насилія и буйства» и «свое твердое намѣреніе описывать только насилія и буйства».

Затѣмъ Оларъ приводитъ перечисленныя Тэномъ смуты, происходившія весною 1789 г. въ разныхъ провинціяхъ и городахъ вслѣдствіе голода или опасенія голода. Тэнъ выводитъ отсюда, что уже тогда безопасность прекратилась во Франціи и что первое право собственности, — на съѣстные припасы нарушено было въ 1.000 мѣстахъ. «Въ тысячи мѣстахъ!» иронически восклицаетъ Оларъ. «Положимъ однако, что Тэнъ указалъ бы 1.000 мѣстъ, но онъ самъ говоритъ, что тогда во Франціи было 40.000 населенныхъ мѣстъ, городовъ, мѣстечекъ, деревень. Даже если бы онъ говорилъ серьезно, если бы онъ указалъ смуты въ 1.000 изъ этихъ населенныхъ мѣстъ, то пришлось бы все-таки признать на основаніи его буквальныхъ словъ, что въ 39 сороковыхъ частей Франціи не было никакихъ смутъ». — Но вѣдь съ такой діалектикой можно отрицать и самый терроръ въ революціонной Франціи, утверждая, что гильотина работала не повсемѣстно, и что въ тюрьмахъ посажено было «подозрительныхъ» лишь 200.000 изъ 25 милліоновъ!

Тотъ же пріемъ примѣняетъ Оларъ и къ еще болѣе важному вопросу, чтобы ослабить удручающее впечатлѣніе, которое производитъ картина полной анархіи послѣ взятія Бастиліи. Тэнъ, заявляетъ Оларъ, «дѣйствуетъ и тутъ, какъ раньше, съ помощью фантастическихъ обобщеній. Изъ нѣсколькихъ десятковъ или, если хотите, нѣсколькихъ сотенъ мелкихъ (!) случаевъ безпорядка, онъ выводитъ, что смута охватила въ это время всю Францію». Оларъ приводитъ въ примѣръ городокъ Мёланъ, гдѣ, по удостовѣренію одного современника, старый порядокъ перешелъ въ новый безъ всякой смуты. Оларъ считаетъ нетруднымъ привести даже сотни примѣровъ подобной мирной эволюціи. — Это еще вопросъ, и то несомнѣнно, что страницы, на которыхъ Тэнъ изобразилъ погромы эпохи провозглашенія правъ человѣка и гражданина, нельзя будетъ вырвать изъ исторіи. Подобными же выходками противъ «злоупотребленія обобщеніями» (généralisations abusives) Оларъ старается парализовать ужасы террора у Тэна. Помимо гильотины, помимо неслыханнаго деспотизма Комитета общественнаго спасенія и его комиссаровъ, бичей тогдашнихъ мирныхъ жителей, были мѣстные революціонные комитеты съ полицейской и сыскной властью, состоявшіе изъ подонковъ населенія. Ботъ какъ къ нимъ относится Оларъ. Бъ Парижѣ, говоритъ онъ, было 48 революціонныхъ комитетовъ. Члены одного изъ нихъ были въ 1796 году (т. е. послѣ паденія Робеспьера) осуждены за кражи и лихоимство и публично выставлены на позоръ. «Слѣдуетъ ли видѣть въ нихъ невинныхъ жертвъ ненависти термидоріанцевъ? спрашиваетъ Оларъ. Требуетъ ли ихъ процессъ пересмотра? Я не знаю и Тэнъ не ставитъ даже этого вопроса. Положимъ, что они были виновны. Но справедливо ли заодно съ Тэномъ видѣть въ этомъ комитетѣ «полный образчикъ», съ помощью котораго мы можемъ «представить себѣ» остальные 47? Среди всѣхъ несправедливыхъ обобщеній у Тэна, не знаю, не есть ли это самое несправедливое?» Переходя къ комитетамъ провинціальнымъ, Оларъ понижаетъ тонъ и признаетъ, что они столько же содѣйствовали торжеству революціи, сколько сдѣлали ее ненавистной. Среди нихъ Тэну удалось найти одинъ, Нантскій, относительно котораго «подробное обслѣдованіе дало возможность наблюдать въ одномъ и томъ же гнѣздѣ всѣ виды этой породы съ ихъ наклонностями, всѣ 12 или 15 видовъ якобинскихъ осъ, изъ которыхъ каждая грызла то, что ей было по вкусу, каждая имѣла свой любимый предметъ грабежа. Здѣсь въ одной залѣ были собраны образчики, которые въ остальной Франціи можно было встрѣтить только по-одиночкѣ». Еще важнѣе, что «нигдѣ, ни въ печатныхъ, ни въ рукописныхъ документахъ Тэнъ не встрѣтилъ революціоннаго комитета, который въ одно и то же время былъ бы «террористиченъ и честенъ». Оларъ противъ этого ничего не въ состояніи возразить, онъ даже приводитъ самъ просьбу комиссара Конвента Менье къ одному провинціальному администратору указать ему «дюжину чистыхъ республиканцевъ, людей съ принципами (hommes de moeurs) и честныхъ» — слова, которыхъ нѣтъ у Тэна. И послѣ всего этого Оларъ повторяетъ свое голословное сѣтованіе на тотъ же и столь же несправедливый способъ обобщенія у Тэна по отношенію къ революціоннымъ комитетамъ въ провинціи. Этотъ легчайшій способъ критики — простое отрицаніе — Оларъ противопоставляетъ фактамъ, научно установленнымъ, искусно сгруппированнымъ, блестяще освѣщеннымъ!

Этотъ же способъ онъ противопоставляетъ и самому капитальному вкладу, внесенному Тэномъ въ исторію революціи — характеристикѣ якобинцевъ и выясненію ихъ политической роли. Никогда еще якобинцы не были изображены психологически такъ мѣтко, какъ у Тэна; никто еще не сумѣлъ подобно ему раскрыть въ душѣ якобинца внутреннюю пружину революціи. Оларъ самъ очень вѣрно передалъ содержаніе первой главы Тэна о якобинцахъ словами: — «изображеніе партіи, которая, эксплоатируя народныя страсти, образуетъ собою нелегальное правительство, 6-бокъ съ правительствомъ легальнымъ и, становясь на мѣсто послѣдняго, когда оно стало немощнымъ, въ концѣ, въ свою очередь становится легальнымъ».

Опредѣливши сущность якобинской партіи, Тэнъ объясняетъ ея отличительныя черты, составлявшія ея силу. Эта партія становится сектой съ помощью догмата народовластія, и политической шайкой (faction) благодаря общности цѣли — захватъ государственной власти.

И несмотря на все это Оларъ заявляетъ, что онъ «съ своей стороны никогда не встрѣчалъ въ исторіи якобинскаго типа», и потому ничего о немъ не скажетъ. Онъ настолько отрицаетъ особенность якобинскаго типа, что даже утверждаетъ, будто якобинская организація была организаціей не партіи, но «организаціей всей революціонной Франціи» (стр. 126).

Олару не мѣшало бы просмотрѣть хотя бы появившіеся уже послѣ смерти Тэна мемуары графини де-Шатене. Онъ убѣдился бы въ томъ, какъ отчетливо современники «якобинцевъ» умѣли ихъ отличать отъ всего остального населенія. Но Оларъ поставилъ себѣ задачею утвердить въ исторіи ту догму, во славу которой онъ написалъ свою «политическую исторію революціи», а именно, что якобинцы были спасителями Франціи и дѣйствовали въ интересахъ французскаго народа. «Народъ — это мы» было лозунгомъ всѣхъ демократическихъ партій, стремившихся захватить власть надъ народомъ. То же самое утверждали и якобинцы и повторяютъ за ними ихъ поклонники. Но если якобинцы тождественны съ французскимъ народомъ, то почему якобинское правительство нашло нужнымъ отмѣнить принятую народомъ демократическую конституцію? Почему французскій народъ такъ скоро сбросилъ съ себя якобинское иго?

Оларъ возражаетъ Тэну, что со времени объявленія правъ гражданина, всѣ приверженцы революціи держались принципа народовластія, такъ что этотъ догматъ не составлялъ особенности якобинцевъ. Да, но только якобинцы выводили изъ него свое право терроризовать народъ и деспотически властвовать надъ нимъ. Оларъ справедливо замѣчаетъ, что книга Тэна о якобинцахъ «очень трудно поддается критикѣ», но онъ невѣрно объясняетъ это двусмысленнымъ употребленіемъ названія «якобинцевъ», которое онъ приписываетъ Тэну. Оларъ разумѣетъ въ данномъ случаѣ двоякій смыслъ названія «якобинецъ», придуманный не Тэномъ, а установленный исторіей. Названіе членовъ якобинскаго клуба стало прозвищемъ цѣлой партіи, особымъ политическимъ кличемъ. Были якобинцы, какъ, напр, Дантонъ, которые состояли членами клуба кордельеровъ. Заслуга Тэна заключается въ томъ, что онъ съ помощью психологическаго анализа установилъ понятіе якобинца въ болѣе обширномъ смыслѣ, какъ политическаго типа, независимо отъ случайной принадлежности къ якобинскому клубу.

Сбивчивость вноситъ въ это понятіе не Тэнъ, а самъ Оларъ, который по поводу якобинцевъ Тэна толкуетъ о якобинцахъ перваго наслоенія, т. е. о первоначальныхъ) членахъ якобинскаго клуба въ Парижѣ, какъ извѣстно, совершенно измѣнившагося въ своемъ составѣ и настроеніи. Парижскіе якобинцы, говоритъ Оларъ, скорѣе слѣдовали за общественнымъ мнѣніемъ, чѣмъ создавали его; никогда они его не опережали. Пока существовала монархія, они были монархистами». Оларъ даже считаетъ возможнымъ приписывать имъ (comme nous dirions) оппортунизмъ. Но что же противоположнѣе оппортунизму, какъ не фанатизмъ якобинцевъ, оставившій такой глубокій слѣдъ въ якобинской легендѣ, которой держится Оларъ?

Оларъ оканчиваетъ эту главу заявленіемъ: «Итакъ, нѣтъ ничего вѣрнаго, ничего солиднаго въ обобщеніяхъ Тэна относительно якобинцевъ». Наоборотъ, нѣтъ обобщенія болѣе ложнаго, чѣмъ обобщеніе Олара, отождествляющаго якобинцевъ революціи съ французскимъ народомъ.

32 Королева Марія-Антуанета въ тюрьмѣ подъ присмотромъ якобинца

Не выдерживаетъ критики и упрекъ Олара Тэну за то, что онъ выступилъ противъ глубоко укоренившагося въ французскомъ обществѣ предразсудка, который усвоили себѣ не только поклонники якобинства, но и люди нисколько не сочувствующіе террору — предразсудка, будто терроръ во Франціи былъ вызванъ войной съ иноземцами, и якобинцы, захватившіе власть въ дни вторженія враждебной арміи въ предѣлы Франціи, были патріотами, не жалѣвшими ни себя, ни другихъ для борьбы съ непріятелемъ и вынужденными поэтому принимать чрезвычайныя мѣры для защиты себя отъ внѣшнихъ враговъ и отъ внутренней крамолы. Вѣдь давно уже установлено, что терроръ возникъ изъ революціи, что онъ былъ слѣдствіемъ всеобщей анархіи и вытекалъ изъ программы партіи, захватившей въ свои руки влачившіяся по землѣ бразды правленія. Давно уже Мортимеръ Терно доказалъ это документально въ своемъ добросовѣстномъ и исчерпывающемъ вопросъ трудѣ. Но кому была охота читать восемь большихъ томовъ этого труда, доведеннаго, за смертью автора, только до начала настоящаго, систематическаго террора. Другое дѣло книга Тэна. Въ ней навсегда привязаны къ позорному столбу какъ анархическіе, такъ и систематическіе террористы революціи. Противъ этого обвиненія ничего не оставалось дѣлать, какъ прибѣгнуть къ изношенной легендѣ о патріотахъ террора. Тэна обвинили въ томъ, что, умолчавъ о войнѣ, происходившей во время террора, онъ исказилъ историческую правду. Сеньобо, въ распространенной учебной книгѣ, сравнилъ исторію революціи Тэна съ картиной дуэли, на которой уничтожено изображеніе одного изъ дуэлянтовъ, вслѣдствіе чего оставшемуся на картинѣ приданъ видъ сумасшедшаго. И Оларъ также, ставя въ укоръ Тэну, что онъ «опускаетъ почти всѣ военныя событія и упоминаетъ лишь о нѣкоторыхъ фактахъ междоусобной войны», прибѣгаетъ къ вычурному сравненію книги Тэна съ описаніемъ осады Парижа безъ упоминанія объ осаждающихъ пруссакахъ. Исправляя грѣхъ Тэна, онъ самъ набрасываетъ рядъ фактовъ, чтобы доказать тѣсную взаимную связь между террористическими актами и пораженіями, понесенными революціоннымъ правительствомъ: 3 іюля 1793, говоритъ онъ, вандейцы наносятъ пораженіе республиканскому генералу Вестерману, другу Дантона, и 10-го іюля Дантона замѣняетъ Робеспьеръ въ Комитетѣ общественнаго спасенія; 13 іюля сдается австрійцамъ крѣпость Конде и Маратъ погибаетъ отъ руки Шарлоты Корде — а 17 іюля Конвентъ совершенно уничтожаетъ безъ выкупа всѣ крестьянскія повинности, оставшіяся отъ декретовъ предшествовавшихъ собраній. 23 іюля Майнцъ сдается пруссакамъ, а 28-го Конвентъ отдаетъ подъ судъ арестованныхъ жирондинцевъ. Въ этотъ же день сдается Валансьенъ, а 1-го авг. Конвентъ предаетъ суду Марію-Антуанету. Дѣла Франціи начинаютъ поправляться: англичане и австрійцы отказываются идти на Парижъ; 8 и 9 сент. французы одерживаютъ побѣду при Гондскутѣ и герцогъ Іоркскій снимаетъ осаду Дюнкеркена. «Но, говоритъ Оларъ, военное положеніе все еще опасно, и испанцы вторгаются въ департаментъ Восточныхъ Пиренеевъ — отсюда патріотическое возбужденіе, которое приводитъ къ страшному закону о «подозрѣваемыхъ», къ отдачѣ подъ судъ жирондинцевъ и къ аресту 75 близкихъ къ нимъ депутатовъ, къ офиціальной отсрочкѣ конституціи и къ объявленію революціоннаго правительства, т. е. террористическаго.

Итакъ, настоящіе виновники якобинскаго террора разыскались! Это кучка испанцевъ, которые прорвались черезъ границу и которыхъ живо прогнали изъ Франціи. Какъ будто если бы не эти фатальные испанцы, Робеспьеръ и компанія пощадили бы опасныхъ для нихъ жирондинцевъ и ненавистную королеву, и отказались бы отъ обновленія Франціи по своему рецепту? Конечно, политическая полемика многое извиняетъ, но все-таки непонятно упорство ученыхъ спеціалистовъ, которые все еще не хотятъ признать, что терроръ былъ неизбѣженъ въ революціи 1789 года; при условіяхъ, при которыхъ она совершилась, при господствовавшихъ у революціонеровъ идеяхъ и цѣляхъ и при людяхъ, которымъ удалось захватить путемъ террора деспотическую власть.

Что касается Тэна, то никакая софистика не умалитъ его заслугъ. Онъ выяснилъ сущность террора, почву, на которой онъ произросъ — сельскую муниципальную анархію — и сѣмена ея — въ идеяхъ тогдашняго общества. Онъ изобразилъ неизгладимыми чертами людей, которые были носителями террора. Онъ не брался писать повѣствовательную исторію революціи со всѣмъ аппаратомъ военныхъ и дипломатическихъ происшествій, преній въ законодательныхъ собраніяхъ, финансовыхъ операцій и пр. Онъ съ самаго начала поставилъ себѣ задачу дать философски-историческую оцѣнку ряда событій, измѣнившихъ судьбу его отечества и дѣйствующихъ своими послѣдствіями понынѣ. И онъ сдѣлалъ все, что можно было, по отношенію къ главному революціонному періоду 1789–94 года и господствовавшимъ въ то время, тѣсно связаннымъ между собою двумъ бичамъ — анархіи и террору.

* * *

Отъ защитника якобинцевъ трудно было ожидать справедливаго суда надъ Тэномъ. Оправдывая его, онъ бы осудилъ тѣхъ, за которыхъ вступается. И вотъ, Оларъ объясняетъ въ своей книгѣ «ошибки» и «заблужденія» Тэна мелкими мотивами и свойствами, недостойными великаго писателя,

Оларъ приписываетъ Тэну высокомѣріе ума, не позволявшее ему не знать, сомнѣваться. Онъ былъ увѣренъ, что онъ не можетъ не знать и импровизировалъ себѣ достовѣрность.

«Онъ любилъ литературную славу, и, кажется, любилъ ее выше всего. Его главною цѣлью, можетъ и не вполнѣ сознательно, было поражать читателя и заставлять его имъ восхищаться. Онъ такъ и сыплетъ антитезами, сюрпризами, красками. Это литературная пиротехника. Историческая истина приносится имъ, ежеминутно, въ жертву требованіямъ искусства.

«Несомнѣнно также, что Тэну не хватало терпѣнія. Для него было невозможно прочесть какой нибудь документъ до конца, спокойно, безпристрастно. Читая, онъ возмущается, бросаетъ чтеніе и воображаетъ себѣ конецъ, подъ вліяніемъ лихорадочной жажды писать, творить.

«Эта лихорадочность объясняетъ также искаженіе, извращеніе текстовъ и фактовъ, по крайней мѣрѣ въ тѣхъ случаяхъ, когда въ этомъ нѣтъ тенденціи. Если же, наоборотъ, Тэнъ искажаетъ или извращаетъ въ угоду какому нибудь своему тезису, то это оттого, что онъ одержимъ предвзятой мыслью, его увлекающей и имъ владѣющей.

«Но предвзятыя теоріи, преднамѣренность, лихорадочное нетерпѣніе, это еще не все. Приходится говорить о почти патологическомъ состояніи». Физически Тэнъ неспособенъ видѣть въ документахъ то, чего онъ въ нихъ не ищетъ. Какъ бы явственно, какъ бы вѣско, какъ бы поразительно ни было противоречащее ему свидѣтельство, его глаза его не видятъ. Документъ ему ничего не говоритъ; онъ одинъ говоритъ, и все время вмѣсто документа».

Прочитавъ эту характеристику, можно подумать, что Оларъ не имѣлъ никакого понятія о личности Тэна и былъ совершенно незнакомъ съ его сочиненіями, написанными до его исторіи революціи. Какъ будто Тэнъ съ такими свойствами, которыя ему приписываетъ Оларъ, могъ бы сдѣлаться первокласснымъ французскимъ писателемъ и признаннымъ во всемъ мірѣ художественнымъ критикомъ? Или онъ утратилъ свою способность дочитывать до конца документы и понимать ихъ, когда занялся французской исторіей? Между тѣмъ всякій, кто знакомъ съ ученолитературной дѣятельностью Тэна до появленія его исторіи революціи, признаетъ въ ней совершенно послѣдовательную дальнѣйшую эволюцію его прежняго метода и свойствъ присущаго ему таланта. Прежнее стремленіе къ обильному накопленію фактовъ, прежнее искусство ихъ группировки, прежнюю потребность возводить явленіе къ типу, прежнюю способность выражать мысль въ блестящихъ образахъ и картинахъ и прежній ораторскій пошибъ. Какъ личность Тэна, такъ и вся его научная и художественная эволюція отразились на его послѣднемъ твореніи и потому могутъ послужить ему объясненіемъ, но, конечно, не тѣмъ способомъ, къ которому прибѣгнулъ Оларъ.

Исходной точкой молодого Тэна было стремленіе къ безусловной научности во всѣхъ сферахъ человѣческихъ изысканій, въ особенности въ области тѣхъ, которымъ онъ самъ сначала предался — въ психологіи и въ области литературной и эстетической критики. Эта научность внушила ему желаніе замѣнить прежнюю разсудочную аргументацію и патетическое, ораторское восхваленіе отвлеченно установленныхъ идеаловъ — наблюденіемъ надъ фактами (statement of facts, какъ онъ выражается въ предисловіи къ своему Graindorge) и установленіемъ законовъ. При такой точкѣ зрѣнія природа сдѣлалась для него великой наставницей въ области духовныхъ наукъ и научность въ послѣднихъ сводилась къ примѣненію къ нимъ естественно-научнаго способа изслѣдованія. Тэнъ прямо заявилъ, что его методъ заключается въ томъ, чтобы слѣдовать путемъ великаго движенія, которое приближаетъ нравственныя науки къ естественнымъ. Онъ хотѣлъ быть натуралистомъ въ изученіи и въ оцѣнкѣ художественныхъ и нравственныхъ явленій. Быть здѣсь натуралистомъ значило смотрѣть на всѣ дѣйствія и произведенія человѣка, какъ на факты, опредѣлять ихъ отличительныя свойства, разыскивать ихъ причины и законы — и болѣе ничего. Это «rien de plus» значило не выходить изъ сферы установленія фактовъ и законовъ — не навязывать принциповъ (не pas imposer de préceptes), руководиться исключительно научнымъ интересомъ, который не знаетъ ни осужденія, ни прощенія (la science ni proscrit, ni pardonne).

На всѣ лады, съ необыкновеннымъ разнообразіемъ и мѣткостью выраженій и съ большою смѣлостью и послѣдовательностью мысли, не боявшейся даже парадокса, Тэнъ проводилъ и примѣнялъ повсюду эту свою господствующую идею (idée-maîtresse). Всѣ самыя различныя проявленія человѣческаго духа, художественные типы и произведенія, различныя направленія литературнаго творчества, нравственныя свойства и добродѣтели — все это обусловливалось для него точными данными (des conditions précises) и прочными законами. Добродѣтель и порокъ становились для него такими же «естественными продуктами, какъ сахаръ и купоросъ». Литературный критикъ, эстетикъ и моралистъ были для него ничѣмъ инымъ, какъ ботаниками, гербаризующими каждый въ своей области и безстрастно размѣщающими найденные ими экземпляры по полкамъ музея, — ибо произведенія человѣческаго духа (esprit), такъ же, какъ и живой природы (de la nature vivante), объясняются лишь средой, въ которой они произросли.

Такое же отношеніе становилось, конечно, обязательнымъ и для историка, ибо «исторія человѣчества ничто иное, какъ продолженіе естественной исторіи». Изучать исторію на подобіе натуралиста (étudier en naturaliste) «значило завершать изслѣдованіе не одою, а научнымъ закономъ».

Связующимъ звеномъ между натуралистическимъ методомъ и историческимъ служило для Тэна его оригинальное нововведеніе въ области литературной и художественной критики — его ученіе о «господствующемъ свойствѣ». Въ этомъ ученіи наглядно проявляется стремленіе Тэна поставить изученіе человѣческихъ характеровъ и типовъ, а также произведеній человѣческаго творчества, на твердую научную почву и притомъ найти опору для этого изученія въ естественныхъ наукахъ. Ибо и въ природѣ «господствующее свойство» играетъ преобладающую роль. Оно лежитъ въ основаніи всякаго естественно-научнаго типа, и имъ обусловливается возможность всякой классификаціи. Эта теорія Тэна проявилась уже въ одномъ изъ первыхъ его произведеній, въ изслѣдованіи о Титѣ Ливіѣ, и получила тамъ одно изъ самыхъ убѣдительныхъ примѣненій. Изъ ораторскаго таланта, воспитанія и призванія Ливія Тэнъ, какъ изъ общаго источника, выводилъ всѣ ученые пріемы, философскія воззрѣнія и всѣ особенности художественнаго творчества и самаго языка римскаго историка.

На значеніи господствующаго свойства построена и эстетическая теорія Тэна. Въ виду научной важности господствующаго свойства, цѣль всякаго искусства — изображающаго и повѣствующаго — заключается въ томъ, чтобы обнаружитъ, проявить (manifester) въ изображаемомъ предметѣ его существенное свойство. Тэнъ даже опредѣляетъ самое искусство — способностью уловить (apercevoir) и выразить господствующій характеръ, или черту въ изображаемомъ предметѣ. Согласно съ этимъ Тэнъ признаетъ, что основное свойство художника — ce qui fait Гаг- tiste — есть именно навыкъ извлекать (dégager) изъ явленій ихъ существенное свойство.

Какъ же достигается эта цѣль? Все искусство заключается въ томъ, чтобы проявлять посредствомъ концентраціи (manifester en concentrant), т.-е. въ томъ, чтобы свести, какъ это сдѣлалъ Тэнъ съ такимъ успѣхомъ въ книгѣ о Ливіѣ, всѣ свойства и особенности предмета къ господствующему въ немъ свойству. Искусство въ этомъ отношеніи должно идти какъ бы дальше самой природы, или дѣйствительности. Господствующее свойство предмета должно въ его художественномъ изображеніи становиться насколько возможно преобладающимъ — aussi dominateur que possible.

Но это невозможно, какъ и самъ Тэнъ признаетъ, безъ нѣкотораго преувеличенія: ибо задача въ томъ, чтобы въ художественномъ творчествѣ дать полное господство (rendre dominateur) тому, что въ природѣ лишь преобладаетъ (n’est que dominant). Тэнъ выясняетъ эту свою мысль посредствомъ анализа творчества Рубенса, въ изображеніи кермеса (приходскаго праздника). Чтобы доставить преобладаніе идеѣ, которую Рубенсъ хочетъ изобразить какъ можно нагляднѣе (aussi visible qu’il se peut), художникъ, наблюдая за веселой толпой на приходскомъ празднествѣ, дѣлалъ подборъ образовъ, откидывалъ одни (élague), другіе подправлялъ (corrige) и пересоздавалъ (refait). Такой работѣ содѣйствуетъ основное свойство всякаго художника, живое, непосредственное ощущеніе того господствующаго типа, который въ дѣйствительности встрѣчается лишь въ болѣе блѣдныхъ, неполныхъ экземплярахъ и характерныя черты котораго разбросаны и раздѣлены между нѣсколькими индивидуумами.

Недаромъ Тэнъ выбралъ Рубенса представителемъ своей теоріи художественнаго творчества. Какъ часто исторія якобинцевъ изображаетъ намъ сцены, напоминающія по роду и силѣ впечатлѣнія самыя яркія вакханаліи фламандскаго живописца. Можно думать, что самая теорія художественнаго творчества сложилась у Тэна подъ вліяніемъ инстинктивнаго сознанія его собственнаго таланта и способа творчества. Исторія якобинцевъ есть непосредственный плодъ этой теоріи и самое блестящее примѣненіе ея къ исторіи.

Оба тома ея ничто иное, какъ изображеніе «господствовавшаго типа» (le personnage régnant) эпохи, въ которомъ «существенныя черты» доведены до исключительнаго преобладанія; на протяженіи пяти лѣтъ, которыя обнимаютъ эти два тома, мы видимъ передъ собою лишь свирѣпствующаго якобинца и его жертву, изображенную во всѣхъ видахъ и на всѣ лады.

Но уже въ своей эстетикѣ Тэнъ не остановился на почвѣ чистаго натурализма; онъ сдѣлалъ также попытку классификаціи литературныхъ и художественныхъ произведеній — по степени ихъ достоинства. Значеніе ихъ обусловливается для него прежде всего степенью значительности типа, воспроизведеннаго въ драмѣ, романѣ, картинѣ. «По мѣрѣ того, — говоритъ Тэнъ, — какъ характеръ, выставленный (mis en relief) книгою, болѣе или менѣе значителенъ (important), эта книга болѣе или менѣе обладаетъ художественной красотой (est plus ou moins beau)».

Но, въ силу тѣснаго родства (de la parenté) искусства и морали, къ первому условію Тэнъ присоединяетъ другое — оцѣнку типа въ зависимости отъ степени благотворности (bienfaisance), или наоборотъ, зловредности типа, господствующаго въ своей средѣ и въ свою эпоху.

По мѣрѣ того, какъ Тэнъ отдается изученію исторіи, эта сторона дѣла, интересъ къ степени благотворности или зловредности историческихъ лицъ, выступаетъ для Тэна на первый планъ, ибо отъ этого зависитъ благоденствіе общества. И подъ вліяніемъ этой мысли у Тэна вырабатывается особая оцѣнка для историческихъ дѣятелей. «У меня, пишетъ онъ въ 1877 г., есть критерій для исторіи общества; у меня были и есть другіе для исторіи искусства и науки. Существуетъ одна мѣрка для того, чтобы оцѣнивать философовъ, ученыхъ; другая мѣрка для писателей, поэтовъ, живописцевъ и художниковъ. Существуетъ третья мѣрка, чтобы оцѣнивать политическихъ дѣятелей и всѣхъ людей практической сферы жизни: желалъ и съумѣлъ ли разсматриваемый человѣкъ уменьшить, или по крайней мѣрѣ не увеличить общей суммы, нынѣшней и будущей, человѣческихъ страданій? — Таковъ на мой взглядъ основной вопросъ по отношенію къ нему. Именно этотъ вопросъ я поставилъ относительно стараго порядка въ главѣ о народѣ; относительно революціи въ главѣ объ управляемыхъ {67}

Третьимъ условіемъ художественнаго значенія литературнаго или историческаго произведенія Тэнъ выставляетъ la convergence des effets — умѣнье художника соединить всѣ средства для достиженія общей цѣли.

Если мы припомнимъ эту теорію, для насъ станетъ очевиднымъ, до какой степени исторія якобинцевъ соединяетъ въ себѣ всѣ условія успѣха, намѣченныя Тэномъ въ его эстетической теоріи. Герой этой исторіи — самый выдающійся и преобладающій типъ эпохи — это чрезвычайно злокачественный и зловредный типъ, и все въ этой книгѣ содѣйствуетъ концентраціи эффекта.

Эта-то «концентрація эффектовъ» художественными средствами вызываетъ то поражающее, подъ — часъ ошеломляющее впечатлѣніе, которое производятъ картины анархіи или террора у Тэна и которое Оларъ старается свести къ простому преувеличенію. Но у Тэна нѣтъ и слѣда того зауряднаго преувеличенія, которое бываетъ слѣдствіемъ невѣрныхъ или искаженныхъ фактовъ и дутыхъ, не соотвѣтствующихъ дѣйствительности фразъ. Это мастерство художника, который схватываетъ существующіе въ дѣйствительности элементы и черты, и соединяетъ ихъ въ цѣльный образъ, воплощающій въ себѣ эту дѣйствительность и дѣлающій ее наглядною и понятною для зрителя.

Но впечатлѣніе, производимое художественнымъ мастерствомъ Тэна, усиливается еще тѣмъ, что въ немъ чувствуется высокій нравственный подъемъ. Здѣсь Тэнъ выступаетъ изъ роли натуралиста, которую онъ раньше исключительно рекомендовалъ историку. Уже въ своей эстетической теоріи онъ отводитъ, какъ выше было указано, видное мѣсто морали. Но художникъ можетъ изображать зловредный типъ съ такимъ же спокойнымъ равнодушіемъ, съ какимъ естествоиспытатель описываетъ гадюку, или хищнаго звѣря. И историку возможно хладнокровно и безстрастно анализировать душу злодѣя; но въ своей исторіи революціи Тэнъ скинулъ съ себя путы своей натуралистической теоріи, онъ нетолько изображаетъ, но и осуждаетъ, потому что имѣетъ дѣло не съ отдѣльными злодѣями, сошедшими со сцены, а съ живучими политическими типами и принципами. Въ якобинцахъ Тэнъ клеймитъ политическій типъ, нанесшій глубокій вредъ его отечеству и продолжающій быть угрозой гражданскому обществу и культурѣ; въ якобинскихъ принципахъ онъ заклеймилъ начала наиболѣе гибельныя для современной демократіи, — деспотизмъ во имя народовластія и эгалитаризмъ въ ущербъ свободѣ и культурѣ.

Поэтому-то якобинство отталкивало Тэна съ перваго знакомства съ нимъ. Это первое знакомство относится къ началу шестидесятыхъ годовъ, когда вслѣдствіе сильнаго переутомленія ему было запрещено заниматься, и его развлекали чтеніемъ вслухъ многотомнаго изданія Бюше и Ру, съ длинными выдержками изъ рѣчей и документовъ революціонной эпохи. Всего болѣе его поразила во время этого чтенія «посредственность» революціонныхъ дѣятелей. Онъ остался вѣренъ до конца этому впечатлѣнію. Робеспьеръ былъ для него всегда лишь жалкимъ и бездарнымъ педантомъ. Программа же якобинцевъ шла въ разрѣзъ съ его воззрѣніемъ на государство и общество, а террористическія средства были глубоко антипатичны его гуманной и деликатной натурѣ.

Къ этой низкой оцѣнкѣ личности и программы якобинцевъ присоединилось у Тэна нравственное осужденіе. Въ якобинскомъ типѣ, какъ его «проявилъ» Тэнъ, преобладали гордость и властолюбіе; якобинцы были проводниками деспотизма въ государствѣ, потому что были деспотами по натурѣ и жаждали для себя деспотической власти. Якобинецъ по натурѣ навязывалъ свою личность, свою доктрину, свой моральный кодексъ и свою политическую и соціальную программу государству, народу и посредствомъ ихъ всей Европѣ. Тэнъ же обладалъ въ высшей степени деликатной и застѣнчивой натурою, полнымъ отсутствіемъ притязательности и неспособностью выдвигать впередъ свою личность. Ему было напр. непріятно думать, — какъ онъ это высказалъ въ одной изъ своихъ философскихъ статей, — что читающая его публика можетъ интересоваться домашними и семейными обстоятельствами автора, что она можетъ пожелать узнать, какая у него внѣшность и «женатъ ли» онъ. Тѣмъ болѣе ему было чуждо желаніе раскрывать предъ міромъ сокровенную жизнь души и насиловать чужія убѣжденія. Насколько ему и въ этомъ отношеніи было противно якобинство и насколько онъ сознавалъ эту противоположность, видно изъ заявленія, сдѣланнаго имъ незадолго до смерти. Формулируя свои религіозныя и нравственныя убѣжденія, онъ поспѣшилъ прибавить, что было бы «якобинизмомъ, еслибы онъ вздумалъ путемъ аргументаціи разума навязывать свое состояніе духа тѣмъ, кто до него не дошелъ».

Вотъ гдѣ нужно искать причину того, что Тэнъ до глубины души возмущался якобинствомъ и терроромъ, а не въ тѣхъ жалкихъ мотивахъ — желаніи удивить, поразить публику — и въ какомъ-то патологическомъ состояніи, которое ему приписываетъ Оларъ. Но это было не личное негодованіе. Это было негодованіе идеалиста, который видѣлъ, какъ якобинцы оскверняли самые чистые идеалы — справедливости и свободы — ces deux vierges pures, какъ ихъ называетъ Тэнъ; негодованіе мыслителя, который съ горемъ убѣдился, что во время революціи Франція была разрушена (démolie) и перестроена вновь на основаніи ложныхъ принциповъ. Это было негодованіе патріота, котораго изученіе бѣдствій, перенесенныхъ Франціей, привело къ сознанію, «насколько горячо онъ любитъ свое отечество». Патріотизмъ цѣлый вѣкъ служилъ источникомъ и предлогомъ для прославленія якобинцевъ; можно ли послѣ этого оспаривать у французскаго патріота право обнаружить раны, нанесенныя Франціи якобинствомъ и еще не залѣченныя? Анализъ ума открылъ Тэну ложность якобинскихъ принциповъ, соціологія — ихъ общественную зловредность; документальная исторія снабдила его обильнымъ матеріаломъ для удручающаго обвиненія, а художественное творчество сплотило этотъ матеріалъ въ подавляющій обвинительный актъ. И отъ него требовали, чтобы онъ равнодушнымъ, дѣловымъ голосомъ прочелъ передъ Франціей и Европой этотъ обвинительный актъ, какъ секретарь въ окружномъ судѣ обвинительный актъ какихъ-нибудь жалкихъ воришекъ! Это было для него, конечно, невозможно. Исторія якобинцевъ Тэна представляетъ собою одинъ изъ самыхъ краснорѣчивыхъ и страстныхъ plaidoyers въ французской литературѣ, столь богатой произведеніями этого рода. Замѣчательно, конечно, что Тэнъ, начавшій свое литературное поприще — въ Essai sur Tite Live — съ противоположенія ораторской исторіографіи научной, документальной, къ этой послѣдней примѣнилъ ораторскіе пріемы. Но иначе быть не могло; И въ лицѣ Тэна также проявилась наслѣдственная черта французскаго духа, его «господствующая способность» — ораторство.

Однако же между нимъ и его предшественниками по исторіи французской революціи, Тьэромъ и Мишле, — разница громадная. Тамъ ораторство служитъ идеологіи. У Тэна ораторское искусство достигаетъ высшаго своего назначенія — оно служитъ исторической истинѣ. Тэнъ осуществилъ идеалъ, намѣченный имъ въ юности въ его книгѣ о Ливіѣ{68}.

Глава седьмая

Якобинцы въ исторической перспективѣ

Неутомимый защитникъ Тэна отъ несправедливыхъ судей, Кошенъ, внесъ въ исторію Тэна важное дополненіе, заслуживающее большого вниманія. Онъ начинаетъ съ того, что даетъ прекрасную оцѣнку научной заслуги Тэна: «Онъ первый высвободилъ изъ архивныхъ вороховъ и монографій и выставилъ въ полномъ освѣщеніи тайну революціонной эпохи — появленіе, побѣду и владычество якобинцевъ (la nation Jacobine), или «философовъ», «санкюлотовъ», «патріотовъ», все равно, какъ бы ни назвать этотъ «политическій народъ», который представляетъ собою ни заговоръ, ни партію, ни лучшихъ людей, ни большинство, ни, собственно говоря, даже секту».

Тэнъ отдался изученію общества якобинцевъ — этой странной «малой общины» (Petite Cité), которая возникаетъ среди большой, ростетъ, наконецъ преобладаетъ надъ нею, не имѣя ничего общаго ни съ нравами, ни съ законами, ни съ интересами, ни съ вѣрованіями этой «большой общины». Тэнъ слѣдитъ шагъ за шагомъ за этимъ «малымъ народомъ», повѣствуетъ о его первыхъ вооруженныхъ выступленіяхъ весной 1789, о его первыхъ сраженіяхъ 14 іюля, 6 октября, о его побѣдѣ надъ королемъ, о подчиненіи имъ себѣ Національнаго собранія, потомъ о его непрерывающихся усиліяхъ ослабить и поработить общественное мнѣніе, «большой народъ», сбитый съ толку, систематически разъединяемый и насильно удерживаемый въ этомъ состояніи разложенія конституціей 1791 года, громадной махиной, построенной по отвлеченной системѣ, тормозящей всякое нормальное правительственное дѣйствіе, не будучи въ состоянія самой дѣйствовать.

Выставленный такимъ образомъ на показъ, на дневномъ свѣтѣ, безъ маски, которой онъ прежде никогда не снималъ, этотъ «малый народъ» — самое странное изъ явленій. У него свой образъ, свой языкъ, даже свой костюмъ, свой культъ, свои кумиры, свои политическіе нравы, все это своеобразно — безъ всякой аналогіи съ чѣмъ либо испытаннымъ въ исторіи человѣчества. Тэнъ наблюдаетъ и все отмѣчаетъ съ точностью и удивленіемъ путешественника, попавшаго на невѣдомый островъ. «Онъ намъ представилъ на-яву этотъ «малый народъ», т. е. сдѣлалъ то, чего еще никто до него не сумѣлъ сдѣлать, — одни потому, что не подошли къ нему близко, другіе по недостатку общаго взгляда; и вотъ почему его книга была откровеніемъ и знаменуетъ собою великій этапъ въ исторіи революціи».

Какимъ же образомъ возникъ этотъ обособившійся отъ народа — и осѣдлавшій его petit peuple? Тэнъ искалъ объясненія въ области психологіи: онъ разлагалъ типъ якобинца на психическіе элементы, входившіе въ его составъ, конечно, принимая во вниманіе и среду и обстоятельства времени, благопріятствовавшія назрѣванію даннаго типа. Кошенъ возражаетъ противъ этого способа объясненія. Онъ ссылается на авторитетъ ученаго соціолога Дюркгейма, который осуждаетъ психологическую школу за то, что она въ дѣлѣ соціальныхъ явленій придаетъ слишкомъ большое значеніе психическимъ моментамъ — намѣреніямъ и недостаточное — положенію (situations). «Наши соціологи, говоритъ Дюркгеймъ, сводятъ крупныя соціальныя явленія къ индивидуальнымъ инстинктамъ». Кошенъ приводитъ въ примѣръ Тэна, утверждавшаго, что во всякомъ отвлеченномъ мечтателѣ дремлетъ Маратъ, и всѣ молодые люди въ 18-лѣтнемъ возрастѣ — якобинцы, какъ будто существуетъ естественная градація отъ резонерства гимназиста или отъ галлюцинацій стараго маніаки къ страшному и чудовищному фанатизму политическаго убійцы. Психологи, говоритъ далѣе Дюркгеймъ, часто принимаютъ слѣдствіе за причину въ своихъ объясненіяхъ соціальныхъ явленій — тогда какъ дѣло обстоитъ совсѣмъ не такъ — дѣйствіе предшествуетъ, вызываемое несознательными причинами, за этимъ слѣдуетъ разсужденіе, чтобы оправдать дѣйствіе. Кошенъ сводитъ эту ошибку психологовъ къ тому же заблужденію, состоящему въ томъ, что мы оказываемъ слишкомъ много чести индивидуалъ ной испорченности, приписывая ей неслыханныя дѣйствія и извращенныя чувства, коренящіяся въ причинахъ, гораздо болѣе глубокихъ и мощныхъ.

Кошенъ находитъ корни якобинства въ «обществахъ» и кружкахъ «философовъ» — (интеллигентовъ), возникшихъ на идейной почвѣ «чистаго народовластія» и затѣмъ размножившихся при наступленіи анархіи, т. е. осуществленіи народовластія. Господство «интеллигентскихъ», «патріотическихъ», «народныхъ» клубовъ или кружковъ является неизбѣжнымъ слѣдствіемъ народовластія. Въ противоположность монархическому или конституціонному образу правленія, въ чистой демократіи народъ непосредственно удерживаетъ за собою власть; такой демократіи неизвѣстно раздѣленіе властей, поэтому неизвѣстны какія либо сдержки. Но народъ не можетъ самъ заниматься подробностями управленія; поэтому въ чистой демократіи сохраняются старыя формы народныхъ представителей и администраторовъ. Тѣмъ болѣе, однако, народу приходится держать ухо востро, не выпускать изъ рукъ власти надъ ними, смѣнять ихъ по своему усмотрѣнію.

Водвореніе новой власти несетъ съ собою безграничное право народа надъ жизнью и имуществомъ, сочетаніе всѣхъ полномочій въ однѣхъ рукахъ. Поэтому нѣтъ такихъ законовъ, такихъ принциповъ, которые можно бы было противопоставить постановленіямъ новыхъ властелиновъ. Отсюда точный смыслъ эпитета «революціонный», — «магическаго слова», по выраженію Малле дю Пана. Революціоннымъ называется всякое дѣйствіе, всякое постановленіе, непосредственно исходящія отъ властелина — они ipso facto выше всякаго закона, всякой справедливости, всякой принятой морали.

Такимъ образомъ издаются «революціонные законы», нарушающіе основныя правила юриспруденціи, напр, имѣющіе обратную силу дѣйствія, пренебрегающіе самыми элементарными правами и гарантіями свободы; происходятъ убійства «революціонныя» и этимъ самымъ узаконенныя. Формируются арміи революціонныя, уполномоченныя врываться къ частнымъ людямъ, брать у нихъ и дѣлать съ ними, что имъ угодно; возникаетъ полиція революціонная, вскрывающая письма, платящая за доносы и обязывающая къ нимъ; ведутся войны революціонныя, пренебрегающія международнымъ правомъ; вводится правосудіе революціонное, обходящееся безъ свидѣтелей, безъ защитника, безъ слѣдствія, безъ апелляціи! Къ чему все это? Народъ судитъ, или по крайней мѣрѣ слѣдитъ за судьями. Поэтому все въ порядкѣ. Вначалѣ властелинъ дѣйствуетъ собственноручно. Но послѣ сентябрьскихъ убійствъ онъ ставитъ на это дѣло своихъ доверенных!. Таковъ, по мысли Дантона, смыслъ (la raison d’être) революціоннаго трибунала, имъ же созданнаго. Поэтому чистое народовластіе не можетъ обойтись безъ мѣстныхъ или народныхъ обществъ (sociétés populaires первой революціи). Они представляютъ собою «глазъ народа». Ихъ призваніе надзоръ надъ всѣми въ интересахъ народа. Съ самаго начала народныя общества были надсмотрщиками за властями и за самимъ правительствомъ: въ этомъ надзорѣ и состоитъ свобода; ибо народъ, не имѣя возможности постоянно собираться въ общія собранія, разсѣялся по отдѣльнымъ обществамъ, чтобъ не спускать глазъ съ уполномоченныхъ. Вотъ въ чемъ заключается сущность (le caractère constitutif) народныхъ обществъ. Съ этой точки зрѣнія члены якобинскихъ обществъ отождествляли себя съ народомъ. «Верховный властелинъ (le souverain) непосредственно проявляется въ «народныхъ обществахъ», заявляютъ ліонскіе якобинцы! Имъ вторятъ парижскіе: «Нападать на васъ значитъ нападать на самый народъ». Съ этой точки зрѣнія, т. е. съ якобинской, правъ Оларъ, утверждая, что якобинская организація была организаціей не партіи, а самой революціонной Франціи. Въ этомъ смыслѣ съ нимъ соглашается Кошенъ. Кто хочетъ прямой власти народа, чистой демократіи, тотъ хочетъ сѣти народныхъ, т. е. интеллигентскихъ — обществъ надъ народомъ.

Но тутъ же и источникъ террора. Пользуясь полновластіемъ верховнаго народа, невѣдующаго ни раздѣленія властей, ни конституціонныхъ гарантій, олицетворяющаго въ себѣ живой законъ, справедливость и свободу, агенты народа не могутъ не быть террористами, не могутъ не видѣть въ террорѣ постояннаго, нормальнаго порядка управленія. При такихъ условіяхъ терроръ въ порядкѣ вещей: его появленіе нѣтъ нужды объяснять какими либо обстоятельствами — войной съ иноземцами. Историческія обстоятельства (les circonstances), справедливо замѣчаетъ Кошенъ, могутъ служить къ объясненію какого-нибудь событія, какого-нибудь случая, но ни догмы, ни вѣры, ни новой морали. «Въ этой догмѣ, въ этой вѣрѣ, въ этой новой морали заключается источникъ террора».

Между этими приказчиками народа и самимъ народомъ, именемъ котораго они властвуютъ, цѣлая бездна. Это особенно бросается въ глаза при разсмотрѣніи новой морали. Мораль якобинцевъ, ихъ vertu — самая узкая, эгоистическая партійная мораль, т. е. полная противоположность обиходной человѣческой морали. Это провозглашено и подкрѣплено самимъ жрецомъ якобинской морали — Робеспьеромъ: «Эти негодяи, восклицаетъ съ негодованіемъ Робеспьеръ, видятъ въ дворянахъ лишь мирныхъ земледѣльцевъ, добрыхъ супруговъ, не справляясь о томъ, друзья ли они справедливости и народа»: Съ этой точки зрѣнія, частная добродѣтель ничего не стоитъ, если она не сопровождается якобинскимъ правовѣріемъ. А съ другой стороны, какъ удостовѣряетъ якобинецъ Бернаръ де Сентъ, «тамъ нѣтъ преступленія, гдѣ есть любовь къ республикѣ (якобинской)». — «Кто не состоитъ якобинцемъ», поясняетъ въ свою очередь якобинецъ Лано, «не можетъ быть вполнѣ мораленъ».

И вотъ тотчасъ послѣ термидора съ трибуны Конвента провозглашается старая мораль устами Тальена, низвергнувшаго Робеспьера. «Какое мнѣ до того дѣло, что это дворянинъ, если онъ прекраснаго поведенія; и какое значеніе имѣетъ для меня званіе плебея, если онъ мошенникъ?»

Помимо партійной морали у якобинцевъ былъ еще иной источникъ террора. Они составляли незначительное меньшинство среди французскаго народа. Кошенъ удачно сравниваетъ ихъ съ лилипутами, которымъ удалось связать заснувшаго Гюливера; но онъ ежеминутно можетъ проснуться и разорвать путы. Якобинцы постоянно въ тревогѣ и постоянно тревожатъ общественное мнѣніе и народъ своими опасеніями и слухами о заговорахъ. «Тревожное состояніе вообще» — въ ихъ глазахъ признакъ патріотизма. «Хорошій патріотъ — человѣкъ по существу безпокойный; всякій, кто успокоивается — подозрителенъ». Циркуляры якобинцевъ ничто иное, какъ крики «караулъ»! По степени встревоженности они судятъ о силѣ общественнаго духа. Поэтому тотчасъ послѣ термидора депутатъ Клозель упрекаетъ якобинцевъ съ трибуны Конвента въ постоянномъ возбужденіи общества: «въ этомъ собраніи есть люди, притворный патріотизмъ которыхъ всегда преувеличивалъ всѣ наши опасности».

Искренна ли тревога, притворна ли она, въ обоихъ случаяхъ она порождаетъ и постоянно поддерживаетъ идею «общественнаго спасенія (salut public) Эта идея не представляетъ собою исключительной особенности якобинцевъ. «Когда, замѣчаетъ Кошенъ, дѣйствія демократической власти достигаютъ извѣстной степени произвола и становятся гнетомъ, они всегда выставляются, какъ мѣры общей защиты, общественнаго спасенія. «Общественное спасеніе» — фикція, необходимая въ демократіи, какъ «божественное право въ порядкѣ монархическомъ». «Отказаться отъ аргумента общественнаго спасенія — значитъ отказаться отъ самой революціи. Фактическая тиранія подъ знаменемъ принципа свободы — въ этомъ вся революція. Отрекитесь отъ первой, тотчасъ прекратится послѣдняя. Поэтому первое условіе для спасенія революціи это истребленіе ея враговъ — «реакціонеровъ», «аристократовъ». А противъ враговъ революціонныхъ принциповъ не всѣ ли средства пригодны, до самаго забвенія этихъ принциповъ? Можно ли требовать справедливости для враговъ революціонной справедливости? Если въ 1794 году якобинцы завѣсили статуи Справедливости и Свободы, то не для того ли, чтобы лучше защищать эти божества отъ невѣрныхъ?

Вышеизложенныя мысли и соображенія Кошена являются важнымъ дополненіемъ къ вопросу о критикѣ Олара и Тэна, этихъ двухъ представителей старой — легендарной, и новой — научной исторіографіи французской революціи. Оларъ недаромъ офиціальный историкъ якобинства: онъ усвоилъ себѣ безъ критики точку зрѣнія якобинцевъ; его книга написана исключительно на основаніи ихъ спеціальныхъ документовъ, ихъ циркуляровъ, рѣчей ихъ ораторовъ и т. и. Подобно имъ онъ отождествляетъ ихъ съ французскимъ народомъ, подобно имъ онъ исполненъ патріотической тревоги и выдаетъ терроръ за средство общественнаго спасенія. Какъ правовѣрный якобинецъ, онъ не сочувствуетъ освѣщенію дѣятельности якобинцевъ съ помощью новыхъ матеріаловъ, почерпнутыхъ въ архивахъ и мемуарахъ, съ точки зрѣнія того, что онъ называетъ «частными интересами», съ точки зрѣнія жертвъ, т. е. управляемыхъ, съ примѣненіемъ къ исторіи якобинцевъ статистики, психологіи и соціологіи. Но какъ попытка Олара подорвать ученый авторитетъ Тэна послужила только къ большему упроченію его, такъ и его реабилитація якобинцевъ содѣйствуетъ только оправданію пріемовъ Тэна. Лишь такими пріемами можно было пошатнуть вѣковую легенду якобинскихъ патріотовъ.

Критическія замѣчанія Кошена конечно не пошатнутъ значенія психологіи якобинцевъ у Тэна, но мы считаемъ приведенныя замѣчанія весьма важнымъ дополненіемъ къ объясненію происхожденія и роли якобинцевъ. Мало того, важность этихъ замѣчаній выходитъ за предѣлы революціонной исторіографіи. Въ нихъ заключается историческій урокъ, что якобинство, т. е. организація кружковъ или комитетовъ, захватывающихъ власть надъ общественнымъ мнѣніемъ, а въ моментъ политической анархіи и власть надъ самимъ народомъ — неизбѣжное слѣдствіе принципа непосредственнаго народовластія, и тѣмъ болѣе его, хотя бы временнаго осуществленія; что владычество такой организаціи неминуемо должно повести къ террору. Что урокъ этотъ имѣетъ для насъ не теоретическое только, но и жизненное значеніе, объ этомъ свидѣтельствуетъ пережитая нами смута. Она была подготовлена «освобожденскими кружками» гораздо болѣе, чѣмъ французская революція, и террористическій характеръ этихъ кружковъ проявился съ самаго начала, т. е. гораздо раньше, чѣмъ въ эпоху французской революціи. Кто въ этомъ сомнѣвается, тотъ пусть познакомится съ стенографическими отчетами первой Государственной Думы. «Терроръ, говоритъ Кошенъ, т. е. тиранія во имя свободы и народнаго блага, возникаетъ въ особомъ мірѣ, въ мірѣ интеллигентскихъ кружковъ (sociétés de pensée), ложъ, клубовъ, народныхъ обществъ, гдѣ занимаются политикой, стоя далеко отъ дѣлъ, куда не входитъ реальная жизнь съ ея опытомъ и вѣрованіями, интересами и обязанностями. Зародышъ террора нужно искать не въ Римѣ, не въ Спартѣ, а тамъ, гдѣ два десятка людей собираются въ опредѣленные сроки съ предсѣдателями, секретарями, корреспондентами и филіаціями, чтобы разсуждать и голосовать «по принципу объ общественномъ благѣ». Всему тому мы были недавно свидѣтелями. Этому опытному наблюдателю съ береговъ Сены вторитъ слабый голосъ несчастной жертвы кружковщины «Iоськи»{69}, попавшаго съ гимназической скамьи на берега Енисея. Тамъ, вспоминая о своей дряхлой бабушкѣ, его воспитавшей и принесшей ему на дорогу послѣдніе гроши, онъ позналъ суету соблазнившей его доктрины и сталъ доказывать своимъ товарищамъ, что общественное благо, которымъ они хотѣли облагодѣтельствовать русскій народъ, въ сущности «чистый деспотизмъ». На самомъ дѣлѣ, догма общественнаго блага въ революціонныхъ кружкахъ лишь принципъ деспотизма, деспотически овладѣвающій своими адептами и дѣлающій ихъ способными только на проявленія деспотизма и террора.

* * *

Но возвратимся теперь къ Тэну.

Созданіе якобинскаго типа было давно задумано Тэномъ и представляетъ собою краеугольный камень его исторіи революціи. Установленіе этого типа чрезвычайно содѣйствовало концентраціи эффектовъ (convergence des effets), которой Тэнъ придаетъ такое значеніе въ своей художественной теоріи. Но обратная сторона этого пріема заключается въ томъ, что онъ стушевываетъ различіе оттѣнковъ и разновидностей среди якобинцевъ.

Среди нихъ нужно прежде всего отмѣтить якобинцевъ отъ страха, людей, которые, не будучи отъ природы дурными (méchants), считали нужнымъ «поддерживать съ шумомъ и трескомъ» якобинскую политику. «Недовѣряя другъ другу», говоритъ о нихъ современный наблюдатель, «заглушивъ у себя голосъ совѣсти и думая только о своемъ самосохраненіи, эти люди сами по себѣ не изобрѣли бы зла и преслѣдованія, но они никогда не оказывали ему ни малѣйшаго сопротивленія, фактическаго или моральнаго и были готовы на все изъ-за страха»{70}).

Далѣе Тэнъ, какъ извѣстно, не выдѣлилъ изъ якобинцевъ людей другого закала, — людей, которые ихъ ненавидѣли и презирали, и боролись съ ними на жизнь и смерть. По своему революціонному паѳосу, по своей ненависти къ памяти и ко всѣмъ представителямъ «стараго порядка», по своей страсти къ риторической декламаціи противъ «тирановъ» и къ идеализаціи народа, жирондинцы шли сначала рука объ руку съ якобинцами, но сентябрьскія убійства раскрыли глубокую пропасть между ними. Жирондинцы восторженно кадили принципу равенства, но болѣе всего дорожили свободою; поэтому они, искренно увлекаясь народовластіемъ, желали соединить съ нимъ свободу и домечтались до федерализма во внутреннемъ строѣ и до космополитизма въ иностранной политикѣ. На этомъ пути они должны были столкнуться съ якобинцами.

Но и среди самихъ якобинцевъ «господствующій типъ» проявляется въ весьма существенныхъ разновидностяхъ. Основныя черты якобинства — «тиранія и терроръ во имя демократіи» — встрѣчаются у якобинцевъ въ весьма различной дозѣ и соединяются съ весьма различными темпераментами. Отсюда происходятъ въ ихъ средѣ, какъ въ химическихъ сочетаніяхъ, качественно различные продукты и индивидуальныя видоизмѣненія общей основы. У однихъ якобинство есть революціонный пароксизмъ, проходящій и уступающій мѣсто такой же сильной реакціи: это преимущественно натуры впечатлительныя, отъ благородныхъ порывовъ и фразъ легко приходившія въ негодованіе, но неспособныя къ систематической злобѣ. Таковъ былъ Камиль Демулэнъ. Въ началѣ революціи онъ заслужилъ кличку «прокурора фонаря»; онъ травилъ толпу на Бастилію и на дворянскіе замки, гдѣ, для него, тогда гнѣздилась тиранія. Четыре года спустя, онъ съ такимъ же жаромъ ополчился противъ террористовъ и клеймилъ ихъ красками, заимствованными изъ классическаго изображенія Тиберіевъ и Домиціановъ. Когда тюрьмы были переполнены по закону «о подозрительныхъ», онъ писалъ подъ ножомъ у Робеспьера: «Нѣтъ! свобода, эта сошедшая съ неба свобода, не оперная нимфа, не красный колпакъ, не грязная рубаха или рубище. Свобода — это счастье, это разумъ, это равенство, это справедливость. Хотите вы, чтобы я ее узналъ, чтобы я кинулся къ ея ногамъ, пролилъ свою кровь для нея? откройте дверь тюрьмы для двухъ-сотъ тысячъ гражданъ, которыхъ вы называете подозрительными… Изъ вашихъ враговъ среди васъ остались лишь трусы и больные; храбрецы, молодцы эмигрировали или погибли въ Ліонѣ и въ Вандеѣ; остатокъ — не заслуживаетъ вашей злобы!»

Для другихъ терроръ — политическая мѣра, орудіе, средство для установленія новаго порядка вещей; для третьихъ, наконецъ, терроръ — принципъ, система, основа цѣлаго воззрѣнія на жизнь и на общество. Эти два вида якобинства, въ сочетаніи съ двумя различными темпераментами, создали двухъ главныхъ героевъ якобинской революціи, представителей двухъ теченій въ якобинствѣ, которыя долго боролись за преобладаніе. У Дантона политическое, такъ сказать, якобинство соединилось съ натурой грубоватой, энергичной, склонной къ наживѣ и къ эпикурейству и неразборчивой на средства, способной къ преступленію, но не жестокой. Его злоба прошла, когда «отечество», тождественное для него съ якобинскою республикой, было спасено, когда его хищническіе инстинкты были удовлетворены побѣдою и явилась возможность пожить и дать жить другимъ. Этотъ оппортунистъ якобинства нѣсколько разъ пытался остановиться и остановить приливающія волны террора, протянуть руку «умѣреннымъ» (жирондинцамъ), организовать правительство, войти въ сдѣлку «съ Европою» — но все это ни къ чему не повело; дать потоку иное направленіе было не легко, собственное его прошлое тяготѣло надъ Дантономъ. Жиронда отвергла его окровавленную руку; онъ не имѣлъ достаточно авторитета, а можетъ быть и выдержки, чтобы захватить въ свои руки власть; какъ и Мирабо, ему не удалось отъ роли народнаго трибуна и агитатора массъ перейти къ роли государственнаго человѣка; онъ былъ выброшенъ на мель потокомъ, противъ котораго дерзнулъ поплыть, заподозрѣнъ и загубленъ своими соперниками, террористами по принципу и фанатизму. Типическимъ представителемъ этого послѣдняго вида остался въ исторіи Робеспьеръ. Объ этомъ нельзя не пожалѣть не столько въ интересѣ исторической репутаціи якобинства, сколько въ интересѣ исторической правды, такъ какъ образъ Робеспьера даетъ одностороннее представленіе о якобинствѣ въ его цѣломъ, вноситъ туда субъективныя черты, обусловленныя темпераментомъ и натурою.

Въ лицѣ Робеспьера якобинская злоба слилась съ натурой завистливой и подозрительной, жестокой и робкой, а потому лицемѣрной, и произвела тотъ безпощадный и безсердечный фанатизмъ, который не задумывался ни передъ числомъ, ни передъ нравственнымъ качествомъ жертвъ, который возвелъ пролитіе крови, бездѣльное и безсрочное, въ государственный режимъ и моральный принципъ. Несмотря на бездарность свою въ роли государственнаго дѣятеля и на то, что онъ многимъ изъ своихъ соперниковъ уступалъ въ ораторской способности, — Робеспьеръ выдвинулся передъ другими и сталъ героемъ своего времени, потому что соединялъ въ себѣ тѣ пороки, которымъ это время наиболѣе поддавалось, и тѣ достоинства, которыми оно особенно дорожило. Въ эпоху болѣзненно развитого демократическаго чувства и среди партіи, опиравшейся на пролетаріатъ, Робеспьеръ явился монотоннымъ глашатаемъ моднаго, сентиментальнаго прославленія бѣдности и бѣдноты, при чемъ его собственный скромный образъ жизни, ни въ чемъ не измѣнившійся, несмотря на пріобрѣтенную власть, убѣждалъ всѣхъ въ томъ, что этотъ постоянный печальникъ о «несчастномъ народѣ» былъ самымъ искреннимъ его другомъ. Затѣмъ, въ эпоху сильно возбужденныхъ революціонныхъ страстей и страха реакціи и измѣны, Робеспьеръ явился неутомимымъ и неугомоннымъ всенароднымъ ябедникомъ. А ходъ событій былъ таковъ, что постоянно оправдывалъ въ глазахъ толпы безпрерывные доносы и клевету ея любимца: Робеспьеръ оказался пророкомъ не только относительно ненавистнаго толпѣ двора, но и всѣхъ кумировъ народа, его обманувшихъ: конституціоннаго генерала Лафайета, демократическихъ трибуновъ жиронды, республиканскаго генерала Дюмурье, наконецъ относительно якобинскаго Мирабо — Дантона — всѣ они, одинъ за другимъ, измѣняли народу, входили въ стачку съ его врагами. Насколько роль доносчика, ябедника, выслѣживающаго измѣнниковъ, соотвѣтствовала тогдашнему настроенію, доказываетъ популярность Марата, у котораго чутье «измѣнниковъ» доходило до галлюцинацій и изступленія психопата. Робеспьеръ облекъ этотъ дикій и слѣпой инстинктъ въ формулы прозорливой и неподкупной народной политики. Стращая народъ коварствомъ ложныхъ друзей и кознями заклятыхъ враговъ, «шпіонами Питта и Кобурга», Робеспьеръ искусно сплеталъ страхъ своего собственнаго запуганнаго воображенія съ тревогой народа, который не вѣрилъ въ свою побѣду и не довѣрялъ своимъ собственнымъ вождямъ. На почвѣ такого настроенія сложилась программа «общественнаго спасенія», съ ея двумя требованіями сосредоточенія власти и очищенія общества. Въ лицѣ Робеспьера оба эти требованія совпадали, и потому осуществленіе этой программы было залогомъ его конечнаго торжества и владычества. Его постоянный призывъ — «стереть съ лица земли (balayer) измѣнниковъ», очистить (épurer) правительство и администрацію, вытравить (purger) изъ арміи аристократизмъ, а изъ народнаго представительства сепаратизмъ, держать обнаженный мечъ закона надъ главою могущественныхъ заговорщиковъ и вѣроломныхъ генераловъ, — былъ для него крикомъ личнаго самосохраненія и сдѣлался лозунгомъ партіи, которая могла удержаться во власти лишь посредствомъ террора.

Онъ выступилъ въ революціи, поддавшейся атеизму и эпикуреизму, провозвѣстникомъ новаго религіознаго культа, который долженъ былъ обновить общество, охватить всего человѣка, преобразовать весь жизненный строй. Робеспьеръ, благоговѣвшій передъ Руссо, сдѣлался законодателемъ и іерофантомъ гражданской патріотической религіи. Въ ея установленіи заключалась вся его политическая мудрость; въ ней его реторика черпала лучшее свое вдохновеніе{71}; на ея идеалахъ зиждилась сила его доносовъ и обвиненій. Вѣра въ свое религіозное призваніе давала Робеспьеру то странное спокойствіе совѣсти, не смущавшейся никакими ужасами террора. «Отнимите у меня мою совѣсть, — восклицалъ онъ, — и я самый несчастный изъ людей!» Эта вѣра внушала ему ту прямолинейность, въ силу которой онъ считалъ себя въ правѣ осудить на казнь всякаго, кто отступалъ на нѣсколько шаговъ влѣво или вправо отъ его линіи правовѣрія (en déça ou au delà de la vérité). Но по мѣрѣ того, какъ въ «гражданской религіи» улетучивался догматическій элементъ, ея правовѣріе отождествлялось съ соблюденіемъ кодекса гражданской морали. Уже Руссо замѣнилъ понятіе еретика и грѣшника понятіемъ дурного гражданина, эгоиста (le méchant). «Le méchant, — говорилъ онъ, — se craint et se fuit; il s'egaye en se jetant hors de lui-même; il tourne autour de lui des yeux inquiets et cherche un objet qui l’amuse»{72})… Пуритане якобинства усвоили себѣ это воззрѣніе, какъ норму жизни и какъ орудіе борьбы съ своими противниками. Въ ихъ глазахъ всякій, кто искалъ развлеченій, кто желалъ наслажденій въ жизни или заботился о накопленіи средствъ, которыя могли доставить эти наслажденія, былъ порочнымъ гражданиномъ и отступникомъ отъ правовѣрнаго патріотизма. Такъ рядомъ съ политическимъ и соціальнымъ развился моральный терроръ — lа sainte violence Мабли — и изъ якобинцевъ выдѣлилась и сплотилась немногочисленная, но энергическая партія приверженцевъ Робеспьера.

Недаромъ отъявленный врагъ іезуитовъ и духовенства — Мишле — видѣлъ въ Робеспьерѣ ксенза (le prêtre) и выводилъ его фанатизмъ изъ средневѣкового инквизиторскаго духа. Клерикальная школа, конечно, не прошла безслѣдно на этомъ стипендіатѣ аррасскаго епископа, недаромъ сохранявшемъ связи съ аббатами, бывшими его учителями или товарищами въ Собраніи.

Но самая кратковременность владычества Робеспьера доказываетъ, что его авторитетъ не охватывалъ всей массы якобинцевъ. Съ паденія же Робеспьера выступаетъ на сцену тотъ видъ якобинцевъ, который держался въ тѣни или поддѣлывался подъ господствующій оттѣнокъ. Идеологи якобинства уступаютъ первое мѣсто якобинскимъ практикамъ и «государственнымъ дѣльцамъ». Этотъ совершившійся въ якобинствѣ переворотъ наиболѣе рѣзко и ясно формулировалъ главный доктринеръ революціи 1789 года, тотъ самый, кого Мирабо назвалъ ея метафизикомъ, кто въ своемъ отвѣтѣ на вопросъ: что такое третье сословіе? произнесъ магическую формулу, разбившую «старый- порядокъ», и разнуздалъ демократическую революцію. Во время террора онъ, по собственному выраженію, жилъ, т.-е. спасалъ свою жизнь; но онъ не только жилъ, а «переживалъ» свою прежнюю доктрину; когда событія опять его выдвинули, онъ сдѣлался главнымъ строителемъ конституцій, опрокидывавшихъ вверхъ дномъ принципъ народовластія{73}, а въ дипломатіи — главнымъ руководителемъ политики интересовъ. И вотъ именно онъ, Сіесъ, подъ конецъ Конвента, изрекъ формулу, характеризующую новое якобинство: «Принципы существуютъ для школы, государство руководится лишь интересомъ»{74}. — Исключивъ изъ разсмотрѣнія, какъ онъ оговорился въ своемъ предисловіи, войну и дипломатію, Тэнъ оставилъ безъ вниманія тѣ стороны въ дѣятельности якобинскаго правительства, которыя его наиболѣе приближаютъ къ другимъ правительствамъ. Онъ поступилъ въ данномъ случаѣ, какъ натуралистъ, который изолируетъ предметъ своего изученія, чтобы лучше изслѣдовать его специфическія свойства, независимо отъ вліянія окружавшей его среды. И пріемъ этотъ далъ поразительный результатъ. Въ стереоскопѣ Тэна якобинство выступаетъ передъ наблюдателемъ съ небывалой рельефностью, и всѣ свойства, вытекающія изъ его натуры, изъ его внутренней сущности, проявляются въ чистотѣ безъ примѣси постороннихъ и случайныхъ вліяній.

Для психолога якобинство является гипертрофіей властолюбія, вскормленной догмою о всемогуществѣ государства, на благопріятной для этого почвѣ анархіи, созданной революціей; но историкъ не можетъ вполнѣ удовлетвориться этимъ результатомъ; въ исторіи всѣ явленія связаны внутреннею связью и каждое изъ нихъ имѣетъ свои корни въ прошломъ или, по крайней мѣрѣ, свои аналогіи. И стремленіе якобинцевъ захватить и организовать власть среди вызванной ими же анархіи напоминаетъ историку знакомые ему явленія. Онъ замѣчаетъ, что всѣ якобинскія конституціи, послѣ Робеспьеровской, оставшейся проектомъ, до проекта Сіеса (въ 1799 году), послужившаго подножіемъ для Наполеона, представляютъ собою возростающую заботу о томъ, чтобы создать во Франціи сильное правительство, независимое отъ колебаній общества.

И историкъ приходитъ къ выводу, что какъ ни типичны якобинцы, т. е. какъ ни выдаются они своей психикой и своей догматикой, они не оторваны отъ историческаго прошлаго Франціи. Поэтому по отношенію къ якобинцамъ ему важно знать не одни только психологическіе корни ихъ, а также историческія нити, связывающія ихъ съ отдаленнымъ прошедшимъ, — ему необходимо изученіе якобинцевъ не только въ моментъ революціи, но и въ исторической перспективѣ.

Якобинцы — потомки и непосредственные преемники тѣхъ государственныхъ «плотниковъ», которые своей вѣковой работою построили подножіе величія Людовика ХІV. Они стоятъ на демократической почвѣ, они идутъ подъ знаменемъ народовластія, но у нихъ — часто въ извращенномъ, карикатурномъ видѣ — тѣ же пріемы, тотъ же умственный и нравственный складъ и вслѣдствіе того то же самое неуваженіе къ личности и къ праву, то же самое пренебреженіе къ правамъ и собственности отдѣльныхъ лицъ, корпорацій, общинъ и областей, наконецъ, то же самое равнодушіе къ жизни своихъ противниковъ, — съ той разницей, что плотники стараго порядка работали отъ хозяина и на хозяина, строили государственное зданіе для короля, а якобинцы работали на свою артель, за свой счетъ. Тэнъ самъ, съ обычнымъ своимъ мастерствомъ, изобразилъ способъ работы строителей стараго государственнаго зданія въ своей книгѣ о Наполеонѣ, государственную организацію котораго онъ совершенно вѣрно представилъ завершеніемъ вѣкового государственнаго строенія Франціи. Изобразивъ юридическія и нравственныя основанія королевской власти въ старой монархіи — феодальный принципъ, т.-е. смѣшеніе поземельной собственности съ властью, — церковное помазаніе, придававшее королю священный характеръ, и теорію юстиніанова кодекса, представлявшую короля преемникомъ римскихъ цезарей, Тэнъ продолжаетъ: «На этой тройной канвѣ, начиная съ Филиппа Красиваго, легисты? эти государственные пауки, соткали свою паутину и въ инстинктивномъ согласіи своихъ преемственныхъ усилій прикрѣпили всѣ нити этой паутины къ идеѣ всемогущества короля. Будучи юристами, т.-е. разсуждая по логикѣ, они обладали потребностью «дедукціи», и потому всегда и сами собою взбирались къ единственному и суровому принципу, на который они могли нацѣпить свои разсужденія. Будучи по ремеслу стряпчими и совѣтниками казны, они усвоили себѣ интересъ своего кліента и по профессіональному усердію натягивали въ его пользу прецеденты и тексты закона. Въ качествѣ администраторовъ и судей они видѣли въ возвеличеніи своего господина свое собственное величіе, и личный интересъ побуждалъ ихъ расширять королевскую «прерогативу», въ которой они, какъ уполномоченные, имѣли свою долю власти. Вотъ почему они въ четыре вѣка соткали ту обширную сѣть, которая съ Людовика XIV заполонила всѣ жизни».

Въ политической дѣятельности якобинцевъ, помимо революціонныхъ страстей и пріемовъ, проявляется духъ, родственный тому, который сплотилъ французское государство. Якобинцы по инстинкту и натурѣ, — т.-е. помимо фанатиковъ террора и сброда, примкнувшаго къ нимъ, какъ къ силѣ, — были ивъ породы тѣхъ же государственныхъ пауковъ, которые по природѣ склонны высасывать жизнь страны для сосредоточенія ея въ государствѣ. Но по измѣнившимся обстоятельствамъ самое «государство» представлялось имъ иначе, чѣмъ ихъ предшественникамъ. Въ противоположность тремъ традиціоннымъ принципамъ, лежавшимъ въ основаніи монархической власти, — феодальному, церковному и цезаріанскому, — «сталъ назрѣвать четвертый принципъ, знакомый уже среднимъ вѣкамъ, но въ особенности окрѣпшій въ XVIII вѣкѣ — принципъ народовластія.

И этотъ принципъ коренился въ римскомъ правѣ и послужилъ въ немъ опорою императорской власти. Поэтому королевскимъ легистамъ возможно было воспользоваться имъ также и въ интересахъ власти французскаго монарха и перенести ея центръ тяжести съ феодальнаго, аристократическаго основанія — на демократическое. Но завязшій въ историческомъ преданіи французскій легитимизмъ чуждался этого революціоннаго начала, которое могло бы послужить источникомъ обновленія для монархіи и орудіемъ для завершенія государственной централизаціи. Якобинцы подняли этотъ брошенный имъ монархіей принципъ и съ помощью его достигли большаго деспотизма, чѣмъ всѣ легисты отъ времени Филиппа Красиваго до Людовика XVI, чѣмъ Ришелье и всѣ королевскіе интенданты!

Но не для народа работали якобинцы, не для того, чтобы ему вручить власть. Отъ его имени, но не въ его пользу, они попирали право и собственность, конфисковали и казнили. Вмѣстѣ съ собственностью церкви и эмигрантовъ, якобинцы, какъ извѣстно, отобрали въ государственную казну и всѣ общественныя и общинныя имущества, капиталы и недвижимости всѣхъ больницъ и богадѣленъ. Изъ принципа народовластія якобинцы сумѣли извлечь новыя тягости для всего народа, и прежде всего самую тяжелую изо всѣхъ — ту, которую не дерзала ввести вѣковая монархія, — повинность всеобщей военной службы. Любопытно, что въ первые же мѣсяцы революціи, еще до возникновенія якобинской партіи, одинъ изъ будущихъ якобинцевъ, Дюбуа Крансе — аристократъ и офицеръ — сдѣлалъ этотъ выводъ, и провозгласилъ принципъ, что «всякій гражданинъ сдѣлается теперь солдатомъ конституціи. Всякій гражданинъ долженъ быть солдатомъ, а всякій солдатъ гражданиномъ»{75}. Во имя народовластія якобинцы высосали изъ французскаго народа въ десять лѣтъ, можетъ, быть больше силъ и жизней, чѣмъ ихъ предшественники легисты въ четыре вѣка. Однимъ словомъ, принципъ народовластія былъ для якобинцевъ тѣмъ самымъ, чѣмъ была идея королевской власти для легистовъ и интендантовъ — знаменемъ, предлогомъ и средствомъ для установленія всемогущества и абсолютизма государства и всепоглощающей централизаціи всѣхъ жизненныхъ силъ народа и всѣхъ отправленій общества въ рукахъ правительства. Оттого между служителями стараго начала и новаго начала — монархической и демократической централизаціи — было такъ много духовнаго родства и исторической преемственности. Оттого такъ много «легистовъ» старой монархіи такъ быстро, съ самаго начала революціи, превратились въ якобинцевъ, и оттого же такъ много якобинцевъ и столь же быстро, превратилось — при наступленіи владычества Наполеона въ императорскихъ чиновниковъ и сановниковъ; въ ихъ числѣ однихъ «режисидовъ», т. е. якобинцевъ, подавшихъ голосъ за казнь короля «для уничтоженія тираніи», можно насчитать 131.

Вслѣдствіе этого духовнаго родства якобинцевъ съ строителями государства въ прежнія эпохи — ихъ кратковременное владычество представляетъ намъ такъ много аналогій съ правительствомъ «стараго порядка», какъ въ общемъ направленіи и въ цѣляхъ правительственной дѣятельности, такъ и въ способахъ дѣйствія, т.-е. въ законодательныхъ и административныхъ мѣрахъ. Особенно бросается въ глаза аналогія между якобинцами и правительствомъ Людовика XIV, въ отношеніяхъ обоихъ правительствъ къ «эмигрантамъ» и къ «бѣглецамъ» (réfugiés), т.-е. гугенотамъ. Эта «аналогія» доходитъ до мелочей, но въ данномъ случаѣ недостаточно говорить объ «аналогіи» — здѣсь существуетъ прямая преемственность декретовъ, юридической традиціи и бюрократической школы. «Мѣры, принятыя Конвентомъ противъ эмигрантовъ и ихъ сообщниковъ, голосовались изо дня въ день подъ давленіемъ обстоятельствъ; между тѣмъ эти мѣры представляютъ собою въ дѣломъ полную систему. Постановленныя Собраніемъ впопыхахъ, подъ вліяніемъ гнѣва, онѣ однако имѣютъ видъ, какъ будто разработаны съ тщательнымъ усердіемъ въ кабинетѣ прокурора. Онѣ являются безсвязными въ мотивахъ, но стройно законченными въ своихъ послѣдствіяхъ. Этотъ наглядный контрастъ объясняется двойнымъ происхожденіемъ этихъ законовъ: Конвентъ декретируетъ мѣры и ведетъ ими политическую и соціальную войну; легисты комитетовъ формулируютъ параграфы декретовъ и служатъ службу фискальныхъ прокуроровъ процессуалистовъ. Они въ этомъ свѣдущіе люди. Они упражнялись на этомъ поприщѣ въ своихъ провинціяхъ, распутывая невылазныя сѣти процессовъ, вызванныхъ отмѣною нантскаго эдикта»…

«Опытъ массовой проскрипціи цѣлаго класса гражданъ и конфискаціи имущества цѣлаго класса собственниковъ среди очень развитой цивилизаціи и очень сложнаго законодательства былъ сдѣланъ при Людовикѣ XIV. Всѣ послѣдствія гражданской смерти, всѣ отношенія, могущія неожиданно возникнуть между изгнанниками и ихъ родственниками, оставшимися въ отечествѣ, всѣ вопросы объ открывшемся наслѣдствѣ и объ опекѣ, о законности брака, о секвестрѣ спорнаго имущества, о преимуществѣ однихъ долговыхъ обязательствъ и закладныхъ предъ другими, о средствахъ предотвратить мнимыя продажи, о преслѣдованіи подставныхъ лицъ, — все это было предусмотрѣно; нѣтъ ни одного относящагося сюда случая, который бы не возникалъ въ теченіе столѣтія, прошедшаго съ 1685 года, и не былъ бы разрѣшенъ королевской юриспруденціей. Въ рукахъ у легистовъ Конвента находились своды (реперторіи) этой юриспруденціи, и они черпали изъ нихъ полными горстями»; главный изъ этихъ легистовъ Конвента, Мерленъ изъ Дуэ, напр., состоялъ уже 14 лѣтъ сотрудникомъ «Юридическаго Словаря» Гюо, вмѣстившаго въ себѣ все законодательное наслѣдіе «стараго порядка», а законодательный комитетъ Конвента весь состоялъ изъ «соревнователей» (émules) Мерлена{76}. Если юристы Конвента являютъ собою законовѣдовъ «стараго порядка», то комиссары Конвента преемники и соревнователи интендантовъ «великаго короля». Послѣдуемъ за этими комиссарами, напр., въ завоеванную Бельгію, куда они отправлены, чтобы внушить жителямъ французскій патріотизмъ. Бельгійцы поняли буквально прокламацію французскаго генерала; убѣжденные, что французы пришли освободить ихъ отъ деспотизма австрійскихъ чиновниковъ, они намѣреваются воспользоваться этой свободой въ своихъ политическихъ собраніяхъ. Поэтому въ этихъ собраніяхъ господствуетъ самый «неблагонамѣренный» духъ съ точки зрѣнія побѣдителей, и чтобы справиться съ нимъ, французскіе комиссары прибѣгаютъ къ помощи «драгуновъ республики», совершая «обращеніе» по образцу «драгоннадъ» временъ Людовика XIV.

Проникаясь духомъ королевскихъ интендантовъ, комиссары Конвента принимаютъ и тонъ послѣднихъ по отношенію къ своему государю. По одному изъ жизненныхъ — для «дружеской» Батавской республики — вопросовъ, французскій комиссаръ пишетъ Комитету общественнаго спасенія: «Вамъ однимъ надлежитъ рѣшать это важное дѣло; вы одни въ состояніи взглянуть на него съ настоящей точки зрѣнія. Здѣсь оно поневолѣ принимаетъ мѣстный оттѣнокъ»{77}.

Преемственность традиціи у якобинцевъ, непосредственная связь между абсолютизмомъ короля и абсолютной властью представителей «націи», въ особенности ярко проявились въ области «иностранной политики». Эта преемственная связь проходитъ красною нитью черезъ книгу Сореля, крупная заслуга котораго заключается въ томъ, что онъ прослѣдилъ въ области дипломатіи и войны высказанную впервые Токвилемъ идею, что революція явилась продолжательницею «стараго порядка». Въ изслѣдованной Сорелемъ области мы на каждомъ шагу наталкиваемся на отмѣченныя авторомъ аналогіи и точки соприкосновенія между старымъ порядкомъ и новымъ. Дипломатія революціонной Франціи идетъ по стопамъ королевской: она усвоиваетъ себѣ идею наслѣдственнаго соперничества династій Бурбоновъ и Габсбурговъ; она принуждаетъ Испанію обратить «фамильный договоръ» (pacte de famille) въ національный; она даже по отношенію къ третьему раздѣлу Польши держится пріемовъ Шуазеля во времена перваго раздѣла. На войнѣ якобинское правительство руководится принципами министровъ Людовика XIV, а именно принципомъ сожженія городовъ и селъ до полнаго разоренія страны. Якобинскій правительственный комитетъ, по отношенію къ Вандеѣ, прямо опирается на этотъ прецедентъ: «Лувуа обвиняется исторіей за то, что сжегъ палатинатъ, и Лувуа подлежитъ осужденію: онъ трудился на пользу деспотизма и жегъ для тирановъ; Вандея — палатинатъ республики, и на этотъ разъ свобода будетъ держать перо исторіи и похвалитъ ваше рѣшеніе, такъ какъ вы были жестоки для того, чтобы упрочить права человѣка!»

Можно ли нагляднѣе и наивнѣе выразить основной софизмъ якобинскаго правленія, которое ищетъ свою санкцію одновременно въ идеѣ свободы народа — и въ преданіяхъ королевскаго абсолютизма и всемогущества государства? Якобинцы — эти перешедшіе на службу къ народу бывшіе королевскіе чиновники — ничто иное, какъ «эманципировавшіеся подданные Людовика XIV, воспитанные въ монархическихъ и католическихъ школахъ въ доктринѣ единства и перенесшіе ее живьемъ съ королевской верховной власти на народную»{78}.

Но, перенося доктрину единства, всемогущества и непогрѣшимости власти съ монархическаго порядка на демократическій и республиканскій, якобинцы возвели ее, такъ сказать, въ квадратъ. Ихъ правительственные органы — Комитетъ общественнаго спасенія и Конвентъ — примѣшиваютъ къ горделивымъ, барскимъ пріемамъ стариннаго деспотизма безцеремонность и нахальство революціонной власти.

Чтобы убѣдиться въ этомъ, надо взглянуть на ихъ иностранную политику, на цѣли, которыя они преслѣдовали, и на пріемы, которые они пускали въ дѣло. Если документальное изображеніе этой политики нужно признать научною заслугою Сореля, то, можетъ быть, еще значительнѣе общественная заслуга Сореля, проявившаяся въ его мѣткой и безпристрастной оцѣнкѣ этой политики. Здѣсь ученый историкъ является предъ нами просвѣщеннымъ патріотомъ и опытнымъ публицистомъ въ вопросѣ особенно трудномъ и щекотливомъ для французскаго патріота. Сорель искусно отличаетъ два теченія въ иностранной политикѣ французскаго государства, какъ въ эпоху королей, такъ и во время народовластія: политику тщеславія (de la magnificence) и политику реальныхъ интересовъ. Первая носитъ на себѣ какъ бы догматическій характеръ; она ставитъ себѣ цѣлью установленіе «естественныхъ границъ», но въ сущности это предлогъ и знамя для завоеваній; она не признаетъ ничьихъ правъ, руководясь во всемъ апріорнымъ правомъ французскаго короля, или націи. Естественной границей Франціи признается Рейнъ; это опредѣленіе включаетъ въ себѣ завоеваніе нѣмецкихъ областей на лѣвомъ берегу Рейна, Бельгіи и части Голландіи. Эта политика неизбѣжно вызываетъ коалиціи противъ Франціи, борьбу на жизнь и на смерть съ Англіей, стремленіе къ преобладанію въ Европѣ и наконецъ — крушеніе. Такова была судьба политики Людовика ХІV; ее усвоиваютъ себѣ якобинцы. Послѣ кратковременнаго увлеченія идеей войны для освобожденія народовъ отъ тирановъ, якобинцы начинаютъ играть роль тирановъ по отношенію къ чужеземнымъ монархамъ и народамъ. Современники якобинцевъ быстро усвоили себѣ смыслъ и значеніе ихъ политики. Уже въ 1792 г. — еще до разрыва съ Англіей — одинъ изъ будущихъ государственныхъ людей этой страны, Дженкиссонъ, воскликнулъ въ палатѣ, что «Конвентъ стремится къ установленію всемірной республики, на подобіе того, какъ Людовикъ XIV — всемірной монархіи». Изъ одинаковыхъ условій произошли одинаковыя послѣдствія, и «англичане возобновили противъ революціонной Франціи ту національную борьбу, которую ихъ предки въ началѣ вѣка вели противъ католической и монархической Франціи Людовика XIV». (Sorel., III, 322).

Но на этомъ не останавливается аналогія между республиканской и монархической политикой тщеславія. Если якобинцы въ этомъ отношеніи являются подражателями и продолжателями королевскихъ традицій, то они въ то же время становятся предшественниками императорской или Наполеоновской политики. Въ высшей степени интересно наблюдать, какъ съ самаго появленія у власти якобинцевъ, — въ картонахъ дипломатическаго комитета, въ патріотическихъ рѣчахъ Дантона, въ банальной риторикѣ Барера и, наконецъ, въ инструкціяхъ и нотахъ главнаго дипломата якобинской республики — Сіеса — все яснѣе и опредѣленнѣе обрисовывается съ неумолимой логикой Наполеоновская программа: «разрушеніе Карѳагена», — т. е. уничтоженіе Англіи и, какъ средство для этой цѣли — континентальная система, т.-е. блокада Англіи, а ради этого — порабощеніе европейскаго материка. Якобинцы, такимъ образомъ, являются въ иностранной политикѣ, какъ и во внутренней — въ сферѣ войны, какъ и въ области централизаціи государственной власти — соединительнымъ историческимъ звеномъ между двумя типическими деспотіями, между Людовикомъ XIV и Наполеономъ, между прошлымъ и будущимъ, между королевской традиціей стараго порядка и демократическимъ цезаризмомъ. Исторія ихъ побѣдъ и господства въ Европѣ представляетъ, поэтому, перспективу «всего, что случилось съ 1800 до 1815 года» — ряда блестящихъ побѣдъ и торжества, которое заключается потерею всего пріобрѣтеннаго послѣ пораженія, нанесеннаго директоріи европейской коалиціей. Изъ позора, который якобинцы накликали на Францію въ 1798 году, ее вырываетъ Наполеонъ; его побѣда надъ коалиціей упрочиваетъ власть юнаго побѣдителя надъ якобинцами, и онъ проходитъ въ пятнадцать лѣтъ ту же карьеру съ успѣхами болѣе блестящими, чтобы закончить подобно имъ — пораженіемъ.

* * *

Указанная выше аналогія между якобинцами и правительствомъ стараго порядка во внутренней и внѣшней политикѣ и преемственный характеръ этой политики должны быть приняты во вниманіе при сужденіи о якобинцахъ. Съ этой точки зрѣнія они не представляются только случайными похитителями государственной власти и завоевателями Франціи, а являются вмѣстѣ съ тѣмъ и продолжателями старыхъ государственныхъ пріемовъ Франціи. Они, правда, становятся для народа тираническими повелителями: они заботятся не объ его интересѣ, а объ упроченіи и усиленіи своей власти, но вмѣстѣ съ тѣмъ — такъ какъ они представляютъ собою правительство Франціи — ихъ интересы и интересы націи во многомъ совпадаютъ, и они олицетворяютъ собою въ своей задорной и тщеславной политикѣ, въ своихъ войнахъ и завоеваніяхъ, въ своемъ высокомѣрномъ обращеніи съ другими націями духъ, столь присущій французскому народу — въ его массѣ и въ его историческомъ обликѣ. При этомъ мы можемъ отмѣтить въ нихъ еще другую черту, которая еще болѣе роднитъ ихъ съ массою французскаго народа и, несмотря на ихъ узурпацію и тиранію, примиряла съ ними французовъ. Эта черта представляетъ собою другой корень якобинства, идущій изъ далекаго историческаго прошлаго, и не менѣе важна для ихъ исторической оцѣнки, чѣмъ ихъ дѣятельность самозванныхъ государственныхъ плотниковъ: мы разумѣемъ ихъ отношеніе къ строенію общества, или ихъ соціальную политику.

Революція была не въ меньшей степени соціальнымъ переворотомъ, чѣмъ государственнымъ; полное выясненіе этого факта — одна изъ крупныхъ заслугъ Тэна. Революція не только передала государственную власть въ другія руки, но внушила ей противоположное направленіе въ соціальной политикѣ. Легисты и интенданты, т.-е. бюрократія стараго порядка, мало обращали вниманія на его соціальный строй; лишь бы власть перешла къ правительству — общество могло, съ ихъ точки зрѣнія, сохранить тотъ пестрый и причудливый складъ, который былъ слѣдствіемъ его феодальнаго происхожденія. Но не все дѣло «собиранія» Франціи совершилось путемъ завоеваній и захватовъ; даже въ тѣхъ случаяхъ, когда короли расширяли предѣлы своего государства войною, послѣдняя большею частью оканчивалась договоромъ, капитуляціей, условнымъ подчиненіемъ области или города. И старая королевская власть добросовѣстно соблюдала эти договоры и капитуляціи, ибо они были личнымъ ея дѣломъ. Оттого было такъ разнообразно положеніе провинцій и городовъ въ старой монархіи, и такъ неравномѣрно государственное бремя, на нихъ падавшее. Той же политики держались короли и относительно сеньёровъ, облеченныхъ по феодальному праву государственною властью надъ своими подданными. Превращая этихъ подданныхъ въ своихъ подданныхъ и отнимая шагъ за шагомъ у сеньёровъ принадлежавшія имъ функціи и права государственной власти, короли не забывали исконной черты различія между первоначальными господами и ихъ податнымъ людомъ. Оттого привилегіи и изъятія отъ государственныхъ повинностей остались основнымъ принципомъ общественнаго быта при старомъ порядкѣ. И какъ ни уменьшались эти изъятія съ теченіемъ времени, какъ ни увеличивалось съ другой стороны число людей, изъ податной массы (roture) проникшихъ въ составъ привилегированныхъ классовъ — ровъ между народомъ и привилегированными не былъ засыпанъ. Поэтому давленіе государства не одинаково ощущалось въ разныхъ слояхъ народа. Въ верхнемъ слоѣ оно почти не было чувствительно; короли даже дѣлились, довольно щедро, государственнымъ достояніемъ съ потомками или замѣстителями владѣтельныхъ князей; но чѣмъ ниже былъ слой, тѣмъ ощутительнѣе становилось давленіе, и народная масса изнывала подъ двойнымъ гнетомъ, такъ какъ къ государственному бремени присоединялась тяжесть того верхняго соціальнаго слоя, который обременялъ массу своими привилегіями, изъятіями и остатками феодальныхъ правъ.

Наступившая революція кореннымъ образомъ уничтожила всякое неравенство и всякую неравномѣрность, отмѣнивъ всѣ привилегіи и изъятія; въ своемъ порывѣ она стерла даже старинные межевые знаки, напоминавшіе о прежнемъ раздвоеніи, воспретивъ дворянскій титулъ и самыя имена феодальныхъ родовъ. Но на этомъ дѣло не остановилось. Вскорѣ нахлынулъ новый революціонный шквалъ — якобинскій — и государственная власть перешла въ руки этой партіи.

Тогда-то усиленная якобинцами государственная машина стала работать въ обратномъ направленіи, т.-е. молоть и сокрушать верхній, прежде привилегированный слой народа. Вмѣсто податного и рабочаго люда (taillables et corvéables à merci), беззащитной жертвой якобинскаго государства сдѣлались дворянство, духовенство, магистратура, «аристократы» и «богачи» (les riches) вообще. Всегда пустая казна якобинскаго правительства стала наполняться вмѣсто податей, — которыя народъ пересталъ платить, — конфискаціей имущества эмигрантовъ и заключенныхъ, принудительными займами у богатыхъ, захватомъ ихъ золота и серебра и безпрестанными, всевозможными съ нихъ поборами въ пользу казны или ея якобинскихъ агентовъ. Мало того, весь верхній слой французской націи подвергся систематической проскрипціи; гильотина не щадила даже перебѣжчиковъ, какъ, напр, «герцога Эгалите», т.-е. герцога Орлеанскаго, подавшаго голосъ за смерть короля; законъ о заключеніи въ тюрьму подозрительныхъ (loi des suspects) былъ такъ составленъ, чтобы включить въ эту категорію всякаго, кто не принадлежалъ явно къ якобинцамъ: бывшіе дворяне стали паріями въ новомъ якобинскомъ обществѣ; теперь они въ свою очередь были лишены права занимать общественныя должности, имъ было даже запрещено проживать въ столицѣ, въ портовыхъ городахъ и въ крѣпостяхъ; католическое духовенство стало терпѣть отъ государства всѣ тѣ преслѣдованія, которымъ подвергались при старомъ порядкѣ «проповѣдники пустыни», т.-е. кальвинистскіе пасторы; недавно еще было достаточно захватить проповѣдника-кальвиниста на мѣстѣ преступленія, чтобы предать его казни; теперь той же участи подлежалъ нелегальный ксензъ, отслужившій обѣдню!

Но. якобинцы не ограничились преслѣдованіемъ «аристократовъ», т.-е. привилегированныхъ слоевъ стараго порядка. Къ аристократамъ они причислили — и потому объявили врагами народа — всѣхъ богачей, бѣлоручекъ (muscadins) и праздныхъ людей (oisifs и oisives){79}, какого бы сословія они ни были. Ненавидя все, что выдавалось изъ массы народа достаткомъ, образомъ жизни и привычками, якобинскіе заправила перевернули общество вверхъ дномъ и какъ бы поставили себѣ цѣлью въ нѣсколько лѣтъ перевести на неимущихъ то, что въ теченіе вѣковъ накопилось въ верхнихъ слояхъ народа. Они открыто и офиціально провозглашали, что «въ бумажникахъ богачей бѣдные найдутъ средство для удовлетворенія своихъ нуждъ». Вожди ліонскихъ якобинцевъ прямо заявляли, что «настало время осуществить пророчество, по которому богатые будутъ поставлены на мѣсто бѣдныхъ, а бѣдные на мѣсто богатыхъ», и находили, что «богатые должны будутъ почитать себя счастливыми», если бѣдные согласятся на дѣлежъ и оставятъ имъ половину ихъ имущества.

Вѣками накопившаяся въ нѣдрахъ народа соціальная злоба какъ будто сразу прорвалась! Якобинцы были воплощеніемъ этой злобы и ея агентами. Они видѣли въ ней свою историческую миссію, они возвели ее на степень политической программы. Вотъ эта-то соціальная злоба, направленная не только противъ счастливцевъ стараго порядка, но и противъ всякаго общественнаго порядка вообще, составляла силу якобинцевъ и ихъ связь съ массою народа, — но только до поры до времени!

Возводя общественную ненависть въ принципъ, якобинцы скоро превзошли озлобленіе самого народа, которое улеглось въ массѣ сельскаго люда, какъ скоро крестьяне избавились отъ феодальныхъ повинностей и мѣстами сорвали сердце на замкахъ и имуществѣ сеньёровъ. Волна народныхъ страстей, высоко поднявшая якобинцевъ, стала отливать отъ нихъ и оставлять ихъ на мели; а когда начались поборы и грабежи новаго якобинскаго правительства — реквизиціи, максимумъ и вызванные имъ штрафы и преслѣдованія среднихъ и мелкихъ собственниковъ, — между якобинцами и народомъ появилось отчужденіе, которое стало быстро роста. Опорою якобинцевъ остался лишь рабочій пролетаріатъ, преимущественно въ Парижѣ; но и эта опора подломилась, когда рабочіе убѣдились, что, несмотря на соціальную политику якобинскаго правительства, ихъ положеніе не только не улучшилось, но вслѣдствіе сокращенія производства стало безвыходно.

Тогда якобинцы остались одни на вершинѣ власти. Они были совершенно изолированы, стали политической шайкой (faction), не имѣвшей корней въ странѣ и державшейся лишь правительственными средствами и силою войска. Потому, при первомъ столкновеніи съ покровительствуемымъ ими командиромъ этого войска, они оказались у его ногъ.

Разореніе высшихъ классовъ народа и покровительство пролетаріату придали соціальной политикѣ якобинцевъ соціалистическій характеръ, вѣрно отмѣченный Тэномъ. Задолго до XVIII вѣка исторія Европы показываетъ намъ, что сильныя народныя движенія, особенно на экономической подкладкѣ, какъ, напр., во время крестьянской войны въ Германіи, всегда сопровождались соціалистическими и коммунистическими стремленіями. Тѣмъ сильнѣе должно было обнаружиться такое явленіе въ эпоху французской революціи. Она была прежде всего возстаніемъ противъ стараго порядка, выросшаго изъ феодализма. Такъ какъ феодальный порядокъ былъ основанъ на смѣшеніи частнаго права съ публичнымъ, государственныхъ функцій съ частною собственностью, то революція, направленная къ отмѣнѣ всего феодальнаго права, приводила къ нарушенію принципа частной собственности и вызывала этимъ соціалистическія вожделѣнія. Такимъ образомъ, въ одномъ общемъ бурномъ и мутномъ потокѣ неслись чисто демократическія и соціалистическія страсти. При такихъ условіяхъ нельзя было, конечно, ожидать яснаго и сознательнаго разграниченія между демократическимъ теченіемъ и соціалистическимъ. Якобинцы, главные представители этого смѣшаннаго теченія, обнаруживаютъ въ своихъ убѣжденіяхъ и рѣчахъ полное смѣшеніе принциповъ. Это положеніе дѣла наглядно характеризуется уже въ самомъ началѣ революціи брошюрой Камиля Демулэна, который указываетъ патріотамъ Пале-Рояля на 40.000 замковъ, которые могутъ послужить имъ наградою. Смѣшеніе въ якобинцѣ демократа-государственника и соціалъ-демократа долго продолжалось въ якобинской традиціи — и продолжается донынѣ. Весьма интересна въ этомъ отношеніи одна страница изъ воспоминаній Токвиля о революціи 1848 года, свидѣтельствующая, какъ еще 50 лѣтъ спустя послѣ революціи 1789 года продолжалось такое смѣшеніе принциповъ. «Монтаньяры (въ Учредительномъ собраніи 1848 года), — говоритъ Токвиль{80}, — скоро раздѣлились на двѣ группы (bandes), очень различныя — революціонеровъ старой школы (якобинцевъ) и соціалистовъ; впрочемъ эти два цвѣта не отдѣлялись рѣзко другъ отъ друга, Можно было переходить отъ одного къ другому нечувствительными оттѣнками. Въ головѣ почти всѣхъ монтаньяровъ — въ строгомъ смыслѣ этого слова — блуждали соціалистическія идеи, а соціалисты очень охотно усвоивали себѣ революціонные пріемы первыхъ; однако же они расходились другъ съ другомъ настолько глубоко, что имъ было невозможно дѣйствовать всегда согласно, а это именно насъ и спасло».

Если было такъ въ 1848 году, то въ 1793–94 якобинцамъ было еще труднѣе разобраться среди революціоннаго демократизма и соціализма, тѣмъ болѣе, что ихъ демократическія замашки, ихъ понятія о всемогуществѣ государственной власти и ихъ правительственныя затрудненія предрасполагали ихъ вообще къ пренебреженію частными правами и ко всякаго рода захватамъ чужой собственности. Характернымъ представителемъ смѣшенія въ якобинствѣ демократизма и соціализма является излюбленный герой Луи Блана, въ которомъ этотъ историкъ видитъ воплощеніе соціализма въ революціи. Для Робеспьера въ этомъ вопросѣ, какъ и во всѣхъ другихъ, учителемъ и образцомъ былъ Руссо, у котораго демократическія и соціалистическія вожделѣнія также еще странно перепутаны. Подъ вліяніемъ своей гипотезы о естественномъ состояніи, Руссо заявилъ, что земля не принадлежитъ никому, а плоды ея всѣмъ. Этотъ парадоксъ отзывается соціализмомъ, но въ сущности онъ противорѣчитъ соціалистическому принципу, что земля, какъ и капиталъ и всѣ орудія производства, должны быть коллективной собственностью. Желая перевести на практику требованіе Руссо, чтобы плоды земли были общимъ достояніемъ, Робеспьеръ далъ ему слѣдующую туманную формулу: «Все, что необходимо для обезпеченія жизни, составляетъ общую собственность всего общества. Лишь излишекъ представляетъ собою индивидуальную собственность и можетъ быть предоставленъ промышленности торговцевъ». Здѣсь, несмотря на соціалистическую исходную точку, признается право частныхъ собственниковъ на излишекъ хлѣба, оставшійся у нихъ въ рукахъ послѣ того, какъ правительство обезпечило изъ ихъ жатвы или запасовъ продовольствіе всего населенія. Рядомъ съ этимъ другой представитель якобинскаго правительства, Бареръ, считалъ государство обязаннымъ не только прокармливать всѣхъ гражданъ, но и сдѣлать ихъ по возможности земельными собственниками, и Комитетъ общественнаго спасенія носится съ планомъ безвозмезднаго распредѣленія національныхъ имуществъ мелкими участками между сельскимъ пролетаріатомъ.

Лишь у Сенъ-Жюста, въ его проектѣ «Учрежденій», встрѣчается мысль давать эти участки не въ надѣлъ, а въ аренду. У другихъ якобинцевъ коммунистическій принципъ Руссо, что «плоды земли принадлежатъ всѣмъ», принимаетъ совершенно анархическій характеръ; они выводятъ изъ него право толпы — какъ доли (fraction) державнаго народа — «забирать хлѣбъ въ амбарахъ крестьянъ» и рубить голову фермерамъ, которые отказываются везти свой хлѣбъ на рынокъ и продавать его по таксѣ, произвольно установленной самой толпою. Вообще коммунистическія идеи проявляются въ то время чаще въ анархической формѣ, чѣмъ въ соціалистической. Въ этой формѣ, напр., проповѣдуетъ ихъ самая распространенная въ то время газета, редакторъ которой, Прюдомъ, составилъ себѣ этимъ путемъ большое состояніе. «Въ обстоятельствахъ, въ которыхъ мы находимся, — говоритъ онъ, — общеніе имуществъ составляетъ общее право (la promiscuité des biens est de droit). Все принадлежитъ всѣмъ». Даже «право на трудъ» проявляется въ анархической формѣ: ліонскіе якобинцы совѣтуютъ рабочимъ, если у нихъ будетъ недостатокъ въ работѣ и въ хлѣбѣ, извлечь выгоду изъ этого бѣдствія (mettre à profit), захвативъ богатства, находящіяся у нихъ подъ рукой.

Изъ этихъ и многихъ другихъ примѣровъ можно усмотрѣть, какую странную амальгаму представляли собою революціонныя идеи во время якобинскаго водоворота. Между тѣмъ, въ массѣ французскаго населенія сталъ постоянно обнаруживаться процессъ разграниченія между демократическимъ и соціалистическимъ теченіемъ; все болѣе и болѣе обнаруживалось, что революція 1789 года была по существу демократическимъ движеніемъ, противнымъ соціализму. Это отчужденіе французской демократіи отъ соціалистическихъ поползновеній было важною причиною ослабленія якобинства, какъ союзъ этихъ двухъ теченій былъ условіемъ его успѣха. Напрасно сами якобинцы, послѣ паденія Робеспьера, совлекли съ себя соціалистическую драпировку и настолько отреклись отъ союза съ соціализмомъ, что казнили виновника соціалистическаго заговора. Эта эволюція якобинской партіи не могла однако остановить ея постепеннаго паденія. Такъ какъ якобинцы поневолѣ — для удовлетворенія своихъ правительственныхъ нуждъ — продолжали на практикѣ держаться принципа грабительства и захвата частной собственности, то среди французской демократіи стало быстро рости равнодушіе и нерасположеніе къ нимъ, и эта жаждавшая воспользоваться плодами своей побѣды демократія охотно промѣняла господство утратившихъ свою прежнюю популярность вождей на новаго господина, обезпечившаго ей порядокъ, экономическій просторъ и процвѣтаніе.

Итакъ, для правильной оцѣнки историческаго образа и роли якобинцевъ необходимо разсматривать ихъ государственную и соціальную политику въ связи со всѣмъ прошлымъ Франціи. Однако историческая точка зрѣнія на якобинцевъ не должна скрывать отъ нашихъ глазъ особенностей того историческаго момента, который представляютъ собой якобинцы и который такъ ярко выставленъ заслугами Тэна. Буйства разнузданной толпы ввергли Францію въ анархію, самоувѣренность политиковъ-идеологовъ накликала на нее нашествіе иноземцевъ. Эти обстоятельства облегчили якобинцамъ захватъ власти. Защищая себя, обезпечивая за собою тираническую власть, они могли думать, что исполняютъ національную миссію, но наиболѣе энергическіе и трезвые между ними никогда не теряли изъ вида, что народъ не за нихъ, что они халифы на часъ и могутъ держаться только террористическими мѣрами. Вотъ драгоцѣнное признаніе одного изъ нихъ еще до начала систематическаго террора, весною 1793 года. Сдѣлавшій это признаніе не былъ дюжиннымъ террористомъ; это былъ бывшій кальвинистскій пасторъ, членъ комитета Общественнаго спасенія, наполеоновскій префектъ — Жанъ Бонъ-Сентъ-Андре. Изъ провинціи, куда онъ былъ посланъ комиссаромъ, онъ писалъ Бареру, состоявшему тогда членомъ Комитета національной обороны: «Мы связаны самымъ неразрывнымъ способомъ съ судьбою революціи, — той революціи, которую мы желали довести до конца. Ни мнѣ, ни вамъ не простятъ того, что мы желали чистой, безъ примѣси, свободы, и мы должны довести до гавани государственный корабль или погибнуть съ нимъ. Не скроемъ отъ себя опасности нашего положенія… Повсюду замѣтно притомленіе революціей. Богатые ее ненавидятъ, у бѣдныхъ нѣтъ хлѣба, и ихъ убѣждаютъ, что въ этомъ виноваты мы. Журналисты окончательно извратили общественное мнѣніе. Даже революціонные клубы совершенно утратили свою энергію. Мало того: все, что принадлежитъ къ умѣреннымъ, тѣ люди, которые въ извѣстномъ смыслѣ шли заодно съ патріотами и желали по крайней мѣрѣ хоть какой-нибудь революціи, теперь не хотятъ знать ея. Они пытаются заставить ее пойти назадъ, скажемъ прямо: они желаютъ контръ-революціи… Что же намъ остается дѣлать? Покрыть плащомъ голову и принять направленный на нее ударъ? Порча захватила народную массу, и чтобы спасти народъ, необходимо его возродить. Какія надо принять для этого мѣры? Нужно, чтобъ онѣ были величественны и суровы… Въ чрезвычайныхъ обстоятельствахъ нужно имѣть въ виду лишь великій законъ общественнаго спасенія». {81}

Такъ якобинцы сосредоточили въ себѣ и олицетворили собою страсти, вызванныя революціей и подъ знаменемъ и предлогомъ общественнаго спасенія возвели въ правительственную систему злобу противъ прошлаго и его представителей; въ основаніе новаго порядка, который они желали создать, они положили подъ именемъ братства принципъ, формулированный болѣе искренно и цинично вождемъ современнаго французскаго соціализма — la haine seule est féconde. Тэнъ своей исторіей якобинства обличилъ всю несостоятельность и ложь этой формулы Жореса, показавъ, во что злоба превратила жрецовъ новаго кумира и къ какому жалкому результату привелъ этотъ новый культъ революціонную Францію.

По не въ этомъ только историческомъ урокѣ заключается подвигъ Тэна. Болѣе общее значеніе имѣетъ политическій урокъ, который содержитъ его книга о «происхожденіи современной Франціи». Есть критики, выставляющіе Тэна противникомъ демократіи; это опредѣленіе неудачно уже потому, что оно оставляетъ открытымъ вопросъ — какой демократіи? Какъ многіе политическіе мыслители, Тэнъ ставилъ выше демократіи болѣе сложную политическую форму. Но онъ относился къ политическимъ формамъ, именно какъ мыслитель, а не какъ человѣкъ партіи. Онъ съ молодости признавалъ «партію науки и чести единственною, за которою можно слѣдовать».

Поклонники демократіи должны были бы не пенять на Тэна, а прославлять его въ интересахъ своей политической догмы. Никто еще не освѣщалъ такъ ярко и убѣдительно тѣхъ золъ, которыя грозятъ демократіи и способствуютъ ея вырожденію, какъ Тэнъ. Его «трезвая правда несравненно полезнѣе для демократіи, чѣмъ теорія XVIII вѣка, прославлявшая демократію, какъ осуществленіе гражданской доблести (vertu) или какъ возстановленіе «естественнаго состоянія». Уже Токвиль считалъ нужнымъ предостерегать французскую демократію отъ недостатковъ, которыхъ избѣгла американская. Съ тѣхъ поръ, послѣ 1848 и 1871 годовъ перспектива зла приняла ужасающіе размѣры и задача реформатора чрезвычайно усложнилась. Политическая теорія Тэна имѣла цѣлью предостеречь современное общество отъ демократическаго цезаризма и антикультурнаго эгалитаризма и обезпечить ему свободное развитіе индивидуума, необходимое условіе гуманитарнаго усовершенствованія. «Признавая, что у насъ есть долгъ по отношенію къ нашей націи, нашему вѣку, нашему виду — долгъ, вытекающій изъ простой порядочности», Тэнъ, не жалѣя себя, щедро расплатился съ своей націей и вѣкомъ, освѣтивъ важнѣйшую проблему въ исторіи французской націи.

1

Чего же хочетъ Кадетская партія? — Москва 1906 г.

2

Мы разумѣемъ первый томъ его сочиненія «Histoire du Gouvernement Parlementaire en France» (1814–48), который заключаетъ въ себѣ очеркъ исторіи французской революціи.

3

Статья — «Etat Social et Politique de la France ayant et depuis 1789» появилась въ 1836 году въ англійскомъ журналѣ «London и Westminster Review», издававшемся Стюартомъ Миллемъ, и перепечатана на французскомъ языкѣ въ V томѣ общаго собранія сочиненій Токвиля.

4

Raudot. «La France avant la Révolution, son état politique et social», etc., изд. 1841.

5

Воitеаu. «Еtat de lа France еn 1789».

6

Chassen. «Le Genie de la Revolution». 1864.

7

Laurent. «La Révolution française». Это сочиненіе составляетъ XIII, XIV и XV томы его «Etudes sur l’Histoire de l’humanité»

8

«Revol. franç». Prem, partie, p. 163: «L’influence fatale du climat a perdu son crédit parce que l’histoire la démentit à chaque page. C’est la race ou la nationalité qui a pris chez les historiens modernes la place du climat. Au fond c’est la même erreur, il n’y a qu'un mot de changé», и т. д.

9

Corresp. IV. 135.

10

«Les Historiens fantaisistes».

11

Написано лѣтомъ 1877 г. Corresp. IV р. 20.

12

«C’est le caractère général des terroristes — l’incapacité». IV. 94.

13

«Il (le clergé) avait fait la religion et l’Eglise», p. 4.

14

См. объ этомъ: В. Герье, Идея народовластія и Французская революція. 1904. Гл. 1: Историческая роль монархіи во Франціи и созданіе націи.

15

Увлекаясь реалистическими образами, Тэнъ подъ-часъ озадачиваетъ читателя, какъ, напр., тамъ, гдѣ онъ описываетъ, чего недоставало аристократіи для усиленной борьбы съ мятежной толпой. «Il n’ont pas l’ascendant physique, qui la maîtrise, le charlatanisme grossier qui la charme, les tours de Scapin qui la dépistent, le front de taureau, les gestes de bateleur, le gosier de stentor, bref les ressources du tempérament énergique et de la ruse animale, seuls capables de détourner la fureur de la bête déchaînée».

16

См. Rocquain, l’Esprit révolutionnaire, гдѣ подробно выяснено вліяніе янсенистскаго вопроса и разлада между парламентомъ и правительствомъ на революціонное настроеніе во Франціи. Разборъ этой капитальной книги былъ помѣщенъ нами въ «Историческомъ Вѣстникѣ» и вошелъ потомъ въ составъ книги: «Идеи народовластія».

17

Сочиненіе Герцена. T. VII, стр. 295.

18

Вслѣдствіе существованія внутреннихъ таможенъ контрабанда процвѣтала на всемъ пространствѣ старой Франціи.

19

Мельницы и печи для печенія хлѣба составляя во многихъ мѣстахъ монополію феодальнаго сеньёра и источникъ его дохода, содѣйствовали вздорожанію хлѣба.

20

Dusaulx. Prise de la Bastille — въ концѣ 3-ей части.

21

Mém. dé Dusaulx, p. 424.

22

«Car c’est un rêve de notre âge que celui d’une démocratie royale ou absolue de 25 millions d’hommes; les républiques d’une telle étendue n’eurent jamais que dans leur métropole un gouvernement populaire, soumis à une faction dominante, dont les délégués furent toujours despotes dans les provinces». Эти слова написаны еще весною 1790 г. (Mém. de Malouet, II, р. 82).

Весьма поучительно изображеніе версальскихъ событій въ ст. объ адм. гр. d’Estaing, командирѣ мѣстной нац. гвардіи. См. жур. «Le Correspondant», Февраль. 1910.

23

Мы находимъ въ мемуарахъ Ривароля (стр. 14) слѣдующую характеристику политической роли адвокатовъ во время французской революціи: "Оn peut dire pour disculper les avocats qu’ils sont par état des êtres verbeux, forcés de cacher la disette des idées sous l'abondance des mots, d’éxagerer les petites choses et d’atténuer les grandes, d’écrire même et de penser à la grosse comme ils le disent eux-mêmes.

24

I, 64, изд. 1804 г.

25

Мы должны обратить вниманіе на то, что Бальи разумѣетъ подъ gens de lettres французскихъ академиковъ, ученыхъ и философовъ.

26

Историкъ Бутарикъ въ своей книгѣ о жизни и сочиненіяхъ Дюбуа, этого вліятельнаго помощника Филиппа Красиваго въ его борьбѣ съ Бонифаціемъ VIII, справедливо замѣчаетъ, что трактатъ этого легиста о независимости государственной власти сдѣлался манифестомъ французскихъ королей. А между тѣмъ уже этотъ ранній защитникъ государственнаго абсолютизма грозитъ правительству, что если оно не исполнитъ своей задачи — борьбы съ панствомъ, то для исполненія ея возстанетъ народъ.

27

Mém. de Rivarol, 121.

28

Mém. de Malouet, I, 249.

29

Mém. de Malouet, II, 8: Les ressentiments de l’aristocratie étaient auss indiscrets, aussi menaçants qu’ils furent, impuissants.

30

Ibid., II, р. 10.

31

Mém. de Malouet, II, р. 70.

32

Вооруженному все отдаетъ тотъ, кто (ему) въ справедливомъ отказываетъ.

33

Первый параграфъ деклараціи гласитъ (Bûchez et Roux, II. 13): «Le roi veut que l'ancienne distinction des trois ordres de l’État soit conservée en son entier comme essentiellement liée à la constitution de son royaume».

34

Seront nommément exceptées des affaires qui pourront êtres traitées en commun (то-есть въ общемъ собраніи всѣхъ представителей, гдѣ голоса подавались поголовно, а не по штатамъ) celles qui regardent les droits antiques et constitutionnels des trois ordres, la forme de constitution à donner aux prochains États Généraux, les propriétés féodales et seigneuriales, les droits utiles et les prérogatives honorifiques des deux premiers ordres.

35

«Les bienfaits que le roi accorde à ses peuples». On fut étonné qu’en parlant à la nation assemblée on ait fait dire au roi: «le roi veut, le ro ientend».

36

Увлекаясь своею склонностью къ натуралистическимъ сравненіямъ, Тэнъ прибавляетъ еще другую метафору: «Tel est le service auquel la hante classe est appropriée; il n’y a que ce haras spécial pour fournir une recrue régulière de chevaux de course et, de temps en temps, le coureur admirable qui dans la lice européenne gagnera le prix sur tous ses rivaux» II, p. 191.

37

Феррьеръ, впрочемъ, прибавляетъ къ словамъ, которыя приведены у Тэна, что это названіе не точно, ибо провинціальные дворяне вовсе не желали передать правленіе въ руки народа, а только извлечь его изъ рукъ министерской олигархіи. Mem., I, р. 2.

38

См. Ваbеаu, Le Village sous l'Ancien Régime, р. 118 sq. Въ этомъ сочиненіи находится много интересныхъ свѣдѣній о томъ, что можно назвать вліяніемъ демократическаго режима въ старой французской церкви, введеніе котораго приписывается Національному собранію.

39

Mémoires de Ferrières, р. 370.

40

Mém. de Férr., p. 350.

41

Сіесъ десять лѣтъ спустя проповѣдовалъ противоположный принципъ: la confiance vient d’en bas et le pouvoir d'en haut (снизу довѣріе, сверху власть), подготовляя возвышеніе Наполеона.

42

Mém. de Rivarol, 64. И Малуэ говоритъ съ своей точки зрѣнія не разъ о силѣ даннаго толчка. L’anarchie est sortie toute armée du cerveau de la multitude. Un seul mot — Légalité, a bouleversé les têtes и np. L'impulsion des masses est terrible и т. д., стр. 123.

43

Попытка указать на историческое значеніе сельской общины во Франціи и прослѣдить ея судьбу составляетъ предметъ изслѣдованія и заслугу упомянутаго нами сочиненія Babeau: Le village sous l’ancien régime.

44

Mém. de Riv., p. 103.

45

Mém. de Riv., р. 296.

46

Эта часть изслѣдованія Тэна имѣетъ особенное значеніе въ виду оптимизма и самообольщенія демократическихъ историковъ революціи, напримѣръ, Мишле, который восклицаетъ (I, 415) въ своей исторіи революціи: Un signe de cette foi forte, c’est que dans la détresse universelle parmi plus d’une émeute contre les impôts indirects, l’impôt direct fut régulièrement, religieusement payé.

47

Эта мысль высказана почти тѣми же словами у Ривароля: «Jadis l’honneur, le fanatisme et l’attachement à un parti décidèrent d’une révolution; mais de nos jours tout n’a été qu’avarice et calcul» (p. 325).

48

Щепетильность торжествующей демократіи по отношенію къ монарху, непосредственно переходившей отъ чувствительныхъ лояльныхъ фразъ къ грубымъ проявленіямъ самообожанія, обнаружилась уже въ самомъ началѣ революціи. Послѣ декретовъ 4 августа Національное собраніе приняло предложеніе привѣтствовать короля адресомъ за водвореніе во Франціи свободы и поручило составленіе адреса Тарже. Извѣстный педагогъ Кампе (авторъ Робинсона), бывшій въ этотъ день въ Собраніи, разсказываетъ, что какъ только Тарже произнесъ первыя слова адреса — «мы имѣемъ честь», его прервали неистовые крики: «не надо чести» и ораторъ былъ принужденъ сойти съ каѳедры и измѣнить редакцію адреса.

49

Мучитель и убійца 9-лѣтняго сына Людовика XVI, сосѣдъ и страстный поклонникъ Марата.

50

Типы якобинцевъ низшаго калибра можно найти въ мемуарахъ, напр., гр. Сегюра (I, 20. Комиссаръ, пришедшій арестовать его отца) и А. des Echérolles (Судьба одной дворянской семьи во время террора. Перев. Е. Ивановой. Въ приложеніи къ «Ист. Вѣстн.» и отдѣльно: Изд. Суворина 1882),

51

Мы считаемъ не лишнимъ привести изъ мемуаровъ Сегюра другое признаніе Дантона, не менѣе характерное. Послѣ сентябрьскихъ убійствъ, во время которыхъ Дантонъ занималъ мѣсто министра юстиціи, отецъ Сегюра выразилъ ему свое недоумѣніе относительно поводовъ и цѣли этихъ убійствъ. На это Дантонъ съ своей цинической откровенностью сказалъ ему: «Monsieur, вы забываете, съ кѣмъ вы говорите; вы забываете, что мы хулиганы (sommes de la canaille), что мы вышли изъ подонковъ, что съ нашими принципами мы скоро опять были бы туда водворены и что мы можемъ управлять, лишь наводя страхъ».

52

Слова въ ковычкахъ о климатѣ заимствованы Тэномъ у Мирабо-отца, уроженца южной Франціи; послѣднія слова — изъ брошюры одного участника марсельскихъ смутъ.

53

Письмо Дантона извлечено Тэномъ изъ архивныхъ дѣлъ.

54

Пашъ (Pache) изъ Ивердона, бывшій чиновникъ морского министерства и поклонникъ Руссо, открылъ въ 1790 году въ Парижѣ школу «цивизма». Ему приписываютъ изобрѣтеніе знаменитаго лозунга: Liberté, Égalité, Fraternité он la mort». Якобинцы, какъ извѣстно, опустили хвостъ этой блестящей кометы, но сохранили ея духъ. Въ октябрѣ 1792 года Пашъ былъ сдѣланъ военнымъ министромъ, по рекомендаціи г-жи Роланъ, которая скоро такъ въ немъ разочаровалась, что дала ему весьма нелестную кличку, указывавшую на его неспособность. Онъ взялъ себѣ въ начальники канцеляріи Одуена, молодого парижскаго викарія, бросившаго рясу и ораторствовавшаго по клубамъ о преступленіяхъ англійскаго правительства. Дюмурье, бывшій ранѣе военнымъ министромъ и командовавшій арміей въ министерство Паша, говоритъ, что онъ превратилъ его въ трущобу, гдѣ чиновники расхаживали въ обуви санкюлотовъ (sabots) среди связокъ дѣлъ и бутылокъ водки. О судьбѣ дочери Паша, Сильвіи, вышедшей замужъ за Одуена, см. А Sée. Episode révolutionnaire etc. 1910. Audouin, бывшій другъ Père Дюшена, умеръ въ 1837 г. роялистомъ.

55

Romains du lustre по аналогіи съ chevaliers du lustre — прозвище сидящихъ въ партерѣ подъ люстрой клакеровъ.

56

Т.-е. измѣнниками. Кобургъ (принцъ) состоялъ главнокомандующимъ союзной арміи противъ Франціи.

57

Тэнъ по отношенію къ Дюмону ссылается на рукописные замѣтки Малле-Дюпана. Мы имѣемъ теперь о Дюмонѣ обстоятельное изслѣдованіе Этіена Лами (Correspondant 10 и 25 апр. 1910 г.). Дѣятельность Дюмона служитъ прекрасной иллюстраціей того, какъ мало у иныхъ якобинцевъ терроръ обусловливался патріотическимъ увлеченіемъ, и вытекалъ прямо изъ партійныхъ страстей и разсчетовъ. Будучи комиссаромъ въ пограничномъ департаментѣ Соммы, Дюмонъ разстроилъ изъ такихъ разсчетовъ береговую защиту Франціи и удерживалъ при себѣ 26-й полкъ, который былъ нуженъ на границѣ. «Онъ и не думаетъ о защитѣ Франціи, а лишь о томъ, чтобъ républicaniser la France». Для этой цѣли всѣ должности и все оружіе должно перейти въ руки «чистыхъ», т.-е. якобинцевъ (les purs). Дюмонъ при этомъ любитъ веселость. Онъ хочетъ, чтобы терроръ забавлялъ (amuse). Нужно веселиться, чтобы не попасть въ списокъ неблагонадежныхъ (suspects); даже подозрительные должны быть веселы, чтобы не признавать себя виновными, и вездѣ пляшутъ по приказанію, даже въ темницахъ. Отозванный Комитетомъ общественнаго спасенія, Дюмонъ примкнулъ къ его противникамъ и игралъ видную роль въ эпоху термидоріанцевъ и при защитѣ Конвента противъ якобинской черни. При Консульствѣ и Имперіи онъ былъ подпрефектомъ Аббевиля, а послѣ возвращенія Наполеона съ Эльбы даже префектомъ — до Ватерлоо. Съ памятью Дюмона неразрывно связанъ отзывъ о немъ матери братьевъ Шенье: «Этотъ подлый (infáme) Дюмонъ — нечистый слѣдъ тѣхъ разбойниковъ, которые въ царство террора покрыли Францію слезами и кровью».

58

На основаніи показаній Беланже передъ Конвентомъ послѣ паденія террора.

59

Ради аналогіи укажемъ на то, что одно изъ собраній анархистовъ въ современномъ Парижѣ окончилось общей бранью и свалкой потому, что одинъ изъ ораторовъ по оплошности два раза позволилъ себѣ употребить слово «господа» (1895).

60

Bailleul, въ рѣчи 29 вентоза III года. Тэнъ, II, 67.

61

О Дантонѣ у насъ идетъ рѣчь подробнѣе въ ненапечатанномъ критическомъ обзорѣ исторіи революціи Мишле.

62

Черновая декрета Конвента о сокращеніи судебныхъ преній въ процессѣ жирондинцевъ, написана рукою Робеспьера.

63

Слова его коллеги, Мерлена изъ Тіонвиля.

64

1 Révue politique et littéraire, № 39. L’anarchie spontanée en 1789. Réponse à M. Taine par M. A. Gazier.

65

) A. Aulard. Taine — historien de la Révolution Française, p. 380.

66

La crise de l’histoire révolutionnaire — Taine et M. Aulard par A. Cochin. Archiviste. P. 1909.

67

Прив. у проф. Э. Гримма: «Политическіе Воззрѣнія Ип. Тэна». Авторъ признаетъ замѣчаніе Олара «совершенно неудовлетворительными и не свидѣтельствующими ни о пониманіи взглядовъ Тэна ни о достаточно внимательномъ изученіи относящагося къ вопросу матеріала ни о безпристрастіи». А инсинуаціи Олара, будто Тэнъ руководился прежде всего жаждою славы и т. д., «производятъ болѣе, чѣмъ странное впечатлѣніе» стр. 5. Также отрицательно отнесся къ Олару долго работавшій въ французскихъ архивахъ кіевскій проф. И. Н. Ардашевъ въ своей брошюрѣ «Нѣсколько словъ по поводу книги проф. Олара о Тэнѣ». Кіевъ. 1910. См. также статью А. Albert-Petit объ этомъ въ Revue des Deux Mondes. 1 сент. 1910.

68

Не довольствуясь обличеніемъ Тэна въ своей французской книгѣ, Оларъ воспользовался приглашеніемъ редакціи «Современнаго міра» (окт. 1908 г.), чтобы предостеречь русскихъ читателей отъ ошибокъ и заблужденій Тэна; и въ виду этого будетъ не лишнимъ разсмотрѣть эту новую попытку сокрушить авторитетъ Тэна во славу якобинцевъ. Нѣсколько неосторожно со стороны Олара указаніе на недоброжелательный отзывъ о его книгѣ со стороны нѣсколькихъ французскихъ газетъ, одна изъ которыхъ, упоминая о публичныхъ курсахъ, послужившихъ матеріаломъ для книги, замѣчаетъ: «Три зимы подъ-рядъ шайка экзотическихъ растакуэровъ поддерживала своими аплодисментами всѣ нападки педанта». — Подъ растакуэрами французы разумѣютъ бродячихъ иноземцевъ, наполняющихъ залы публичныхъ лекцій. Главная за дача и въ этой статьѣ Олара въ томъ, чтобы отнять у Тэна авторитетъ научнаго изслѣдователя. Въ національныхъ архивахъ Тэнъ, по увѣренію Олара, обращался только къ тѣмъ серіямъ дѣлъ, которыя были ему указаны архивистами, мало компетентными въ исторіи революціи, при чемъ Тэнъ «откидывалъ съ презрѣніемъ, а иногда съ бѣшенствомъ, документы, служившіе къ чести или возвеличенію революціи, и отбрасывалъ лихорадочной, злобной рукой бумаги, противорѣчившія его положеніямъ». — Оларъ имѣлъ «мужество и нескромность» прослѣдить работу Тэна и замѣтилъ, что большею частью въ картонахъ архива не было того, что Тэнъ будто бы нашелъ тамъ, а если и было, то противорѣчило тому, что Тэнъ утверждаетъ.

Ссылки Тэна на картоны архивовъ, или страницы книги такъ часто ошибочны, по словамъ Олара, что статистикъ пришелъ бы, пожалуй, къ заключенію, что ссылки Тэна въ громадномъ большинствѣ случаевъ фальшивы. Ссылки у Тэна часто бываютъ съ пропусками, "почти всегда тенденціозными». — Въ виду этого Оларъ выражаетъ желаніе, чтобы кто-нибудь изъ поклонниковъ Тэна провѣрилъ сотню его ссылокъ, и пусть осмѣлятся тогда утверждать, что Тэнъ въ качествѣ ученаго заслуживаетъ довѣрія. Увы! когда Оларъ выражалъ это желаніе, онъ не подозрѣвалъ, что архивистъ Кошенъ такъ скоро его исполнитъ и придетъ къ непріятнымъ для него результатамъ. Осуждая архивный матеріалъ, собранный Тэномъ, Оларъ бракуетъ и прочіе источники, которыми онъ пользовался. Тэнъ, говоритъ Оларъ, рисуетъ свои «картины ужаса» на основаніи мемуаровъ, написанныхъ много позднѣе, не подозрѣвая, что воспоминанія авторовъ, когда они брались за перо, ужо потерпѣли измѣненіе; — Оларъ указываетъ при этомъ на Говерноръ Морриса (въ русскомъ переводѣ онъ названъ губернаторомъ) — и Малле Дюпана, не подумавъ о томъ, что оба эти лица писали не воспоминанія, а какъ очевидцы. Оларъ полагаетъ, что Тэнъ отдавалъ предпочтеніе этимъ двумъ авторамъ, потому что они были враждебны французской революціи, и ставитъ ему въ упрекъ, что «ему кажется заслуживающимъ презрѣнія все, что говорилъ о революціи Клотсъ, за то, что тотъ любилъ революцію». — Но что же могъ бы Тэнъ извлечь изъ Клотса, этого несчастнаго барона, котораго его землякъ, гейдельбергскій профессоръ Гейсеръ называетъ «истымъ представителемъ взбѣсившагося нѣмецкаго космополитизма» и котораго якобинцы казнили за его рѣчи объ универсальной республикѣ человѣчества! Въ своей русской статьѣ Оларъ обращается съ Тэномъ еще безцеремоннѣе, чѣмъ въ французской книгѣ. Упрекая его, напр., въ неправильныхъ обобщеніяхъ, Оларъ приписываетъ ему слѣдующее нелѣпое соображеніе: «Если какой-нибудь аристократъ получилъ въ 1793 г. въ Тулузѣ ударъ палкой, то всѣ аристократы, въ теченіе всей революціи, повсюду получали палочные удары», и на этомъ основаніи говоритъ, что еслибы даже эрудиція Тэна была безупречна въ частностяхъ, то постоянное примѣненіе незаконныхъ обобщеній отняло бы всякую историческую цѣнность у его книги.

Опредѣляя содержаніе книги Тэт, Оларъ впадаетъ въ противорѣчіе: то онъ говоритъ, что ея содержаніе — «мелкіе, но знаменательные факты, т. е. сотни анекдотовъ, устрашающихъ или комическихъ, годныхъ для возбужденія ненависти или презрѣнія къ людямъ и идеямъ французской революціи». То Оларъ жалуется, что книга Тэна даетъ лишь гражданское поученіе, что это «литературная фантазія, обманчивая показная эрудиція». — Былъ ли Тэнъ недобросовѣстенъ, спрашиваетъ по этому случаю Оларъ? — «Да, говоритъ Нордау!» восклицаетъ Оларъ. Максъ Нордау! Вотъ такъ судья! Какъ мало можно положиться на его собственную добросовѣстность, онъ доказалъ своими разсужденіями о московскомъ бунтѣ въ декабрѣ 1905 г. («Neue Freie Presse 1 янв. 1906 г.»). Мы предпочитаемъ сослаться на отзывъ болѣе компетентнаго судьи — Фаге. (Politiques et moralistes du XIX sc. III. 237). «Основное свойство Тэна — честность. La faculté maîtresse de Taine, c’était la probité. — Онъ имѣлъ отвращеніе не только ко всякой лжи, но ко всякому шарлатанству, даже къ тѣни шарлатанства, Онъ до страсти любилъ точность; это была въ высшей степени честная натура — esprit loyal. Самъ Оларъ, впрочемъ, не придаетъ значенія мнѣнію Нордау. На его: «да — недобросовѣстенъ», онъ отвѣчаетъ нѣтъ: «Нѣтъ, Тэнъ ошибался наивно, по легковѣрію и довѣрчивому прямодушію… Свойство неточности, которымъ надѣлила его какая-то фея-волшебница, я объясняю гордостью ума… любовью къ литературной славѣ, желаніемъ поразить читателя, лихорадочнымъ нетерпѣніемъ, не позволявшимъ ему читать со вниманіемъ: Но всего этого мало. Приходится говорить почти о патологическомъ состояніи». Однако въ русской статьѣ у Олара являются какъ бы проблески сознанія, что онъ неправъ. Онъ подозрѣваетъ, что его обвинятъ въ безтактности даже люди однихъ съ нимъ взглядовъ, и онъ предвидитъ, что «къ нему примѣнятъ поговорку, что онъ «искалъ насѣкомыхъ на шкурѣ льва».

69

Gehri. Les prisons russes, 1909. p. 312. Авторъ этой книги молодой швейцарецъ, попавшій въ Россію въ эпоху «освобожденскаго» движенія и унесенный революціоннымъ вихремъ въ Сибирь, откуда онъ бѣжалъ черезъ Японію. Обладая большою наблюдательностью, онъ даетъ въ своей книгѣ интересное изображеніе среды, въ которой онъ вращался — той среды, которую Тэнъ такъ мѣтко характеризовалъ въ одномъ изъ самыхъ раннихъ своихъ писемъ какъ толпу «догматиковъ, — полузнаекъ (demi-savants), обрѣтающихся между невѣжественной крестьянской средой и мыслителями, руководящимися философскими идеями и своими историческими познаніями. Изъ этой-то толпы выходятъ всѣ опасные честолюбцы; все зло идетъ отъ нихъ, ибо, не обладая темнымъ, но вѣрнымъ инстинктомъ простого человѣка и безошибочной наукой, они лишены того, чѣмъ держатся человѣческія общества и что можетъ служить руководящимъ рулемъ въ революціяхъ».

70

Mem. de M-me de Chastenay, I, 212. Эти мемуары, помимо картинъ провинціальнаго террора съ указаніемъ часто случайныхъ поводовъ, приводившихъ людей въ тюрьму и на эшафотъ, или спасавшихъ ихъ — интересны по обилію наблюденій и характеристикъ разныхъ лицъ со стороны террористовъ или ихъ жертвъ.

71

Это очень хорошо проведено Оларомъ въ его Eloquence Parlementaire. Les Orateurs de la Lég. et de la Convention». T. III.

72

Злодѣй боится себя и бѣжитъ отъ себя; онъ предается удовольствіямъ, стараясь забыть себя; онъ озирается безпокойнымъ взоромъ, ища предмета для своего развлеченія.

73

Посредствомъ формулы: le pouvoir vient d'en haut, la confiance vient d’en bas.

74

Les principes sont pour les écoles, l’intérêt est pour l’État. Sor., t. IV p. 275. Bailleul, t. I, p. 410.

75

На тѣсную связь между принципомъ «всеобщаго голосованія» и «всеобщаго ополченія» и роль якобинцевъ въ проведеніи этого принципа во Франціи указалъ Тэнъ въ книгѣ о Наполеонѣ (стр. 288). Старая монархія не знала идеи всенародной военной службы и примѣняла принципъ набора лишь по отношенію къ милиціи, противоположной арміи, и то допуская при этомъ всевозможныя льготы и дозволяя цѣлымъ городамъ откупаться. Дѣйствующая же армія была вся навербована.

76

А. Sorel, L’Europe et la Rév., t. III, p. 184.

77

А. Sorel, t. IV, р. 316.

78

Sorel, t. III, р. 75.

79

Комиссаръ Ферри, членъ Конвента, совѣтуя революціоннымъ клубамъ департамента Шера посылать женщинъ косить жатву вмѣсто взятыхъ въ армію мужчинъ, писалъ: «Не щадите, братья и друзья, праздныхъ мужчинъ и женщинъ, этихъ паразитовъ общества».

80

Souvenirs de А. Tocqueville. 2 éd. 1893, р. 153.

81

Aulard. Recueil des actes du Comité de Salut Public, avec la correspondance des représ. en mission. T. Il, p. 532.

Content

Французская революція 1789–95 г. въ освѣщеніи И. Тэна
Съ портретомъ И. Тэна и 32 портретами и иллюстраціями

Предисловіе

Глава первая

Историки Революціи

1. Предшественники Тэна

2. Тэнъ и революція 1789 года

Глава вторая

Старый порядокъ

Глава третья Анархія

1. Анархія стихійная

2. Анархія узаконенная

Глава четвертая

Завоеваніе Франціи якобинцами

1. Законодательное собраніе

2. Конвентъ до 2 іюня 1793 г

Глава пятая

Владычество якобинцевъ

Глава шестая

Якобинскій судъ надъ Тэномъ

Глава седьмая

Якобинцы въ исторической перспективѣ

1