аль-Джабарти Абдуррахман

Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хронике событий. [Полная версия в 3-х томах.]

Ал-Джабарти Абд Ар-Рахман

Аджаиб Ал-Асар Фи-т-Тараджим Ва-л-Ахбар

Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хронике событий

Полная версия в 3-х томах

1 том. Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Египет в канун экспедиции Бонапарта. М. Наука. 1978.

2 том. Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Египет в период экспедиции Бонапарта. М. Глав. ред. вост. лит. 1962.

3 том. Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Египет под властью Мухаммеда Али. М. Глав. ред. вост. лит. 1963.

“Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хронике событий” — сочинение выдающегося историка Египта нового времени Абд ар-Рахмана ал-Джабарти (1756–1825), современника последних мамлюкских беев османского периода как Ибрахим Катхода ал-Каздоглу, 'Али-бея по прозвищу Балут Кабан и других, очевидца вторжения Наполеона в Египет и основных преобразований Мухаммеда 'Али, — занимает особое место в ряду восточных хроник. История первой четверти XIX в. в ней дана в яркой, обличительной форме. Она содержит много данных, вскрывающих действительное положение египетского крестьянства, что, как правило, замалчивалось в литературе, трактовавшей события того времени. Вся совокупность исторических и бытовых условий Египта этого периода отражена в тропике с исключительной полнотой. Поэтому изучение новой истории Египта, особенно его экономического развития при Мухаммаде 'Али, невозможно без привлечения этого первоклассного источника. Таким образом, можно констатировать, что «Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хронике событий» представляет собой наиболее ценный источник для изучения Египта в новое время.

Абд ар-Рахман ал-Джабарти родился в 1167/1753 г. Ал-Джабарти — выходцы из Эфиопии, из области Джабарт (королевство Шоа), куда рано стал проникать ислам, вследствие чего джабартийцами было принято называть жителей Эфиопии, принявших ислам. Эмигрантский поток эфиопов-мусульман издавна шел в Мекку, Медину и Каир, где в ал-Азхаре, подобно студентам-богословам из других частей мусульманского мира, дакабартийцы имели свое землячество (по-арабски ривак).

Предок историка — шейх 'Абд ар-Рахман — переселился в Египет в начале X в. хиджры (XVI в. н. э.). В ал-Азхаре 'Абд ар-Рахман возглавил ривак джабартийцев. После смерти 'Абд ар-Рахмана на протяжении следующих трех столетий функции главы ривака выполняли его потомки.

Хроника ал-Джабарти долго была под запретом. Перипетии связанные с печатанием хроники, нельзя рассматривать изолированно от факта насильственной смерти ее автора. По многочисленным слухам, истинным виновником смерти ал-Джабарти считали Мухаммада 'Али. В библиографической заметке к французскому переводу приводится одна из версий, согласно которой Мухаммад-бей дафтардар “по питаемому им злопамятству в отношении Джабарти внушил Мухаммаду 'Али, что в составленной Джабарти хронике образ действий правителя Египта подвергается язвительной критике. Тогда паша приказал одному из своих агентов похитить несколько отрывков хроники, которые дали бы ему возможность самому убедиться в слышанном. Мухаммад 'Али действительно удостоверился в том, что осторожность по отношению к нему автором не была соблюдена, и в пылу гнева паша поручил своим слугам избавить его от этого хрониста.

'АДЖА'ИБ АЛ-АСАР ФИ-Т-ТАРАДЖИМ ВА-Л-АХБАР

(1776–1798)

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хронике событий» замечательного историографа Абд ар-Рахмана ал-Джабарти (1756–1825) представляет собой наиболее ценный источник для изучения Египта в новое время. Хроника ал-Джабарти — произведение, позволяющее воссоздать картину общественно-политического развития страны рубежа веков. Привлекавшая к себе внимание с давних пор, хроника имеет значительную литературу.

Есть основание полагать, что европейцы — современники хрониста уже имели доступ к рукописи хроники. Известное издание «Histoire scientifique et militaire de l'expedition francaise en Epypte» («Научная и военная история французской экспедиции в Египет»), вышедшее в тридцатых годах прошлого века, многим обязано ал-Джабарти. В труде Ж. Марселя 1 находим строки, почти дословно воспроизводящие соответствующие места хроники ал-Джабарти (т. II).

Экземпляром хроники располагал Э. Лейн, посетивший Египет вскоре после смерти ал-Джабарти и давший высокую оценку его труду 2. Сведения об ал-Джабарти могут быть почерпнуты у Б. Дорна 3, у У.-Я. Зеетцена 4, Джирджи Зайдана 5, [6] А. фон Кремера 6, в предисловии к французскому переводу хроники 7, в словаре Ж. Саркиса 8 и др.

Возросший в современном Египте интерес к мусульманскому прошлому усилил внимание к хронике ал-Джабарти. Естественно, что за последние десятилетия в Египте много сделано для исследования жизни и деятельности ал-Джабарти, истории написания его хроники. Мы имеем в виду в первую очередь труды Махмуда аш-Шаркави 9 и Халила Шайбуба 10. Махмуд аш-Шаркави существенно пополняет представления об ал-Джабарти и его хронике. В обширной вводной главе труда аш-Шаркави много места отведено предкам ал-Джабарти, и прежде всего его отцу Хасану ибн Бурхан ад-Дину, которому принадлежало особое место в арабской науке того времени. Сообщая основные биографические данные об ал-Джабарти, Махмуд аш-Шаркави характеризует общественное положение хрониста, его роль и политической жизни мам-люкского Египта. Чрезвычайно полезна глава, в которой характеризуется роль ал-Азхара в общественной и культурной жизни страны. Работа аш-Шаркави, по существу, представляет собой очерк жизни и деятельности ал-Джабарти; она излагает историю составления хроники, анализирует принципы, положенные в ее основу. Автор указывает источники, которыми пользовался ал-Джабарти, устанавливает, что хронист хорошо знал арабскую историографию.

Серьезное внимание в Египте уделено популяризации труда ал-Джабарти: осуществлено издание хроники в извлечениях, небольшими иллюстрированными выпусками 11. Для облегчения пользования хроникой Гастон Виет, много лет работавший в Каире, составил указатель собственных имен и географических названий хроники 12. [7]

Ни один современный исследователь Ближнего Востока не может пройти мимо этого источника, о чем наглядно свидетельствуют труды С. Шоу, Х. А. Р. Гибба и Х. Бовена, А. Н. Поляка, Д. Айалона, содержащие многочисленные ссылки на соответствующие тома хроники.

Весь комплекс проблем, связанных с введением в научный оборот хроники ал-Джабарти, поднят в статьях Д. Айалона. Определяя место ал-Джабарти в арабской историографии, он отмечает, что хроника по богатству содержания превосходит все другие мусульманские источники XVIII–XIX вв., а ее создатель был самым выдающимся из историков-арабов в новое время 13.

В своих специальных статьях, посвященных изучению мамлюкских институтов, эволюции их структуры и функций, Д. Айалон, сопоставляя мамлюкский султанат с Османским Египтом, подчеркивает, что изучение последнего возможно главным образом благодаря хронике ал-Джабарти, которая дает возможность выделить типичные черты мамлюкского общества.

Так, например, Д. Айалон отмечает усиление соперничества и борьбы между различными мамлюкскими кликами в Османском Египте по сравнению с положением в мамлюкском султанате. Причину он усматривает в отходе от одного из важнейших принципов мамлюкской организации, заключавшегося в том, что ранг и положение мамлюка не могли передаваться по наследству сыну. В мамлюкском султанате лишь в редких случаях сын эмира мог рассчитывать на включение в правящий класс. В Османском же Египте очень большое количество сыновей эмиров возводилось в ранг беев и санджак-беев. К этому принципиально важному выводу исследователя подводит анализ данных хроники ал-Джабарти 14. Данные, свидетельствующие об отступлении от ранее установленного порядка подготовки мамлюков (т. II и IV), позволяют исследователю рассматривать это как признак начавшегося упадка мамлюкских институтов.

Хроника проливает свет на характер взаимоотношений мамлюков как друг с другом, так и с их патроном, вскрывает самую сущность хушдашийи, определяемую общностью интересов [8] и единением, что, однако, не означало постоянного мира между мамлюками. В пределах хушдашийи шла борьба мамлюков друг с другом за преобладающее положение. Этим и знаменательна история Османского Египта, наполненная соперничеством, предательством, массовыми убийствами.

Весьма важные сведения хроника содержит о политическом весе и влиянии улемов и шейхов. Они выступали советниками эмиров, посредниками в их борьбе друг с другом. Эмиры, как правило, подчинялись решениям улемов (т. IV, рус. пер., с. 49).

Хотя главное внимание в хронике уделено политической истории, мы находим в ней немало сведений о внутренней и внешней торговле, ремесле, налоговом обложении, внутреннем положении в стране, повседневной жизни народа.

* * *

Ал-Джабарти начинает второй том с описания политического устройства Египта… И неосведомленному читателю сразу становится ясным зависимое положение страны от Османской империи: перечень правителей начинается с турецкого султана Абд ал-Хамида (1774–1789).

После турецкого завоевания султан считался верховным собственником земель и вод Египта, мог распоряжаться жизнью и имуществом египтян. Его наместником был паша, назначаемый Портой. Управление осуществлялось совместно с диваном, паша представлял интересы Порты В его обязанности входило ставить диван в известность об указах Порты (официально они составлялись на имя дивана), обеспечивать поступление дани, предупреждать чрезмерное усиление правящей клики, поддерживать наиболее приемлемое для Константинополя равновесие политических сил. Турецкому паше противостояли входившие в диван бей, возглавлявшие двадцать четыре провинции Египта, и их выборный глава — шайх ал-балад. В состав дивана входили также военачальники шести больших корпусов, оставленные в свое время османами в стране для поддержания власти Порты.

Турецкое владычество в Египте ознаменовалось экономическим упадком, усилением социально-политического гнета.

С превращением Египта в провинцию Османской империи весь поземельный налог, именуемый мал ал-хурр, делился на три части: мири — часть, посылавшаяся в качестве дани султану, кашифийа, — часть, собираемая на содержание провинциальной [9] администрации, ифа'из — остаток, составлявший чистый доход мултазимов — помещиков.

Осуществление суверенных прав Порты в Египте с середины XVIII в. в значительной мере носило номинальный характер. Власть пашей оттеснялась на задний план, беи же стали приобретать все большее значение. По тем или иным мотивам члены дивана стали отвергать распоряжения паши; все гражданские и политические акты вступали в силу лишь после их одобрения беями.

Паша превратился в пленника беев, которого можно было смещать, изгонять. Считалось, что паша назначает правителей провинций, — на самом же деле он должен был санкционировать. изменения, произведенные местным диваном. Последний решал вопросы помещичьего землевладения. В XVIII в. бей владели большей частью земель и фактически правили страной. Они присваивали себе большую часть мири и отправляли султану лишь некоторую долю причитавшейся суммы, и то нерегулярно.

Подразделявшиеся на ряд клик, мамлюки вели ожесточенную борьбу между собой, стремились использовать свое положение для самого беззастенчивого обогащения путем непомерного усиления эксплуатации феллахов и горожан, путем их прямого ограбления и разного рода вымогательств (см. т. II, с. 38, 83–84).

Материалы второго тома ал-Джабарти вскрывают всю порочность мамлюкского образа правления, позволяют воспроизвести картину разорения Египта усиливавшимся налоговым гнетом, контрибуциями, прямым ограблением жителей. На состоятельные слои населения беспрерывно обрушивались принудительные займы.

По свидетельству ал-Джабарти, искусство управления мамлюков сводилось лишь к умению добывать деньги, пуская в ход оружие. Феодальный грабеж принимал катастрофические размеры. Из-за жестокостей, сопровождавших сбор налогов, бесчисленных дополнительных поборов, частых конфискаций вьючных животных деревни опустошались, посевы забрасывались (см. т. II, с. 102–104). Развитие торговли и ремесла тормозилось отсутствием у купечества и ремесленников уверенности в возможности пользоваться своими доходами. Грабеж и всяческие ухищрения при вымогательстве денег были главной двигательной пружиной мамлюкской феодальной администрации.

Во второй половине XVIII в. Египет знал довольно развитые рыночные отношения, оживленную торговлю на городских [10] рынках; между различными районами существовали прочные торговые связи.

В Нижнем Египте рента-налог уже принял денежную форму, а в Верхнем Египте преобладала натуральная.

Верхний Египет поставлял в Каир зерно, сахар, бобы, льняное масло, скот, шерсть, пряжу, а покупал здесь ткани, мыло, рис, утварь и другие изделия.

Оживленный характер носила торговля с Сирией, Магрибом, Аравией, Суданом. Изготовление шелковых, хлопчатобумажных и льняных тканей пелось мануфактурным способом на началах разделения труда. Но систематический грабеж египеттской деревни, отсутствие гарантии собственности владельцев мастерских, ремесленников и купцов сужали внутренний рынок.

Подненныс записи ал-Джабарти воспроизводят картину египетской действительности, в определенной мере известной по описаниям Египта иностранными путешественниками. Энциклопедист К. Ф. Вольней, побывавший и Египте в конце XVIII в, писал: «Иностранцу, приехавшему в Каир, бросается и глаза общий вид разрушений и нищеты. Толпы, теснящиеся на улицах, поражают своим» безобразными рубищами и отталкивающей наготой. Верно, что вместе с тем встречаются богато одетые всадники, но этот контраст роскоши еще больше подчеркивает зрелище бедности.

Все, что видишь и слышишь, говорит о том, что находишься в стране рабства и тирании. Только и разговоров, что о гражданских треволнениях, о нужде, вымогатсльстве денег, избиениях и убийствах. Никакой безопасности жизни и имущества. Кровь человеческая проливается подобно бычьей. Правосудие осуществляется без каких-либо формальностей. Ночные патрули при своих объездах судят, выносят приговоры и тут же мигом приводят их в исполнение. Они разъезжают в сопровождении палача — по первому же приказу голова несчастного падает в кожаный мешок». Дальше следует описание царившего в Египте произвола, стимулируемого жадностью власть имущих, описание растления нравов на этой почве, всеобщего сыска и доносительства.

* * *

Вторая половина XVIII в. — один из наименее изученных у нас периодов истории Египта (в советской историографии нет специальных работ, в которых была бы изложена хотя бы политическая история этого периода). Хроника ал-Джабарти [11] изобилует многочисленными экскурсами в историческое прошлое страны, воссоздающими политическую обстановку, характеризующуюся непрерывными междоусобицами.

Вот как, по материалам хроники, выглядит ход событий в Египте с середины XVIII в. В 1744 г. глава одного из оджаков Ибрахим Катхода ал-Каздоглу (о нем см. т. II, с. 220 и 221) захватил власть./Выдвигая своих мамлюков, он достиг того, что из двадцати четырех правящих беев шесть принадлежало к его дому, это обеспечивало ему доминирующее положение. Могущество Ибрахима Катходы поддерживалось Ридван-беем, стоявшим во главе другой мамлюкской клики — дома Джулфийа.

Ибрахим Катхода добился того, что место паши оставалось подолгу вакантным, указы султана игнорировались, а дань, причитавшаяся султанской казне, в значительной мере присваивалась им самим. Он продолжал увеличивать свои отряды и прибирал к рукам оджаки.

Ибрахим Катхода умер в 1754 г. После его смерти междоусобицы вспыхнули с новой силой — первой жертвой пал Ридван Джулфийа; после гибели последнего дом ал-Каздоглийа занял монопольное положение в качестве правящей силы. Но непрерывная борьба между его разными кланами препятствовала внутриполитической стабилизации Египта. Эта многолетняя борьба завершилась приходом в 1763 г. к власти 'Али-бея по прозвищу Балут Кабан (1728–1773) — он стал шайх ал-баладом. 'Али-бею предстояло оградить себя от попыток переворота, исходивших от таких же, как и он, мамлюков Ибрахима Катходы. 'Али-бей стал расширять число своих приближенных. Первым он выдвинул мамлюка Ибрахима Катходы — Исмаил-бея (см. т. II, с. 219, 220; т. III, с. 171), а затем своего мамлюка — Мухаммад-бея по прозвищу Абу-з-Захаб.

Умножив число своих сторонников, 'Али-бей обрушился с репрессиями на возможных соперников. Одной из первых жертв оказался 'Абд ар-Рахман Катхода — его бывший патрон и союзник. Он был сослан в Хиджаз (см. т. II, с. 5–8).

Противостоявшего 'Али-бею Салиха-бея выслали в Газу, а в 1765 г. он бежал в Верхний Египет, где установил дружественные отношения с могущественным здесь главой бедуинов — шейхом Хумамом. Верхний Египет, как и прежде, стал центром притяжения преследуемых в Каире. 'Али-бей направил туда карательную экспедицию во главе с Хусайн-беем Кашкашем — бывшим мамлюком Ибрахима Катходы. Но Хусайн-бей обратился против 'Али-бея, возвратился в Каир и [12] осадил его дом. Оставленный своими приближенными, 'Али-бей вынужден был бежать в Сирию. Власть в Каире захватил Хусайн-бей Кашкаш и бывший шайх ал-балад Халил-бей. Последний сразу же выступил в Верхний Египет против Салих-бея.

'Али-бей воспользовался этим, имеете со своими приближенными в 1766 г. вступил в Каир и занял резиденции своих противников. Он послал и Верхний Р. гипет Мухаммада Абу-з-Захаба с экспсдицией для борьбы с эмирами. 'Али-бей использовал обьдединенные силы шейха Хумама и Салих-бея, чтобы разбить Халил бея и Хусайн-бея Кашкаша. Последние бежали в конце 1767 г. в Газу. Здесь они подготовили вторжение в Египет весной 1768 г. Состоявшееся у Мансуры сражение завершилось поражением 'Али-бея. Экспедиции, посланной против Халил-бея и Хусайн-бея Кашкаша под командованием Мухаммада Абу-з-Захаба, удалось расправиться с ними. Начались репрессии против приближенных-высылка знати Каира в Верхний Египет, Файюм и в Хиджаз. Осуществлялись карательные экспедиции против бедуинских племен. Стали жертвой репрессии и бывшие союзники 'Али-бея: осенью 1768 г. убит Салих-бгй, а через год — шейх Хумам.

'Али-бей стал правителем Египта. Но его отношения с Портой и ее наместником в Каире становились все напряженнее. 'Али-бей стремился к полной независимости от Османской империи.

В ноябре 1768 г. паша-наместник султана в Египте— попытался организовать восстание против 'Али-бея. Последний низложил пашу, изгнал его, провозгласив себя каймакамом, сочетая, таким образом, в своем лице не только главу египетской администрации, но и наместника султана. 'Али-бей отказался платить дань в султанскую казну и отчеканил собственную монету (см. т. IV, с. 313). Летом 1769 г. в Каир приехал вновь назначенный паша, но спустя несколько недель бей его свергли. Порта, воевавшая с Россией, вынуждена была терпеть. Этим 'Али-бей и воспользовался. Он предпринял поход против бедуинов Верхнего Египта. Экспедицию возглавлял Мухаммад-бей Абу-з-Захаб. Успех этого предприятия окрылил 'Али-бея, у него появились далеко идущие планы. Тем не менее вначале он колебался открыто порвать с Османской империей.

В 1770 г. 'Али-бею представилась возможность оказаться полезным султану и в то же время сделать первый шаг в [13] осуществлении задуманных им планов. Порта поставила перед 'Али-беем задачу положить конец междоусобицам в Хиджазе, упрочить там власть султана. 'Али-бей отправил в Хиджаз большую экспедицию под началом Мухаммад-бея Абу-з-Захаба. Уладив дела в Мекке, Абу-з-Захаб заменил османского правителя в Джидде мамлюкским беем Хасаном ал-Джиддави (см. т. III, с. 171–172). Господство 'Али-бея было, таким образом, обеспечено не только в Египте, но и над городами, священными для всех мусульман. 'Али-бей, располагавший конными отрядами численностью около восьми тысяч мамлюков, счел момент благоприятным для завоевания Сирии. В осуществлении плана этого завоевания верным союзником 'Али-бея стал правитель Галилеи и Акки шейх Захир ал-'Омар.

Египтяне надеялись, вероятно, и на восстание задавленных турецкими правителями дамаскинцев. В июле 1770 г. русская эскадра под командованием Алексея Орлова уничтожила турецкий флот в Чесменской бухте. В этих услових 'Али-бей счел за благо вступить в переговоры с командующим русским флотом, рассчитывая на его помощь.

В декабре 1770 г. из Египта в Сирию отправилась экспедиция под началом Исма'ил-бея. Объединившись с силами шейха Захира, они направились. к Дамаску. Но в решающий момент Исма'ил-бей отказался атаковать город и отвел свои отряды в Яффу. Это позволило 'Осман-паше, турецкому правителю Дамаска, укрепиться. 'Али-бей послал вторую экспедиции) под командованием Мухаммад-бея Абу-з-Захаба. Совместно с шейхом Захиром они летом 1771 г. заняли Палестину, разгромили войска 'Осман-паши и заняли Дамаск. Но и на этот раз плоды победы не могли быть использованы из-за внезапного отступления Мухаммад-бея Абу-з-Захаба, которого Осман-паша запугал грядущим возмездием со стороны Порты. Мухаммад-бей Абу-з-Захаб в 1771 г. вывел египетские войска из Сирии, а в январе 1772 г. отправился в Верхний Египет, группируя вокруг себя всех недовольных 'Али-беем. Последний послал против него карательный отряд под началом Исма'ил-бея, но тот присоединился к Мухаммад-бею Абу-з-Захабу. Восставшие в апреле 1772 г. нанесли поражение 'Али-бею, вынудив его бежать в Палестину к шейху Захиру.

Правителем Египта стал Мухаммад-бей Абу-з-Захаб. 'Али-бей, остававшийся у шейха Захира, все еще помышлял о походе на Каир. начале 1773 г. он получил от представителей каирской знати письма, написанные под давлением [14] Мухаммад-бея Абу-з-Захаба. 'Али-бея звали в Каир, обещая содействие в борьбе против соперника. Это было ловушкой, в которую 'Али-бей попался. Не дожидаясь обещанной Россией помощи, он отправился и Египет. В мае 1773 г. и восточной части Дельты, у ас-Салахнии, дорогу его небольшому отряду преградили войска Абу-з-Захаба, нанесшие ему поражение. Плененный 'Али-бей спустя несколько дней скончался от ран.,

Интересна общая оценка замыслов и деятельности 'Али-бея, данная уже упоминавшимся Вольнеем, который усматривал причины поражения 'Али-бея в безмерных увлечениях завоеваниями, истощившими его казну, и в пренебрежении вопросами внутреннего управления. То, что завоевания были не его личными успехами, а достижением его фаворитов, сказывалось на престиже 'Али-бея, а чрезмерно щедрое вознаграждение фаворитов подготавливало почву для мятежей против него же.

Вольней отмечал безучастное отношение народа Египта к широким планам 'Али-бе'я. "Добром его не вспоминают", — писал Вольней. Последнее подтверждаются и высказываниями ал-Джабарти (см. т. 11, с. 7). Вольней с основанием относит это за счет тяжелого положения народа, которому кроме жертв мало что могли дать завоевания 'Али-бея. К тому же в 1770—71 г. страну поразил сильнейший голод. Стремление 'Али-бея стать независимым правителем потерпело неудачу, но он был первым, кто попытался оторвать Египет от Османской империи. Прямым следствием восстания 'Али-бея явилось дальнейшее серьезное ослабление зависимости Египта от Порты.

Эпопея 'Али-бея в какой-то мере предопределила дальнейший ход событий. Потребовалась известная историческая перспектива, чтобы в суровых репрессиях 'Али-бея против соперников-мамлюков усмотреть их физическое истребление Мухаммадом 'Али в 1811 г., а в походе в Хиджаз — войну Мухаммада 'Али с ваххабитами в той же Аравии, в попытках завоевания Сирии — катастрофические поражения, нанесенные Мухаммадом 'Али Порте. В свете наметившегося в первую десятилетия XIX в. процесса образования в Египте независимого централизованного крепостнического государства все последовавшее за смертью 'Али-бея выглядит незначительным эпизодом.

Мухаммад-бей Абу-з-Захаб, захватив власть, сделал все, чтобы снискать милость Портье Предательство по отношению к 'Али-бею он объяснил стремлением отомстить за попранные [15] тем прерогативы власти султана. Демонстрируя свою лояльность Порте, Мухаммад-бей переслал в Стамбул дань за все шесть лет, в течение которых она уже не выплачивалась. Он изъявил готовность обрушиться на шейха Захира, продолжавшего бороться против султана. Это предложение было принято, а сам Мухаммад-бей, ставший после смерти 'Али-бея шайх ал-баладом, получил от Порты назначение и в качестве паши Египта — наместника султана.

В 1775 г. Мухаммад-бей Абу-з-Захаб предпринял поход против шейха Захира и вторгся в Палестину. В разгар кампании, после взятия Газы, Яффы и Акки, Мухаммад-бей внезапно умер. Его наперсник Мурад-бей поспешил возвратиться и Египет.

Десятилетие после смерти Мухаммад-бея заполнено острой борьбой за власть внутри клана ал-Каздоглийа. Основным соперником был Исма'ил-бей, противостоящий двум бывшим мамлюкам Мухаммад-бея — Ибрахим-бею и упомянутому Мурад-бею.

Несмотря на домогательства власти со стороны Ибрахим-бея и Мурад-бея, Мухаммад-бею Абу-з-Захабу на посту шайх ал-балада наследовал Исма'ил-бей. Он был последним хушдашем из дома Ибрахима Катходы и приближенным 'Али-бея. Он не одобрял преследование Абу-з-Захабом немногих оставшихся представителен дома ал-Каздоглийа. В самом начале своего правления Исма'ил-бей дал им возможность возвратиться в Египет и восстановил их в том положении, какое они занимали при 'Али-бее, Среди них Исмаил бей искал опору против соперников. Его поддерживал Хасан-бей ал-Джиддави. Атаки на крепость, уже занятую Мурад-беем и Ибрахим-беем, вынудили последних оставить Каир и отступить в Верхний Египет. Собравшись с силами, они возвратились и нанесли поражение Исма'ил-бею, который бежал в Стамбул. Хасан-бея ал-Джиддави арестовали и выслали в Джидду. Капитана судна, на котором его везли в Аравию, Хасан-бей ал-Джиддави заставил высадить себя в Кусейре, откуда он бежал в Верхний Египет. Победители Исма'ил-бея делили власть: Ибрахим-бей был признан как шайх ал-балад, а Мурад-бей — амир ал-хаджж. Впоследствии эти двое вели борьбу между собой. Известное равновесие сил чаще заставляло их открытой войне предпочитать скрытую. К этому обязывала и опасность, угрожавшая им со стороны мамлюков — бывших приверженцев 'Али-бея. Последовали назначения новых беев и кашифов (т. II, с. 22–24), на которых можно было положиться. А время продолжало оставаться [16] тревожным. Исма'ил-бей, возвратившись из Стамбула, направился в Верхний Египет. Как только его заметили и Хелуане, за ним в погоню бросился большой военный отряд. В последовавшем сражении все сопровождавшие Исма'ил-бея погибли. Сам он спасся, укрывшись на три дня в пещере. Позднее он добрался к дружественному ему Хасан-бею ал-Джиддави, осевшему и Верхним Египте.

Мурад-бей тем временем расправился с оставшимися в Каире приближенными Исма'ил-бея. Когда он как амир ал-худжж возвратился с караваном паломников в Каир, его отношениея с Ибрахим беем резко обострились. Последний поспешно оставил Каир и отправился в Минйу (в Верхнем Египте.

Встревоженный этим Мурад-бей направил к Ибрахим-бею шейхов, чтобы уговорить его возвратиться. Примирение оказалось кратковременным. На эт'от раз из Каира уехал Мурад-бей- он направился к Медину. Он упрекал Ибрахим-бея и связях с враждебными ему боями. Около пяти месяцев Мурад-бей оставался вне Каира. Ибрахим-бей, в свою очередь, направил к нему шейхов, чтобы добиться примирения, но тот их не принял. С вооруженными отрядами он спустился к Гизе на западном берегу Нила напротив Старого Каира, с тем чтобы переправиться на восточный берег. Здесь расположились вооруженные отряды Ибрахим-бея, чтобы воспрепятствовать доступу Мурада в Каир. Эти позиции они занимали в течение восемнадцати дней, изредка обмениваясь пальбой из пушек. Мурад-бей возвратился в Минйу. Через пять месяцев переговоры возобновились. На этот раз Мурад-бей согласился возвратиться в Каир при условии выдачи враждебных ему беев. Такое согласие последовало. По пути в Каир Мурад-бей узнал, что предупрежденные шайх ал-баладом беи уехали из Каира в Калйуб, чтобы оттуда отправиться в Верхний Египет по дороге, проходящей мимо пирамид. Мурад-бей организовал там засаду бедуинов, изловивших и доставивших беглецов к нему. Он сослал их в Мансуру, Фараскур и Дамиетту. В 1783 г. сосланные беи попытались бежать в Верхний Египет, но были схвачены. Благодаря вмешательству шейхов ал-Азхара Мурад-бей их помиловал и согласился восстановить в прежнем положении.

С этого времени вплоть до 1786 г. во взаимоотношениях между двумя правителями Египта наступает относительно спокойная полоса, известная солидарность в дележе доходов.

Порядок управления оставался прежним, он базировался на грабежах, поборах и вымогательстве. Экономическое развитие [17] тормозилось отсутствием каких бы то ни было гарантий собственности. Внутренний рынок не развивался из-за систематического ограбления феллахов, феодальная эксплуатация была безгранична. Феллахи работали лишь по принуждению, так как не могли рассчитывать даже на часть плодов своего труда. Ал-Джабарти с подлинным драматизмом воссоздает картину народных бедствий, описывает систему вымогательств, все, что вело к разрушению производительных сил страны.

Все, что делалось Ибрахим-беем и Мурад-беем, делалось именем султана. Их политика по отношению к Порте диктовалась стремлением так сманеврировать, чтобы увильнуть от уплаты дани в султанскую казну и в то же время попытаться избежать прямых угроз султана. Они вымаливали бесконечные скидки и каждый раз находили все новые основания для удержания дани в своих руках. Это облегчалось установленным издавна порядком, предусматривавшим возможность частичного использования сумм хазине (дани в султанскую казну), на административные нужды. Пользуясь этим, Ибрахим-бей и Мурад-бей из года в год уменьшали суммы хазине. Вместо дани они стали пересылать длинные перечни якобы произведенных за этот счет расходов на рытье и очистку каналов, оплату войск и т. д. Пересылка Порте дани с течением времени и вовсе прекратилась.

Направляемые в Каир паши окончательно были обречены на роль марионеток Мурад-бея и Ибрахим-бея. Порта утратила контроль над системой управления Египта.

Между тем для султанской казны поземельный налог Египта имел большое значение, как и поступавшее отсюда в Турцию разного рода продовольствие. Египет издавна кормил своим зерном Мекку и Медину, но с течением времени эти поставки становились менее регулярными.

Привести в повиновение мамлюкских правителей можно было лишь посылкой военной экспедиции. Тирания мамлюкских эмиров давала основание рассчитывать на поддержку со стороны населения страны.

В 1786 г. Порта сделала попытку восстановить свое былое господство в Египте. В категорического характера посланиях султан потребовал погашения задолженности Египта. В июле 1786 г. турецкая военная экспедиция под началом командующего османским флотом Хасан-паши высадилась в Александрии. Среди беев это вызвало большую тревогу. В состоянии большой растерянности Ибрахим-бей и Мурад-бей попытались предотвратить развитие дальнейшего хода событий. [18] Они послали в Розетту, куда направился Хасан-паша, шейхов просить милосердия. Шейхи оказались осмотрительными и свою миссию ограничили лишь просьбой к капудан-паше оградить население Египта от всяческих испытаний, поскольку оно не повинно в ущербе, нанесенном Порте беями.

В этом, несомненно, сказалось в какой-то мере стремление улемов и шейхов ал-Азхара найти защиту у Порты против деспотической власти и произвола Ибрахим-бея и Мурад-бея. Хасан-паша нашел и у местного населения хороший прием. Он распространял послания с далеко идущими обещаниями облегчить налоговое бремя, реорганизовать управление в соответствии с Канун-наме Сулаймана; в общем, Хасан-паша обещал все всем (т. II, с. 109–110).

Тем временем Мурад-бей выступил против турецких войск и у ар-Рахманийи потерпел поражение.

Ободренный этим, паша Египта призвал оджаки стать под знамя султана. Была объявлена амнистия всей мамлюкской верхушке, за исключением Ибрахим-бея и Мурад-бея, последние оставили Каир. В начале августа 1786 г. Хасан-паша вступил в Каир. Последовали новые назначения среди мамлюкской верхушки, чтобы предотвратить усиление мятежных эмиров. Хасан-паша сразу же вызвал из Верхнего Египта Исма'ил-бея и Хасан-бея ал-Джиддави. Исма'ил-бей был провозглашен главой мамлюкских беев — шайх ал-баладом. Это назначение в 1788 г. подтвердил и султан Селим III, наследовавший султану 'Абд ал-Хамиду. Хасан-паша выказывал подчеркнуто уважительное отношение к египетской знати 'и улемам. Спою деятельность он прикрывал лозунгом укрепления ислама. Это сказалось в гонениях на христиан, которым воспрещалось брать в услужение мусульман, приобретать рабов и т. и. (т. II, с. 115). Специальным указом христианам и евреям предеписывалось изменить их мусульманские имена.

Каир и Нижний Египет были и подчинении Хасан-паши, но Верхним Египтом владели Мурад-бей и Ибрахим-бей. Военные столкновения между турецкими войсками и отрядами мятежных беев не прекращались. Справиться с ними Хасан-паша не сумел.

В ноябре 1786 г. была сделана попытка вступить с ними в переговоры. Ибрахим-бей и Мурад-бей были амнистированы. Предложения любых владений за пределами Египта они отвергли.

Борьба продолжалась с переменным успехом: к концу [19] ноября мятежные эмиры обосновались поблизости от пирамид в Гизе, но в декабре их отогнали в Верхний Египет. Отряды Хасан-паши продвинулись к Асуану, и Ибрахим-бей с Мурад-беем были вынуждены бежать в Нубию. Но в марте 1787 г. турецкие войска были отведены к Каиру. В Верхнем Египте остались их небольшие гарнизоны. Последовала опять попытка договориться.

Хасан-паша должен был вскоре (в октябре 1787 г.) покинуть Египет из-за русско-турецкой войны. В помощь Исма'ил-бею Хасан-паша дал вооружение, боеприпасы и несколько сот турецких солдат.

По достигнутой договоренности Ибрахим-бей и Мурад-бей должны были оставаться в Верхнем Египте и не вступать в Каир.

Второй том хроники содержит исчерпывающий материал экспедиции Хасан-паши. Ал-Джабарти раскрывает демагогический характер деятельности Хасан-паши, заявлявшего о своем намерении «освободить» Египет от мамлюкской тирании.

Большой интерес представляет характеристика организованного турками ограбления страны, усиления налогового бремени, что вызвало всеобщее недовольство египтян. По свидетельству ал-Джабарти: «Из приезда Хасан-паши в Египет и отъезда его ничего, кроме вреда, не получилось. Он не отменил вновь введенные поборы, не положил предел произволу. Больше того, он узаконил злоупотребления и вновь введенныю поборы. До него все это скрывалось из опасения, что все станет известно Порте, и все отрицалось. Возлагавшиеся на Хасан-пашу надежды и иллюзии оказались утрачены.

По прибытии Хасан-паши в Египет стал гибнуть скот, а ведь на нем свет держится. Хасан-паша усилил притеснения. Повышенные поборы, которые Хасан-паша по приезде отменил, он затем, по совету Исма'ил-бея, восстановил. Их называли налогами освобождения. Хасан-паша учредил дополнительные налоги, а оставленные старые налоги именовались отмененными налогами и [налогом] ат-тахрир. Сверх основного поземельного налога — хараджа — во многих провинциях стали собирать [новые налоги]: ал-мудаф, ал-баррани, ава'ид ал-к-ашифийа и [другие] многочисленные поборы. Повысили [налоги] ат-тахрир, мал ал-джихат и прочие» (т. II, с. 146–147). С великолепной иронией ал-Джабарти заключает:

«Если бы [по приезде в Египет] Хасан-паша умер в Александрии или в Розетте, то население [Египта] жалело [20] бы умершего, воздвигло бы на его могиле мазар-усыпальницу, которая стала бы местом паломничества» (т. II, с. 147).

Исмаил-бей правил недолго — в 1790 г. вспыхнула свирепая чума. В Каире она уносила ежедневно в среднем свыше тысячи человек. Случалось, что трижды в день приходилось назначать административных лиц.

Исма'ил-бей погиб от чумы в 1791 г. Шайх ал-баладом был провозглашен наперсник Исмаил-бея Осман-бей ат-Топал. Он счел за благо призвать в Каир Мурад-бея и Ибрахим-бея, вступивших в город и августе 1791 г. Хасан-бею ал-Джиддави пришлось бежать в Верхний Египет.

Восстановлению деспотического правления двух эмиров сопутствовал страшный голод (т. II, с. 238–239). Тирания двух беев восторжествовала отныне надолго — вплоть до вторжения в Египет Бонапарта. В некрологе Ибрахим-бея ал-Джабарти так характеризовал длительный период их совместного с Мурад-беем правления:

«Их обуяли самообольщение и беззаботность относительно послсдствий поступке», они недооценили своих врагов, и руки их протянулись к имуществу и товарам европейских купцов — французских и других, они захватывали их без оплаты, презрительно относясь к владельцам. Они перестали придавать значение своему султану и уважать его, хотя и провозглашали, что состоят у него в подчинении. Они нарушали его указы и воздерживались от уплаты в его казну денег, пренебрежительно относились к вали, пашам, мешали им управлять, распоряжаться делами, опекали их, а те суммы, которые доходили к этим последним, выглядели милостыней. Так было до тех пор, пока в 1200 [1785-6] г. против них не двинули Хасан-пашу ал-Джазаирли. Он прибыл уже известным образом и при помощи черни изгнал эмиров из города в Верхний Египет, и они были опозорены. Затем в 1206 [1791-2] г. они возвратились к власти и восстановили прежний порядок и даже превзошли его в нарушении границ дозволенного.

…Положение продолжало ухудшаться, и ужасы следовали один за другим, пока не произошли потрясения основ Египта и эмиры совсем не утратили уважения»,(т. IV, с. 264).

Приведенные высказывания ал-Джабарти характеризуют самого хрониста. Перед нами не бесстрастный летописец событий. Описывающий с исключительной объективностью все, что привлекает его внимание, ал-Джабарти вникает в самую суть жизни, дает волю чувствам жалости и гнева, возвышает свой голос против самоуправства и произвола. [21]

Если будущий исследователь осуществит сформулированную Д. Айалоном задачу и объединит материал биографий с материалом хронологическим, то даст ясную картину этого периода новой истории Египта.

Вопрос о русском переводе встал еще при жизни главы советской арабистики — академика И. Ю. Крачковского. По этому поводу автору этих строк он писал:

«Возникшая у Вас идея перевода всего последнего тома мне представляется настолько удачной, что даже как-то удивляешься, почему она до сих пор не приходила у нас в голову. Им так часто приходится пользоваться всем занимающимся Египтом, и он настолько важен, что было бы пора иметь его на русском языке. Дело это, конечно, не легкое и в смысле терминологии и просто лексики (недаром Кремер в своих „Бейтрегэ" собирал встречающиеся у него редкие слова), но, во всяком случае, предприятие очень достойное.

Как всегда, немного страшно браться за большое дело без уверенности, что перевод найдет издателя, но я думаю, что и это можно будет преодолеть. Потребует он, вероятно, не год и не два, но большие дела вообще скоро нс делаются, и это к лучшему» 15.

Перевод четвертого тома был осуществлен в конце пятидесятых годен и вышел в свет в 1963 г. 16.

До того, н 1962 г., был издан перевод значительной части третьего тома хроники ал-Джабарти, относящейся к экспедиции Бонапарта в Египте 17.

Настоящий перевод второго тома хроники сделан с булакского издания 1879 г. На полях перевода обозначены страницы текста, соответствующие этому изданию.

Цитируемые в тексте выражения и формулы заключены н кавычки, в квадратные скобки заключены слова, отсутствующие в арабском тексте и введенные для ясности русского перевода. [22]

Ссылки к Корану отмечены в тексте римскими цифрами в скобках. Остались непереведенными стихотворные вставки и пояснения к магическим квадратам. Пропуски в переводе отмечены— (…).

К переводу приложены комментарий справочного характера, а также указатели имен собственных, географических и топографических названий, этнических названий, терминов и названий сочинений.

Большую благодарность приношу О. Б. Фроловой, откликнувшейся на мою просьбу уточнить по материалам книжных собраний Ленинграда некоторые неясности на двадцати машинописных страницах перевода.

I2I Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

Год тысяча сто девяностый

(21.II.1776 — 8.II.1777)

Султаном в том году был султан 'Абд ал-Хамид ибн Ахмад-хан ал-'Османи 1, вали Египта — везир Мухаммад-паша Иззат старший 2, [правящими] эмирами [Египта] — Ибрахим-бей и Мурад-бей — мамлюки Мухаммад-бея Абу-з-Захаба 3, хушдашами 4 коих были Аййуб-бей старший, Йусуф-бей амир ал-хаджж 5, Мустафа-бей старший, Ахмад-бей ал-Каларджи, Аййуб-бей младший, Мухаммад-бей Топал, Хасан-бей Сук ас-Силах, Зу-л-Факар-бей, Лачин-бей, Мустафа-бей младший, 'Осман-бей аш-Шаркави, Халил-бей ал-Ибрахими, а из старых фамилий — Хасан-бей Касаба Ридван, Ридван-бей Балгийа, Ибрахим-бей Танан, 'Абд ар-Рахман-бей 'Осман ал-Джирджави, Сулейман-бей аш-Шабури и остальная знать оджаков 6, как Ахмад-Башчауш Ар'на'уд, Ахмад Чауш ал-Маджнун, Исма'ил-эфенди ал-Халвати, Сулайман ал-Бардиси, Хасан-эфенди Дарб аш-Шамси, 'Абд ар-Рахман Ага Мухаррам, Мухаммад Ага Мухаррам, Ахмад Катхода, именуемый Везиром, Ахмад Катхода ал-Фаллах и остальные из группы ал-Фаллаха, Ибрахим Катхода Мунави и другие. Вся полнота власти принадлежала упомянутым эмирам Абу-з-Захаба 7, из коих старший и шайх ал-балад 8 — Ибрахим-бей. Все дела, однако, исполнялись лишь при надзоре его соправителя Мурад-бея. А Исмаил-бей старший 9 проживал в уединении в своем доме и довольствовался получением доходов со своих владений, со времени смерти их господина 10, воздерживаясь от вмешательства в дела. Он построил себе дом в ал-Азбакийе 11, который и сделал местом своего пребывания.

В том году 7 сафара 12 (28.III.1776) в четверг в Каир 13 прибыли паломники, а амир ал-хаджж Йусуф-бей въехал [в город] верхом.

В ночь с пятницы на субботу 9 сафара в ал-Азбакийе случился пожар. Это произошло I3I в полночь в квартале [26] ас-Сакит 14, ужасающим образом сгорело несколько больших домов. Вскоре они были выстроены вновь. Те, кто [после пожара] не смогли строиться, продали свои земельные участки, и их скупили состоятельные и застроили. Ридван-бей Бал-гийа построил большой дом; точно так же поступили ал-хаваджа 15 сейид 'Омар Гураб, сейид Ахмад 'Абд ас-Салам, ал-Хаджж Махмуд ибн Мухаррам, так что ко времени следующего разлива Нила [этот квартал] стал красивее прежнего.

В том же году на базаре ал-Гурийа 16 обрушилось здание, под его обломками погибло много людей, затем 'Абд ар-Рахман — начальник полиции — забрал эти участки у их владельцев, купив их. Он построил лавки, высокий дом и торговый двор, именуемый теперь Викалат аз-Зайт, и ворота, открывающие доступ на рынок.

В том же году прибыла группа индийцев с небольшим слоном и отправилась с ним к Каср ал-'Айни 17. Его поместили в большой конюшне. Люди спешили сюда, чтобы посмотреть на слона. Слуги, стоявшие у ворот дворца, собирали у зрителей дирхемы 18. Точно так же и индийцы-надсмотрщики собрали по этому поводу много денег. Сюда стали приходить с пирогами, сахарным тростником, наблюдая за тем, как слон вбирает своим хоботом разрезанные на части [лакомства]. Индийцы разговаривали со слоном на своем языке, и он понимал сказанное; если впереди стоящим оказывалось высокопоставленное лицо, то, получив указание, слон кланялся и приветствовал [сановника] хоботом.

В том же году и месяце рамадан 19 Ибрахим-бей Танан навлек на себя гнев Мурад-бея, который выслал его в ал-Мухаллат ал-Кабира 20, а земли его раздал своим любимцам, оставив ему лишь немногой.

В том же году эмир Исма'ил-бей затеял дело с женитьбой своей дочери; она от его жены-ханум 21 — дочери их патрона — Ибрахима Катходы 22; он женился на ней в 74 (1760/1) году, о чем упоминалось в событиях того года. Свадьба дочери Исма'ил-бея состоялась в начале месяца зу-л-хиджжа 23 (11.I. — 8.II.1777). До этого между Исма'ил-беем и Мурад-беем возникли спор и тяжба, причиной чему послужило желание Мурад-бея отнять у Исма'ил-бея ас-Сирв и Ра'с ал-Халидж 24. Вспыхнувшая между ними борьба едва не породила смуту. Ибрахим-бей старался помирить их, и они помирились, несмотря на вражду. Вслед за этим Исма'ил-бей стал устраивать торжество.

В день заключения брачного контракта во время большого [27] пира Исма'ил-бей и Мурад-бей сидели вместе. Мурад-бей, поднявшись и обходя присутствующих, лично одарял их платками. Пировали много дней. Мухаммад-паша 'Иззат по приглашению Исма'ил-бея приехал в его дом. По прибытии паши в квартал Кусун 25 эмиры пешими явились, чтобы встретить его, и шествовали перед ним, держа в руках курящиеся благовония и ароматические эссенции. Они продолжали делать так до тех пор, пока не поднялись в маджлис 26, где они прислуживали паше, подобно мамлюкам, пока он не покончил с едой и питьем. 'Иззат-паше преподнесли подарки и подношения, [в том числе] много породистых лошадей.

Когда закончились дни пиршеств, невесту торжественно отвезли к ее мужу — Ибрахиму Аге 27, которого Исма'ил-бей возвел в ранг санджак-бея 28, он был его хазандаром 29 и мамлюком, а именуют его Кишта. Эта свадебная процессия была великолепной, в ней шел слон, покрытый красным сукном, а такое бывает редко.

В этом году умер искусный законовед, выдающийся ученый шейх Ахмад ибн Мухаммад ас-Сиджа'и ал-Азхари, шафиит 30, уроженец ас-Сиджа'ийи, которая расположена поблизости от ал-Махаллы. Совсем юным он приехал в ал-Азхар 31. Он посещал занятия шейха ал-'Азизи и шейха Мухаммада ас-Сабджини, шейха 'Абдо ад-Дини, сейида 'Али ад-Дарира. Он [занимался] обучением, выносил решения по религиозным вопросам, писал сочинения и участвовал в посещениях гробниц снятых. Он бодрствовал по ночам за чтением Корана, отличался набожностью и святостью. Был он очень близок к Аллаху, состоял его угодником. Ахмад ас-Сиджа'и — отец шейха ал-Аухад Ахмада, о котором будет упомянуто в связи с датой его смерти. Шейх Ахмад ас-Сиджа'и — да будет к нему милостив Аллах всевышний — умер в среду 28 зу-л-ка'да 32 (8.I.1777).

I4I Умер выдающийся ученый-богослов шейх 'Атийа ибн 'Атийа ал-Уджхури ал-Бурхани ад-Дарир, шафиит, уроженец ал-Уджхур ал-Вард — одного из пригородов Каира. Приехав в Каир, он посещал занятия шейха ал-Ушмави, шейха Мустафы ал-'Азизи и обучался богословию у них обоих и у других. Он стал искусным богословом, превосходным знатоком религиозных догм, изучал хадисы 33 и был сведущ в родословных и генеалогиях. Многократно вел в мечети шейха Мутаххара 34 изучение ал-Минхадж и ат-Тахрир 35, равно как Джами' ал-джавами' 36. Он оставил труд, в котором излагаются причины, в силу которых бог открыл людям Коран. Ему принадлежит полезный комментарий на ал-Джалалайн 37, [28] равно как примечания к комментарию аз-Зуркани 38 на ал-Байкунийу о терминологии хадисов и другие работы.

Большинство ведущих улемов 39 Каира посещало его лекции. Они были единодушны в признании его достоинств и домогались его благословения. Он часто повторял сказанное им, говорил медленно, чтобы дать возможность присутствовавшим слушателям записывать.

Когда покойный 'Абд ар-Рахман Катхода 40 построил эту мечеть, известную теперь под названием мечети шейха Мутаххара, именовавшуюся ас-Суйуфийни, то построил здесь в пределе ограды для шейха 'Атийи дом, в котором тот жил вместе со своей семьей и сыновьями. Шейх умер в конце рамадана.

Умер достойный, одаренный шейх Ахмад ибн Мухаммад ибн ал-'Аджами, шафиит. Это был способный, даровитый юноша, знал наизусть Коран. Он посещал современных улемов, изучал науки умозрительные, другие науки и отрасли знания. Он занимался изучением и писал [свои сочинения], и если бы остался в живых, то, наверное, был бы в числе наиболее выдающихся ученых. Он умер в понедельник 21 джумада ал-ахира 41 (7.VIII.1776).

Умер благочестивый, праведный подвижник шейх Ахмад ибн Нур ад-Дин ал-Мукаддаси, ханифит, имам и хатиб 42 мечети Куджмас, расположенной на улице Дарб ал-Ахмар 43. Он [приходится] братом шейху Хасану ал-Мукаддаси — муфтию 44 ханифнтов. Учился он у тех же шейхов, что и его брат шейх Хасан. Всю свою жизнь он занимался наукой. Был он человеком почтенным, благообразным и сторонился людей, предаваясь своим занятиям. Он умер и ночь на понедельник 16 раби ' ал-аввала 45 (5.V.1776).

Умер достойный законовед шейх Ибрахим ибн Халил ас-Сайхани ал-Гази, ханифит, уроженец Газы 46. Здесь он вырос, изучил некоторые тексты у достойных ученых своего города. Он приехал в ал-Азхар, где посещал и занятия моего отца — Хасана ал-Джабарти 47. У него он изучил фикх 48 и некоторые малоизвестные науки. Затем он возвратился в Газу и стал муфтием ханифитов.

Ежегодно он присылал моему отцу около двадцати ратлей 49 горького миндаля. Масло, которое выжимали из него, хранилось в стеклянных сосудах и раздавалось людям для изготовления лекарственных мазей, используемых в лечении некоторых болезней и ран. Так это продолжалось до тех пор, пока он не переехал в Дамаск, где он опять-таки выполнял обязанности муфтия после шейха 'Абд аш-Шафи. Он вел [29] праведный образ жизни. Умер он в Дамаске в этом году на девятом десятке от роду — да будет милостив к нему Аллах!

Умер достойный факих, благочестивый шейх 'Али ибн Мухаммад ибн Наср ибн Хайкал ибн Джами аш-Шанвайхи. Он изучал право у ученых того времени. По пятницам он посещал занятия по хадисам, которые вел сейид ал-Балиди. Шейх аш-Шанвайхи обучал учащихся ал-Азхара и приносил им большую пользу. Он прославился отменным знанием частных отраслей права, на его занятиях было многолюдно, их посещало множество слушателей. Завидуя тому, что его занятия привлекали широкий круг слушателей, шейхи изгоняли его из зала во двор мечети, который [во время его занятий] переполнялся людьми. По временам его занятия переносились в медресе ас-Синанийа 50 — в мечеть при ней. Также он был хатибом о мечети ал-Ашрафийа 51, в переулке Варракин, проповеди его были краткими и необычными. Часто он читал ал-Минхадж. Шейх 'Али был тверд в следовании древним и чуждался лицемерия.

Он говорил, что ему часто являлись видения пророка — да благословит его Аллах и приветствует! — но что с тех пор, как он отказался от занятий в ал-Махмудийе 52, эти сновидения прекратились, о чем он очень сожалел и [из-за чего] плакал. Умер он 18 шабана 53 (2.X.1776). Происхождение он возводил к нашему господину 'Али 54 — да благословит его /5/ Аллах!

В Стамбуле в этом году умер известный и важный эмир 'Осман-бей ал-Фукари. Он пробыл на чужбине в Брусе 55 и Стамбуле около 34 лет. О нем и о возникновении его дела, как и о причинах, побудивших его оставить Египет, уже упоминалось. Дело это известное, нет нужды повторять рассказ об этом. Да и до сих пор оно памятно людям, так что год его отъезда превратили в дату, которой обозначают смерти и рождения, говоря: такой-то рожден в год, когда 'Осман-бей оставил Египет, а другой умер через год или месяц после отъезда Осман-бея.

В этом году умер эмир 'Абд ар-Рахман Катхода. Это сын Хасана Чауша ал-Каздоглу — патрона Сулаймана Чауша. Хасан Чауш [был также] патроном Ибрахима Катходы — господина всех находящихся в настоящее время в Египте эмиров. И вот рассказ об ['Абд ар-Рахмане] с самого начала. Когда умер 'Осман Катхода ал-Каздоглу, то Сулайман Чауш ал-Джухдар завладел всем его имуществом, не дав ничего Абд ар-Рахману Катходе, сыну своего патрона — Хасана Катходы. В янычарском корпусе не нашлось никого, кто [30] вступился бы за принадлежащее тому по праву, так как все ему завидовали. ['Абд ар-Рахман] их возненавидел и оставил их ряды, перейдя в корпус 'аза'бов 56. Он поклялся не возвращаться в янычарский корпус, пока жив Сулайман Чауш ал-Джухдар. Он сдержал свою клятву. Когда Сулайман Чауш умер в 1152 (1739-40) году в Биркат ал-Хаджж 57, как об этом уже сообщалось, муж матери 'Абд ар-Рахмана Катходы — Сулайман-катхода чаушей поспешил испросить разрешение 'Осман-бея назначить, 'Абд ар-Рахмана Чауша командующим вместо Сулаймана Чауша, ввиду того что он был господином последнего и вследствие этого должен ему наследовать. Абд Ар-Рахмана доставили ночью и назначили его, наделив полномочиями. Доставили писца и реестры. Передали 'Абд ар-Рахману ключи от ханов 58, воинских складов и несметного наследства в целом. Ему также передали акты на владение поместьями. Сам Осман-бей не стремился овладеть всем этим.

'Абд ар-Рахман увел свой отряд от порот Баб ал-'Азаб 59 и возвратился с ним и Баб ал-Йанакджарийа. С тех пор он и приобрел значение. В [11]55 (1742-43) году он сопровождал в хадж 60 'Осман-бея и оставался там до [11]61 (1748) года. Он возвратился вместе с паломниками и выполнял обязанности катходы 61 в течение двух лет. Стал строить он мечети, совершать благодеяния и бороться со злом. В еврейском квартале он закрыл винные лавки. Первое сооружение, которое он возвел после своего возвращения, — это куттаб и общественный водоем на [улице] Байн ал-Касрайн 62 — сооружения редкой красоты и изящества. Он построил мечеть для магрибинцев 63, а у ее ворот-общественный водоем — место для омовений, открытое в течении всего дня. Напротив ворот Баб ал-Футух 64 он построил красивую мечеть с минаретом, водоем, куттаб и мавзолей сейиды ас-Сутухийи. Поблизости от ал-Азбакийи он построил сикайу 65 и водоем для водопоя, а на возвышенности — куттаб; такие же он возвел и в ал-Хаттабе 66. У мечети ад-Даштути 67 он также построил школу. Он расширил мечеть ал-Азхар в ширину и в длину и наполовину увеличил количество ее портиков. Пятьдесят мраморных колонн поддерживают просторные помещения из обтесанных камней. Высокий потолок сделан из отборного дерева. 'Абд ар-Рахман построил здесь новый михраб 68 и минбар 69. Им сооружен большой портал со стороны квартала Китама 70, а над ним, у Канатир 71, он построил мактаб 72 со сводами, покоящимися на колоннах из мрамора. Этот мактаб предназначен для обучения чтению Корана сирот — [31] детей мусульман. Внутри мактаба — обширный двор с большим водоемом и сикайей для утоления жажды прохожих. Он возвел здесь для себя гробницу со сводами и куполом, облицованную мрамором. [Все это] очень красивой работы.

Здесь же он устроил ривак 73 специально для студентов из Верхнего Египта, посвятивших себя науке. Из этого двора они поднимались в ривак по ступенькам. Здесь были комнаты [для жилья], книгохранилище, учебные помещения, кухня, уборная. По соседству с порталом возведен минарет. Другой портал с минаретом построен со стороны кухни мечети.

'Абд ар-Рахман перестроил на новый лад медресе ат-Тибрисийа, [соединив его] с расположенным напротив медресе ал-Акбугавийа /6/ большим порталом, построенным со стороны ал-Кабу — прохода, ведущего к мечети ал-Хусайни 74 и Хан ал-Джаракиса 75. Это большой портал с двумя проходами, каждый из которых прикрывается огромными двустворчатыми воротами, а направо от них минарет, а над ними — миктаб. У правого входа позади медресе ат-Тибрисийа 'Абд ар-Рахман выстроил бассейн для омовения и сикайу для притока сюда воды.

Из ворот места омовений лестница ведет к минарету и ривакам багдадцев и индийцев. Эти ворота и находящиеся за ними ат-Тибрисийа и ал-Акбугавийа и риваки — великолепные, значительные и величественные сооружения.

'Абд ар-Рахман обновил риваки ал-маккавийин 76 и ат-такрурийин 77. Он перестроил мечеть ал-Хусайни по тому же образцу. Здесь в проходе он выстроил водоем, выпускное отверстие и два очень красивых молитвенных зала. Он выделил [определенные суммы] на содержание мечети, увеличил содержание, установленное для ал-Азхара, и количество выпекаемого для него хлеба. Им было установлено, чтобы специально в дни рамадана ежедневно отпускалось для кухни по пять ардаббов 78 очищенного риса, по кантару 79 масла, голова буйволицы и прочее из установленного количества масла и топлива для кухни.

У ворот Баб ал-Баркийа 80, известных и под названием ал-Гураййиб, 'он построил мечеть с водоемом, двором, сикайей и мактабом и установил содержание для ведения занятий. Точно так же в районе ал-Азбакийи, поблизости от Кум аш-Шайх Саламы 81, он построил мечеть и мактаб с двором, местом для омовения с сикайей и минарет. По соседству с гробницей имама аш-Шафи'и 82 — да будет им доволен Аллах! — в том месте, где медресе ас-Салахийа 83, он построил мечеть. У ворот он отстроил водоем, а у гробницы шейх ал-ислама [32] Закарии ал-Ансари 84, что между мечетью и дахлизом 85 мавзолея, он построил, большой павильон. Дорога, ведущая от мавзолея к дахлизу, — длинная и широкая, выложена цветным мрамором, [ее замыкают] со стороны дахлиза большие ворота.

Он отремонтировал также мечеть ан-Нафисы 86 и построил водоем по установленному образцу. Он выстроил для женщин дорогу к мечети отдельно от мужчин. Он построил также мечеть сайиды Зайнаб 87 [на улице] Канатир ас-Саб'а 88, равно как и мечеть сайиды Сакины 89 к квартале ал-Халифа 90 и мечеть сайиды 'Аиши 91 поблизости от ворот Баб ал-Карафа 92, сайиды Фатимы 93 и сайиды Рукайи 94. Он построил мечеть и рибат 95 в квартале 'Абдин 96, а также мечеть Абу ас-Са'уда ал-Джархи 97 в том виде, в каком она существует в настоящее время, мечеть Шараф ад-Дина ал-Курди в ал-Хусайнийе 98 и мечеть в квартале ал-Муски 99, а по соседству с этой мечетью 'Абд ар-Рахман построил дом для шейха ал-Хифни, сообщающийся с мечетью внутренним переходом. Он отремонтировал медресе и-Суйуфийа, известное под названием аш-Шайх Мутаххар в квартале Баб аз-Захума 100. Здесь он выстроил для своей матери гробницу.

За воротами Баб ал-Карафа он построил бассейн с сикайей и водоем. Он обновил Маристан ал-Мансури 101 и разрушал верхний большой мавзолей ал-Мансурийа и мавзолей над ним.

'Абд ар-Рахман не перестроил их вновь, но лишь возвел крышу над мавзолеем, а другой оставил закрытым. Он установил значительно более высокое сооружение по сравнению с прошлым. Когда он решил перестроить его, то не обнаружил книги с вакуфными актамн 102 и реестров, а вакуфные книги и реестры находились, и хранилище и сгорели вместе с научными книгами и свитками, отдельными вакуфными актами и реестрами. А его вакф включает первоначальный вакф ал-Малика ал. — Мансура Калауна старшего и вакф его сына ал-Малика ан-Насира Мухаммади 103, /7/ вакф Ибн ан-Насира Абу-л-Фида Исма'ила 104, а также' другие, кроме этих, из числа пожалований правителей и их детей.

Однако после поисков и разысканий у некоторых мубаширов 105 нашелся некий новейший реестр аш-Шатиби 106. Это позволило ориентироваться в отношении некоторых местностей, сданных на откуп.

Покойный строил много сооружений и мосты и плотины в сельской местности, в Хиджазе 107 и примыкающих к нему местах. Он построил мосты в Танте 108 по дороге, ведущей [33] к Махалле 109 Милосердной. Он построил на канале новый мост, ведущий к кварталу 'Абдин со стороны квартала ал-Халвати 110, и мост в квартале ал-Муски 111. А слепцам-суфиям 112 он выдавал шерстяные плащи, называемые за'абит, распределял их между ними ежегодно к началу зимы. В определенные дни они являлись в его дом и возвращались, радуясь одеждам. Точно так же между ними распределяли длинные одеяла, в которые они укутывались зимними ночами во время свершения зикра 113. Он распределял также среди бедных женщин и вдов ткань, производимую в ал-Махалле, бязь из Верхнего Египта, дешевые украшения и производимые в ал-Кайсарли 114 туфли.

В ночь рамадана по время ифтара 115 из его дома выносили для собиравшихся сюда бедняков много мисок, наполненных похлебкой на мясном отваре с маслом. Старший распределял между ними большие куски пареного мяса, а по окончании еды каждому бедняку в руки давали положенное ему пара 116 и две лепешки по случаю сухура.

'Абд ар-Рахман перестроил большой дворец, известный по его имени, на берегу Нила между Булаком 117 и Старым Каиром 118. Это был большой дворец из султанских сооружений. В [1]205 (1790-1) году шейх 'Али ибн Хасан — мубашир вакфа разрушил его, продав как строительный материал. Упомянутый мубашир умер по 'истечении примерно трех месяцев.

Из [других] сооружений 'Абд ар-Рахмана Катходы [назовем] его жилой дом в квартале 'Абдин, принадлежащий к числу больших зданий, заложенных и усовершенствованных им. По украшениям и красоте отделки приемных зал он не похож на другие подобные сооружения Каира, а также по резьбе, облицовке мрамором, фаянсом, золотом и лазуритом, украшению разными красками, по великолепию, изяществу и красоте отделки. При [доме] превосходный сад. В нем обширный павильон из четырех колонн квадратной формы с фонтаном посредине, облицованный мрамором, дивной работы колонны высятся на опорах из белого мрамора. [Имеются] и всякого рода другие сооружения, так что слава о хозяине и его сооружениях и роскошных постройках распространилась по Египту, Сирии и в Османской империи. Л число мечетей, где по пятницам произносится хутба, сооруженных и обновленных им, — восемнадцать, не считая маленьких мечетей, общественных водоемов, сикай, мактабов, бассейнов, мостов. Он установил пособия для бедных женщин и земельные пожалования. [34]

Если бы ограничился он только расширением мечети ал-Азхар, на что оказались неспособными другие владыки, то и этого было бы достаточно, но сверх этого он возвел сооружения в мечети Хусайна, в мечетях Зайнаб и Нафисы. К вакфу [мечети ал-Азхар] он присоединил три деревни, сеющие рис в районе Розетты 119, а это Тафина, Диби и поместье Катама. Получаемый с них доход от риса обратили на благотворительные цели, на содержание бедняков и одиноких, на увеличение продовольственного довольствия студентов ал-Азхара — на питание их харисой 120 по понедельникам и четвергам. К настоящему времени — к концу 1220 (1805-6) года — все это уже отменено из-за оскудения и недостатка средств.

Так было до тех пор, пока дело 'Али-бея 121 не разрослось и тот не изгнал 'Абд ар-Рахмана, отправив его в ссылку в Хиджаз. Произошло это в начале месяца [зу]-л-ка 'да 1178 (22.IV. — 21.V.1765) года. 'Абд ар-Рахман оставался в в Хиджазе и течение двенадцати лет. Когда I8I в прошлом году прибыл сюда Йусуф-бей в качестве амир ал-хаджжа, то настоял на том, чтобы 'Абд ар-Рахман и его сопровождении возвратился в Египет. Он доставил его в тахтараване 122 — это было 7 сафара 1190 (27.III.1776) года. А 'Абд ар-Рахман уже стал слабеть, одряхлел и тосковал по родине. В свой дом он возвратился больным и по истечении одиннадцати дней умер. Тело обмыли, обернули в саван, и похоронная процессия, состоявшая из улемов, эмиров, купцов, муэззинов 123 мечетей, учеников школ, которые были им построены и которым 'Абд ар-Рахман ежегодно обеспечивал одежду и содержание, направилась к гробнице, приготовленной им для себя в ал-Азхаре у ворот Баб ал-Кибла. Подобных ему не осталось — да будет милостив к нему Аллах!

Свойственным ему пороком было брать взятки и при помощи разных уловок конфисковать [в свою пользу] имущество некоторых состоятельных людей. В этом ему подражали и другие, и это стало образом действий и прочной традицией, которая не порицалась. Он домогался наследства богатых, имеющих наследников. Но наибольшим из его дурных дел, усилившим разорение страны и причинившим вред ей, да и всему миру, было его содействие 'Али-бею в ослаблении других эмиров страны в пользу последнего. 'Абд ар-Рахман Кат-хода не переставал интриговать среди них, подстрекая одного против другого, восстанавливая друг против друга, что помогло упомянутому 'Али-бею утвердить свое господство над ними. Ропот стих, усилились разобщенность и вражда между [35] эмирами, а это укрепило положение 'Али-бея. Тогда-то 'Али-бей обрушился на 'Абд ар-Рахмана, изгнал его из Египта и лишил его родины. Не нашлось никого, кто бы выступил в его защиту. В течение всего времени он оставался в Мекке изгнанником. Тогда же, вместе с ним 'Али-бей изгнал свыше двадцати эмиров из окружения 'Абд ар-Рахмана, как это изложено выше. Эта высылка расчистила поле действий для 'Али-бея и его приближенных, они воспрянули: стало усиливаться и разрастаться чинимое ими зло, что продолжается вплоть до наших дней, как ты это увидишь в дальнейшем. Причиной того, по воле Аллаха всевышнего, явился 'Абд ар-Рахман Катхода. Если бы не оказанная им 'Али-бею поддержка, [тот] ничего не смог бы сделать. Когда 'Абд ар-Рахман Катхода возвратился из Хиджаза больным, к нему явились Ибрахим-бей и Мурад-бей со своими хушдашами, чтобы поздравить его с возвращением, а до того он с ними не виделся. Он завещал им: «Держитесь вместе, будьте заодно и не допускайте врагов в свои ряды». И это вместо того, чтобы сказать им: «Завещаю вам: бойтесь Аллаха всевышнего, не допускайте несправедливости, творите добро, ибо жизнь мирская преходяща, — вот, смотрите, каково мое положение и мой конец».

Мне говорил об этом тот, кто при этом присутствовал. 'Абд ар-Рахман не стеснялся в выражениях и любил казаться глуповатым — да простит Аллах нас и его!

Однажды, еще в ученическом возрасте, до его высылки в Хиджаз, я видел, как он шел в похоронной процессии. Он был коренаст, белолиц, с пышной седеющей бородой, одет он был изысканно и являл восхищение самим собой, привлекая всеобщее внимание.

Год тысяча сто девяносто первый

(9.II.1777 — 29.I.1778)

В начале месяца раби' ал-аввал (9.IV.—8.V.1777) прибыл ага Порты с требованием отправить военную экспедицию в Персию. Эмиры собрались, посовещались на этот счет и договорились, чтобы вызвать Ибрахим-бея Танана, и тот прибыл из Махаллы — ему поручили выполнение этого [задания]. Тогда же в начале месяца джумада ал-ула 124 (7.VI. — 6.VII.1777) у магрибинцев, пребывающих в ал-Азхаре, произошло [следующее] событие. Домом, обращенным в вакф в их пользу, завладел учредитель вакфа. Он стал отрицать их права. Для этого он прибег к некоторым эмирам, и был составлен запрос по этому поводу, но мнения по признанию [36] законности вакфа на основании лишь одного доказательства — общеизвестности его провозглашения — разошлись.

Магрибинцы обратились с иском в махкаму 125, и суд подтвердил право магрибинцев. Между тем среди магрибинцев вспыхнула борьба. Они сместили своего шейха и назначили другого, по имени 'Аббас. В ходе этой борьбы один из шейхов проявил себя сторонником слушателей-магрибинцев, [как] и ал-Амир ал-Муланджи. Этому шейху был враждебен /9/ Йусуф-бей. Когда последний увидел, что право нс отвечает его (эмира) цели, то пришел и ярость и приписал это преступлению. Он послал арестовать упомянутого шейха 'Аббаса и самих студентов. Последние сильно обругали и выгнали посланцев Йусуф-бея.

Поставили об этом в известность шейха Ахмада ад-Дардира, тот написал послание Йусуф-бею, чтобы он не мешал людям науки и не оспаривал решений суда. Это послание он отправил с шейхом 'Абд ар-Рахманом ал-Фарнави и другими. Когда они явились, к Йусуф-бею, тот накричал на них, приказал арестовать их и бросить и тюрьму. Когда весть об этом дошла до шейха ад-Дардира и азхариотов, то они собрались наутро в мечети, отменив занятия и моления. Вход в мечеть закрыли, и шейхи собрались у древней киблы 126, а слушатели забрались на минарет, выкрикивая призывы к выступлению против эмиров.

Хозяева близлежащих лавок закрыли их. Узнав обо всем этом, эмиры послали к Йусуф-бею, и тот освободил арестованных. Ибрахим-бей, со своей стороны, послал Ибрахима — агу байт ал-мал 127 [к шейхам], но те не дала ему ответа. Ага прибыл в ал-Гурию, объявил, что гарантирует безопасность, и потребовал открыть лавки. Об этом узнали слушатели-магрибинцы, часть из них отправилась к нему, а их сопровождало большое количество черни, вооруженной палками и розгами. Они избили сопровождавших агу, а его самого забросали камнями. Ага и его мамлюки, пустив в ход оружие, убили трех слушателей-магрибинцев и ранили других, а также нескольких человек из черни. Ага уехал и прислал другой отряд.

Волнение продолжалось и на следующий день. Собрались Исма'ил-бей, шейх ас-Садат, 'Али Ага — катхода чаушей 128, Хасан Ага — начальник корпуса ал-мутафаррика 129, переводчик, Хасан-эфенди Катиб — счетовод и другие. Они отправились в ал-Ашрафийу и послали в ал-Азхар требование разойтись, обещая выполнить условия. Это было во время захода солнца, но шейхи не захотели довериться одному [37] лишь обещанию. Они потребовали выплаты содержания и выдачи рациона.

Все возвратились к себе. Наступила среда, а положение не изменилось. Исма'ил-бей старался одержать верх над азхариотами. Вместе с шейхом ас-Садатом они явились в мечеть ал-Муайада 130. С шейхом Ибрахимом ас-Сандуби они послали шейхам извещение, суть которого сводилась к тому, что Исма'ил-бей обязуется соблюдать интересы шейхов, принимает их фетву 131, выплатит им их помесячное содержание. За все это ручается шейх ас-Садат. Послание доставил шейх Ибрахим, а прочитал его вслух публично и стоя шейх 'Абд ар-Рахман ал-'Ариши. Чтение сопровождалось сильным шумом и неодобрительными выкриками. Азхариоты заявляли, что нет оснований доверять этим словам. Обмен посланиями происходил на протяжении всего дня. Затем состоялось примирение, и к концу дня открыли ворота ал-Лзхара. Отправили часть денег в счет содержания. В общем при заключении соглашения было обусловлено, что ага, вали 132 и мухтасиб 133 не будут появляться в квартале ал-Азхара, были поставлены еще и другие условия, из которых ни одно не было выполнено. Ибрахим-бей был назначен назиром 134 ал-Азхара вместо аги. Он послал своего солдата наблюдать за кухней. Порядок был восстановлен, волнения улеглись.

По истечении четырех дней после этих событий появился здесь ага, а затем точно так же прошел и вали. Шейхи послали к Ибрахим-бею сообщить ему об этом, на что тот ответил, что дорогой пользуется и честный и нечестный и арбитры для этого не требуются.

Точно так же в начале месяца Мурад-бей вызвал одного из приближенных Йусуф-бея, по имени Сулайман Кашиф, и по какой-то причине распорядился избить его палкой. Йусуф-бей разгневался на Мурад-бея за это и затаил зло против него.

12 джумада ас-санийа 135 (18.VII.1777) — в этот день ага схватил человека из знати города по имени Хасан ал-Мадабиги, забил его. до смерти. Причиной послужило то, что потерпевший был в числе выступавших против аги в ал-Гурии в день, когда в ал-Азхаре происходили волнения, а человек этот был достойным. В ночь иа пятницу 14 /10/ джумада ас-санийа разгневанный Исма'ил-бей [38] выступил в направлении к ал-'Адлийе 136, а причиной послужили притеснения Мурад-бея, особенно по отношению к Исма'ил-бею. Ибрахим-бей стремился примирить их. В конце месяца у Ибрахим-бея собрался маджлис, и [к обоим беям] обратился Исма 'ил-бей с разумным словом, он сказал: «Я уступил вам управление страной и сам Египет, отнесся к вам, как к своим детям. Я ничего не хочу, кроме спокойного и радостного существования, но я не вижу помощи мне, не вижу, чтобы считались с моими правами». Он продолжал говорить и том же духе.

В эти дни для Исма'ил-бея прибыло судно с грузом зерна, а Мурад-бей послал своих людей и забрал все это себе. Узнав, что Исма'ил-'бей рассердился, Мурад-бей договорился с некоторыми заинтересованными в нем лицами о том, что они на следующий день отприиятся и дом Исма'ил-бея и убьют его. Узнав об этом, Исма'ил-бей наутро уехал в ал-'Адлийю, еще ночью переправив все из своего дома и своих женщин и ал-Ашбакийю 137, где он и остался. Мурад-бей поехал к Исма'ил-бею, но не застал его, так как тот отправился в ал-Ашбакийю. А Ибрахим-бей поехал в Каср ал-'Айни к Мурад-бею. Когда разнесся слух об отъезде Исма'ил-бея, Йусуф-бен отправился к нему, а за ним последовали Мухаммад-бей Топал, Хасан-бей, Ибрахим-бей Танан, Зу-л-Фукар-бей и другие. Когда об этом узнали Ибрахим-бей, Мурад-бей и их приближенные, то они отправились в крепость, завладели ее воротами, а их солдаты заняли ар-Румайлу 138 и площадь. Их сопровождал Ахмад-бей Каларджи и Лачин-бей, Аййуб-бей, Ридван-бей, Халил-бей, Мустафа-бей. Город взволновался, и люди стали запирать лавки. Такое положение продолжалось в течение субботы, воскресенья, понедельника и вторника. Из крепости выступил отряд, направившийся к Исма'ил-бею, Йусуф-бею и к тем, кто был с ними, а это: Исма'ил Ага — брат 'Али-бея ал-Газзави и брат его Салим Ага и 'Абд ар-Рахман Ага — бывший начальник янычар. Находившиеся в крепости послали Ибрахима Агу ал-Вали к воротам Баб ан-Наср, и тот их закрыл. Паша, со своей стороны, отправился к воротам Баб ал-'Азаб. Касим — катхода 'азабов 139 амин ал-бахрайн и 'Абд ар-Рахман Ага в сопровождении отряда явились к воротам Баб ан-Наср, открыли их и изгнали оттуда вали это было в понедельник. Они захватили Баб ан-Наср. Против них послали отряд магрибинцев, но они открыли ружейный огонь, подняли и других против магрибинцев, их рассеяли, и те отступили, один из магрибинцев был убит, а некоторые ранены. Части Исма'ил-бея расположились вокруг Каира — одна группа во главе с Мухаммад-беем Топалом отправилась к Булаку. Они встретили отряд кашифа и солдат, прибывших в Булак за фуражом и соломой. Часть из них отправилась к горе 140. Положение усложнилось, и смута разрослась. Паша стремился добиться [39] умиротворения и послал для этого Аййуба Агу, тот возвратился с ответом, что [стороны] не желают мира. Они заявили: «Мы враждовали и мирились часто». Затем паша послал к ним Ахмада Чауша ал-Маджнуна, который отправился к ним, но не возвратился, он остался у них (у Исма'ил-бея).

Паша часто посылал к ним своего сына и катходу Муса'ид-бея. Затем в среду 'Абд ар-Рахман Ага вступил в город [со стороны] ворот Баб ан-Наср, пересек центр, а ему предшествовал глашатай, призывавший людей забрать из лавок оставшиеся там товары, и все так и сделали. Продолжая передвигаться по городу, 'Абд ар-Рахман прибыл к воротам Баб аз-Зувайла 141. Он спустился к мечети ал-Муайада и пробыл там около двух часов. Своих солдат он расположил вокруг но крышах и у водоема. Зятем он возвратился верхом в сопровождении Ибрахим-бея ат-Танана. С боями было некоторое количество солдат. Они отправились от ворот Баб аз-Зувайла к Дарб ал-Ахмар 142, к мечети ал-Мардани, здесь они оставались до послеполудня. /11/ Затем они отступили к [кварталу] ат-Таббана 143 к ал-Махджар 144. Здесь они устроили укрепления, оставив в них свой отряд. Точно так же они сделали в районе Сувайкат ал-'Аззи 145. Из крепости сюда спустился отряд и обстрелял их из ружей, но ему перерезали дорогу в крепость до послеполудня. К ним спустилась из цитадели конница в кольчугах, а на нее напали магрибинцы, поразившие четверых кавалеристов. Раненого Лачин-бея отнесли в его дом в Шанафе 146. Многие магрибинцы были ранены. Находившиеся в крепости возвратились сюда.

После захода солнца от них [осажденных в крепости] отделились магрибинцы, они спустили свои знамена, подошли к своим соплеменникам и присоединились к ним; положение их упрочилось, и они нанесли поражение тем, кто оставался в крепости. Пришла ночь, обе стороны приостановили [военные действия]. Наутро, с началом четверга, многие части извне, одна за другой, заходили в город и располагались во всех районах. Они сосредоточились у крепости и стали вести подкоп под нее. Находившиеся в крепости, увидя, что они побеждены, стали через ворота Баб ал-Майдан спускаться и уходить в район ал-Басатин 147, а оттуда в Верхний Египет. Ахмад-бей ал-Каларджи, Аййуб-бей, Ибрахим-бей Ода-паша и раненый Лачин-бей переметнулись на сторону Исма'ил-бея и Йусуф-бея, запросив от них обоих обеспечения безопасности, и присоединились к ним.

Когда распространилась весть о том, что Ибрахим-бей и Мурад-бей оставили крепость, то патрули марабутов 148 в [40] ал-Махджар и Сук-ас-Силах 149 напали на ар-Румайлу и разграбили палатки, и имевшуюся здесь и в городе водку, и даже у Джамал-паши [захватили] лошадей дулатов 150. Это произошло в четверг, за полчаса до захода солнца. В этот же день Исма'ил-бей и Йусуф-бей после захода солнца вступили в город со стороны ворот Баб ан-Наср и направились в свои дома. С наступлением пятницы 'Абд ар-Рахман Ага пересек город, объявляя об обеспечении безопасности, [возобновлении] торговли и восстановлении спокойствия. В воскресенье 22 джумада ас-санийа (28.VII.1777) состоялся диван 151, на котором плит обличил Исма'ил-бея и Йусуф-бея в почетные одежды с собольим мехом и утвердил Исма'ил-бея шайх ал-баладом и управителем страны. Хасан-бея ал-Джиддави [диван] восстановил в качестве санджак-бея, чего он был лишен со времени смерти его патрона 'Али-бея; Ридван-бею ал-Караба и Исма'илу Аге — брату 'Али-бея ал-Газзави — точно так же были назначены санджаки. Последний занял дом Ибрахим-бея старшего.

Сулайман Кашифа из свиты Йусуф-бея назначили санджак-беем, а это тот, который был избит Мурад-беем старшим палками, как об этом изложено выше; люди стали величать его «Палочник» (Абу Наббут). Назначили также санджак-беем Салима Кашифа из свиты Исма'ил-бея. 'Абд ар-Рахмана Агу назначили на прежний пост агой мустахфазан 152, Мухаммада Кашифа назначили вали.

Вечером этого дня доставили в Булак Сулаймана, агу мустахфазан, его посадили на судно, отправляя в изгнание в Дамиетту, забрав у него около сорока тысяч реалов 153. Во вторник 25 джумада ас-санийа (31.VII.1777) доставили также Сулаймана, катходу мустахфазан, и 'Османа Катходу — главного старшину (баш ихтийар) мустахфазан, известного иод кличкой Абу Мисвака 154, и эмира 'Абдаллаха Агу. Их погрузили на судно, но прибыло сообщение об их помиловании, и они возвратились по своим домам.

В этот же день состоялся диван, на котором назначили Зу-л-Факар-бея дафтардаром 155 вместо Ридван-бея Балгийа, а сделали это по наущению Йусуф-бея. Ридван-бей был приближенным Мурад-бея и Ибрахим-бея, поэтому Йусуф-бей захотел присвоить имущество Ридван-бея, но этому воспротивился Исма'ил-бей.

В среду 2 раджаба 156 (6.VIII.1777) к Йусуф-бею явился Хасан-бей ал-Джиддави в сопровождении Исма'ил-бея младшего, а это брат 'Али-бея ал-Газзави, [и кроме них] Салим-бей ал-Исма'или, 'Абд ар-Рахман-бей ал-'Алави — они [41] провели с ним приятный час у пруда ал-Мак'ад ал-Матул 157. Хасан-бей сидел перед Йусуф-беем на скамье, высящейся над этим местом. Налево от него сидел Исма'ил-бей младший, а Салим-бей и 'Абд ар-Рахман-бей продолжали стоять, ведя разговор о чем-то. /12/ 'Абд ар-Рахман-бей, отдалившись от стоявших мамлюков и солдат, вытащил свой хлыст и ударил Йусуф-бея. Тот захотел подняться, но, зацепившись за одежду Исма'ил-бея младшего, упал на спину. Его пронзили сабельными ударами. Людей Йусуф-бея нападавшие обратили в бегство, открыв стрельбу. Избивавшие спустились из Кай-туна 158 и отправились [оповестить] Исма'ил-бея. Тот сразу же поднялся в крепость и послал Исма'ила, катходу 'азабов 159, к наше, находившемуся у Каср ал-'Айни, где тот гулял. Паша поехал в крепость, здесь он расположился вместе с Исма'ил-беем у ворот Баб ал-'Азаб. Когда эмиры — хушдаши Йусуф-бея узнали [о его убийстве], то они оставили город, направившись в Верхний Египет; это были Ахмад-бей ал-Каларджи, Зу-л-Факар-бей, Ридван-бей ал-Джирджави. Им в погоню снарядили отряд, но догнать их не удалось. Послали к Мухаммад-бею Топалу в дом, но тот не захотел сдаться, забаррикадировался и установил пушки. Когда выяснилось его отношение [к убийству Йусуф-бея], то к нему отправился Хасан-бей Сук ас-Силах, обеспечил ему безопасность и доставил его к Исма'ил-бею. Последний приказал держать его под домашним арестом. На следующий день Мухаммад Топал попросил разрешения посетить гробницу имама аш-Шафи'и, ему разрешили. Он отправился в сторону ал-Карафы 160, а оттуда бежал в Верхний Египет. Смута закончилась, и Йусуф-бея похоронили.

В четверг на заседании дивана паша облачил Исма'ил-бея старшего в соболью шубу и назначил его шайх ал-баладом, а Хасан-бея Касаба Ридван назначил амир-ал-хаджжем вместо Йусуф-бея. 'Абд ар-Рахман-бея ал-'Алави он назначил санджак-беем, каким тот и был [в прошлом]. Ибрахим-бею Аге, хазандару Исмаил-бея, женившемуся на дочери [последнего], назначили санджак, и тот стал титуловаться Ибрахим-беем Кишта; он поселился в доме Мухаммад-бея. Хусайна Агу назначили хазандаром Исма'ил-бея, в прошлом он также был санджак-беем; его поселили в доме Ахмад-бся ал-Каларджи. Назначили также двух кашифов Исма'ил-бея, каждый из них именовался 'Османом, оба санджак-беи; один из них поселился в доме Мустафы-бея, который жил в доме Мухаммад-бея Топала, а дом этот находится у Биркат ал-Фил у мечети Азбака ал-Йусуфи 161. Это тот, что именуется [42] 'Осман-беем Топалом, а второй 'Осман — это тот, которого именуют Кафа ас-Саур, — он поселился в доме Зу-л-Факара, расположенном напротив дома Балгийа.

'Али Аге — джухдару 162 Исма'ил-бея — также назначили санджак, он поселился и доме Мурад-бея у ал-Кабш 163, а это дом Салих-бея старшего; здесь прежде жил Сулайман-бей Абу-Наббут ал-Йусуфи. А что касается дома Йусуф-бея, то здесь поселился Салим-бей. Йусуфа Агу из свиты Исма'ил-бея назначили вали, а Аййуб-бея и Сулайман-бея выслали в ал-Мансуру 164. В пятницу утром 4 раджаба ал-фард 165 (8.VIII.1777), что соответствовало 4 мисра 166 по коптскому календарю, объявили о подъеме вод Нила, а в субботу утром паша, как обычно, приехал, чтобы открыть плотину, и воды потекли в канал, а паша возвратился в крепость.

7 раджаба договорились о посылке экспедиции в Верхний Египет, а командующим ее назначили Исма'ил-бея младшего, а сопровождавшими его Хасан-бея ал-Джиддави, Ибрахим-бея ат-Танани, Салим-бея ат-Танани, Салим-бея ал-Исма'ила, Ибрахим-бея Ода-пашу, Хасан-бея аш-Шаркави, известного под кличкой Сук ас-Силах, Касима — катходу 'азабов, 'Али Агу ал-Ми'мара — этот последний находился в это время у ал-Минйи 167, но, узнав о готовящемся походе, бросил свои дела, оставил зерно, явился в Каир вместе с отрядом, состоящим из бедуинов племени ал-Хаввара 168 и других бедуинов. По прибытии он пожелал, чтобы ему назначили санджак, но от этого воздержались. Поторопились отправить поиска и потребовали многого. Паша отпустил из казны тысячу кошельков 169 на военные расходы и для награждения ал-Хаввара и бедуинских шейхов; им пообещали благ.

Тогда же прибыли вести от 'Али-бея ас-Суруджи, /13/ преследовавшего Мухаммад-бея Топала, о том, что его настигли у селения напротив ал-Бадрашин 170, где тот был окружен бедуинами, истребившими ето мамлюков, а уцелевшие бежали врассыпную, спасаясь от преследователей. Бедуины разграбили все их вещи. Раздев Мухаммад-бея донага, они передали его местному кашифу 171, подчиненному Исма'ил-бея. Мухаммад-бей Топал обратился с мольбой к кашифу и шейхам селения — его одели должным образом и дали ему возможность уехать в сопровождении двух мамлюков.

Когда же сюда прибыл 'Али-бей ас-Суруджи, то бедуины его поставили в известность о случившемся, тогда он, захватив с собой кашифа, препроводил его Исма'ил-бею, здесь его избили розгами и отправили в изгнание. В том же месяце [43] были получены вести о Зу-л-Факар-бее, о том, что бедуины раздели его донага, что он также бежал, и, когда настигавшие бедуины захотели убить его, он сам бросился в реку на своей лошади и утонул.

В понедельник 14 раджаба (18.VIII.1777) солдаты экспедиции выступили по направлению к ал-Басатин. В четверг выступила также большая часть эмиров и раскинула там свои палатки. А в пятницу 18 раджаба (22.VIII.1777) войска отправились сухопутным и водным путями. В субботу 26 раджаба прибыли вести о том, что они пришли в соприкосновение с эмирами Верхнего Египта, что между ними произошло большое сражение и что экспедиция потерпела поражение. Это известие взволновало Исма'ил-бея, привело его в замешательство; то же произошло и с его эмирами. В тот же день разрозненными частями стали возвращаться потерпевшие поражение. Сражение произошло в пятницу в Байада 172 в округе аш-Шарк. Нападавшие застали экспедицию врасплох на рассвете. Али Ага ал-Ми'мар, Касим — катхода 'азабов, Ибрахим-бей Танан успешно сражались, [но] 'Али-ага и Касим Катхода были ранены, а лошади их пали. Это произошло после того, как арьергард 'Али Аги и сопровождавшего его Ридван Аги Танана настиг Мурад-бея, Ридван ударил Мурад-бея саблей по лицу. Догнавший их Халил-бей Куса ал-Ибрахими выстрелил в 'Али Агу из карабина, ранив его в шею, — лошадь упала, и тот свалился мертвым. Видя, что оба эмира мертвы, Ибрахим-бей Танан и остальные эмиры отступили, так как среди них не осталось более храбрых, чем та пара из тройки эмиров; у остальных не было опыта в военном деле, а командующий войсками был ранен и болел. Эмиры Верхнего Египта овладели палатками и грузами экспедиции и находившимися здесь барками, число которых достигало пятисот. Командующий экспедицией был в маленькой кандже 173. Когда он убедился в поражении, то поспешил отступить. Точно так же отступили и некоторые находившиеся при нем эмиры. Оставшиеся в ужасном состоянии прибыли сушей.

Исма'ил-бей, поджидая эмиров экспедиции, находился в Старом Каире. После происшедшего паша в воскресенье выступил к ал-Асар 174, где совещался с санджак-беями; призвали население к оружию и объявили о всеобщей мобилизации. Кади 174а, шейхи, купцы, ремесленники, магрибинцы, население кварталов, уличная толпа откликнулись на призыв. Лавки закрыли.

В понедельник собрался народ, заполнив все [44] пространство. Увидев, какие толпы собрались, Исма'ил-бей понял, что они нуждаются в пропитании, так как большинство из них бедняки, и, чтобы использовать их, потребуются огромные средства. Исма'ил-бей приказал остаться магрибинским купцам и алдашатам 175, а остальным — черни, членам ремесленных цехов, шейхам и беднякам из суфийских завий 176 — велел разойтись. [Между тем] из Верхнего Египта в Хелуан 177 прибыли войска враждсбной группировки эмиров, с тем чтобы попытаться овладеть Каиром, пользуясь своей победой, и не дать времени для подготовкн второй экспедиции [против них]. Для отпора противнику Исма'ил-бей в понедельник послал некоторое количество солдат в сопровождении магрибинцев и пушки. Между ат-Таббана и Хелуаном поставили укрепления.

В эту ночь Исма'ил-бей выступил со своими эмирами и войсками. Паша же доставил из Дамиетты турецкий галиот 178, которым командовал Хасан ал-Гави — прославленный в морских операциях. Этот галиот имел на вооружении свыше двадцати пяти пушек. Ночью установили его перед войсками и, как только это стало возможно, подошли к судам, на которых они находились. Стали стрелять по противнику, находившемуся на суше и на реке; все его суда, со всем тем, что на них было, затонули, так произошло ожесточенное сражение. Борьба между обеими группировками усилилась. В этом сражении были убиты I14I Ридван-бей ал-Джирджави, Халил-бей Куса ал-Ибрахими — его хазандар и несколько кашифов, погибло много солдат. Поражение потерпели те, что явились из Верхнего Египта. Мурад-бей в этом сражении нс участвовал из-за раны. Лагерь этих эмиров, их палатки были разграблены. Мухаммад-бей Топал свалился с лошади в реку и утонул. Ибрахим-бей, раненый Мурад-бей, Мустафа-бей, Ахмад-бей ал-Каларджи и их свита повернули и отправились в Верхний Египет. Их стали догонять, но не смогли настигнуть.

Исма'ил-бей, эмиры, [регулярные] войска и [мобилизованные] солдаты вступили в Каир победителями. Эта победа была совершенно неожиданной. Возвратились они в среду 1 ша'бана (4.IX.1777). В ночь на субботу 4 ша'бана прибыл какой-то кашиф в сопровождении отряда мамлюков. Его взяли в плен войска эмиров Верхнего Египта, а когда они отступали, то разрешили ему возвратиться домой. К нему присоединилось некоторое количество мамлюков, патроны которых погибли. Когда они явились к Исма'ил-бею, то он распределил их между эмирами. 7 ша'бана (10.IX.1777) [45] доставили труп 'Али Аги ал-Ми'мара в его дом, обмыли, обернули тело в саван, принесли в мечеть при большом стечении народа и похоронили на кладбище.

Тогда же назначили Хасан-бея ад-Джиддави правителем Джирджи 179. Дошли вести о том, что [эмиры] в Верхнем Египте укрепились восточнее Аулад Йахйи 180.

В конце ша'бана Хасан-бей ал-Джиддави отправился в Джирджу в сопровождении кашифов вилайета 181 и правителей районов. На побережье встревожились, так как для уезжающих стали отбирать барки.

В середине месяца рамадан одна женщина родила младенца, наружностью напоминающего слона — лицом, ушами, двумя бивнями, свисающими изо рта. А отец его красивый, но мать в течение месяце смотрела на слона и кружила вокруг него, и облик его воплотился и ее младенце. Его стали показывать по домам и на улицах.

В пятницу 29 рамадана (1.XI.1777) на рассвете Исма'ил-бей вместе со своими санджак-беями и солдатами окружил дом Исма'ил-бея младшего — брата 'Али-бея ал-Газзави.

Отправляясь из своего дома верхом на лошади вместе с мамлюками и свитой, Исма'ил-бей младший увидел, что вся дорога запружена солдатами и войсками. Он решил тогда бежать через переулок ал-Фури 182 и направился в сторону моста 'Омар Шах 183, но и здесь увидел впереди и вокруг себя солдат и войска. Он стал пробиваться, прокладывая себе дорогу от одного переулка к другому, пока не добрался до переулка ал-Байдак 184. Саблей его ранили в шею, с него слетела чалма, он остался с непокрытой головой. Но он продолжал пробиваться до тех пор, пока не добрался до улицы Дарб 'Абд ал-Хакк в ал-Азбакийе. Ему встретился 'Осман-бей — один из санджак-беев Исма'ил-бея. Оя обрушился на него, и в тот же момент пала лошадь Исма'ил-бея младшего. Его окружили, он опустился на лавку в самом тяжелом состоянии, с непокрытой головой, окровавленный. Перевязали ему голову, покрыли ее чалмой погонщика верблюдов. 'Осман-бей взял его к себе в дом, оставил там и отправился к своему патрону, чтобы сообщить об этом. Тот наградил его жалованной шубой и оседланным конем. Послали к Исма'ил-бею младшему ал-вали и тех, кто его задушил, и положили его в гроб в его доме, где труп оставался до утра, когда его перенесли в мечеть и похоронили.

Исма'ил-бей питал к [покойному] неприязнь из-за того, что тот всегда противоречил ему в делах управления, противодействовал его распоряжениям, докучал ему [критикой]. [46] В доме Исмаил-бея младшего всегда толпились люди. Здесь встречались те, кто были враждебны Исма'ил-бею, кто восстанавливал против него людей. Исма'ил-бей младший окружил себя многочисленными приближенными. К нему примкнули кашифы и лица избранного круга, подговаривавшие его отойти от Исма'ил-бея [старшего]. Последний схитрил: он предоставил Исма'ил-бею младшему продолжать делать свое дело, а сам [под предлогом] болезни глаз с начала рамадана удалился в свой гарем, а и конце этого месяца отправился к [гробнице] сиди Ахмада ал-Бадави 185. Затем Исма'ил-бей возвратился со своей свитой и имеющими к нему отношение, они выступили против [Исма'ил-бея младшего] и его убили, как об этом упомянуто. Когда с ним было покончено, Исма'ил-бей стал изгонять и высылать тех, кто был близок к Исма'ил-бею младшему и принадлежал к его окружению. Он сместил и направил в Булак для высылки Ибрахим-бея Балгийа, Мухаммада Агу ат-Тарджумана, 'Али Катходу ал-Фаллахи и некоторых кашифов. Исма'ил-бей хотел убить брата Исма'ил-бея младшего Салима Агу, известного под именем Тамерленг, /15/ но тот откупился за тридцать тысяч реалов, а затем был изгнан. 3 шаввала 186 (4.XI.1777) Ибрахим-бей Балгийа был изгнан в ал-Махаллу. В этот же день Исма'ил-бей постановил взыскать с каждого селения по триста реалов.

Это была первая совершенная им несправедливость. В воскресенье 21 шаввала (22.XI.1777) устроили процессию по поводу отправки махмала 187, а амир ал-хаджжем был Хасан-бей Ридван.

В четверг 4 зу-л-ка'да (4.XII.1777) назначили 'Абд ар-Рахман-бей 'Османа санджак-беем. Точно так же назначили санджак 'Али-бею.

В понедельник 8 [зу-л-ка'да] в Верхний Египет отправилась экспедиция против [мятежных] эмиров. Это произошло из-за того, что те, окрепнув, овладели областями от Джир-джи и выше и стали собирать в свою пользу харадж 188. Хасан-бей — эмир Верхнего Египта, но у него недостаточно сил, чтобы противостоять им. [Мятежные эмиры] препятствуют доставке зерна, поэтому оно очень вздорожало. Вот почему снарядили экспедицию, а командующими ее назначили Ридван- бея, 'Али-бея Джухдара, Салим-бея, Ибрахим-бея Танана и Хасан-бея Сук ас-Силаха.

В воскресенье 21 [зу-л-ка'да] [21.XII.1777) Исма'ил-бей выступил в район Дайр ат-Тин 189 и решил лично отправиться в Верхний Египет. Паша разослал фирманы 190 эмирам [47] разных янычарских корпусов и приказал всем им отправиться и поход. Все они выступили и разбили свои палатки у ал-Ма'ади 191. Паша обосновался в Каср ал-'Айни. [По случаю экспедиции в Верхний Египет] проведены большие реквизиции. В пятницу Исма'ил-бей погрузился на судно и отправился в путь, а в Каире он оставил своим катходой 'Абд ар-Рахмана — агу мустахфазан. В Каире остались также Рид-ван-бей Балгийа, 'Осман-бей Топал, Ибрахим-бей Кишта — зять Исма'ил-бея. Хусайн-бей и начальники ворот должны были охранять город. Днем и ночью им предписано объезжать районы города, обеспечивая безопасность людей и спокойствие на время отсутствия всех [отправившихся в поход]. 6 [зу-л]-хиджжа (5.II.1778) прибыли письма от Исма'ил-бея и сопровождавших его эмиров о том, что по прибытии в Минйу, они не застали там никого из мятежных эмиров Верхнего Египта, что те находятся в Асйуте 192 и что с ними Исмаил Абу 'Али из старейшин племени ал-Хаввара.

17-го числа того же месяца (16.II.1778) прибыли оджаки, входившие в состав экспедиции. Прибыл также Аййуб Ага, находившийся у эмиров Верхнего Египта. Он прибыл к Исма'ил-бею, гарантировавшему ему безопасность, и попросил у Исма'ил-бея разрешения направиться в свой дом, чтобы повидаться с семьей, тот разрешил ему и послал в сопровождение янычар. Янычары возвратились, потому что Исма'ил-бей, видя, что придется преследовать противника далеко, захотел сократить [расходы на экспедицию] и приказал янычарам возвратиться. И год закончился.

А что касается тех, кто умер в течение этого года из знатных, то умер благочестивый шериф, ученый-наставник сейид Мухаммад Хашим ал-Асйути. Он родился в Асйуте в известной достойной семье, посещал занятия шейха Хасана ал-Джадири. Затем, приехав в Каир, он посещал занятия каждого из [следующих] шейхов: Мухаммада ал-Балиди, шейха Мухаммада аш-Шумави, шейха 'Атийа ал-Уджхури. Он воспринял учение (тарикат) шейха 'Абд ал-Ваххаба ал-'Афифи и посвятил себя аскетизму и молитвам. Сидел он главным образом в ал-Ашрафийе и в мечети шейха Мутаххара. Он не соперничал с другими и не приобщался к мирским делам. В его святость уверовали, почитали его и отправлялись к нему для свидания и получения указаний и советов.

К нему обращались за благословением и иджазой 193. Он часто отправлялся в паломничество к гробнице сейида Ахмада ал-Бадави, затем возвращался к своему уединению и, быть может, лишь иногда бывал у некоторых друзей, [48] скрываясь от [посетителей]. Когда те узнавали о месте его уединения, то там собирались большими толпами. Он был человеком мягким, уравновешенным и богобоязненным. Он умер 7 ша'бана (10.IX.1777) в своем доме в ал-Азбакийе. Моление над ним совершили в ал-Азхаре и похоронили его на кладбище ал-Муджавирин 194 — да смилостивится над ним Аллах!

Умер шейх, имам, литератор, достойный факих, один из наиболее сведущих улемов, шейх Мухаммад ибн Ибрахим ал-'Ауфи, маликит. Он посещал занятия аш-Шамса ал-Хифни и его брата шейха Йусуфа. Бывал также на занятиях шейха 'Али ал-'Адави и /16/ шейха 'Иса ал-Баррави. Он консультировал по религиозно-юридическим вопросам и, в свою очередь, не переставал изучать и преподавать.

Был он последователем шафиитского толка, однако некие люди оклеветали его перед шейхом ал-Хифни; тот вызвал его и подтвердил письменно то, что передавали о нем, посулив ему дурное, так что шейх Мухаммад примкнул к шейху 'Али ал-'Адав'и и перешел и маликитский толк. Он был — да будет милостив к нему Аллах! — плодотворно работающим исследователем, самоотверженным ученым, он писал экспромтом стихи. Круг людей, посещавших его занятия в ал-Азхаре, превышал триста человек. Он умер — да будет милостив к нему Аллах! — от паралича. Когда он заболел, то возвратился к шафиитскому толку. Но и во время болезни он преподавал [труды] Ибн Касима 195 в близлежащей мечети, куда его приносили студенты. Из-за паралича он, весьма красноречивый, заикался. Болезнь не преминула повториться, и он умер — да будет милостив к нему Аллах!

Умер ученый, литератор шейх Рамадан ибн Мухаммад ал-Мансури ал'-Лхмади но прозвищу ал-Хаммами, выходец из рода ал-Баз. Он родился в Мансуре. Тексты он читал с шейхами своего города. Он сблизился с шейхом Мухаммадом ал-Мансури — поэтом и литератором, тот помог ему совершенствоваться в поэзии, и он завершил у него свое образование. Шейх Рамадан часто приезжал в Каир, и мы слушали его касыды 196 и многочисленные поэтические выступления. Его касыды, славящие пророка, блестящи. Он читал их в собраниях. Между ним и литераторами Касимом и 'Абд ал-Кадиром ал-Мадани происходили споры и беседы. Рассказывала, что он, прибыв в Мекку и Медину 197, в своих звонких касыдах прославлял каждого из шерифов, везиров, высокопоставленных людей. Касыд очень много, что свидетельствует о его литературных способностях. Всю свою жизнь он [49] прожил в бедности и нужде, сетуя на свое время, осуждая своих современников. К концу жизни он женился в Египте на состоятельной женщине и вместе с ней направился в Мекку, но тут его поджидала смерть — он умер в Джидде 198 в описываемом (1778) году. (…)

/17/…Умер эмир Йусуф-бей старший, а он из эмиров Мухаммад-бея Абу-з-Захаба. Тот сделал его эмиром в [11]86 (1772-3) году и женил его на своей сестре. Йусуф-бей начал строить дом у Биркат ал-Фил в Дарб ал-Хаммам 199 напротив мечети Алмас. В тот дом подымались со стороны улицы ад-Дарб и со стороны Шейх аз-Залат. Эту улицу пересекало множество узких переулков и дорог. Желая сделать широкий доступ к дому, он скупил здесь некоторые дома, а некоторые захватил силой, снес их, устроил широкую улицу-проход, куда вели большие ворота. Он захотел также иметь обширное пространство перед домом, но ему мешала мечеть Хайр-бея Хадида. Он решил ее разрушить и перенести на другое место. Спросил он совета моего отца, в которого твердо верил и к словам которого прислушивался; тот сказал, чтобы он этого не делал. Йусуф-бей подчинился и оставил [мечеть] на месте. Свой дом он возводил на протяжении пяти лет. Он забрал дом ад-Даудийа, который находился но соседству. Полностью разрушив его, он присоединил [участок] к своему сооружению. Ни постройку этого дома он потратил огромные средства.

Случалось, что после того, как завершалось сооружение части дома, вплоть до побелки, облицовки мрамором и деревом, росписи потолка, подгонки карнизов и скобяных изделий, он, поддаваясь внушению шайтана, разрушал все до основания и возводил заново по другому образцу. Он отличался таким свойством. Случилось как-то, что из своих поместий в Верхнем Египте он получил восемьдесят тысяч ардаббов зерна и сразу же распределил его [между поставщиками строительных материалов], чтобы обеспечить постройку гипсом, известью, камнями, деревом, железом и прочим. Он был неуравновешенным, хаотичным в делах, беспокойным. В собраниях он не сидел на месте, то вскакивал, то садился, иногда говорил резко, кричал, а то успокаивался на некоторое время и проявлял какую-то человечность, но по малейшему поводу его настроение менялось, и он становился озабоченным.

После смерти его патрона Мухаммад-бея [Абу-з-Захаба] он стал амир ал-хаджжем, и еще больше усилились его заносчивость и чинимый им произвол, в особенности это [50] сказалось по отношению к улемам 200 — он мстил им. Приведем некоторые примеры притеснений: один из шейхов, по имени Ахмад Садума, родом из Саманнуда 201, человек в летах, почтенный, известный своей способностью к магии благодаря умению вызывать духов, беседовать с ними и причастностью к алхимии. Он это показывал людям знатным, как говорили мне присутствовавшие при этом, но мнения людей расходятся насчет него. Шейх Хасан ал-Кафрави, который питал к нему (Ахмаду Садуме) симпатию, был связан с ним дружбой; он уверовал в его сверхъестественную силу, считал его снятым, способным предсказывать будущее, раскрывать сокровенное и единственным в своем роде. Он восхвалял его эмирам, в особенности Мухаммад-бею Абу-з-Захабу, и каждый из них продвигал друг друга. Случилось как-то, что упомянутый эмир уединился со своей наложницей и увидел у нес на срамном месте татуированную надпись. Устрашая ее смертью, он стал допытываться, [кем сделана эта надпись]. Она поведала, что какая-то женщина отправилась с ней к этому шейху Ахмаду Садуме и что тот сделал надпись, чтобы тем самым обеспечить ей привязанность ее господина. Йусуф-бей тотчас же вышел из гарема и приказал арестовать упомянутого шейха Садума, убить его и бросить в реку. Это выполнили. Он приказал окружить его дом и забрать все, что в нем имелось. Забрали много вещей и статуй и среди них плюшевое изделие наподобие члена. Доставили [Йусуф-бею] все эти вещи, а он всем приходившим к нему эмирам /18/ и другим посетителям стал показывать это изображение [члена], находившееся рядом с ним на подушке; он брал его в руку и показывал гостям, те удивлялись и смеялись, а он говорил при этом: «Посмотрите на дела шейхов!». Шейха Хасана ал-Кафрани сместили и освободили от обязанностей муфтия шафиитов и отстранили от преподавания в [медресе] ал-Мухаммадииа, назначив вместо него шейха Ахмада ибн Йусуфа ал-Халифи, облачив его в шубу почета.

Случилось также, что шейх 'Абд ал-Баки — сын шейха 'Абд ал-Ваххаба ал-'Афифи развел дочь своего брата с ее отсутствовавшим мужем при помощи шейха Хасана ал-Джиддави, маликита, по правилам маликитского толка (мазхаб). Она вышла замуж за другого. Когда [ее прежний] муж возвратился из Файйума 202, то он направился к эмиру Йусуф-бею и пожаловался тому на шейха 'Абд ал-Баки. Эмир его затребовал, но шейх оказался в отъезде — он был в Минйат 'Афифа 203. Йусуф-бей послал за ним своих мубаширов, те арестовали его, оскорбили его, надев на руки и на ноги [51] железные оковы, и доставили его неподобающим образом, бросили его в тюремную камеру, где он находился вместе с феллахами, осужденными за преступления. Шейх'Али ас-Са'иди ал-'Адави, шейх ал-Джиддави и большая группа других улемов отправились к [эмиру Йусуф-бею], и шейх ас-Са'иди ему сказал: «Что это за поступки? Что за самоуправство?» — «Ваши поступки, о шейхи, еще хуже», — ответил Йусуф-бей. «Но таковы действующие установления маликитского толка». Эмир возразил: «Где это сказано, что женщина может оставить своего мужа в его отсутствие, располагая при этом всем необходимым для своего содержания, и вакил 204 ее мужа поставляет ей все, что она потребует. [Дело ли это], чтобы муж по возвращении нашел ее с другим?» Шейхи возразили:

«Мы лучше знаем установления шари'ата» 205. Йусуф-бей вскричал: «О, если бы я мог видеть шейха, который расторг брак!» Шейх ал-Джиддави сказал: «Это я расторг брак на основании установлении моего толка». Вскочив, Йусуф-бей крикнул: «Клянусь Аллахом, я отрублю тебе голову!» Шейх 'Али ас-Са'иди вскричал: «Да проклянет тебя Аллах и да проклянет работорговца, который привез тебя, и того, который продал тебя, и того, который купил тебя и сделал эмиром!» Присутствовавшие при этом эмиры вмешались, стремясь умерить гнев [Йусуф-бея и шейхов]; доставили из тюрьмы шейха 'Абд ал-Баки, и шейхи отправились с ним, ругая [Йусуф-бея], а тот слышал это.

Случилось как-то также, что шейх 'Абд ар-Рахман ал-'Ариши после смерти его шейха Ахмада, прозванного ас-Сакат, бы назначен опекуном детей умершего, распорядителем оставленного тем наследства. У покойного шейха было много долгов; претензии кредиторов подтверждались судом но предъявлении документов. Долги были оплачены.

По истечении шести лет вдова покойного шейха отправилась к Йусуф-бею и заявила ему, что шейх 'Абд ар-Рахман разграбил наследство ее мужа, что, сговорившись с кредиторами, он поделился с ними тем, что они получили. Шейх 'Абд ар-Рахман был в это время муфтием ханифитского толка. Йусуф-бей потребовал, чтобы его привели к нему, и приказал тому предъявить весь имеющийся в наличии остаток наследства. Тот сообщил Йусуф-бею, что часть наследства распределена между кредиторами в погашение долгов, а остальное распределено между наследниками и что с наследством покончено. Шейх 'Абд ар-Рахман предъявил Йусуф-бею документы, доказательства и счетные книги, но тот это не принял во внимание и заявил, что все это [52] подложные документы, мошенничество, потребовал его к ответу через несколько заседаний маджлиса, но шейх 'Абд ар-Рахман настаивал на своем, а Йусуф-бей требовал от него наследство. Затем в один из дней он вызвал шейха 'Абд ар-Рахмана и задержал его под арестом у хазандара. Тогда шейх ас-Садат отправился к Йусуф-бею, поговорил с ним но этому делу, потребовав освободить шейха из-под ареста. Когда шейх 'Абд ар-Рахман узнал о прибытии туда шейха ас-Садата, то сорвал с себя чалму, фаранджийю 206 и, выйдя из себя, стал быстро выкрикивать, говоря: «О, Йусуф-бей, твои дом погибнет» и тому подобное. С выкриками он спустился но двор с непокрытой головой. Когда Йусуф-бей увидел его в таком виде, то он рассвирепел до предела, а в это время он сидел с шейхом ас-Садатом на кованой скамье над двором. Йусуф-бей поднялся и стал кричать своим слугам: «Схватите и убейте его» и тому подобное. Шейх ас-Садат сказал Йусуф-бею: «А какой толк от этого, сядь!» Он послал находившегося при нем шейха Ибрахима ас-Синдуби, и тот спустился но двор к шейху 'Абд ар-Рахману, надел ему чалму и фаранджийю, и шейхи отправились с ним и его дом, вопрос этот был снят, его забыли, но последствием явилась тяжба, о чем речь впереди, и она повлекла за собой /19/ смуту, приведшую к закрытию мечети и убийству людей.

Йусуф-бей был в тягость Мурад-бею, он затаил злобу против него и решил его погубить. Когда в последний год Йусуф-бей в качестве амир ал-хаджжа уехал, Мурад-бей решил, если тот 'вернется, его убить или сослать. Мурад-бей сговорился об этом со своими эмирами, и этот вопрос был решен таким образом. Мурад-бей отправился в ал-Гарбийю и ал-Мануфийю 207, где чинил произвол. Он стремился возвратиться [в Каир] за две недели до возвращения туда из хаджа Йусуф-бея, но [последний], узнав о [задуманном Мурад-беем], поспешил с возвращением, делая дна перехода вместо одного, и вступил в Каир 7 сафара (17.III.1777), до возвращения Мурад-бея из его поездки. Когда же приблизился срок приезда того в Каир, Йусуф-бей со своими мамлюками, отрядами и снаряжением выступил за пределы города. Ибрахим-бей попытался примирить их, но это было чисто внешним примирением, так как вражда продолжала оставаться в их сердцах до тех пор, пока не произошло все случившееся: Йусуф-бей присоединился к Исма'ил-бею, а затем был им убит руками Хасан-бея и Исма'ил-бея младшего, как это следует из предшествующего изложения.

Умер эмир 'Али Ага ал-Ми'мар, из мамлюков [53] Мустафы-бея, прозванный «Обезьяной» (ал-кирд). Был он хушдашем Салих-бея старшего. Он из числа героев, прославившихся отвагой, смелостью и большой физической силой. Когда их патрон Салих-бей был убит, то 'Али Ага отправился в Верхний Египет, где продолжал [выполнять] то, что полагалось ему за илтизам 208, и платил причитающиеся с него деньги и зерно. Так продолжалось до тех пор, пока Мухаммад-бей Абу-з-Захаб не стал враждовать со своим патроном 'Али-бе-ем. Он направился в Верхний Египет и убил своего хушдаша Аййуб-бея. Враги 'Али-бея со всех сторон стали стекаться к Мухаммаду Абу-з-Захабу со своими людьми и средствами. В числе их был и упомянутый 'Али Ага. Он был крупного сложения, дородный, обладал оглушительным голосом, был неустрашимым, открытым, правдивым. Мухаммад-бей [Абу-з-Захаб] любил его, жаловал, а Али Ага проявлял большое усердие для обеспечения победы Мухаммад-бея, и тот был ему многим обязан: он собирал для Мухаммад-бея эмиров и солдат, в свое время изгнанных и сосланных 'Али-беем, истребившим их патронов.

'Али Ага привлек на сторону Мухаммад-бея старейшин племени ал-Хаввара, которых 'Али-бей изгнал, захватив их земли, подобно тому как он поступил с Аулад Хумам, Аулад Нусайр 209, Аулад Вафа 210, Исма'илом Абу 'Али, Абу 'Абдаллахом и другими. Си всеми этими [отрядами] Мухаммад Абу-з-Захнб подошел к Каиру, как это уже изложено. У ат-Таббайин 211 они пришли в соприкосновение с отрядами 'Али-бея и ею эмира 'Али-бея ат-Тантави. 'Али Ага вступил со своими и людьми в бой. Все они держали в руках короткие тяжелые кинжалы, один из концов которых, [что ближе к толстому концу рукоятки], охватывал ободок из острых железных гвоздей, головками наружу. Этим ударяли по шлему всадника, и от одного удара тот заливался кровью. Это было изобретением 'Али Аги, так что его даже прозвали «родитель ободков» (Абу джилаб). Когда управление Египтом перешло к Мухаммад-бею, то он сделал своим катходой Исма'ила Агу — упоминавшегося брата 'Али-бея ал-Газзави, но, рассердившись на него, дал ему отставку, вызвал к себе 'Али Агу, облачил его в почетную одежду и назначил своим катходой, и тот стал хорошо управлять людьми, решал их дела, не рассчитывая ни на какое вознаграждение. Он всегда говорил правду, даже если это могло не нравиться, противоречить интересам его господина. Тот любил его, прислушивался к его мнению в делах, так как доверял 'Али Аге, убедившись в искренности его советов и его неподкупности. Он был [54] внимателен к вере, любил ученых мужей и достойных [знатоков] Корана и полностью стоял на их стороне. Он был скромным и не отличался высокомерием. Когда Мухаммад-бей [Абу-з-Захаб] основал медресе ал-Мухаммадийа напротив ал-Азхара и здесь начались занятия, то 'Али Ага вместе с нами посещал занятия нашего шейха — 'Али ал-'Адави, [читавшего] ас-Сахих ал-Бухари 212. Занятия он посещал регулярно и в упомянутом медресе отвел для себя уединённую комнату, в которой отдыхал. Сюда к нему приходили просители, и он решал их дела. Он приходил к шейху Мухаммаду — внуку устаза 213 ал-Хифни. 'Али Ага любил его и воспринял от него учение [ордена] ал-Халватийа 214. 'Али Ага регулярно посещал занятия шейха Мухаммада, с которым он общался, был близок, и посещал последние занятия шейхов и вслух громким голосом читал главы Корана в конце занятий. [Так же поступал] и мамлюк его Хасан Ага, который был женат на его дочери и который после него также прославился. ['Али Ага] и прошлом году отправился в хадж, /20/ который был обставлен со всем великолепием и торжественностью. Он был убит в сражении при Байаде, о чем уже упоминалось.

Умер эмир Исма'ил-бей младший, а это брат 'Али-бея ал-Газзави. Было их пять братьев: 'Али-бей, этот Исма'ил-бей, Салим Ага, именовавшийся Темирленгом, 'Осман и Ахмад. В то время, когда 'Али-бей стал эмиром, его четыре брата находились в Стамбуле: они были мамлюками Башир Аги ал-Казлара, который всех их сделал вольноотпущенниками. Услыхав, что брат'их стал эмиром в Египте, Исма'ил, Ахмад и Салим явились сюда, а Осман продолжал оставаться в Стамбуле. Исмаил, Ахмад и Салим обосновались в Каире. Исма'ил стал катходой своего брата Али-бея; Салим стал на некоторое время хазандаром Ибрахима Катходы, но мамлюки последнего воспротивились этому, восстали против него, отказали ему, потому что, мол, он для них чужак. [Братья], став у власти, завладели домами и илтизамами. Исма'ил женился на дочери Ридвана Катходы ал-Джилфи по имени Фатима-ханум. Случилось так, что Ридван Катхода обручил ее со своим мамлюком 'Али Агой, которому был назначен санджак, но тот не успел жениться, так как Ридван Катхода вынужден был оставить Египет; упомянутый 'Али Ага последовал за ним, как это описано. Он отправился в Багдад и оттуда потребовал, чтобы Фатима-ханум приехала к нему; он переслал ей со своим вакилем десять тысяч динаров 215 и [разные] вещи. Но отослать ее не согласились и составили фетву о недействительности этого обручения. При сем [55] руководствовались установлениями маликитского толка; ее выдали замуж за Исма'ил Агу. Он зажил с ней в большом доме ее отца в ал-Азбакийе и стал влиятельным лицом. Когда Мухаммад-бей Абу-з-Захаб стал независимым и завладел Египтом после своего патрона, то он сразу же назначил Исма'ил-бея младшего своим катходой. Исма'ил-бей младший захотел жениться на ситт 216 Салун — наложнице Ридвана Катходы, на которой был женат его брат 'Али-бей, умерший к этому времени. Но его сватовство было отклонено. Исма'ил Ага обратился к своему господину Мухаммад-бею Абу-з-Захабу, поставил его обо всем этом в известность, высказан предположение, что ее отказ вызван тем, что он женат на дочери [ситт Салун] ее господина [Ридвана Катходы]. Мухаммад-бей отправился к 'Али Аге — катходе чаушей, жившему но соседству с домом Салун у Дарб ас-Садат 217. Он послал к ней 'Али Агу, та не смогла отказать, и Исма'ил Ага женился на ней. Вскоре после этого Фатима-ханум умерла.

Дом в ал-Азбакийе он продал своему господину Мухаммад-бею, а себе построил дом по соседству с домом ас-Сабунджи, на что затратил огромные суммы. К этой постройке он присоединил дом у Баб ал-Хава 218, называемый аш-Шарайибийа. Некоторое время он жил здесь. Он женился также на одной из невольниц Мухаммад-бея. Затем дом он продал Аййуб-бею старшему, но продолжил жить в нем.

Когда Мухаммад-бей отправился в Сирию воевать с аз-Захиром 219, то приказал покойному Исма'ил Аге младшему поехать в Стамбул с подарками, деньгами и посланиями Порте, с тем чтобы добиться назначения Мухаммад-бея вали Египта и Сирии. Исма'ил Ага добился этого, он получил [фирман] о назначении [Мухаммад-бея], печать везира. Закончив свои дела, он захотел отправиться с этим к Мухаммад-бею, но получил известие о его смерти, и все пошло прахом. Исма'ил Ага возвратился в Египет, охваченный смутой. Он продолжал жить в [Каире] до тех пор, пока не возникла борьба между Исма'ил-беем, Йусуф-беем, [с одной стороны], и группой мухаммадитов, с другой стороны. Взяли верх первые, и Исма'ил-бей назначил Исма'ил-бею младшему санджак, сделал его 'влиятельным в делах, потакал ему и дал понять, что намерен доверить ему ведение дел, что готов немедленно выполнять желания его, узнав о них. Исма'ил-бей младший возгордился и осуществил вместе с Хасан-беем ал-Джиддави убийство Йусуф-бея младшего. После этого Исма'ил-бей младший возомнил, что настало его время, [успех] ему вскружил голову. Вокруг него стало тесниться много [56] людей, и он стал критиковать и строить козни, но Исма'ил-бей опередил его, окружил и убил его, как это уже было изложено. Исма'ил-бей младший был человеком действия и опытным, он был упорным и неустрашимым, решительным. Вместе с тем он был скромным, обладал хорошими манерами. Он любил людей ученых. К христианам он питал сильнейшую ненависть. Он причинил им много зла, будучи катходой Мухаммад-бея [Абу-з-Захаба]. Тогда были изданы фетвы о том, что христиане нарушают границы дозволенного им еще со промен нашего господина 'Амра 220 — да будет им доволен Аллах! Было объявлено о том, что им воспрещается ездить верхом на ослах, носить красивые одежды. Им запретили также покупать невольниц, рабов /21/ и нанимать в услужение мусульман. Было установлено также, что христианки обязаны закрывать лицо белыми вуалями и тому подобное. Точно так же обращались с христианами, когда Исма'ил Ага младший был назначен санджак-беем. Он питал большое доверие к шейху Мухаммаду ал-Джаухари и стремился полностью удовлетворять все его нужды и во всех его делах шел ему навстречу.

Умер эмир Касим, катхода 'азабов. Он был мамлюком Мухаммад-бея Абу-з-Захаба и был назначен катходой 'азабов амином ал-бахрайн 221. Был он человеком храбрым, отважным. Отличался он тем, что стремился стоять в стороне от своих хушдашей и от их дурных дел, он вступил в борьбу с ними и был убит — да простит его Аллах!

Год тысяча сто девяносто второй

(30.I.1778 — 18.I.1779)

В четверг 7 мухаррама 222 (5.II.1778) приехал Исма'ил катхода 'азабов и некоторые санджак-беи Исма'ил-бея, а в субботу 9-го прибыл Исмаил-бей, переправившийся через Нил у Ма'ади ал-Хабира. Приехав в Каир, он отправился в свой дом. По причине его возвращения и возвращения тех, кто приехал до него, пошли разные толки среди людей. Затем выяснилось, что Хасан-бей ал-Джиддави со своими хушдашами, а это Ридван-бей, 'Абд ар-Рахман-бей, Сулайман Катхода с членами своей свиты-Хасан-беем Шананом и группой ал-Фаллаха с его семьей, кашифами, мамлюками, магрибинцами, повернули против Исма'ил-бея и примкнули к Ибрахим-бею, Мурад-бею и к тем, кто с ними. Поэтому-то Исма'ил-бей вместе со своим окружением поспешно направился в Каир и прибыл сюда еще более опечаленным, раздосадованным и гневным. Настала среда, и Исма'ил-бей послал в ал-Ма'ади приказ приостановить переправу через Нил. [57]

В понедельник поднялись в крепость и устроили у паши диван, на который прибыли находившиеся [в Каире] эмиры, [военачальники] янычар и шейхи. Они посовещались по поводу создавшегося положения, но их мнения ни в чем не сошлись. Возвратившись к очагам, они начали припрятывать свое имущество и покидать свои дома. Всех их охватило большое беспокойство. Исма'ил-бей вызвал к себе торговцев пряностями, должностных лиц и потребовал у них предоставить ему заем. К Исма'ил-бею явился вестник и сообщил ему, что прибыла группа эмиров из Верхнего Египта и что их авангарды подошли к ал-Басатин, а некоторые из них подошли к Гизе 223 сушей по противоположному берегу Нила. Когда Исма'ил-бей удостоверился в этом, то отдал приказ погрузить свое имущество. К четырем часам ночи [его отряды] один за другим стали покидать Каир, направившись к ал-'Адлийе, а было это 14 мухаррама (12.II.1778) в ночь на вторник. [Среди отправившихся] были Исма'ил-бей, его санджак-бей Ибрахим-бей Кишта, Хусайн-бей, 'Осман-бей Топал, 'Осман-бей Кафа ас-Саур, 'Али-бей ал-Джухдар, Салим-бей, Ибрахим-бей Танан, Ибрахим-бей Ода паша, 'Абд ар-Рахман — ага мустахфазан, Исма'ил — катхода 'азабов, Йусуф Ага ал-Вали и другие. Люди провели ночь в страхе, Во вторник утром разнесся слух о том, что амиры оставили [Каир]. Их дома разграбили, В то же утро Исма'ил-бей со свитой направился но дороге, ведущсй и Сирию.

Время управления Египтом Исма'ил-бея и его свиты на этот раз составило шесть месяцев с днями, считая в том числе и время его поездки в Верхний Египет и возвращения оттуда.

В этот день Мурад-бей, Мустафа-бей и остальные переправились [через Нил], равно как и Ибрахим Ага, который в дни их [правления] был вали при них. Ибрахим Ага пересек город, оповещая о том, что гарантируется безопасность и восстанавливается спокойствие.

Ибрахим-бей послал к паше, требуя от него фирмана, который подтвердил бы его возвращение [к власти]. Паша написал фирман и послал его в сопровождении своего сына Са'ид-бея, который являлся и его катходой. В среду вступили [в Каир] остальные эмиры, за исключением Ибрахим-бея, который провел ночь в Каср ал-'Айни и въехал в свой дом в четверг. Его сопровождал Исма'ил Абу 'Али старший, — один из вождей ал-Хаввара. В воскресенье 18 [мухаррама] (16.II.1778) [эмиры] поднялись в крепость, где встретились с пашой, он одарил их подарками по случаю их [58] прибытия, и они возвратились в свои дома. В четверг 21 [мухаррама] они также поднялись в диван, и паша одарил /22/ Ибрахим-бея жалованной одеждой и утвердил его шайх ал-баладом, кем он и был в прошлом. Ахмад-бея Шанана он утвердил санджак-беем, кем тот тоже был в прошлом. Юсман Аге — хазандару Ибрахим-бея, известному под именем Блондин (ал-ашкар), он назначил санджак. Мустафа-бей был назначен кашифом ал-Мануфийи, также его санджака. 'Али Кашиф был назначен начальником мустахфазан, а Муса Ага из окружения 'Али-бея — вали, кем он и был во время правления его патрона. В конце того же месяца прибыли вести о том, что Исма'ил-бей и его свита прибыли в Газу, а упомянутые выше обосновались в Египте, разделившись на две группы: алавиты 224 и мухаммадиты. Алавиты стремились взять верх над мухаммадитами, подчеркивая каждый раз, какую услугу они им оказали и что мухаммадиты им обязаны своим возвращением в Каир. Без учета мнений алавитов и их разрешений мухаммадиты не могли ничем распоряжаться, как будто они стали им обязаны всем.

В четверг 8 джумада I (4.VI.1778) из Газы прибыл в Каир Ибрахим-бей Ода-паша, отошедший от Исма'ил-бея. До своего прибытия он послал просить разрешения на это — разрешение ему было дано; приехав, он оставался в своем доме. Он вызывал подозрения у Ридван-бея, стремившегося к его изгнанию. Ода-паша примкнул к Мурад-бею. Мурад-бей сказал ему: «Никого не бойся», но это задело скрытое в сердцах алавитов.

В субботу 17 джумада I (13.VI.1778) Мурад-бей отправился на [Мадриб] ан-Нушшаб 225, опечаленный и озабоченный взаимоотношениями с алавитами. К нему явились 'Абд ар-Рахман-бей и 'Али-бей ал-Хабаши — алавиты. Когда 'Абд ар-Рахман-бей захотел встать перед ним, то Мурад-бей с находившимися при нем опередили его, нанеся смертельный удар. 'Али-бей ал-Хабаши бросился бежать, прикрыв свою голову. Он скрылся в тени смоковницы, а они его не заметили. Когда они уехали, он поспешил в дом 'Али Хасан-бея ал-Джиддави. А Мурад-бей отправился в свой дом. Хасан-бей собрал своих приближенных и единомышленников: Ахмад-бея Шанана, Сулаймана Катходу, Мусу Агу ал-Вали, Хасан-бея Ридвана — амир ал-хаджжа, Хасан-бея Сук ас-Силаха, Ибрахим-бея Балгийа, и они укрепились в доме Хасан-бея ал-Джиддави в ад-Даудийе. Они возвели баррикады в районе ворот Баб Зувайла, в районе Баб ал-Харк 226, [59] ас-Суруджийи 227, ал-Кантарат ал-Джадида 228. Мурад-бей собрал своих хушдашей и свиту, а это Мустафа-бей старший, Мустафа-бей младший, Ахмад-бей ал-Каларджи. Ибрахим-бей из Куббат ал-'Азаб поднялся в крепость, овладел воротами и приказал навести пушки на дом Хасан-бея ал-Джиддави. В течение всего субботнего дня велись военные действия. Рынки и лавки закрылись. Так было и на протяжении ночи под воскресенье. С обеих сторон шла в переулках и кварталах стрельба из ружей, карабинов и пушек. Одни и другие то наступали, то отступали. В некоторых домах пробивались бреши, неся им большой ущерб — их грабили и сжигали; происходили и убийства. Затем, однако, часть мухаммадитов пробилась к ал-Хилиджу 229 и поднялась к мечети, оказавшейся между обоими укрепленными [районами]. Так они открыли себе доступ к наружной стороне дома 'Абд ар-Рахмана Аги. Овладев домом, они установили здесь пушки и ударили по дому ал-Джиддави. Тогда алавиты, видя неизбежность своего поражения, оседлали лошадей и двинулись от ворот Баб аз-Зувайла по направлению к воротам Баб ан-Наср, а их с обнаженными саблями преследовали на лошадях мухаммадиты. Когда они выбрались на открытое место, то между обеими группами вспыхнуло сражение, и котором были убиты Хасан-бей Ридван — амир ал-хаджж, Ахмад-бей Шанан, Ибрахим-бей Балгийа, известный под именем Шалаф, и другие, солдаты, кашифы, мамлюки, Хасан-бей ал-Джиддави и Ридван-бей бежали. это было к разгар воскресного дня, стояла сильная жара. Из мухаммадитов никто не был убит. Мустафа-бей старший, раненный в плечо, из-за этого на некоторое время вышел из строя. Затем он выздоровел. Что же касается Хасан-бея и Ридван-бея, то они бежали /23/ с небольшим отрядом.

Против них выступили бедуины, и между ними разразилось жестокое сражение, их соратники разбежались. Р'идван-бею удалось ускользнуть от бедуинов, и он отправился и Шибин ал-Кум 230. Что же касается Хасан-бея ал-Джиддави, то бедуины не переставали его преследовать, пока не отрезали от него всю его свиту. Шейх бедуинов Са'д Сахсах, настигая его, крикнул: «Куда же ты направляешься, о сын дьявола?» — и продолжал бросать подобные [оскорбления]. Затем шейх бедуинов Били 231 набросил свой аркан на лошадь Хасан-бея. Та поднялась на дыбы перед канавой для орошения хлопка. Хасан-бея заставили спешиться, схватили его, обезоружили, раздели донага, связали руки за спину, надавали ему пощечин и заставили следовать за ними пешим. [60] Хасан-бей ал-Джиддави был очень напуган. Бедуины послали в Каир, чтобы известить о его поимке.

Когда известие об этом дошло до сейида Ибрахим-шейха Балкаса, то он тут же приехал, чтобы спасти Хасан-бея; он развязал ему руки, снабдил его одеждой, дал ему дирхемов и динаров.

Ибрахим-бей и Мурад-бей, узнав об аресте Хасан-бея, послали к нему кашифа. Тот но прибытии обошелся с ним любезно. Хасан-бей спросил кашифа: «Куда направишься со мной?» Тот ответил: «Туда, куда ты пожелаешь». Когда они прибыли в Каир, то он направился в Булак, в дом шейха Ахмада ад-Даманхури. Большая группа мухаммадитов отправилась в Булак и потребовала выдать [беглеца], но Ахмад ад-Даманхури отказался подчиниться, а те не решились взять его силой из дома шейха. Из-за охватившего Хасан-бея страха он поднялся на крышу, перепрыгнул на другую и так продолжал перепрыгивать, пока нс спустился поблизости от Викалат ал-Кути 232. Здесь ему встретилось несколько мамлюков, он напал на одного нз них, отобрал у того лошадь и ускакал галопом один. Когда стало известно о его бегстве, солдаты отправились ему вслед, перерезали дорогу, и он стал сражаться с преследователями. Не сумев найти проезда, который вел бы за город, Хасан-бей направился к дому Ибрахим-бея. Там он застал Мурад-бея. Ибрахим-бей дал ему приют и гарантировал безопасность. Он прожил в его доме пять дней и был словно помешанный из-за пережитого, так как часто стоял перед лицом смерти. Затем ему было предписано отправиться к Джидду, его послали туда через Суэц в среду 28 джумада I (24.V1.1778) в паланкине. Когда посадили его на судно, то Хасан-бей приказал раису 233 отправить его в Кусайр 234, тот воспротивился, но ал-Джиддави пригрозил его убить, тогда судно направили в Кусайр, и Хасан-бей уехал в Верхний Египет.

А Хасан-бей Сук ас-Силах прибег [к защите] женщин Ибрахим-бея, а 'Али-бей ал-Хабаши и Сулайман Катхода укрылись в мавзолее Сиди 'Абд ал-Ваххаба аш-Ша'рани. Хамза-бей отправился в свой дом, ему нечего было опасаться, как другим, так как он не был официальным лицом.

Муса Ага ал-Вали бежал в Шубру 235. Затем последовало предписание об изгнании в Розетту 'Али бея ал-Хабаши, Хасан-бея, Сулаймана Катходы; Мусу Агу ал-Вали при посредничестве 'Али' — аги мустахфазан доставили к нему в дом. Ридван-бею послали разрешение проживать в Шибине и построили ему дворец у реки; так завершилось это ужасное событие. [61]

В последний четверг джумада I (25.VI.1778) устроили в крепости диван и назначили Аййуб-бея старшего санджак-беем, а Исма'ил-бей лишил было его санджака и изгнал в Дамиетту, а затем перевел в Танту; когда же его хушдаши возвратились вместе с алавитами, то его вызвали в Каир и захотели возвратить санджак, но этому воспротивился Хасан-бей ал-Джиддави, и Исма'ил-бей оставался в Каире не у дел, пока не произошли эти события, и тогда он был восстановлен в прежнем положении. Аййуб-бея Кашифа, состоявшего хазандаром при Мухаммаде Абу-з-Захабе, назначили санджак-беем, кем он был в свое время, а именовался он Аййуб-беем младшим. Сулайман-бея Абу Наббута также назначили санджак-беем, кем он и был в прошлом. Ибрахиму Аге ал-Вали назначили прежний санджак. Торжественной процессией, в сопровождении оркестра, они отправились по своим домам.

В четверг 7 джумада II (3.VII.1778) поднялись в диван, и Сулайману-аге мустахфазан назначили прежний санджак; точно так же назначили санджак Йахйе Аге — хазандару Мурад-бея и санджак 'Али Аге — хазандару Ибрахим-бея, а этот /24/ известен под именем 'Али-бея Абазы. В тот же день прибыл и Каир Сулайман Катхода аш-Шарайиби — катхода Исма'ил-бея с письмом от Исма'ил-бея, содержавшим просьбу разрешить ему направиться и Ихмим 236 или в ас-Сурур Ра'с ал-Халидж 237 для проживания там. Он писал, что Ибрахим-бей Кишта останется и Каире заложником, будет там его вакилем, уполномоченным для ведения дел и будет собирать причитающуюся ему ренту. В своем письме Исма'ил-бей писал, что мир — наилучший выход.

Созвали заседание дивана, на которое пригласили шейхов, кади 238, прочитали им это письмо и держали с ними совет. Договорились послать ему в ответ [предписание] отправиться через Суэц в Джидду. Назначили ему ежегодное содержание в размере сорока кошельков и шесть тысяч ардаббов зерна. Предложили, чтобы своего зятя Ибрахим-бея Исма'ил-бей послал в Каир его вакилем. Сопровождавшим его эмирам предложили прибыть в Египет, объявив им гарантию безопасности и назначив проживание в Розетте, Дамиетте, ал-Мансуре и тому подобных местах. Ответное письмо послали в сопровождении Салима Кашифа Темирленга — брата убитого Исма 'ил-бея [младшего] и других.

Тогда же издали указ об изгнании Ибрахим-бея Ода-паши и Сулаймана Катходы аш-Шарайиби. А было разнесся слух о назначении в тот день Ибрахим-бею санджака, и его с тем [62] поздравляли. Утром он прибыл к Ибрахим-бею, и когда вошел к нему, то увидел здесь Мурад-бея, они уединились с ним; Ибрахим-бей извлек из своего кармана письмо от Исма'ил-бея, адресованное Ибрахим-бею Ода-паше. Исма'ил-бей писал, что ему известны усилия [Ода-паши] добиться раскола в рядах его врагов и к истреблению предателей. Он просил [Ода-пашу] распределить известную сумму денег среди некоторых лиц и сообщил, что и таком-то месте отложены деньги в качестве аванса. В заключение Исма'ил-бей писал: «Бог нас объединяет на пути к благу».

Когда Ода-паша взял что письмо у Ибрахим-бея и прочитал его, то сказал в ответ: «Козни Исма'ил-бея для вас не секрет». Он отрицал все полностью. Они не приняли его извинения и не приблизили к себе. Он поднялся и отправился к себе домой. Вслед ему послали Мухаммада Катходу Абаза в сопровождении лишь двух мамлюков, которые спустились с ним в Булак, откуда Ода-пашу отправили в ссылку в Розетту. Точно так же изгнали и Сулаймана Катходу аш-Шарайиби. Ибрахим-бей завладел всем имуществом Ибрахим-бея Ода-паши. В понедельник 11 джумада II (7.VII.1778) прибыл Ибрахим-паша — вали Джидды. Он отправился в ал-'Адлийу и находился там во дворце до тех пор, пока не послали за ним, чтобы спешно отправить его через Суэц обратно в Джидду. Это было в воскресенье 17 джумада II (13.VII.1778). В тот же день из Газы прибыл отряд солдат из сопровождения Исма'ил-бея.

Во вторник 19-го (15.VII.1778) эмиры верхом прибыли к воротам Баб ал-Йанакджарийа 239 и к воротам ал-'Азаб. Они послали катходу чяушей 240 и военачальников [корпуса] мутафаррика, переводчика, писца по денежным выдачам и некоторых старшин к наше с требованием спуститься из крепости в дом Хасан-бея ал-Джиддави, а это дом ад-Даудийа. Когда ему передали это, он сказал: «А в чем же мое преступление, что я должен идти в отставку?». Те возвратились и передали [эмирам] сказанное пашой. Эмиры приказали своим солдатам верхом направиться вместе с ними во двор дивана, который те заполнили, Паша испугался их в сразу же уехал верхом из крепости в дом ад-Даудийа, куда доставили верблюдов, на которых погрузили и тот же день имущество паши. Срок его правления составил два года и три месяца.

В пятницу 21 раджаба (15.VIII.1778), соответствующую 10-му числу коптского месяца мисра, поднялись воды благословенного Нила.

В понедельник 22 шабана (15.IX.1778) сообщили о том, [63] что отряд солдат, прибывший из Газы под началом 'Абд ар-Рахмана — аги мустахфазан, ехавшего на верблюде, пересек местность ал-Джарра 241 и направился в Верхний Египет. В Хелуане 'Абд ар-Рахман Ага задержался, выжидая известий из Каира. Мурад-бей во главе отряда поспешил ночью выехать в Хелуан, внезапно окружил дом 'Абд ар-Рахмана ал-Аусийа, схватил /25/ хозяина и отрубил ему голову. Затем он возвратился в Каир и пересек город, а перед ним несли на копье голову [казненного]. Затем доставили тело 'Абд ар-Рахмана в его дом в ал-Ка'кийине 242, обмыли его, завернули в саван и, положив на погребальные носилки, принесли в ал-Мирдани 243; затем в ар-Румайле присоединили голову к туловищу и похоронили на кладбище ал-Карафа. Так завершилось его дело.

Разлив Нила в этом году был чрезмерным, так что дороги по всем направлениям оказались отрезанными. Продолжалось это до конца [месяца] тут 244.

В конце рамадана Ридван-бей 'Али бежал из Шибин ал-Кум в Верхний Египет. Когда это случилось, то Ибрахим-бея ал-Вали направили в Розетту, и он, арестовав 'Али-бея ал-Хабаши и Сулаймана Катходу, убил обоих. А Ибрахим-бей Ода-паша бежал к капудану и попросил у него помощи и убежища.

19 шаввала (10.Х1.1778) отправили махмал и паломников под началом амир нл-хаджжа Ридван-бея Балгийа. Из ал-Биркат [караван] отправился 27 шаввала (18.XI.1778). В тот же день были получены известия о прибытии в Александрию Исма'ила-паши' — нового вали Египта.

11 четверг 29 шаввала (20.XI.1778) Мухаммад-паша 'Иззат из ад-Даудийи переехал в Каср ал-Айни, чтобы [отсюда] отправиться в путь. В понедельник 3 зу-л-ка'да (23.XI.1778) наша погрузился на суда и отправился водным путем.

В середине упомянутого месяца ал-ка'да арбаб ал-акакиз 245, 'Али Ага — катхода чаушей, военачальники корпуса мутафарр'ика, переводчик, начальник канцелярии и [чиновник], ведающий денежными выдачами, отправиться встречать нового пашу.

В этом году умерли следующие знатные улемы и выдающиеся лица. Умер шейх, возглавлявший ученых, единственный для своего времени и выдающийся человек эпохи Ахмад ибн 'Абд ал-Мун';им ибн Йусуф ибн Сийам ад-Даманхури ал-Мазхаби ал-Азхари. Родился он в Даманхуре 246 в провинции ал-Гарбийа в 1101 (1689 — 90) году. Малолетним сиротой он приехал в ал-Азхар. Никто не опекал его. Он занимался [64] изучением наук, блуждал в поисках знаний и усердно старался пополнить их. Иджазы он получил от улемов всех четырех толков. Он обладал огромными познаниями и удивительной памятью.

По всем четырем толкам он составлял труды и фетвы. Однако не было пользы ни от знаний его, ни от его сочинений, так как он был скуп и не желал делиться своими познаниями ни с учеными, ни с учениками, хотя иной раз и открывал кое-что некоторым чужеземцам.

Вел он занятия в мечети Хусайа в течение рамадана, рассказывая на них разные истории и все, что приходило ему в голову, пока не проходило время.

После смерти шейха ал-Хифни он стал шейхом ал-Азхара.

Эмиры его не жаловали из-за присущей ему привычки говорить о них правду, призывов творить добро и еще из-за известного его великодушия — он тратил все, что у него было. К нему обращались государи разных стран, оделяя его превосходными подарками. Все паши, направляемые Портой для управления Египтом, уважали его. Он был широко известен, перед ним благоговели. Он же предпочитал уединение, избегал собраний и сборищ.

В 1177 (1763-4) году он совершил хадж с караваном паломников из Египта. Правитель Мекки и улемы явились, чтобы приветствовать его.

Возвращение его в Египет шейх 'Абдаллах ал-Идкави почтил поздравительной касыдой. Шейх ад-Даманхури у лучшего факиха из шафиитов своего времени — 'Абд Раббиха ибн Ахмада ад-Диви изучил толкование к Шарх ал-Минхадж 247 и толкование к ат-Тахриру 248, у аш-Шихаба ал-Халифи он изучил половину ал-Минхаджа и комментарий к ал-Алфийи ал- 'Ираки 249, у Абу ас-Сафа' аш-Шанавани он изучил комментарии на ат-Тахтир и ал-Минхадж, равно как и [комментарий] ал-Хатыба 250 на Абу Шуджа 251 и Исагуджа 252, толкование «Сорока хадисов» /26/ Ибн Хаджара 253 и комментарий к ал-Джаухаре, принадлежащий перу 'Абд ас-Салама 254; у'Абд ад-Да'има ал-Уджхури он изучил Ибн Касима, ал-Аджуррумию 255, комментарии на ал-Катр 256, ал-Азхарию 257, комментарий к ал-Нарикат ал-махалли 258; также он посещал занятия аш-Шамса ал-Атфихи по текстам ал-Бухари и некоторые занятия по ат-Тихриру и по ал-Хатыбу. После смерти ал-Халифи он посещал все занятия шейха 'Абд ар-Ра'уфа ал-Башбиши по отдельным разделам Минхаджа, аш-Шама'ил 259 и частично по комментарию Ибн Хаджара на «Сорок хадисов». Под руководством 'Абд ал-Ваххаба [65] аш-Шанавани он изучал Ибн Касима и ал-Азхарию, а под руководством шейха 'Абд ал-Джавада он изучал благочестивую Алфийю Ибн ал-Ха'има относительно ал-Фара'ид 260 с комментариями к этому труду Шейх ал-ислама и Шубак Ибн ал Ха'има 261, а также Рисалу шейха Султана об арифметической науке.

Под руководством аш-Шамса ал-Гумри ад-Даманхури изучал комментарий Шейх ал-ислама на ал-Бахджат ал-вар-дийа 262, комментарий ар-Рамли на аз-Зубад 263 и ал-Мавахиб ал-Касталлани 264 — биографии потомков пророка, труд ал-Халаби и ал-Фаргани на ат-Та'ийа 265, комментарий ас-Са'да на Тасриф ал-' иззи 266.

Под руководством 'Абд ал-Джавада ал-Майдани читал ад-Дурр 267 и ат'-Тайба 268, комментарий Ибн ал-Касиха на ал-Усул аш-шитпбийа 269 и ал-Арба'ин ан-нававийа и ал-Асма' ас-сухравардийа 270 и одну из частей ал-Джавахир ал-хамс ал-Гауса 271. Под руководством ал-Варзази он изучил комментарий ас-Сугра 272 и [толкование] ас-Сактани 273 на него, часть комментария ал-Кубра 274.вместе с ал-Йуси 275, частично Мухтасар ал-Халила 276, Ламийат ал-аф'ал 277. Под руководством аш-Шихаба ан-Нафрави он изучал ал-Джаухару и ал-Ушмуни 278. Под началом Абдаллаха ал-Канкуси он изучал ал-Катр, аш-Шузур 279, ал-Алфийу, ат-Таудих 280, комментарий к ас-Суллам 281, комментарий к Мухтасару ас-Сануси 282 вместе с комментарием ал-Йуси, ал-Мухтасар, ал-Мутаввал 283, ал-Хазраджшйу 284, ал Кафи 285, ал-'Кулсади 286, ас-Сахавийу 287, ал-Тилимсанийу 288, Алфийу ал-'Ираки и часть сочинения Муслима 289. Шейх ад-Даманхури получил от ал-Канкуси иджазу на остальные сборники хадисов ал-Кутуб ас-ситта 290 и на ведение занятий по молитвам его шейха — благочестивого 'Абдаллаха ас-Сиджилмаси аш-Шарифа. Под руководством Мухаммада ибн 'Абдаллаха ас-Сиджалмаси он изучал комментарий ал-Кубра с примечаниями ал-Йуси, Талхис, тексты ал-Хикам 291 и часть Сахиха ал-Бухари. Под началом сейида Мухаммада ас-Саламуни — шейха маликитского толка — он изучал тексты ал-'Иззийа 292, ар-Рисала, Мухтасар Халила и комментарий на него аз-Зуркави, он изучил у него ал-Хураши 293 и Шубрахити 294.

Шейх ад-Даманхури получил иджазу на право преподавания маликитского толка в целом и на вынос решения по религиозно-юридическим вопросам. Под руководством законоведа — ханифита Мухаммада ибн 'Абд ал-'Азиза аз-Зийади шейх ад-Даманхури изучал текст ал-Хидайа 295, комментарий на ал-Канз аз-Зайла'и 296, ас-Сираджийа [66] фи-л-фа-ра'ид 297 и ал-Манар 298. Под началом сейида Мухаммада ар-Рихави шейх ад-Даманхури изучал тексты ал-Канз, ал-Аш-бах ва-н-наза'ир 299 и кое-что из ал-Мавакиф 300, а также суждения о деяниях в общем.

У ас-Сахими он обучился составлению календарей, арифметике и геометрии. Под руководством ас-Сухайли он изучил поэму ал-Вафк ал-мухаммас ва рауда ал-улум 301. У шейха Саламы ал-Файйуми он изучил Ашкал ат-та'сис 302 и ал-Джагмини 303. У 'Абд ал-Фаттаха ад-Димйати он воспринял ал-Джааахир и Рисалу Косты ибн Лука 304, в доме ал-Карра ад-Даманхури усвоил Рисалу Ибн ал-Машат 305 по изготовлению астролябии в Дурр Ибн ал-Мджди 306.

Шейх ад-Даманхури обучался и у других шейхов, как, например, у Шихаба Ахмада ибн ал-Хаббаза, у шейха Хисам ад-Дина ал-Хинди, у Хусайна-эфенди ал-Ва'из, у шейха Ахмада аш-Шарафи, у сейида Мухаммада ал-Фаси, у шейха Мухаммада ал-Малики —.все это по программе подготовки его к рангу шейха, озаглавленной им: ал-Лата'ифан-нурийафи-л-минах ад-Даманхурийи. Что же касается принадлежащих ему сочинений, то из них мы упомянем. [Далее следует перечень 28 работ шейха ад-Даманхури по вопросам хадисоведения, комментирования Корана и фикха различных толков.]

Большинство произведений ад-Даманхури /27/ — небольшие трактаты. Они написаны как прозой, так и стихами; я ознакомился с основными из них.

Примерно года за два до его смерти я побывал у него, и, когда он узнал меня, вспомнил моего отца и заплакал. Потом он вытер глаза и, похлопывая рукой об руку, сказал мне: «Мои братья и друзья уже отошли [в лучший мир]». Затем он стал говорить мне: «Помолись за меня, сынок». Он уже нс выходил из своего дома. Он дал мне иджазу на все, что он передавал как устно, так и письменно, и снабдил меня списком шейхов, у коих он учился, и всего того, что он перенял у них. Так и жил он, пока не ослабел совсем и не мог уже двигаться. Умер он в воскресенье 10 раджаба упомянутого года (4.VIII.1778). Жилище его находилось в Булаке. При большом стечении народа его доставили в ал-Азхар. Установлено, что он родственник Абу Мухаммада ал-Батла ал-Гази. Похоронили его в ал-Бустане. Он был последним из тех выдающихся лиц, которых мы знали.

Умер выдающийся улем, проницательный и внимательный исследователь, наш шейх Мустафа ибн Мухаммад ибн Йунус ат-Та'и, ханифит. Он родился в Каире в 1138 (1725-6) году. [67]

Воспитывал его отец, у которого он занимался законоведением. После смерти отца он занял почетное положение, вел обучение, выносил решения по религиозно-правовым вопросам. Он был имамом, хорошо осведомленным в законах, человеком прочных знаний. Он читал лекции, был деятелем науки. Ему принадлежат многочисленные произведения в различных отраслях, [свидетельствующие] об его осведомленности. Он автор комментария на аш-Шама'ил, ему принадлежит новое истолкование ал-Ушмуни. Занимал он ведущее положение в науке. Умер он в этом году — да будет милостив к нему Аллах!

Умер Сиди Абу Муфлих Ахмад ибн Абу ал-Фауз ибн аш-Шихаб Ахмад ибн Абу-л-'Изз. Мухаммад ибн ал-'Аджами, именуемый аш-Шийшини. Был он катиб ал-куна 307 'в доме ас-Садат ал-Вафа. Был он человеком хорошим, великодушным, красивым, симпатичным. У него было очень много книг, которыми он давал пользоваться и просматривать заслужившим его доверие. Умер он в субботу в конце мухаррама (28.II.1778).

Умер наш шейх, выдающийся и знаменитый имам 'Абд ар-Рахман ал-Хусайни ал-'Алави ал-'Идаруси ат-Тарими, уроженец Египта. Родился он в ночь на вторник 9 сафара 1135 (19.XI.1722) года. Отец его Мустафа ибн Мустафа ибн 'Али Зайн ал-'Абидин ибн Абдаллах ибн Шайх ибн 'Абдаллах ибн Шайх-выдающийся и большой человек — 'Абдаллах ал-'Идарус ибн Абу Бакр ас-Сукрани ибн ал-Кутб 'Абд ар-Рахман ас-Сакаф ибн Мухаммад Маула ад-Дала ибн 'Алави Мухаммад — правитель ат-Тарабы в Тариме 308 ибн 'Али ибн Мухаммад ибн 'Али ибн 'Алави ибн Мухаммад ибн 'Алави ибн 'Абдаллах ибн Ахмад ал-'Ираки ан-Накиб ибн Мухаммад 'Али ибн Джа'фар ас-Сиддик ибн Мухаммад ибн 'Али ибн ал-Хусайн ибн 'Али ибн Абу Талиб. Мать его Фатима — дочь 'Абдаллаха ал-Бахира ибн Мустафа /28/ 'ибн Зайн ал-'Абидин ал-'Идарус. Его рождение Сулайман ибн 'Абдаллах Маджарими увековечил в стихах (…).

Рос он благополучно, опекаемый своим отцом и дедом. От них же получил иджазу на право преподавания. По праву он совершенствовался у сейида Ваджих ад-Дина 'Абд ар-Рахмана ибн 'Абдаллаха Балфакиха. Тот дал ему иджазу на то, чему его обучал. Сопровождая своего отца, шейх ал-'Идарус в 1153(1740-1) году направился в Индию. Высадившись в порту аш-Шухр, они встретились с сейидом 'Абдаллахом ибн 'Омаром ал-Мидхат ал-'Идарусом. Тот посвятил шейха ал-'Идаруса в таинства зикра и снабдил его и [68] отца полномочиями на право распространять учение и привлекать новых членов [ордена].

Прибыв в порт Сурат к своему брату сейиду 'Абдаллаху ал-Басиру, шейх ал-'Идарус навестил близких и родных.

Он приехал в город Брудж, где посетил индийского ученого сейида Ахмада ибн аш-Шайха ал-'Идаруса, а было это ночью в середине ша'бана 1161 (1748) года. Затем он возвратился в Сурат, отец же его направился в Тарим, а тот, о ком идет речь, остался у своего брата и у дяди Зайн ал-'Абидина ибн ал-'Идаруса. Иногда он отправлялся в страну Джад 309.

Во время этого путешествия проявились многие его добродетели. Затем он возвратился в Сурат и в то время получил от сейида Мустафы ибн "Омара ал-'Идаруса и Хусайна ибн 'Абд ар-Рахмана ибн Мухаммада ал-'Идаруса и сейида Мухаммада Фадлаллаха ал-'Идаруса иджазу на ас-Саласил 310 и полномочия на право посвящать во все ордена. [Точно так же он получил иджазу и от] Мухаммада Фахр ал-'Аббаси, сейида Гулама-'Али, Хусайна, сейида Гулам-Хайдара ал-Хусайни и искусного исследователя хадисов Хафиза Йусуфа ас-Сурати, улема 'Азиза ал-Хинди, улема Гийас ад-Дина ал-Кавакиби и других.

Из Сурата шейх ал-Идарус поехал в Йемен 311, направившись в Тарим и древнюю Джидду. Оттуда он отправился в Мекку, чтобы совершить хадж, — на этот раз праздник пришелся на пятницу. Он посетил своего предка — да благословит его Аллах и да приветствует! Там он посетил следующих шейхов: Мухаммада Хайата ас-Синди, Абу Хасана ас-Синди, Ибрахима ибн Файдаллаха ас-Синди, сейида Джа'фара ибн Мухаммада ал-Байти, Мухяммада ад-Дагестани.

Он возвратился в Мекку и получил санады 312 у сейида 'Омара ибн Ахмада, у Ибн ат-Тайиба, у 'Абдаллаха ибн Сулаймана Маджарими, 'Абдаллаха ибн Джа'фара Мадхура, Мухаммада Бакшира.

Затем он отправился и Та'иф 313 и посетил большого ученого Ибн 'Аббаса и чествовал его касыдами. В это время он встретился с шейхом сейидом 'Абдаллахом Миргани, и между ними возникла дружба, не поддающаяся описанию.

В [11]58 (1745) году ему разрешили направиться в Египет. Он приехал в Джидду, а оттуда направился в Суэц, он посетил Сиди Абдаллаха ал-Гариба и почтил его касыдой. Прибыв в Каир, он посетил [гробницу] имама аш-Шафи'и и [гробницы] других святых. Каждого из них он воспел в касыдах, включенных затем в его диван 314. [69]

По приезде поспешили приветствовать его высокие лица Египта из числа улемов, праведных людей [шейхов суфийских орденов] и эмиров. Между ними произошел взаимный обмен мнениями, и он рассказал о своем путешествии. Он очень сблизился с Сиди Абу-л-Халиком ал-Вафа' из-за соответствия их характеров. Шейх ал-'Идарус посвятил Сиди Абу-л-Халика в братство ал-Вафайа под именем Абу-л-Мара-хим и, несмотря на его возражения, уполномочил его давать это прозвище кому только сочтет возможным. Сиди Абу-л-Халик воспользовался этой иджазой для большой группы уроженцев Йемена.

В [11]59 (1746) году шейх ал-'Идарус уехал в Мекку вместе с караваном паломников. Он женился на дочери своего дяди — на благородной 'Алавийе ал-'Идарусийе. Поселился он в Та'ифе и благополучно выстроил /29/ себе дорогостоящий дом. Звонкими касыдами он прославил [местного] шейха.

В [11]62 (1748-9) году он вторично приехал в Египет вместе с караваном паломников, здесь он прожил один год и возвратился в Та'иф.

В [11]64 (1750-1) году он получил известие о смерти своего отца.

В [11]68 (1754-5) году он приехал» Египет и прожил здесь год, а затем с караваном паломников уехал в Мекку.

В [11]72 (1758-9) году он женился на благородной Ракийе — дочери сейида Ахмада ибн Харуна ал-'Алавийа. В [11]73 (1759-60) году она родила ему сына — сейида Мустафу.

В [11]74 (1760-1) году с караваном паломников, возвращавшихся в Египет, шейх ал-'Идарус с семьей приехал в Каир. Он оставил свой посох скитаний и дал себе отдых. Он осел здесь, чтобы собрать свои чувства для распространения добродетелей и очищения от скверны.

Наидостойнейшие спешили к нему, чтобы воспользоваться [его благословением, знаниями]. Он встречал и воспринимал [знания] от каждого из шейхов: ал-Маллав'и, ал-Джаухари, ал-Хифни и от брата его Йусуфа, а те, в свою очередь, получали от него благословение. Он стал единственным для своего времени, о нем много говорили. Его добродетели восхвалялись. Высокопоставленные эмиры безотносительно к рангу повиновались ему, принимали его посредничество и не отвергали его представлений.

Он пользовался большим признанием как на Востоке, так и на Западе. В это время он возобновил свои поездки по Верхнему Египту, [ездил] в Танту, в Дамиетту, Розетту, Александрию, [70] Фувва 315, Дейрут 316. Он встретился с сейидом 'Али аш-Шазили, и каждый из них посвятил другого [в члены своего ордена]. Он посетил Сиди Ибрахима ад-Дасуки. Он воспел всех этих людей в звонких касыдах. Затем он уехал в Сирию, направился в Газу, в Набулус 317. В Дамаске шейх ал-'Идарус остановился в доме у господина Хусайна-эфенди ал-Муради. Улемы Сирии, ее литераторы стремились повидаться с ним, приветствовать и прославлять его.

В ночь празднования рождения пророка — да благословит и да приветствует его Аллах! — шейх ал-'Идарус встретился с везиром 'Осман-пашой и доме сейида 'Али-эфенди ал-Муради. Затем он посетил Иерусалим и возвратился в Египет. Он уехал в Верхний Египет, возвратился в Каир, посетил гробницу сейида ал-Бадави, а затем, как он это делал всякий раз, отправился в Дамиетту. Возвратившись в Каир, он затем уехал в Розетту, в Александрию, а оттуда в Стамбул. Здесь его встретили в высшей степени благосклонно, прославляли в касыдах, и народ толпами стремился к нему, чтобы приветствовать его. К налогу, собираемому [с христиан] в Египте, набавили по два куруша 318 в день, чтобы поступали в пользу шейха ал-'Идаруса.

В Стамбуле он провел около сорока дней и отправился отсюда в Бейрут. Из Бейрута уехал в Сайду 319, а затем на Кипр, а оттуда в Дамиетту — это было в конце ша'бана [11]90 (начале Х.1776) года.

Затем он приехал в Мансуру, где провел ночь 17 рамадана (30.Х.1776), и прибыл в Каир.

В Индии шейх ал-'Идарус прожил десять лет. Семнадцать раз он свершил хадж, и трижды хадж пришелся на пятницу. Трижды он совершил путешествие из Хиджаза в Египет, в Верхний Египет ездил шесть раз, а в Дамиетту — восемь раз. (…)

Мы приводим здесь его поэмы в честь Ибн 'Аббаса — да будет им доволен Аллах! — они составлены им в [11]59 (1746) году. (…)

Шейх ал-'Идарус /33/ получил послание от сейида Сулаймана ибн Йахйи ал-Ахдали-муфтия шафиитов в Забиде 320, в котором тот просил дать иджазу ему и его детям. Ал-'Идарус написал [ал-Ахдал'и] иджазу великолепными стихами, и рифмой на дал 321, насчитывающими свыше сорока бейтов. Шейху ал-'Идарусу принадлежат многочисленные произведения в стихах, в том числе и короткие фрагменты, и мувашшахи, вошедшие в его диваны. В числе произведений шейха ал-'Идаруса — суфийская поэма, состоящая из шестидесяти [71] куррас 322. Он оставил многочисленные сочинения и поэмы. (…)

/34/ Количество прибывающих к нему из дальних стран ради приобщения к суфизму все возрастало, а так как он большую часть времени находился в состоянии экстаза и был погружен в размышления, то он поручил нашему шейху сейиду Мухаммаду ал-Муртада 323 составить книгу с его учением [о суфизме]. Шейх Муртада написал от его имени книгу в десяти куррасах под названием Нафхат ал-кудсийа би васитати ал-бида ал-'идарусийа. Это было в 1171 (1757-8) году. Книга была переписана в большом количестве экземпляров к всеобщей пользе. Слава сейида ал-'Идаруса все росла, и он не переставал возвышаться до самой смерти, которая наступила во вторник ночью 12 мухаррама этого (10.II.1778) года. Многолюдная похоронная процессия отправилась от его дома в Кал'а ал-Кабаш в мечеть ал-Азхар. [Здесь] прочитали его нисбу, а моление над ним свершил имам шейх Ахмад ад-Дарир. Похоронили его у мавзолея божьего человека ал-Атриса, который расположен напротив мечети сайиды Зайнаб. Многие оплакивали его смерть в стихах, которые, быть может, мы приведем в биографиях его современников. После шейха ал-'Идаруса подобного ему не осталось. Да будет милостив к нему Аллах!

Умер именитый, уважаемый 'Абд ас-Салам-эфенди ибн Ахмад ал-Азраджани, преподаватель (мударрис) /35/ медресе ал-Махмудийа, Он был достойным имамом, известным исследователем богословом. Образование он получил у себя на родине и усовершенствовался как в науках умозрительных, так и в традиционных. Приехав в Каир, он прожил щеп. некоторое время. Когда закончилось строительство медресе ал-Махмудийа, он был назначен сюда преподавателем. Читал он здесь ад-Дурар Хосрова 324 и ат-Тафсир ал-Байдави 325. Он занимался ценными исследованиями, но язык его был скован, он стеснялся и очень тяготился своими выступлениями. Он испытывал затруднения в чтении нараспев Корана, в чем его превосходил шейх 'Абд ар-Рахман ал-Уджхури. Он построил дорогостоящий дом поблизости от Халвати. Интересовался он математикой и немного занимался ею у моего покойного отца. Он приобрел ценные астрономические инструменты, распроданные впоследствии его наследниками.

Проболев несколько дней, он умер во вторник 6 джумада I этого года (2.VI.1778). В медресе ал-Махмудийа после него не осталось никого, кто был бы столь именитым, значительным, [72] добродетельным, скромным и суровым. Да будет милостив к нему Аллах!

Умер выдающийся имам, проницательный ученый шейх Ахмад ибн 'Иса ибн Ахмад ибн 'Иса ибн Мухаммад аз-Зубайри ал-Баррави, шафиит. Он родился и вырос в Каире, обучался у своего отца праву, посещал занятия шейхов того времени; он изучал науки умозрительные и традиционные и стал признанным и плодовитым ученым. После смерти своего отца он занял его место и мечети ал-Азхар. К нему стали приходить ученики его отца и другие. Его занятия проводились с тем же величием, внушительностью и блеском, что и занятия его отца, и с пользой для слушателей. Он был прекрасным человеком, справедливым и строгим. Умер он внезапно в Танте в среду ночью 3 раби' I (1.IV.1778). Доставили тело в его дом в Каире, обмыли, а молитву совершили в ал-Азхаре и похоронили рядом с его отцом на кладбище ал-Муджавирии. Да будет милостив к нему Аллах!

Умер именитый, почтенный, один из последних тех великих, кого мы застали, Сиди 'Амир сын шейха 'Абдаллаха аш-Шубрави. Он был знатен и воспитывался в роскоши и довольстве. Человек изысканного благородства и редкого ума, он, однако, не уделял достаточного внимания изучению наук, стремясь больше всего к приобретению ценных редких книг, на что он тратил огромные деньги. Списки некоторых книг он заказывал у покойного шейха Хасана аш-Ша'рави — каллиграфа, почерк которого был, великолепен, в том числе — Макамы ал-Харири 326 с комментарием аз-Замзами и другие. Сиди 'Амир переплетал книги в кожу с золотым тиснением, а на корешках специальной печаткой печаталось его имя. Некоторые из таких его книг имеются у меня. Шейх Мухаммад ан-Нашили изготовил по его заказу несколько астрономических инструментов, карт и таблиц и пометил их его именем. Сиди 'Амир очень заботился об этой работе и щедро заплатил за нее, превзойдя все ожидания. Во всем он стремился приобрести самое изысканное и красивое, хотя сам на вид производил впечатление человека грубого но натуре. Он умер — да будет милостин к нему Аллах! — в пятницу 29 мухаррама этого года (27.II.1778).

Умер достойный ученый, правовед, добродетельнейший шейх Мухаммад Са'ид ибн Мухаммад Сафар ибн Мухаммад нби Амин ал-Мадани, ханифит, проживавший в Мекке, преподававший в ее священных местах. Фикху он учился у почтенных шейхов Мекки, хадисы изучал у шейха Мухаммада ибн 'Акилы, у шейха Тадж ад-Дина ал-Кала и других [73] ученых их поколения, а в Медине он учился у шейха Абу Хасана ас-Синди старшего и у других. Он прекрасно излагал свое учение. Сейид ал-'Идарус, посещавший некоторые его занятия, прекрасно отзывался о нем.

К концу жизни, потеряв сына, он из-за печали ослеп. Его сын был выдающимся для своего времени. Отец послал его в Турцию. Сын, утонувший в море, был женат на дочери шейха Ибн ат-Тайиба. Утонул он в 1174 (1760-1) году. Шейх возвратился в Египет, а затем отправился в Турцию дорогой через Халаб 326. Там он преподавал кое-что из хадисов. Его занятия посещения улемы этого города, в числе их шейх сейид Ахмад ибн Мухаммад ал-Хилави, который упоминает его и списке своих учителей и отзывается о нем с большой похвалой.

Ал-Мадани возвратился и святые места и осел в Медине. Из его сочинений — [поэма] «Четыре реки в восславление пророка-избранника» — да благословит его Аллах и приветствует, — а также касыда, в которой он возвеличил шейха ал-'Идаруса. Она составлена во время свершения хаджа шейхом Ахмадом ал-Хилави в [11]90 (1776-7) году. Последний встретился с ним в Медине Пресветлой и напомнил ему о себе. Ал-Мадани отнесся /36/ к нему приветливо и радушно. Тот вторично испросил у него иджазу, и он написал ему иджазу на все, что тот переставал, Такал Мадани продолжал вести благочестивую и полезную жизнь, пока не умер в этом году да будет милостив к нему Аллах!

Умер амир 'Абд ар-Рахман — ага мустахфазан. Он — мамлюк Ибрахима Катходы. Военачальником мустахфазан он был назначен в [11]70 (1756-7) году, как об этом упоминалось выше. Он выполнял эти обязанности вплоть до [11]79 (1765-6) года.

Когда 'Али-бей в предпоследний раз был изгнан, Халил-бей и Хусайн-бей отправили 'Абд ар-Рахмана в отставку и вместо него назначили Касима Агу. Когда 'Али-бей второй раз пришел к власти, он назначил Касиму Аге санджак, восстановив Абд-ар-Рахмана на прежнем посту, который тот занимал вплоть до [11] 83 (1769-70) года, когда ему была дана отставка и вместо него был назначен Салим Ага ал-Вали, которого, в свою очередь, сменил Муса Ага. Все они были мамлюками 'Али-бея. Он направил 'Абд ар-Рахмана хакимом 328. в Газу, с тем чтобы перехитрить Салима и убить его, а тот отличался большим могуществом и нечестивостью. 'Абд ар-Рахман до тех пор строил свои козни, пока ему не удалось убить Салима в собственном доме того. Голову убитого он [74] отослал 'Али-бею в Египет. Это было началом осуществления стремления 'Али-бея захватить Сирию.

Когда между Мухаммад-беем и его патроном 'Али-беем произошел разрыв, 'Абд ар-Рахман примкнул к Мухаммад-бею. Тот, став у власти, вновь назначил 'Абд ар-Рахмана агой [корпуса мустахфазан]. Последний занимал этот пост вплоть до смерти Мухаммад-бея, Мурад-бей, настроенный против него, дал ему в [11]90 (1776-7) году отставку и назначил вместо него Сулайман-агу.

Когда произошло столкновение между мухаммадитами и Исма'ил-беем, то 'Абд ар-Рахман присоединился к Исма'ил-бею и Йусуф-бею и старался обеспечить им победу. Он стал то нападать, то отступать, собирать людей, восстанавливать и возводить укрепления, прибегать к уловкам, обману, действовал и днем и ночью, пока дело не завершилось:

Ибрахим-бей и Мурад-бей бежали, а Исма'ил-бей и Йусуф-бей упрочили свое господство.

'Абд ар-Рахман вновь был назначен на пост аги [корпуса мустахфазан] и занимал его его все время правления Исма'ил-бея. Когда Исма'ил-бей отправился в Верхний Египет для борьбы с мухаммадитами, он оставил 'Абд ар-Рахмана в Каире в качестве правителя, равно как это было в свое время, когда Мухаммад-бей уезжал в Сирию. Между тем, когда алавиты присоединились к мухаммадитам, предали Исма'ил-бея, тот, как об этом уже упоминалось, возвратился [из Верхнего Египта], и 'Абд ар-Рахман вместе с ним отправился в Сирию [и оставался при нем] до тех пор, пока дела [и намерения] их не разошлись. 'Абд ар-Рахман захотел переправиться и Верхний Египет. К нему присоединилось много солдат и мамлюков. Отправившись, они достигли ал-Адлийи, [откуда] 'Абд ар-Рахман послал к себе в дом чернокожего мамлюка, с тем чтобы тот захватил все необходимое к явился с этим в Хелуан, где 'Абд ар-Рахман его поджидал. Хелуан был илтизамом 'Абд ар-Рахмана. Вместе со своим отрядом он переправился через Нил и доехал до Хелуана, откуда его люди отправились дальше в путь, а 'Абд ар-Рахман, отделившись от них, остался и Хелуане поджидать своего слугу. Здесь он провел ночь.

Несколько бедуинов сообщили об этом Мурад-бею. Тот послал арестовать раба 'Абд ар-Рахмана, и сам сразу же отправился и встретил [мамлюка] на пути его следования. Мурад-бей допросил его, и тот после запирательства поведал ему правду. Мурад-бей поспешил в Хелуан. Он явился сюда внезапно, его отряды напали на дома поместья, схватили 'Абд ар-Рахмана, [75] связали ему руки, стащили с него всю одежду, вплоть до шальвар, и, раздетого, с обнаженной головой, неприкрытым срамным местом, его доставили Мурад-бею. Когда взгляд того остановился на 'Абд ар-Рахмане, он приказал отрубить ему руки. Когда это выполнили, то передали его конюхам, которые стали наносить ему пощечины, бить его по лицу. Затем они ножом отрезали ему голову, приговаривая при этом: «Смотри, каков он, укус блохи», напоминая ему то, что он, бывало, говорил тем, кого предавал смерти. Тем, кого он убивал, он ласково говорил, чтобы унять ужас убиваемого: «Нс пугайся, сынок, это лишь как укус блохи». Говорил он это, чтобы поиздеваться. Наутро Мурад-бей вступил [в Каир], а перед ним на копье несли голову 'Абд ар-Рахмана. Егоо похоронили, как об этом уже упоминалось.

Никто из занимавших этот пост после 'Абд ар-Рахмана не мог соперничать с ним в знании управления, судопроизводства, в сноровке, с какой он вырывал признания у преступников. Противодействующих он обрекал на мучения. Особенно он был жесток по отношению к слугам-туркам, известным как ас-сарраджи (букв. шорники). Случалось, что в начале его правления он часто преследовал их, и они жаловались на него Хусайн-бею ал-Мактулу, и тот поговорил с 'Абд ар-Рахманом, посредничая в пользу шорников, но 'Абд ар-Рахман на что ответил ему: «Это наихудшие творения Аллаха, злейшие враги мусульман. Большинство из них христиане, /37/ выдающие себя за мусульман. Они служат вам, чтобы таким путем причинить ущерб мусульманам. Если же ты сомневаешься в сказанном мною, то позволь произвести осмотр всех их, чтобы отличить обрезанных от необрезанных». Санджак Хусайн-бей ответил: «Поступай как тебе угодно». На следующий день 'большая часть ас-сарраджей санджака бежала, остались лишь те, что были мусульманами и обрезанными, а таких оказалась меньшая часть. Хусайн-бея поразила проницательность 'Абд ар-Рахмана. С этого дня он не противодействовал ему ни в чем. Так же поступали 'Али-бей и Мухаммад-бей. Когда Мухаммад-бей выступил против своего патрона и отделился от него, то отправился в Верхний Египет. К нему присоединился его хушдаш Аййуб-бей. На Коране и сабле они дали клятву быть заодно. Но Аййуб-бей нарушил клятву. Мухаммад-бей вынес свой приговор — отрубить Аййуб-бею руку и отрезать ему язык. Он послал 'Абд ар-Рахмана Агу привести приговор в исполнение. Когда 'Абд ар-Рахман в сопровождении палача вошел к Аййуб-бею и предстал перед ним, то почтительно приветствовал его, [76] сказав: «О господин мой, твой брат приказал мне то-то и то-то, так что извини меня, ведь я слуга вас обоих и выполняю приказ». Палачу же он сказал: «Обращайся помягче с моим господином, чтобы он меньше страдал».

Когда Мухаммад-бей, завладев Египтом, вступил в Каир, то он послал 'Абд ар-Рахмана [убить] 'Абдаллах-бея — хатходу паши, задумавшего выступить против своего господина, присоединившись к 'Али-бею. 'Абд ар-Рахман отправился к нему, набросился на него и его же доме и убил его. Он возвратился с головой 'Абдаллах-бея к своему господину.

Некоторое время 'Абд ар-Рахман был не только агой [начальником полиции], но и мухтасибом. Простонародье любило его. Был он в то же время и смотрителем мечети ал-Азхар. Он любил улемов, стремился к общению с людьми учеными, чтобы стать более воспитанным. Ходатайства улемов он выполнял с готовностью.

Он умел руководить, проявлял благоразумие в делах, был проницательным, энергичным и очень решительным, упорным в разрешении поставленных задач. Да простит его Аллах!

Умер эмир 'Абд ар-Рахман-бей. Он был одним из мамлюков 'Али-бея. Вместе с другими 'Абд ар-Рахман-бей был произведен в санджак-бои в числе тех, кого ['Али-бей] возвысил. 'Абд ар-Рахман был хушдашем Мухаммад-бея Абу-з-Захаба, Хасан-бея ал-Джиддави, Аййуб-бея, Ридван-бея и других. Он прославился отвагой, храбростью и смелостью. Когда правление 'Али-бея окончилось и к власти пришел Мухаммад-бей, 'Абд ар-Рахман и его хушдаши впали в безвестность.

Так продолжилось до тех нор, пока не вспыхнула борьба между мухаммадитами и Исма'ил-беем. [Последний, придя к власти], восстановил [хушдашей 'Абд ар-Рахмана] на их прежних постах, за исключением 'Абд ар-Рахмана, все еще остававшегося не у дел, но бывшего уже на виду. При убийстве Йусуф-бея 'Абд Ар-Рахман нанес ему первый удар. В тот день [из Каира] бежали те из мухаммадитов, которые еще оставались здесь, их изгнали. 'Абд ар-Рахман-бей был восстановлен на посту санджак-бея, кем он был в свое время. Затем вместе со своей свитой он отправился в Верхний Египет для борьбы с мухаммадитами, [но здесь] 'Абд ар-Рахман сговорился с ними, и, соединившись, все они вступили в Каир, как об этом уже изложено. Но между ними вспыхнула ненависть и соперничество в борьбе за влияние на ход дел, за власть. Самым честолюбивым из них был Мурад-бей, они соперничали с ним, каждый из них относился с подозрением [77] к другим. Мухаммадитами овладел сильнейший страх перед алавитами, мухаммадиты стали опасаться оставаться в своих домах. Они ночевали за пределами города. Ибрахим-бей со своей свитой отправился в район ал-'Адлийи, а Мурад-бей со своими приближенными направился в Старый Каир.

В субботу 17 джумада I (13.VI.1778) Мурад-бей поднялся весь переполненный яростью. Он уединился с наиболее доверенными лицами из числа своих приближенных, которым он заявил: «Я решил сегодня же вызвать их на ссору». — «А как что сделать?» — спросили его. Он ответил: «Мы отправимся на Марма ан-Нушшаб 329. Надо думать, что туда явится кто нибудь из них. Каждый из нас убьет тех из них, кто явится, и будь что будет»,

Затем верхом они отправились к стрельбищу. Они посидели час на мастабах 330. Сюда вызвали упомянутого 'Абд ар-Рахман-бея и 'Али-бея ал-Хабаши. Они посидели некоторое время с ними и их свитой. Мурад-бей многократно подавал своей свите знак убить их обоих. Силахдар 331 'Абд ар-Рахмана, поняв значение сигналов Мурад-бея, исподтишка наступил на ногу своему господину, они поднялись, но Мурад-бей опередил их, извлек свое оружие. Он нанес 'Абд ар-Рахману удар по голове. Другие также вытащили свое оружие. 'Абд ар-Рахман хотел ударить Мурад-бея, но упал с мастабы на землю, и подчиненные Мурад-бея поспешили к 'Абд ар-Рахману и убили его /38/. Во время этого столкновения 'Али-бей ал-Хабаши, покрыв голову своей одеждой, прятался за сикоморой.

Мурад-бей сразу же собрал свою свиту и послал к Ибрахим-бею. Тот, окружив ал-Куббу 332, направился в цитадель.

[Между тем] труп упомянутого 'Абд ар-Рахмана оставался 'брошенным на мастабе, до тех пор пока сюда не явилась свита покойного, которая унесла и похоронила его на [кладбище] ал-Карафа.

Умер эмир Ахмад-бей Шанан. По происхождению он был мамлюком шейха Мухаммада Шанана, маликита, шейха ал-Азхара. Между Ахмад-беем и сыном его господина произошел разрыв. Он оставил [своего патрона] и вступил в войско 'Али-бея. Тот заметил его и стал продвигать, возвел в ранг эмира и назначил катходой чаушей. Ахмад-бей продолжал оставаться верным приверженцем 'Али-бея и членом его свиты. 'Али-бей назначил ему санджак; Ахмад-бей стал зятем Хасан-бея ал-Джиддави, женившись на его дочери. Для своей жены [78] Ахмад-бей построил дом на улице Дарб ас-Са'ада 333. Так он жил, пока не был убит в сражении. Был он человеком мягким с виду. Он высоко ценил людей науки, проявлял свое расположение к ним и держался скромно.

Умер эмир Ибрахим-бей Тайан, мамлюк Хасана-эфенди, мамлюка Ибрахима-эфснди ал-Муслимани, родственного в какой-то мере известным и прославленным древним домам, таким, как [род] Мустафы Чорбаджи, Ахмада Чорбаджи. Когда возникло дело 'Али-бея, то все они присоединились к нему и под руководством Мухаммад-бея выступили, чтобы сразиться с Халил-беем, Хусайн-беем Кишкишем и другими, находившимися при них в районе ал-Мансуры. В этом сражении пал упомянутый Ахмад Чорбаджи. Мухаммад-бей был восхищен ими в этом сражении, он полюбил их и приблизил к себе. Они сопровождали его в путешествиях и сражениях. Когда же Мухаммад-бей, выступив против своего господина, бежал в Верхний Египет, то имеете с ним бежали и они. Мустафа Чорбаджи умер ни сноси постели и Каире во время правления 'Али-бея. Старшим над ними и их советником стал Ибрахим Чорбаджи. Когда Мухаммад-бей возвратился [в Каир] и был назначен правителем Египта, то он дал [Ибрахиму Чорбаджи] санджак, он восхвалял, одарял его. Мухаммад-бей в дополнение к имевшимся у Ибрахим-бея Танана владениям дал ему земли Сендубис и М'инйат-Халфа. Он оставался вполне благополучным. Ибрахим Чорбаджи был деспотом, он угнетал феллахов 334, был безжалостен к ним. Управляющим он держал человека, гнуснейшего из творений Аллаха. Годом тот был из Минйат-Халфы. Он измывался над феллахами, сажал их к тюрьму, всячески истязал их, насилием вымогал у них деньги для своего господина, доводя до полного разорения. Когда же произошли [известные] события и упомянутый Ибрахим-бей бежал с Исма'ил-беем, феллахи собрались и убили его управляющего, а труп бросили в огонь.

Ибрахим-бей был очень набожным и регулярно посещал гробницы святых. Каждую пятницу после утренней молитвы он отправлялся на кладбище и посещал гробницы Бустана и его предков, затем отправлялся к [гробнице] имама аш-Шафи'и, а оттуда шел пешком к гробнице ал-Лайса 335 и к находящимся вблизи таким мазарам, как мавзолеи Йахйи аш-Шабиха, ас-Садат ас-Са'алиба, ал-'Изза, Ибн Хаджара, Ибн Джама'и, Ибн Абу Джамры и другие. Когда произошли [известные] события, Ибрахим-бей отправился с Исма'ил-беем в Газу, а когда тот возвращался в Египет, то Ибрахим-бей [79] отделился от него и умер в одном из селений Сирии. Его огромные богатства пошли прахом.

Умер эмир Ибрахим-бей Балгийа, известный по прозвищу Бушлак. Он был мамлюком 'Абд ар-Рахмана Аги Балгийа, а последний был сыном Ибрахим-бея (а 'Абд ар-Рахман Ага — брат Халил-бея); 'Али-бей взял Ибрахим-бея Балгийа к себе, будучи восхищен его храбростью. Он назначил ему санджак, тот стал одним из его санджак-беев и эмиров, любимцем среди них. Когда же произошло упоминавшееся событие, то он сражался с ними [и был убит].

Умер великий эмир Хасан-бей Ридван — амир ал-хаджж. Он был мамлюком 'Омар-бея, сына Хусайна Ридвана. Санджак был дан Хасан-бею уже после смерти его патрона, в доме которою он продолжил жить.

В [11]78 (1764-5) и [11]79 (1765-6) годах он был амир ал-хаджжем. Затем его сделали дафтардаром Египта, но потом сместили с этого поста.

В [11]81 (1767-8) и [11]82 (1768-9) годах он снова выполнял обязанности амир ал-хаджжа. Его мамлюку Ридван-бею был дан санджак. Когда к власти пришел 'Али-бей, то он в [11]81 году изгнал этого Ридван-бея, затем возвратил его /39/, а летом, в [11]83 году, изгнал его имеете с его госпо-дином после возвращения того и. ч хаджа. 'Али-бей [предписал] Хасан-бею жить в [селении] Масджид Васиф, а затем перевел его в Махаллат ал-Кубра, где тот оставался вплоть до [11]91 (1777) года, то есть на протяжении почти восьми лет. Когда власть перешла к Исма'ил-бею, тот вызвал Хасан-бея Ридвана в Каир и назначил его в [11]91 (1777) году амир ал-хаджжем, как об этом уже упоминалось.

Когда же 'алавиты, объединившись с мухаммадитами, возвратились в Каир, а Исма'ил-бей со своими приближенными бежал в Сирию, то Хасан-бей, не будучи в числе его сторонников, остался в Каире. Он примкнул к 'алавитам, полагая, что успех будет на их стороне. Но с ними произошло то, что произошло, и он был убит вместе с Ахмад-беем Шананом в Шубра. Тела обоих были доставлены в их дома, и каждого из них завернули в куски [полотнищ] от их палатки, и похоронили упомянутого Хасан-бея — да будет милостив к нему Аллах!

Эмир Хасан-бей Ридван был почтенным, хорошо образованным человеком, с хорошим характером, покладистым. Он любил людей благочестивых, людей ученых. В ал-Махалле он общался с нашим достойным, проницательным ученым шейхом Шамс ад-Дином ас-Самраба'и ал-Фаргали. Он любил [80] его, испытывал большое удовольствие [от общения с ним], оказывал ему почет и во все время своего пребывания в ал-Махалле удерживал его при себе. Он разрешал ему уезжать в деревню ненадолго — лишь для того, чтобы по временам навестить семью, после чего тот поспешно возвращался [в Махаллат ал-Кубра]. Во время его отсутствия эмир Хасан-бей Ридван чувствовал себя одиноким. Только общество [шейха] доставляло ему удовольстчвие. Шейх Шамс ад-Дин составил много произведений, прославляющих эмира. Они вошли в его сборник, названный «Дыхания благовоний в достоинствах любимого» (Нафхат ат-тибб фи махасин ал-хабиб), привожу здесь их в извлечениях, благодаря их легкости и певучести. [Извлечения на стр. 39–50 араб. текста опущены.]

Год тысяча сто девяносто третий

(19.1.1779 — 7.1.1780)

В субботу 5 мухаррама (23.I.1779) прибыл в Египет Исмаил-паша, [назначенный] правителем. Он провел субботнюю ночь в Инбабе 336, а наутро, чтобы встретить его, сюда явились эмиры, [а затем они] возвратились. Исма'ил-паша /51/ переправился в ал-'Адлийю, где побыл во дворце. Мустафа-бей младший взял на себя организацию приема паши. В первый вторник мухаррама (19.I.1779) паша торжественным кортежем въехал через ворота Баб ан-Наср [в город], пересек его и поднялся в крепость. [По этому поводу] устроили иллюминацию и дали пушечный салют.

Стало известно об отъезде Исмаил-бея из Сирии в Стамбул, дальнейших сведений о нем не было.

В конце месяца раби' I (19. III — 17.IV.1779) в ал-Азхаре однажды вечером возникли ссора между сирийцами и турками. Сирийцы напали на турок, избили их, одного — до смерти, а нескольких ранили. Утром турки отправились к Ибрахим-бею и поставили его в известность об этом. Он вызвал шейха 'Абд ар-Рахмава ал-'Ариши — муфтия ханифитов, мутакаллима (старейшину) общины сирийцев и расспросил его об этом. Тот сообщил ему имена членов группы, составил их список. Он сообщил при этом, что убийцы отсутствуют, что они сбежали и что, как только они появятся, он их доставит. После того как ал-'Ариши ушел от него, Ибрахим-бей, изучив список имен, установил, что он не соответствует действительности. Ибрахим-бей послал за Ахмадом ал-'Аруси — шейхом ал-Азхара и остальными шейхами, он потребовал также шейха 'Абд ар-Рахмана, но его не нашли. Ибрахим-бей и Мурад-бей пришли в ярость, сместили его с [81] должности муфтия. Доставили шейха Мухаммада ал-Харири и облачили его в почетную одежду, назначив его муфтием ханифитов вместо шейха 'Абд ар-Рахмана. С шейха ал-Харири взяли клятву, что он будет требовать изгнания из города и ссылки 'Абд ар-Рахмана. За последнего заступился шейх ас-Садат. Вся община сирийцев в полном составе бежала, а ага закрыл их ривак, о чем объявили во всеуслышание. Так это продолжалось на протяжении многих дней. Затем запретили спорить и закрыли доступ в ривак. Сто лепешек из пайки сирийцев было передано туркам в качестве платы за кровь убитых. Соглашение об этом эмиров с шейхами запротоколировали и открыли ривак. Шейх ал-Ариши от огорчения заболел и умер 4 джумада I (20.V.1779). В конце месяце джумада II (16.VI-14.VII.1779) умер шейх Мухаммад 'Убада, маликит.

Тогда же прибыло сообщение о том, что Хасан-бей и Ридван-бей укрепили свое положение: собрав свои силы, они прибыли в Джирджу. К ним присоединились Аулад Хумам, джа'фариты и Исма'ил Абу 'Али. Подготовившись, собрался выступить против них Мурад-бей, а до него отправился Аййуб-бей младший. Затем уехал также и Мурад-бей. При их приближении правители Верхнего Египта бежали, поднявшись высоко [вдоль Пила]. Мурад-бей обосновался в Джирдже в начале раджаба (15.VII 13.VIII.1779). Он захватил Исма'ила Абу 'Али, убил его, разграбил имущество, захватил рабов, а земли того распределил между своими кашифами и приближенными.

В середине месяца раджаба в Каире и его окрестностях появилась лихорадка, называемая суставной (абу рукаб). Болезнь охватила почти поголовно все население, включая детей. Это заболевание сопровождается сильным жаром на протяжении трех дней и может протекать дольше или быстрее — соответственно особенностям натуры разных больных. Заболевание причиняет боль в суставах конечностей, коленях, парализует пальцы и вызывает местные опухоли. Последствия [заболевания] дают себя знать на протяжении времени свыше месяца. Заболевание нагоняет сонливость, поражает мозг и колени [больного], тело его лихорадит. Излечиваются [от этого заболевания] потением и купанием. Это удивительное явление.

20 раджаба (3.VIII.1779) прибыл из Верхнего Египта Мурад-бей с награбленным добром, со стадами крупного рогатого скота и большим количеством овец. В пятницу 22 раджаба, соответствующего 2-му [числу] коптского месяца мисра, [82] стал повышаться [уровень вод] благословенного Нила, а ночью произошел сильный разлив его, так что воды хлынули поверх плотины и потекли в канал, а наутро люди увидели как наполнился канал и поплыли барки. Сборищ не состоялось. Люди вопреки обычаю не собрались сюда. В конце месяца ша'бана (14.VIII — 11.IX.1779) в Каир прибыл капуджи-паша с указом об отставке Исма'ил-паши в качестве правителя Египта и направлении его в Джидду вместо Ибрахим-паши, [тамошнего] правителя, назначенного теперь в Египет. Другой фирман содержал требования о присылке налога в казну 337. В месяце шаввале (12.Х — XI.1779) получено сообщение о смерти 'Али-бея ас-Суруджи и Хасан-бея Сук ас-Силаха, скончавшихся в Газе.

В четверг 18 шаввала (29.Х.1779) устроили /52/ торжественную процессию по поводу отправки махмала и паломников. Амир ал-хаджж Мурад-бей выступил с большой помпой, потребовал многого, проявил кичливость. В дни отправки паломников и Каире парило волнение и раздражение, вызванные требованием и сбором денег, угоном верблюдов, мулов и ослов. У людей насильно отбирали животных. Если встречался всадник на муле, то его ссаживали и мула забирали насильно. Если всадник был из числа тех, с кем приходится считаться, то ему возмещали стоимость [животного], а если это был мало знающий человек, то он ничего не получал. В связи с этим стоимость верховых животных резко возросла. Во всех отношениях хадж в этом году был невиданным. Отправилось большое количество паломников из разных стран. Для сопровождения их послали четыре санджака Мурад-бея: санджаки 'Абд ар-Рахман-бея, 'Османа и Сулайман-беев аш-Шабури, 'Али-бея ал-Малти и Зу-л-Факар-бея. [В хадж] отправились эмиры, аги и другие высокопоставленные лица из знати, [равно как] и купцы. Тогда же прибыл некий ага с указом Исмаил-паше продолжать, как и прежде, править Египтом. Он же, получив сообщение о своей отставке, переехал в начале рамадана из крепости в Старый Каир, где провел пост. По окончании рамадана он переправился в ал-'Адлийю, с тем чтобы уехать в Суэц, для [дальнейшего] следования в Джидду. Это соответственно предыдущим указам, но Аллахом было суждено, чтобы Ибрахим-паша умер, поэтому получено постановление о вторичном назначении Исма'ил-паши правителем [Египта]. В понедельник 6 ал-ка'да (15.XI.1779) через ворота ал-Джабал он въехал в крепость.

В этом году умерли следующие знатные лица. Умер [83] шейх-факих, достойнейший имам, наш шейх 'Абд ар-Рахман ибн 'Омар ал-'Ариши, ханифит, азхариот. Он родился в крепости ал-'Ариш 338 в округе Газа. Здесь же он начал усваивать некоторые тексты. Когда же сюда приехал всеведущий шейх сейид Мансур ас-Сармини, то он нашел 'Абд ар-Рахмана в высшей степени внимательным, умственно очень развитым, с природной склонностью [к 'науке] и превосходной памятью. Сейид Мансур взял его к себе на службу в качестве сопровождающего. Он приехал вместе с ним в Каир, и ал-'Ариши всегда состоял при нем, был с ним неразлучен. Он разрешил 'Абд ар-Рахману посещать ал-Азхар. Ал-'Ариши посещал занятия шейха Ахмада ал-Били и других по грамматике и логике. Когда вышеуказанный сейид направился к себе [родину], то он оставил 'Абд ар-Рахмана [в Каире] заниматься науками. Самым усердным образом тот посещал занятия шейха Ахмада ас-Сулаймани, прочитал у него большую часть книг, обязательных при изучении религиозного толка. Он посещал занятия шейха ас-Са'иди, шейха ал-Хифни. Они обучили его зикру, дали ему иджазу, возложили на него венец [ордена] ал-Халватии. Затем он занимался у моего покойного отца Хасана ал-Джабарти, регулярно посещая его и занимаясь усердно. Отец возвел его в ранг муфтия, дал ему право разрешать богословские вопросы и помогал ему в этом. С пользой он изучал у покойного [отца] малоисследованные книги, и тот хвалил его. Ал-'Ариши стал пользоваться признанием, и его назначили 'возглавлять ривак. сирийцев.

И я, ничтожный, посещал его занятия по праву. На первых [уроках], где я присутствовал, он излагал текст Нур ал-идах улема аш-Шурунбулали 339, затем текст Канз и комментарий на него Муллы Мискина, [текст] ад-Дурр ал-Мухтар, комментарий на Танвир ал-абсар 340, он [прокомментировал] почти половину ад-Дуррар и [разъяснил] комментарии ас-Сайида на ас-Сираджийа ри-л-фара'ид.

Ал-'Ариши обладал превосходной памятью и отличным восприятием, был красноречив. [В процессе изложения] того, что изучалось, он [много] цитировал наизусть, по памяти, без запинок и остановок и литературно.

В [11]79 (1765-6) году он отправился через Красное море в хадж. Благополучно добрался до Мекки и Медины, где оставался одиноким аскетом. По возвращении в Каир в [11]86 (1772-3) году он, впав в экстаз, оставил семью, отказался от положения, которое он до того занимал. Он стал посещать завии и мечети и вести там занятия по аш-Шифа 341 по различным учениям суфизма [соответственно] указаниям [84] сейида Мухйи ад-Дина 342 и ал-Газали 343. Затем он стал по-немногу выходить [из прежнего состояния] и возвратился к своему обычному образу жизни. Когда умер шейх Ахмад ал-Хамаки — муфтий ханифитов, то ал-'Ариши был назначен на его место. Он стал выделяться, пользоваться большим признанием. Поблизости от мечети ал-Азхар он купил красивый дом, где в прошлом жил шейх ал-Хифни и который известен как дом ал-Катруси. Здесь у него бывали с визитами знатные и высокопоставленные лица, сюда обращались с запросами тяжущиеся стороны. У ал-'Ариши появились слуги, подчиненные и прочие. После смерти эмира /53/ Мухаммад-бея ал-'Ариши ездил в Стамбул для достижения некоторых целей. В Стамбуле он вел занятия по книге аш-Шифа'. [Затем] он возвратился в Каир.

Ал-'Ариши был великодушным, щедрым на то, чем располагал: он любил устраивать приемы, на которые приглашал эмиров, и раздавал им [при этом] подарки. Когда [дела] шейха Ахмада ад-Даманхури псе сильнее стали клониться к упадку и очевидной стала его близкая кончина, то ал-'Ариши возымел желание запять пост шейха ал-Азхара — наиболее высокий для улемов пост. Для достижения этого он пустил в ход все средства. Вместе с шайх ал-баладом Ибрахим-беем он явился в мечеть ал-Азхара, и на собрании богословов и шейхов Ибрахим-бей заявил, что после смерти шейха Ахмада ад-Даманхури его место займет шейх ал-'Арнши, что это назначение поддерживают эмиры и такие наиболее влиятельные шейхи, как шейх Абу-л-Анвар ас-Садат. Все это подготовлялось и эти дни. Так и порешили. Но некоторые малоизвестные [шейхи]-шафииты воспротивились этому. Они отправились к шейху Мухаммаду ал-Джаухари, тот поддержал их, и вместе с ним они направились в дом шейха ал-Бакри, к ним присоединилась, [еще] группа высокопоставленных шафиитов, таких, как шейх Ахмад ал-'Аруси, шейх Хасан ал-Кафрави и другие. Они составили послание эмирам, содержавшее [утверждение], что шейхство в ал-Азхаре — это тот пост, который замещается шафиитами, а не ханифитами, и что с незапамятных времен не было случая, чтобы был назначен ханифит, да еще чужеземец — не из уроженцев этого города [Каира], каким является шейх 'Абд-ар-Рахман [ал-'Ариши]. В послании указывалось, что среди улемов-шафиитов — уроженцев Каира имеется [достойная кандидатура], что они за то, чтобы был назначен [шейхом ал-Азхара] шейх Ахмад ал-'Аруси. Присутствовавшие поставили свои подписи под посланием и направили его Ибрахим-бею и Мурад-бею, но [85] те стояли на своем. Ибрахим-бей сказал: «Что значат эти слова? Действия высокопоставленных отменяются нижестоящими. И почему ханифиты не могут выдвигаться на посты шейхов шафиитов? Разве ханифиты — не мусульмане? Разно толк Ну'мана 344 — не древнейший толк? Эмиры являются ханифитами, кади — ханифит, везир — ханифит и [сам] султан — ханифит». В них заговорила приверженность к своему толку — они укрепились в решимости настоять на своем и послали этот ответ шейхам. Но те всерьез взялись отстаивать свое. IIIейх Мухаммад ал-Джаухари проявил твердость в этом. Шейхи, собравшись, отправились на кладбище ал-Карафа и ночь на пятницу провели в мавзолее. имама аш-IIIафии, а [по пятницам] сюда являются для посещений.

В связи с этим событием поспешил собраться здесь, явилось много черни. Все выжидали, во что все это выльется. А эмиры с большим уважением относились к шейху Мухаммаду иби ал-Джаухари, благоговели перед ним, так же как и их жены и евнухи, за его добродетельность. Он не посещал их дома, отвергал их подношения. Так он создал себе положение, отличавшее его от других богословов. Большинство эмиров, стремясь к осуществлению цели [шейха ал-Джаухари], обратились к Мурад-бею и дали ему понять, что [дальнейшее противодействие шейху] может оказаться гибельным для Мурад-бея и других эмиров, что в городе может вспыхнуть смута. Явился 'Али Ага — катхода чаушей и стал оспаривать это, но [эмира] пытались его переубедить. Затем 'Али Ага поднялся и ушел, а Мурад-бей отправился, с тем чтобы посетить мечеть имама аш-Шафи'и. Он поговорил с шейхом Мухаммадом. Тот сказал ему: «Надлежит облачить в шубу почета шейха ал-'Аруси, с тем чтобы он был нашим шейхом — шейхом шафиитов, а другой шубой облачить ханифита [на тех же основаниях, на которых] шейх Ахмад ад-Дардир является шейхом маликитов. Город Каир — город, [состоящий под покровительством] имама аш-Шафи'и, в мечети которого мы находимся. Этот святой велит тебе исходить из этого, а если будешь противостоять этому, то опасайся за себя». Он не переставал говорить [в таком духе] до тех пор, пока Мурад-бей не приказал доставить шубу почета, в которую он облачил шейха ал-'Аруси у ворот Баб ал-Максура 345. Затем Мурад-бей уехал. Точно так же уехали и шейхи и вместе с ними шейх ал-'Аруси. Они отправились к Ибрахим-бею. До этого эмиры не имели представления о шейхе ал-'Аруси. Шейхи посидели здесь ровно столько, сколько потребовалось времени, чтобы выпить кофе, а затем они [86] поднялись и ушли, а Ибрахим-бей не проронил ни слова. Шейх ал-'Аруси отправился к себе домой, а это был дом его зятя — шейха Ахмада ал-'Арийана. К шейху ал-'Аруси стал стекаться народ, и на глазах стало возрастать его значение. Шейх ал-Ариши пришел в ярость. Он отправился к шейху ас-Садат /54/ и эмирам, и [шейха-ал-'Ариши] облачили в шубу почета. Положение осложнилось. Образовались две партии. Ал-'Ариши как своего соплеменника поддержали сирийцы, а также магрибинцы, так как их шейх Абу Хасан ал-Кала'и с самого начала присоединился к [шейху ал-'Ариши]. Он угрожал всем, примыкавшим к другой группе, препятствовал их доступу в мечеть [ал-Азхар]. Ибн ал-Джаухари [продолжал] руководить положением дел. Он распространил свое влияние на эмиров и видных шейхов, до того бывших приверженцами ал-'Ариши, таких, как, например, шейх ад-Дардир, шейх Ахмад ал-йупус и других. Таким положение дел оставалось на протяжении приблизительно семи месяцев, до тех пор, пока [провидение] не помогло ал-'Аруси и между сирийцами и турками не произошло упомянутое происшествие. Эмиры по соображениям взаимной выручки взяли сторону турок. Они подтвердили требование о расследовании [деятельности] ал-'Ариши и [решение об] его изгнании в Сирию из-за того, что он защищал сирийцев. И произошло с ним то, что произошло, из-за того, что случилось с ним. В это время развязались языки, на него стали наговаривать, друг становился врагом. Эмиры, отойдя от него, потребовали его (к ответу], но он скрылся. Вали и полицейским дали приказ его разыскать, лишили его звания муфтия. Ага в сопровождении шейха ал-'Аруси явился в мечеть, чтобы арестовать сирийцев, то попрятались. или бежали, скрывшись с глаз. Их ривак закрыли, заколотили и держали запертым на протяжении многих дней. Затем достигли соглашения уже упомянутым образом. С этого времени упрочилось положение ал-'Аруси в качестве шейха мечети ал-Лзхар. Ал-'Ариши же впал в безвестность. Он подвергся домашнему аресту, лишился права вмешательства во что бы то ни было и входить в какие бы то ни было дела. Сам он уединился, сказав: «Отныне я познал Бога». Он погрузился в набожность, предался зикру, чтению Корана.

Из-за пережитых огорчений он заболел воспалением ушей. Ему посоветовали сделать кровопускание — пустили ему кровь, но страдания его усилились, и он умер в ночь на четверг 7 джумада I этого года (23.V.1779). Наутро седьмого завершили все приготовления. Молитву над ним свершили [87] в мечети ал-Азхара при большом стечении народа. Присутствовали на похоронах Мурад-бей и много других эмиров, 'Али Ага — катхода чаушей. Его похоронили во дворе [мавзолея] ас-Садат ал-Вафайа. Это было на тридцать девятый день после того, что произошло. Да будет милостив к нему всевышний!

Из сочинений его — Рисалат ал-фуха фи сирр ал-куна бисм ас-сайид Аби-л-Анвар ибн Вафа, написанное преотлично. Оно попало к Зубайду. Это послание было прокомментировано шейхом 'Абд ал-Халиком ибн аз-Зайном. Похвальные отзывы об этом произведении принадлежат шейху ал-'Аруси и шейху ас-Сабан. У шейха ал-'Ариши имеются и другие произведения.

Умер шериф сейид Касим Мухаммад ат-Туниси. Он был [человеком], сведущим в религиозных науках, таких, как, например, медицина и ремесленное производство. Он вел занятия по медицине в [училище] при Маристане ал-Мансури и дважды возглавлял ривак магрибинцев. Первый раз он был шейхом ривака в течение некоторого времени, когда произошла смута, и он получил отставку. Тогда он стал вести занятия в медресе ас-Суйуфийин, известном теперь под названием медресе шейха Муттахара 346.

Им был составлен хвалебный отзыв на панегирики, [известные под названием] ар-Ридванийа. собранные воедино шейхом ал-Идкави. Сейид Касим был человеком непоколебимым и строгим в вопросах религии, характер у него был трудный.

Как-то случилось, что он оскорбил группу неких христиан, оказавшихся на его пути и затруднивших ему продвижение. По этой причине он подвергся оскорблениям со стороны некоторых эмиров, а улемы взяли его сторону. В связи с этим едва не вспыхнула большая смута, но Аллах спас от этого.

Он умер после продолжительной болезни, постигшей его и то время, когда во второй раз он был шейхом ривака [магрибинцев]. У него были поэтические способности, он составил и числе других произведений панегирик в честь эмира Ридвана Катходы ал-Джилфи и несколько других редкостных касыд, упоминаемых в Фава'их ал-джананийа 347.

Умер имам, проницательный ученый, способный и одаренный литератор шейх Мухаммад ал-Халбани, известный под прозвищем ад-Даманхури. Став имамом, он продолжал заниматься наукой. Затем он занялся тарикатом 348, был посвящен в восприятие имен [Аллаха?], и ему стали приносить обеты он стал халифой 349, имеющим разрешение давать [88] наставление. Он приносил [большую] пользу. Был он знающим законоведом, красноречивым, блестящим поэтом, литератором широкого творческого размаха в поэзии и прозе. Когда 'Али-бей пришел к власти, то после смерти шейха ал-Хифни он приблизил ад-Даманхури к себе, сделав своим секретарем, и /55/осыпал его многими благодеяниями. Шейх Мухаммад прославлял 'Али-бея и касыдах и был неистощим в этом на протяжении всего периода правления того. А вот панегирик в честь его наставника шейха [ал-Хифни]. (…)

/56/ Умер сейид Касим ибн Мухаммад ибн Мухаммад ибн 'Али ибн Ахмад ибн 'Омар ибн 'Абдаллах ибн Джабраил нбн Камил ибн Хасан ибн 'Абд ар-Рахман ибн 'Осман ибн Рамадан ибн Ша'бан ибн Ахмад ибн Рамадан ибн Мухаммад ибн ал-Кутб Абу-л-Хасан 'Али ибн Мухаммад ибн Абу Тураб 'Али ибн Абу 'Абдаллах ал-Хусайн ибн Ибрахим ибн Мухаммад ибн Ахмад ибн Мухаммад ибн Мухаммад ибн Абу Джа'фар Мухаммад ибн ал-Хасан ибн Хасан ибн Исма'ил ад-Дибадж ибн Ибрпхим иби ал-Хасан ал-Масни ибн ал-Хасан ас-Сабт ибн 'Али ибн Абу Талиб — один из шерифов истинно благородного происхождения, египтянин. Его дед Абу Джа'фар был прозван «воркун» (ас-садж') из-за его говорливости. Внук его Хусайн ибн Ибрахим, известный как сын дочери ар-Рувайди, и внук его 'Али ибн Мухаммад похоронены в Верхнем Египте в селении по названию Димша. Сейид Касим — отец почтенных сейидов Исма'ила и Ибрахима, которые упомянуты. Эта нисба 350 установлена нашим шейхом сейидом Мухаммадом Муртада. Покойный был владельцем бань у ал-Ваб. Он получил эти бани по наследству — он все сиживал там. Выл он почтенного возраста, со светлой седой бородой, человеком уважаемым, с благородным, великодушным характером, скромный и приятный — да будет милостив к нему всевышний!

Умер сведущий имам, суфий, подвижник Ахмад ибн 'Абдаллах ибн Мухаммад ибп 'Али ибн Са'ид ибн Хамм ас-Сактани ас-Суси ат-Туниси. Он родился в Тунисе, рос в благочестии и благонравии под опекой своего отца добродетельным, скромным и набожным. Учился он у своего отца, шейха мечети — сейида Мухаммада ал-Габрави и у других. Он достиг совершенства в науках, и знании, [обладая] ясным умом, острым восприятием, сообразительностью /57/ и абсолютной памятью. Отец любил его и [обычно] опирался на сказанное сыном, приводил [его суждения] при разъяснениях во время занятии. Отец его, бывало, говорил: «Сообщил мне Ахмад то-то и то, это сказал он мне так-то и так». Имам Ахмад [89] ат-Туниси достиг предела в благочестии и набожности, слава о нем распространилась по всем африканским странам, он стал любимцем больших и малых. Жил он уединенно, избегал людей и их сборищ. Он оставлял свое жилье лишь для посещения вали или по праздникам своего отца.

'Али-паша — правитель Туниса, очень ценивший имама Ахмада, часто предлагал ему все блага мира, но тот все отклонял. 'Али-паша предложил ему заведовать медресе, которое до того возглавлял его отец, но он отказался и оставил это [дело] тому, кто им ведал.

Ахмад ат-Туниси посвятил себя изучению наук, общению с друзъями, чтению редких книг, которые он собирал в большом количестве. Ежегодно он присылал нашему шейху — сейиду Муртада список, и тот ему покупал требуемое. Они часто переписывались. В некоторых его письмах я видел поэтические цитаты такого рода:

Я жалуюсь, хоть жалоб нет в моей привычке.

Однако через край течет сосуд, коль переполнен он.

Еще цитата:

Я стал им чужим и остаюсь одиноким,

Словно стихи Хасана в диване Сахнуна 351.

И еще цитата:

Я протягиваю руку, чашу взять у газеленка.

Новая нужда моя — в том, кто чашу подает

[т. е. в виночерпия, а не в чаше].

Умер просвещенный, искусный факих Ахмад ибн 'Абдаллах ибн Салама ал-Идкави — уроженец Александрии. Мать его из потомков шерифа сейида 'Исы ибн Наджима — хафира 352 Буруллуса. Он был приятен в беседах, а помимо того хранил в своей памяти много литературных произведений, как, например, Макамы. ал-Харири и другие поэтические диваны. Одно время он замещал кади в порту. Временами он наезжал в Каир. Он собирал сборники как древних, так и поздних поэтов; всего он собрал их около двухсот диванов. Много он прочитал диванов, ему не принадлежащих. Так он продолжал жить в благоприятных условиях, пока не умер в порту [в Александрии] в описываемом году.

Умер благочестивый шейх преклонного возраста Халид-эфенди ибн Йусуф ад-Дийарбакирли, проповедник кафедральной мечети турок в Мекке. Впоследствии он приехал [90] в Каир и стал посещать каирских шейхов, а также читать проповеди для местных турок. Вместе с нами он часто посещал нашего шейха сейида Мухаммада Муртада — его занятия по ас-Сахиху в мечети Шайхуна 353. Это было в 1190 (1776-7) году, он посещал также занятия по ал-Амили 354 и аш-Шама'ил в мечети Абу Махмуда ал-Ханафи 355. Имеются сведения, что в Дамаске он посещал занятия шейха Исма'ила ал-'Аджалуни и тот дал ему иджазу. Он пользовался признанием великих шейхов — большей части шейхов Дийарбакира, ар-Рухи и Эрзерума 356. Он был снятым человеком, отрешившимся от мира. Бывали ему добрые видения. Так и жил он, проводя свои дни в любви [к Богу] и занятиях, пока не заболел и через несколько дней не умер в своем доме 4 джумада I (20.V.1779).

Умер шейх — законовед, плодовитый и превосходный ученый, первый среди улемов, один из самых совершенных людей — шейх Мухаммад 'Убада ибн Бари ал-'Адави. По происхождению он восходит к 'Али Абу Салиху, похороненному в ал-'Алува в Бани 'Ади 357.

Он прибыл в Каир в 1164 (1750-1) году и стал слушателем ал-Азхара. Он усвоил тексты, затем слушал шейхов того времени, посещал занятия улемов [той] эпохи. Он усовершенствовался в науках своего — маликитского — толка под руководством таких шейхов, как, например, шейх 'Али ал-'Адави и шейх 'Омар ат-Тахалави, шейх Халил, шейхи ад-Дардир и ал-Били. Науки умозрительные (ал-ма'кулат) он изучал у своего шейха — шейха Али ал-'Адави ас-Са'иди и у других. Он изучал все отлично, с усердием, углубленной стал одним из лучших учеников шейха ас-Са'иди. Мухаммад ал-'Адави изучил все основные книги по праву'и умозрительным [наукам]. Шейх высоко оценил его достоинство и приказал студентам воспринимать у него [знанияя]. /58/ Он стал ученым широкого кругозора, в высшей степени образованным. Был красноречив он и в преподавании, и в том, что писал. Очень умело редактировал. [Во всем этом сказались] уровень подготовки, способности к воспроизведению и природный ум. Из его произведений [назовем]: комментарий на Шузур аз-захаб Ибн Хишама, работа в большом ходу у слушателей из-за ее полезности; комментарий на Маулид ан-наби — да благословит его Аллах и да приветствует! — [труды] ал-Гайти, Ибн Хаджара и ал-Худхуди; хашийа 358 на комментарий Ибн Джама'а о терминологии хадисов; большого значения комментарий на Джам ал-джавами, на ас-Са'да 359, ал-Кутба 360 и Абу-л-Хасана 361, хашийа на комментарий ал-Хураши; [91 [произведение] о достоинствах рамадана, исследования по ал-Варакат, ар-Рисалат ал-'адудийа 362, Адаб ал-бахс 363 и ал-Истиарат 364.

Итак, будучи набожным, он читал, писал и во всем достигал совершенства. Он приносил пользу вплоть до самой смерти, последовавшей в конце месяца джумада II этого года (16.VI. — 14.VII.1779). Он умер от водянки, которой болел в течение двух лет.

Шейх ал-'Адави всегда читал молитвы и стихи Корана, которые положено читать, по ночам в середине месяца шабане, в [праздник] ал-ми'радж 365, в ночи рамадана и другие. Он выполнял что от имени своего шейха — шейха 'Али ас-Саиди ал-Адави, (Эти чтения привлекали] большое количество слушателей-студентов и простого народа — да будет мклостив Аллах к усопшему!

Умер эмир 'Али-бей ас-Суруджи. Он был мамлюком Ибрахима Катходы. Когда после смерти их патрона взошла звезда 'Али-бея [правителя Египта], ас-Суруджи был дан санджак. Прозвище его объясняется тем, что он жил в квартале ас-Суруджийа. Назначив ас-Суруджи и своего мамлюка Аййуб-бея санджак-беями, 'Али-бей вместе с ними отправился в дом Халил-бея Балгийа и посватал сестру его, а это дочь Ибрахима Балгийа старшего, за 'Али-бея ас-Суруджи, и брачный контракт был заключен. Затем 'Али-бей посватал дочь Халил-бея за Аййуб-бея, но тот ему ответил: «Извини меня, о бей, но это невозможно», на что 'Али-бей возразил: «Но [брак] непременно должен состояться». Халил-бей ответил: «Ты хочешь разорить мой дом, я не в состоянии в один год устроить две свадьбы». 'Али-бей сказал: «Я помогу тебе, не беспокойся ни о чем». И брачный контракт 'с Аййуб-беем также был заключен на этом собрании. [По этому случаю] выпили шербет, передали платки и подарки и отправились [по домам]. После того как подготовили все приличествующее подобным обстоятельствам, устроили свадьбы и торжественно отвели одну и другую невесту к их мужьям.

Когда же возникла отчужденность между мухаммадитами и Исма'ил-беем, ас-Суруджи присоединился к Исма'ил-бею, поскольку он был его хушдашем. Сопровождая его, отправился с ним в Сирию, а когда Исма'ил-бей отправился в Стамбул, то 'Али-бей остался с теми, кто оставался, и умер в одном из селений Сирии, как об этом уже упоминалось.

Умер Хасан-бей по прозвищу Сук ас-Силах, так как он жил в квартале того же названия в доме ас-Ситт ал-Баданийа. Он был мамлюком Сафии — невольницы шейха [92] Абу-л-Мавахиба ал-Бакри. Он был ее племянником, и она его купила. Он оставался на службе шейха Абу-л-Мавахиба вплоть до его смерти. Хасан-бей поступил на военную службу к 'Али-бею, а тот назначил его кашифом в один из районов Верхнего Египта. Он оставался там до того времени, когда Мухаммад-бей восстал против своего патрона 'Али-бея и отправился в Верхний Египет. Здесь к нему присоединились кашифы и войска, а этот Хасан был в числе тех, кто прибыл к Мухаммаду Абу-з-Захабу со своей казной, дарами и отрядом. Мухаммад-бей прибыл в Каир, овладел им, отвоевав его у своего патрона 'Али-бея. Хасан продолжал оставаться на службе Мухаммад-бея Абу-з-Захаба, и тот продвигал его по службе и дал ему санджак.

Он продолжал быть эмиром во время правления Мухаммад-бея и его подчиненных, пока не последовал за Исма'ил-беем и уехал сопровождать его. Умер Хасан-бей в одном из селений Сирии — да умиротворит его Аллах!

Год тысяча сто девяносто четвертый

(8.1.1780 — 27.XII. 1780)

В четверг 11 сафара (17.II.1780) к Каир вступили возвратившиеся паломники. Амир ал-хаджжем был Мурад-бей. На них напали бедуины у ас-Сафра 366 и у ал-Джадиды. Они осадили паломников, [когда те находились в ущелье] между горами. Бой длился около десяти часов. Погибло /59/ много людей: мамлюков тюркского происхождения и солдат. Товары и грузы были разграблены, а верблюды и другие вьючные животные были угнаны [бедуинами]. Бой развернулся в то время, когда паломники проходили горным ущельем, а бедуины сосредоточились на вершинах гор,

В четверг 3 раджаба (5.VII.1780) эмиры собрались и направили к паше посланцев с жезлами [в знак] его отставки, предписав ему оставить крепость. Он тотчас же спустился в Старый Каир. В тот же день сюда перенесли его багаж, имущество. Монетный двор изъяли из его ведения. Ибрахим-бей стал каймакамом 367 Египта. Па этот раз правление [смещенного] Исма'ил-паши продолжалось восемь месяцев без трех дней.

Ранее он возглавлял в Стамбуле писцов, был одним из людей пера. Мурад-бей был в числе его мамлюков, Исма'ил-паша из-за строптивости [Мурада] продал его какому-то купцу, и таким образом Мурад-бей попал в Каир, где пребывал до тех пор, пока не стал эмиром Египта. Затем прибыл сюда его господин, а Мурад-бей уже был среди эмиров. Это они [93] низложили пашу. Во время же пребывания его у власти Мурад-бей был вежлив с ним, приветствовал его, часто напоминал ему, что был его мамлюком. У этого паши очень искривлена шея. Была у него сначала опухоль, которую удалили, но при этом задели жилы, укоротив их, и шея искривилась настолько, что борода падала низко на грудь. Он не мог повернуть голову. Чтобы посмотреть [в какую-нибудь сторону], ему надо было поворачиваться всем телом. Он был разумным руководителем, приветливым другом, любил общество, беседы.

Когда он прибыл в Каир и услыхал о свойствах нашего шейха Махмуда ал-Курди, то уверовал в него, полюбил его, посылал ему подарки. При посредничестве нашего друга Ну'мана-эфенди он был посвящен [шейхом ал-Курди в возглавляемый тем] орден. Ну'мана-эфенди наша назначил смотрителем монетного двора. После того как паша взял на себя перед шейхом обет, он отказался от употребления барша 368 и забросил его вместе с сосудом, уменьшил количество употребляемого им табака. Он, бывало, говорил: «Будь я в состоянии, то непременно бросил бы курить совсем». У паши были разного рода прекрасные певчие птицы. Он разбил красивый сад на просторном месте внутри двора; в саду он развел разные цветы, насадил кусты: розы, жасмин обычный и арабский жасмин. Посреди сада он возвел купол, поддерживаемый изящными мраморными колоннами. Это сооружение оградили сеткой из желтой тонкой медной проволоки, а внутри гнездилось множество маленьких птичек, [в том числе] канареек. Под самым куполом устроили им гнезда, куда птицы могли, резвясь, то взмывать, взлетая, то опускаться. Их щебетание и прекрасное пение было очень приятным и вызывало радость. Помимо того, в приемных были подвешены клетки [с птицами]. Клетки были очень хорошей работы. Когда пашу сместили упомянутым образом, то слуги разграбили этих птиц и клетки и стали торговать ими на рынках города.

В пятницу 10 ша'бана (11.VIII.1780), соответствующего 7-му числу коптского месяца мисра, благословенный Нил достиг высокого уровня. Наутро в субботу открыли плотину в присутствии каймакама Египта Ибрахим-бея и других эмиров.

К концу ша'бана эмиры стали готовить военную экспедицию для отправки в Верхний Египет из-за возросшей опасности со стороны Хасан-бея и Ридван-бея. К последним присоединилась группировка Исма'ил-бея, а именно: [94] Ибрахим-бей Кишта, 'Али-бей ал-Джухдар, Хусайн-бей и Салим-бей, [прибывшие сюда] из-за гор. Когда в этом удостоверились, то начали готовить экспедицию. Ее возглавлял Мурад-бей, а сопровождал Сулайман-бей Абу-Наббут, 'Осман-бей ал-Ашкар, Лачин-бей и Йахийа-бей. Затребовали военное снаряжение и все необходимое. Людям причинили ущерб. Мурад-бей потребовал от купцов и прочих денег без возврата. Отбирали барки, и торговля приостановилась. Войска расположились лагерем в ал-Басатине.

В этом же месяце из Стамбула прибыл амир ахур 369 Порты с указом, подтверждающим полномочия Исма'ил-паши на следующий год, но застал его уже низложенным. Прибывшего устроили в доме у Сувайкат ал-'Аззи.

В четверг 20 шаввала (19.Х.1780) отправились в хадж паломники в сопровождении амир ал-хаджжа Мустафы-бея младшего.

А что касается тех, кто умер в этом /60/ году, то это именитый сейид, почтеннейший и достойнейший ученый — сейид Мухаммад ибн 'Осман ибн Мухаммед ибн 'Абд ар-Рахим ибн Мустафа ибн ал-Кутб-старший Сиди Мухаммад Димур-даш ал-Халвати. Он родился в доме своего деда и здесь вырос. Когда умер его отец сейид 'Осман, то сейид Мухаммад занял его место.

Он вел благоразумный образ жизни, держался гордо, с достоинством. Его посещали люди почтенные, как это обстояло и с его предками. Он занимался наукой, что не мешало ему быть преуспевающим и придерживаться свободных нравов. Сейид Мухаммад посещал занятия моего покойного-отца вместе со своими сыновьями — сейидом 'Османом и сейидом Мухаммадом, занявшимися теперь изучением права ханифитского толка. Посещали они занятия и других шейхов, ежедневно бывая в ал-Азхаре. Консультировались они и у шейхов, бывавших в их завийе, у таких, например, как шейх Мухаммад ал-Амир, шейх Мухаммад ал-'Аруси, шейх Мухаммад ибн Исма'ил ал-Нафзави, шейх Мухаммад 'Арафа. ад-Дасуки и другие. Сейид Мухаммад был человеком хорошего общества, дружелюбным.

Он умер 14 рамадана этого года (13.1Х.1780). Его похоронили в завийе рядом с его предками.

Умер просвещенный факих, высокообразованный законовед, грамматист, умнейший богослов шейх Мустафа по прозвищу ар-Ра'ис ал-Булаки, ханифит. Вначале он принадлежал к шафиитскому толку, затем стал ханифитом. Законоведомон стал, обучаясь у шейха ал-Искати, у сейида Са'уда, у [95] ад-Далджи. Умозрительные науки он изучал у шейха 'Али ас-Са'иди, у шейха 'Али Каит-бея и у ал-Искандарани. Он неотлучно состоял при сейиде Са'уде, а когда тот умер, то при его сыне сейиде Ибрахиме, но тот оказался недолговечным. Когда он умер, то шейх Мустафа стал заниматься у моего отца шейха Хасана ал-Джабарти, усердно посещая его в городе [Каире] и в Булаке. Отец любил его за даровитость, тонкий ум; он восхвалял его проницательность и находчивость. Отец уполномочил его вести занятия по ханифитскому праву при мечети ас-Синанийа и мечети ал-Васити. Он консультировал его при разборе дел в булакском суде. Шейх Мустафа стал пользоваться признанием и известностью среди населения Булака. Дом его напоминал судебную камеру, [сюда приходили] истцы, здесь советовались по поводу брачных дел, разногласий. Он был проницательным, упорным, а энергия его переходила границы разумного. Да будет милостив к нему Аллах, и да простит его!

Умер благочестивый блаженный (вали), достойный шейх Абдаллах ибн Мухаммад ибн Хусайн ас-Синди по прозвищу Джум'а. Жил он в Медине, где посещал занятия шейха Мухаммада Хайата ас-Синди и других шейхов, прибывавших [сюда]. Он прожил в Медине немногим менее сорока лет, принося большую пользу учащимся Медины. Его святость получила широкое признание. Всем тем, кто приходил в соприкосновение с ним, Аллах благоприятствовал. Он стал улемом, а был он [человеком] милосердным, скромным и сострадательным. Умер он в этом году.

Умер благочестивый именитый шейх Ахмад ибн 'Абдаллах ар-Руми — коренной египтянин, писец-каллиграф, прозванный аш-Шукри. Он обучился каллиграфии 'в Каире у некоторых знаменитостей. Он стал выдающимся и получил иджазу. Собственноручно написал он несколько списков Корана, Дала'ил ал-хайрат 370 и другие [произведения]. Он принес людям большую пользу. Его почерк приобрел повсеместную известность. Некоторые ученые получили его иджазу.

Это был [человек] благообразный, с ровной сединой, с чертами благочестия на лице, одевавшийся всегда чисто, добрый, приятный в общении. Умер он скоропостижно в среду 3 джумада I этого года (7.V.1780), молитву над ним совершили в ал-Азхаре, а похоронили на кладбище ал-Карафа. Да будет милостив к нему Аллах! [96]

Год тысяча сто девяносто пятый

(28.Х11.1780 — 16.Х11.1781)

В середине мухаррама Ибрахим-бей арестовал Ибрахима — агу байт ал-мал, прозванного ал-Муслиманаи. Его забили палками до смерти. Ибрахим-бей приказал бросить его тело в Нил, что и сделали. По истечении нескольких дней родные убитого у Шубры извлекли труп, доставили домой, обмыли, завернули в саван и похоронили. Причина же этого события неизвестна.

В субботу 16 сафара (11.II.1780) прибыли /61/ паломники, сопровождавшие махмал, а амир ал-хаджжем был Мустафа-бей. Они вступили в Каир во вторник 19 сафара.

В этом же месяце прибыло сообщение о том, что Исма'ил-бей возвратился из Турции в Дарану 371, хитростью оттуда пробрался в Верхний Египет. Он присоединился к Хасан-бею, Ридван-бею и к прочим из этой группы [эмиров].

В конце месяца сафара (27.I. — 24.II.1781) было получено известие о том, что Мурад-бси удушил Ибрахим-бея Ода-пашу. Говорили, что он был заподозрен и переписке с Исма'ил-беем. Арестованы также и другие, кроме него. Тогда же сообщили о прибытии в порт Александрию [вновь назначенного] паши — правителя Египта, а это Мухаммад-паша Малик.

6 джумада ал-ула (30.IV.1781) в Каир возвратился Мурад-бей и те, кто были при нем. Его сопровождали Ибрахим-бей Кишта — зять Исма'ил-бея, [а также] Салим-бей — один из его санджак-беев. Они прибыли в качестве заложников в связи с заключением мира. Мурад-бей отдал Исма'ил-бею Ихмим с относящимися к нему районами, Хасан-бею — Кина 372 и Кус 373 с прилегающими к ним областями, а Ридван-бею — Исна 374. Заключив этот мир, Мурад-бей послал им подарки, и прибыли к нему упомянутые сопровождающие.

Мурад-бей отсутствовал восемь месяцев и несколько дней. Военных действий и стычек не произошло: противник то выступал перед его авангардом, то отступал — и так до тех пор, пока не был заключен мир.

В середине месяца джумада I 'Али Ага — катхода чаушей и ага [корпуса] ал-мутафаррика, переводчик и другие высокопоставленные официальные лица отправились встречать пашу. В начале раджаба паша прибыл в Инбабу и провел там ночь. Наутро сюда прибыло несколько эмиров, чтобы приветствовать пашу. Отсюда он направился в 'Адлийу.

В понедельник из 'Адлийи паша торжественно въехал в Каир через ворота Баб ан-Наср, пересек город и поднялся в [97] крепость. Пушки Баб ал-Йанакджарийа дали [по этому поводу] салют. Паша — величественный старик, лицом благообразен.

Устроили заседание дивана, на котором присутствовали эмиры, шейхи; зачитали в их присутствии [указ], подтверждающий назначение их на занимаемые ими посты, и паша, как обычно, облачил их в жалованные одежды.

В воскресенье ночью 15 ша'бана (6.VIII. 1781), соответствующего 1-му дню коптского месяца мисра, воды благословенного Нила достигли высокого уровня, и, как обычно, в присутствии спустившегося [из крепости] паши открыли плотину утром в понедельник.

Упоминание об усопших и течение этого года знатных лицах.

Умер наш шейх, ученый имам устаз Махмуд ал-Курди ал-Халвати. Он [служил] примером всем подвижникам, опорой для стремящихся [приобщиться к таинствам], образцом, которому надлежит следовать. Он был общепризнанным творцом чудес и изумительных знамений. В Каир он прибыл, стремясь достигнуть высшей ступени познания, усердствуя в приближении к своему творцу, и отрешиться от всего остального. У устаза Шамс ад-Дина ал-Хифни 'он принял посвящение, научился зикру, познал таинства, после чего его душа прониклась святостью. Он автор труда ал-Хикам. Шейх Махмуд упоминал, что причиной составления его явился увиденный им во сие шейх Мухйи ад-Дин Ибн ал-'Араби, который вручил ему ключ, сказав при этом: «Открой сокровищницу». [Содержание этого труда] все время владело им, а сердце вторило, чтобы он написал [эти поучения]. Он рассказывал: «Всякий раз, когда я пытался отстраниться от этого, оно вновь возвращалось ко мне, и я понял, что это божественное указание. Написал я [этот труд] за короткий срок и без каких-либо усилий, точно сердце подсказывало слова».

Преемник ал-Курди шейх ал-ислам Сиди 'Абдаллах аш-Шаркави (шейх мечети ал-Азхар) прокомментировал этот труд. Это сжатый хороший комментарий, в котором ничего не опускается и раскрыто все сокрытое богатство содержания. Ни большое, ни малое не обходится в комментарии, в нем подчеркнуто все самое лучшее.

Прокомментировал этот труд и другой последователь ал-Курди — устаз, улем сейид 'Абд ал-Кадир ибн 'Абд ал-Латиф ар-Рафи'и ал-Бийари ал-'Омари ат-Тарабулуси, ханифит. В начале этого произведения дана биография устаза [Махмуда ал-Курди], написанная с его же слов. [98]

Шейх Махмуд ал-Курди родился в селении Сакис в стране Куран. Рос он набожным. Пятнадцати лет от роду он подолгу постился, ночи напролет проводил в мечети своего селения, [чем и стал известен]. /62/Слава о его святости начала шириться, и к нему стали стекаться люди, чтобы посетить его. В поисках уединения он обосновался в развалинах за пределами селения. Не раз он мне говорил, что огорчение ему причиняло пение петуха, знаменовавшее наступление утра, ввиду того что ночи приносили ему дары тайн. Спал он главным образом днем. Часто к нему собирались [люди], чтобы приветствовать его, они находили его спящим и во сне упоминающим имя Аллаха. Собравшиеся вторили ему в этом до тех пор, пока он не просыпался. Он не переставал упоминать Аллаха ни во сне ни наяву. Он рассказал, что однажды постиг и проделал все предписанное в книге «Воскрешение наук о вере» ал-Газали 375 еще до ее прочтения, а когда прочитал, то вознес хвалу Аллаху всевышнему за соответствие того, что он ему дал познать своими знамениями, без помощи учителя.

Он отказывался от многих мирских благ, ел ячменный хлеб, в то время как в его доме выпекали [хлеб] из пшеницы специального тонкого помола. Брат его, который был старше, часто упрекал его за то, как он вел себя, укорял его за усердную набожность и пренебрежение к благам мира. После смерти отца ал-Курди оставил родственникам причитавшуюся ему долю наследства; а отец его был богат: один лишь рацион корма, задаваемый на ночь скотине, превышал полмешка ячменя.

Когда Махмуду ал-Курди исполнилось восемнадцать лет, во снах стал ему являться шейх Мухаммад ал-Хифнави и слышался голос, который возвещал: «Он будет твоим шейхом». В сердце его возникла привязанность к нему. Махмуд ал-Курди пустился в путь и прибыл в Каир к шейху Мухаммаду ал-Хифнави, у которого воспринял посвящение в орден ал-Халватийа. Он следовал предписаниям этого ордена, после того как уже принадлежал к ордену ал-Кусайри 376 — да будет им доволен Аллах! С самого начала Махмуд ал-Курди заявил: «О господин мой, я буду следовать твоим предписаниям и буду повиноваться тебе, но я не в состоянии оставить учение шейха 'Али ал-Кусайри, разреши мне следовать и его, и твоему тарикату». Шейх разрешил ему и не принуждал перестать быть последователем шейха ал-Кусайри, убедившись в его искренности.

Шейх ал-Хифнави долго занимался с ним, наставляя его [99] и религиозном учении до тех пор, пока тот не усвоил семь ступеней этого тариката 377.

Он написал Махмуду ал-Курди иджазу, свидетельствовавшую о совершенстве всех его достоинств. Ему разрешалось самому посвящать людей в члены ордена (тарикат), руководить мюридами 378 и наставлять их. К концу своей деятельности шейх [ал-Хифнави], когда кто-нибудь обращался к нему за посвящением в тарикат, отсылал того к шейху Махмуду. При этом большинству своих последователей он говорил: «Не знай я, что происходит в ваших душах, я бы отослал вас за посвящением к шейху Махмуду, чтобы вы следовали его руководству».

Когда [в Каир] прибыл шейх его (ал-Курди) шейха [ал-Хифнави] сейид Мустафа ал-Бакри, то Махмуд ал-Курди стал посещать его и при изучении у него наук воспринял много истин. Ал-Бакри был очень привязан к нему. Когда же ал-Бакри увидел, что он читает молитвы не тариката ал-Халватийа, а тариката ал-Кусайри, то упрекнул его в этом. Он сказал ему: «Годится ли следовать предписаниям нашего ордена, а читать молитвы другого ордена? Тебе надлежит либо читать наши молитвы, либо оставить наш орден». [В ответ] шейх Махмуд сказал: «О мой господин, Аллах сотворил Вас милосердным к мирянам, я же опасаюсь оставить молитвы шейха ал-Кусайри, так как все, к чему я привык с детства, я не люблю бросать в зрелом возрасте». Сейид ал-Бакри ему сказал: «Молись Богу и посмотри, какое указание он даст тебе — да прояснит он твое сердце». [Спустя некоторое время Махмуд ал-Курди в беседе с шейхом ал-Бакри] сказал ему: «Я просил Аллаха великого дать мне указание и уснул. Я увидел во сне пророка — да благословит его Аллах и да приветствует! — а справа от него был ал-Кусайри, слева же — сейид ал-Бакри, я же [стоял] напротив них. Ал-Кусайри сказал пророку — да благословит его Аллах и да приветствует! — „Посланник божий, разве мое учение не воспроизводит твое учение и разве мой орден не отражает свет [твоего учения]? Пусть этот сейид ал-Бакри не настаивает на том, чтобы оставляли мой орден". Сейид ал-Бакри [в свою очередь] сказал:,О посланник божий, человеку, принятому в наш тарикат, которого мы обучаем, воспитываем, приличествует ли ему читать молитвы другого, не нашего ордена и не надлежит ли ему уйти от нас?" Пророк сказал: „Да будет мир между ними, пусть он тянет жребий"». Об этом шейх, проснувшись, оповестил сейида ал-Бакри. Сейид объяснил ему, в каком смысле надлежит понимать [слово] [100] «жребий». сказав: «Раскрой свое сердце, прислушайся к себе и действуй соответственно этому». Шейх сказал: «Да будет им доволен Аллах! По истечении одной или больше ночей я увидел во сне нашего господина Абу Бакра Правдивейшего — да будет им доволен Аллах! — он сказал мне: „О Махмуд, оставайся с моим сыном сейидом Мустафой", и я увидел молитву между небом и землей, написанную огромными буквами, каждая из которых величиной с гору». После этого Аллах просветил его сердце, и он принял решение остаться в тарикате сейида /63/ ал-Бакри, но по возможности совершал моления и по ал-Кусайри. Он говорил — да будет им доволен Аллах! — что в мечтах он часто видел пророка, — да благословит его Аллах и да приветствует! В одну из благословенных ночей Махмуд ал-Курди собрал бедняков и вплоть до утренней зари совершал с ними зикр, упоминая Аллаха всевышнего вплоть до рассвета. Шейх имел при себе некоторую сумму денег; прислушавшись к голосу своего сердца, подсказывавшего ему отказ от мирских благ, он все имевшееся при нем раздал беднякам. Во время этого он громко вскричал: «О Аллах!» Когда все разошлись, Махмуд ал-Курди сказал шейху [ал-Бакри]: «О мой господин, я тогда услышал тайный голос, говоривший: „О шейх Махмуд, ночь твоя принята Аллахом всевышним, дай мне твою руку, чтобы вознаградить тебя". И пророк — да благословит его Аллах и да приветствует! — взял мою руку и вложил в руку присутствовавшего при этом шейха ал-Бакри. [Пророк] положил свою благородную руку между нашими руками, сказав: „Хочу братства между тобой и сейидом ал-Бакри, братства моего с вами двумя. Еще больше будем тайно общаться друг с другом". Тут я проснулся, преисполненный чувства радости». [Из-за этого сна] Махмуд ал-Курди немного задержался, а сейид ал-Бакри прислал за ним посланца. Шейх Махмуд, совершив омовение, отправился к сейиду ал-Бакри, которого он обычно, помывшись, посещал ежедневно.

Увидев его, сейид ал-Бакри сказал: «Ты опоздал сегодня с приходом ко мне». Тот ответил: «О господин мой, я бодрствовал всю истекшую ночь, а затем уснул, поэтому и запоздал с приходом к тебе».

Сейид ал-Бакри спросил его: «Есть ли какая-нибудь добрая весть или предзнаменование?» Тот ответил: «О господин мой, добрая весть вам известна». [Сейид ал-Бакри] спросил: «Что же тебе привиделось?» Тот, удивившись, сказал: «О господин мой, видел я то-то и то». [Сейид ал-Бакри] сказал: «О Махмуд, твой сон — это истина, это добрая весть для нас, [101] наш пророк — да благословит его Аллах и да приветствует! — безусловно, в благополучии [на небе], и его благословением мы будем спасены. Мы у него — да благословит его Аллах и да приветствует! — на виду, он нас очень возвышает».

Шейх ал-Курди во сне часто общался с пророком — да благословит его Аллах и да приветствует! — не проходило ни одной ночи, чтобы тот не явился [шейху Махмуду]. Часто видел он во снах и самого всемогущего Аллаха. Однажды, явившись к нему, Аллах сказал: «О Махмуд, я люблю тебя и тех, кого любишь ты». Шейх — да будет им доволен Аллах! — говорил: «Те, кто любят меня, попадут в рай. Он разрешил мне рассказать об этом».

Что же касается его усердия в изнурении себя лишениями, то оно превосходило все возможное. Он довел себя до такого состояния, что во время свершения молитвы из-за слабости не мог подняться без посторонней помощи, не мог удержаться на ногах, не ухватившись за кого-нибудь. Ему изготовили доску, о которую он мог опираться, и он молился стоя и не упуская свершения предписанных обрядов. Он не пропускал молитв по ночам и соблюдал выполнение обязанностей, налагаемых на него его рангом и занимаемым положением. По ночам спал он лишь понемногу, а иной раз ночи напролет проводил без сна, в слезах повторяя стихи Корана. В еде чаще всего он ограничивался лишь хлебом и растительным маслом, между тем как в его доме ежедневно готовились лучшие блюда. Иной раз пищей ему служил рис с растительным, а иногда с коровьим маслом. Он всегда был занят [делами] своего тариката, или своими сподвижниками, или выполнением обязанностей по ордену. Мне он однажды 'оказал: «Часто, когда я бываю со своими детьми, когда ласкаю или забавляю их, душа моя переносится в высокий мир — в небо: в его первый, второй или третий своды или даже в [пределы] божественного престола».

Часто его сердце переполнялось познанием божественной истины, и он принимался плакать незаметно для окружающих. Однажды он сказал своему восприемнику сиди Мухаммаду Бадру ал-Курди, что все его знания [внушены] ему Аллахом всевышним, что ничего из науки он не воспринимал на слух, но все чудом запечатлено [в нем] и не исчезает из его памяти, как только лишь по истечении какого-то времени.

Сказал мне шейх Махмуд ал-Курди — да будет доволен им Аллах! — что даже то, в чем он считается творцом чудес, не проистекает из усвоения им полезных наук, что все [102] это [имеет источником] его самого и живет в нем постоянно, все это предопределено Аллахом.

Однажды я читал ему книгу Рийад ар-райахин ал-Йафи'и. Когда я окончил, он, [обращаясь] ко мне и присутствовавшим здесь из числа сопутствующих ему, сказал: «Можно ли теперь встретить людей, подобных упоминаемым в этой книге, творящих чудеса?». Кто-то из присутствовавших сказал: «О сиди, они должны быть в общине посланника — да благословит его Аллах и да приветствует!». Шейх сказал: «Случилось мне встречаться /64/ с этим. Расскажу вам, что произошло со мной в эту ночь. Сидел я и читал ночные молитвы и почувствовал сильнейшую жажду — время летнее, жаркое. Мать моих детей спала, а мне, жалеючи ее, не хотелось будить, беспокоить. Жажда не иссякала. Вдруг я увидел, что воздух приобретает форму воды, и я словно оказался в потоке ее, уровень которого все подымался до тех пор, иока не достиг моего рта — я напился такой воды, подобной которой никогда не пил. Затем вода стала убывать, пока не осталось и капли воды, по на мне ничто не промокло. Как-то в одну из холодных зимних ночей я сильно продрог. В это время, сидя, я читал ночные молитвы, а одеяло, которым я прикрывался, свалилось. Если же случалось покрывалу падать, я из-за слабости не был в состоянии поднять его рукой. Хотел было разбудить мать моих детей, но мной овладела жалость к ней, а потребность согреться не оставляла меня. Вдруг я увидел большую жаровню, наполненную горящими углями, печь приблизилась к моим рукам и оставалась в таком положении, пока весь я не согрелся. Она обогревала меня сильным и ярким пламенем. Я задал вопрос самому себе: существует ли что пламя и действительности, или же это призрак? Я приблизил свои пальцы к нему и обжег их. Тогда я понял, что это чудесное свершение Аллаха всевышнего». На этом он прервал [свой рассказ].

Одним словом, видений [у шейха] — да будет им доволен Аллах! — было великое множество. Слова его проникали в души и производили сильное впечатление. Когда он говорил, то слова его нанизывались словно бусы превосходного ожерелья. Все сказанное им отличалось мудростью. Он [читал] наставления или [давал разъяснения] на религиозные темы, рассказывал истории, содержавшие умные ответы на вопросы, поставленные некоторыми присутствовавшими. Ни о ком он не отзывался дурно, питая сострадание и милосердие к людям, в особенности к преступникам и грешникам.

Он был скромным и очень благожелательным по [103] отношению к беднякам и несчастным. Мирских благ он не добивался, и все, что доставалось ему, он обращал на служение Аллаху. Ни дирхемы, ни динары не удерживались в его руках. Он целиком был сосредоточен на делах благочестия, к другим вещам не питал никакого интереса. Вое относящееся к мирским благам его не занимало. В отношении удовлетворения его материальных нужд он полагался на Аллаха. Был у него слуга, который получал все поступавшие шейху [средства] и тратил это на удовлетворение его потребностей. Последние не превышали [размера поступлений]. Сейид — [автор] комментария к рисале [шейха] — говорил: «В течение десяти лет я наблюдал его слугу, но никогда не замечал, чтобы тот совершал что-нибудь предосудительное».

Устаз — да будет им доволен Аллах! — .составил рисалу под названием «Поведение царских детей» (Сулук ли абна' ал-мулук). Это род послания, продиктованного им и адресованного высокопоставленному лицу из знати Магриба, которого звали Ибн аз-Зариф. Шейх — да будет им доволен Аллах! — послал ему ответ на письма, в которых тот просил совета. Ибн аз-Зариф послал [шейху] другое [письмо] с просьбой ответить и дать советы. Шейх продиктовал послание, составившее шесть куррасов. Этот труд оказался в высшей степени полезным, о нем стали говорить. Все без исключения им пользуются. Многие улемы писали к нему [комментарии], в том числе и наш господин сейид 'Абд ал-Кадир, составивший хвалебный отзыв, — и вот она, эта бесподобная касыда. (…)

/68/ Устаз [Махмуд ал-Курди] умер 3 мухаррама этого года (30.XII.1780). Обмыванием тела ведал шейх Сулайман ал-Джамал. Молитву над ним совершили в ал-Азхаре, похоронили же его в ас-Сахрайе 379 по соседству с его шейхом сейидом Мустафой ал-Бакри. Да будет доволен ими обоими Аллах!

Умер весьма знающий литератор, проницательный поэт шейх 'Али ибн 'Антар ар-Рашиди. Был он способным, красноречивым, блестящим оратором. Писал он мувашшахи, много небольших стихотворений, а также стихотворение, в котором использованы все 16 стихотворных размеров.

/69/ Ему принадлежит поэтический диван, получивший известность. Он не переставал [писать] до тех пор, пока не умер в порту 6 раби' ал-аввал (25.II — 26.III.1781).

Умер последний из благочестивых предшественников и их последователей шейх Ахмад ибн Мухаммад ибн Ахмад ибн Абд ал-Мун'им ибн Абу-с-Сурур ал-Бакри, шафиит — [104] глава Бакритов 380 Каира. Он был деятельным, любил справедливость. После смерти своего отца он возглавил [бакритов], заняв первое место наряду со скрытыми избранниками. Большую часть времени он находился в состоянии экстаза, проводил в молитвах, в зикре, в чтении [Корана]. Следовал он поведению людей блаженных.

Он умер в субботу 12 раби ' II 381 этого года (7.IV.1781). Молитва над усопшим была прочитана в мечети ал-Азхар при огромном стечении народа. Похоронили его рядом с предками, поблизости от мавзолея имама аш-Шафи'и — да будет им доволен Аллах!

Умер красноречивый, глубоко верующий, известный имам — шейх Ибрахим Мухаммад ибн 'Абд ас-Салам ра'ис аз-Замзами ал-Макки, шафиит. Он был муваккитом 382 мекканской мечети. Родился он в Мекке в 1110 (1698-9) году, учился у Ибн 'Акилы, у 'Амра ибн Ахмада ибн 'Акилы, у шейха Салима ал-Басри, шейха 'Ата'аллаха ал-Мисри и Ибн ат-Тайиба. Он посещал занятия шейха Ахмада ал-Ушбули по ал-Джами' ас-сагир 383 и у других [шейхов], занимался у сейида 'Абдаллаха Миргани и шейхов, прибывавших из других стран: 'Абдаллаха аш-Шубрави, шейха Омара ад-Да'ваджи, шейха Ахмада ал-Джаухари. Наш шейх сейид 'Абд ар-Рахман ал-'Идарус дал ему иджазу на свершение зикра [по обряду] ордена Накшбандийа 384. В честь его сам ал-'Идарус составил рисалу под названием ал-Байан ва ат-та'лим ли муттаби' миллат Ибрахим, в которой упоминается его санад. Сейид Мустафа ал-Бакри точно так же посвятил его в тарикат ал-Халватийа и сделал /70/ своим заместителем, открывавшим молитвенные собрания для свершения зикра и чтения вирда — молитвы бодрствования. Шейх Ибрахим посещал [моего] отца Хасана ал-Джабарти в год его пребывания в Мекке, а было это в [11]55 (1742-3) году, под его руководством изучал астрономию, математику, черчение и другие [науки] и преуспел в этом. Шейх Ибрахим приобретал ценные книги по всем отраслям знания. После смерти его дети распродали их за бесценок. В его книжном собрании имелись астрономические таблицы астронома Улугбека ас-Самарканди. Это была превосходная рукопись, написанная по-персидски, прекрасным почерком. Она содержала редакционные поправки, приписки, возвышенные пояснения. Подобных экземпляров не встречалось на протяжении веков. От покойного отца я часто слышал упоминания об этой рукописи, восхваления ее. Он утверждал, что во всем мире имелось лишь еще два экземпляра — это список шейха Ибрахима [105] аз-Замзами и рукопись Хасана-эфенди Кутта Мискин. Это единственно достоверные экземпляры, восходящие к переписанным еще. при жизни автора рукописям. На экземпляре моего отца — надпись, сделанная Рустам-шахом, она гласит: «Мы купили эту книгу в городе Герате 385 за двенадцать тысяч динаров». За этим следует его подпись и печать.

В [11]96 (1781-2) году посетил нас один паломник из Алжира и спросил, нс продам ли я ему книги, и в числе их упомянутые таблицы [Улугбека]. Он пытался заинтересовать меня высокой ценой, но я не позволил себе пойти на это. Тот затем отправился и хадж, а на обратном пути явился ко мне в сопровождении слуги, несшего большой сверток. Он положил его передо мной, раскрыл, извлек и передал мне рукопись упомянутых таблиц, и спросил: «Какой же экземпляр лучше — этот или твой, от которого ты не хотел отказаться?» До того я никогда не видел такую. Я увидел текст той же рукописи, что и моя, но превосходивший ее [по качеству], он оказался по размеру меньше моей и содержал на полях многочисленные заметки, пояснения трудных вопросов, таких, как, например, пределы и орбиты движения [светил] и прочее. Покров с сокровенного снят в этой рукописи, и вся она написана превосходным почерком. Эта рукопись — возлюбленная неба. Я спросил алжирца, как он добыл этот уникум, сколько он заплатил за него и что отдал в придачу. Он сообщил мне, что купил ее у сына шейха [аз-Замзами] за двадцать реалов. Он купил у него также книгу ал-Маджисти 386, книгу ат-Табсир 387 и чрезвычайно высокого достоинства превосходный экземпляр Шарх ат-тазкира 388, а также астрономические таблицы Ибн аш-Шатира 389 и другие книги, которых нет даже в книгохранилищах властителей.

Все это продано за подобный же бесценок. Я испытал большое огорчение. Паломник из Алжира забрал все с собой и отправился в свою страну, [а я предался размышлениям] о положении дел в мире.

Ибрахим аз-Замзами вел похвальный образ жизни, и слава о нем распространилась по свету, он был известен своим благочестием и ученостью. Отовсюду ему присылали дары и послания. Так продолжалось до тех пор, пока он не присоединился к своему господину, всемогущему и великому. 17 раби' I этого года (13.III.1781) он умер.

Умер достойный и благочестивый шейх Ахмад ибн Мухаммад ал-Бакани ан-Набулуси, шафиит. Он изучал [жития] святых у Мухаммада ибн Мухаммада ал-Халили. Он сопровождал шейха ас-Сафарини [при посещении тем] некоторых [106] шейхов своего города. Иджазу на ал-вирд и ат-тарикат он получил у сейида Мустафы ал-Бакри. Он посетил Каир во время правления покойного Мустафы-паши Тукана.

О шейхе Ахмаде сохранилась хорошая память как о богобоязненном [человеке], праведно служившем Аллаху. Проводимыми им занятиями он приносил большую пользу студентам своей страны. Он умер 3 джумада II (27.V.1781).

Умер красноречивый, знатный и достойный шериф сейид Хусайн ибн Шараф ад-Дин ибн Зайн ал-'Абидин ибн 'Алла ад-Дин ибн Шараф ад-Дин ибн Муса ибн Йа'куб ибн Шараф ад-Дин ибн Йусуф ибн Шараф ад-Дин ибн 'Абдаллах ибн Ахмад Абу Саур ибн 'Абдаллах ибн Мухаммад ибн 'Абд ал-Джаббар ас-Саури ал-Мукаддаси, ханифит. Отец его предка — Ахмад ибн 'Абдаллах во время завоевания Иерусалима вступил в город верхом на быке, и отсюда произошло его прозвище Абу ас-Саур.

Могущественный султан 'Осман ибн Йусуф ибн Аййуб пожаловал ему Дайр Мар в Кусе, где он в 594 (1197-8) году почил и был похоронен. Мать его предка Зайи ал-'Абидина — благородная Радийа — дочь сейида Мухибб ад-Дина Мухаммад ибн Карим ад-Дин 'Абд ал-Карим ибн Дауд ибн Сулайман /71/ ибн Мухаммад ибн Дауд ибн 'Абд ал-Хафиз ибн Абу-л-Вафа Мухаммад ибн Йусуф ибн Бадран ибн Иакуб ибн Маттар ибн ас-сейид Заки ад-Дин Салим ал-Хусайни ал-Вафа'и ал-Бадри ал-Мукаддаси. Отсюда проистекает благородство покойного. Радийа — сестра предка сейида Хусайна в четвертом колене — сейида 'Али ал-Мукаддаси. Покойного именовали также ал-'Асили — прозвище, данное ему по матери. Шериф сейид Хусайн родился в Иерусалиме, здесь он изучил основы [наук]. Затем он переехал в Дамаск, где посещал занятия шейха Исма'ила ал-'Аджалуни, неотступно следуя за ним. Шейх дал ему иджазу на право преподавать. Шериф Хусайн добился большого совершенства в каллиграфии, по своей подготовке он превзошел [своего учителя]. Им переписаны многие произведения.

Шериф сейид Хусайн переехал и Каир и обосновался в сирийском риваке ал-Азхара. Здесь он приступил к овладению наукой и приобретению знаний. Он посещал занятия шейхов того времени, таких, как аш-Шубрави, ал-Хифни, ал-Джаухари; он посещал сейида ал-Балиди. Им написан комментарий на Байдави. [Затем] он уехал в святые места и на время оставался там [в Мекке и Медине], совершенствуясь у шейха Мухаммада Хайата и шейха ат-Тайиба. Затем он приехал в Каир, а отсюда отправился в Стамбул. Он [107] познакомился с достопримечательностями Стамбула и начал общаться с высокопоставленными лицами. Изучив [турецкий] язык, он стал равным среди знатных. Затем в 1172 (1758-9) году вместе с крупными государственными сановниками [Порты] он приехал в Каир. [В этот свой приезд] он сблизился с шейхом сейидом Мухаммадом Абу Хади ибн Вафа, который был тогда еще малолетним, полюбил его, подружился с ним и стал его воспитывать, обучать наукам. Он так сблизился с ним, что стал его советником в делах и опорой. Когда же Мухаммад Абу Хади принял пост накиб ас-садат ал-ашрафа 390 в дополнение к обязанностям халифы ал-ва-фа'ийи, то сейид Хусайн стал как бы его катходой, на которого тот опирался в своих действиях и высказываниях. В таком положении он оставалсяя некоторое время. Он оказывал благотворное влияние на Мухаммада Абу Хади при всех обстоятельствах и пользовался влиянием на него вплоть до смерти [последнего]. После этого, тяготясь пребыванием в Египте, он переехал в Стамбул, окончательно избрав его местом своего пребывания. [Здесь он вновь] занял видное положение, с пользой насаждая науку. Дошло до меня, что он в это время написал комментарий к некоторым юридически-богословским текстам учения имама (Очевидно, имама аш-Шафи'и — в тексте фраза не окончена). Он общался с людьми знатными и простыми, а государственные сановники принимали его заступничество. Он умер в этом году (1780-1) — да смилостивится над ним Аллах! Сейид Хусайн оставил часть своих книг в Каире — он дал знать, что отдает их в вакф риваку сирийцев [в ал-Азхаре]. Книги передали в хранилище для использования слушателями.

Умер достойнейший и благочестивый законовед, престарелый шейх 'Абдаллах ибн Хузам Абу-т-Тау' ал-Файйуми, маликит. Он учился у шейхов своего города — Саламы ал-Файйуми и других. [В дальнейшем он учился] в ал-Азхаре у достойнейших ученых того времени. Он один, на чьи достоинства указывают в его городе. Он стал муфтием и был человеком достойнейшего поведения. Заслуживающий доверия [человек] рассказал мне, что к [шейху Абдаллаху] как-то пришел один простолюдин и сказал ему: «В таком-то селении есть у меня дело, пойдем со мной, с тем чтобы мы его разрешили». Муфтий подчинился ему и отправился с ним в селение, находящееся на расстоянии двух-трех миль, и разрешил дело. Так с ним случалось не раз. Ежедневно он раздавал милостыню хлебом беднякам и пищим, делал он это [108] своими руками без отвращения. Он владел в совершенстве учением своего толка и, кроме того, постиг такие науки, как астрономия, математика, располагая [необходимыми] инструментами. Человеком он был превосходным, добрым, сдержанным. Он умер в пятницу 11 раби' II этого года (6.IV.1781). После него подобного ему не осталось.

Умер выдающийся ученый, благочестивый шейх 'Али ибн Мухаммад ал-Хаббак, шафиит, шазилит 391. Право он воспринял у шейха 'Исы ал-Баррави. При посредстве шейха Мухаммада Кишк он вступил в тарикат шазилитов. [Этот же шейх] предоставил ему право посвящать других. Когда Мухаммад Кишк умер, 'Али ибн Мухаммад стал шейхом вместо него. Он пользовался превосходной репутацией. Он был имамом маленькой мечети в крепости ал-Джабал. В общении он был приятным и приветливым, склонным к остроумию и скромным. У него было [много] мюридов и последователей помимо тех, что [насчитывал] его шейх. Он умер в понедельник 23 ша'бана этого года (15.VIII.1781).

А из эмиров умер эмир Ибрахим-бей Ода-паша, удушенный [по приказанию] Мурад-бея — бог да простит его и всех мусульман!

/72/

Год тысяча сто девяносто шестой

(17.XII.1781 — 6.XII.1782)

В сафаре (16.I. — 13.II.1782) Мурад-бей приступил к поездке по районам Нижнего Египта. Он объездил аш-Шаркийю, требуя денег, обложив [население] большими суммами. Он ввел налог- возмещение путевых издержек и прочее, что не поддается описанию. Затем он отправился в ал-Гарбийю и ал-Мануфийю, где проделал то же самое.

В середине ша'бана (12.VII — 9.VIII.1782) прибыл ага [Порты] с указом Мухаммаду Малик-паше возвратиться в Стамбул в связи с назначением его на пост великого везира. Тот из крепости переехал в Каср ал-'Айни, где прожил до конца месяца ша'бан, а в начале рамадана уехал в Александрию. Он был правителем [Египта] тринадцать. с половиной месяцев. Эмиры преподнесли ему подарки и ни в чем не потребовали от него отчета. Его отъезд обставили в высшей степени торжественно, с большим почетом. Был он ученым, владевшим различными отраслями знания. Он любил беседы, споры, собрания по вечерам, [любил слушать] исторические, познавательного [характера] рассказы, народные сказки. Человек он почтенного возраста, с благородной сединой, скромный. [109]

В середине рамадана прибыл новый паша. [Официальные лица] выехали ему навстречу. В Каир он приехал 10 шаввала (18.IX.1782). Он поднялся в Каср ал-'Айни, где заночевал. Наутро в сопровождении процессии паша поднялся в крепость, следуя через ас-Салибу 392, что не соответствует установленному обычному порядку.

От прибывших из Стамбула путешественников стало известно о том, что там произошел страшный небывалый пожар. Город выгорел почти на три четверти. Во время пожара погибло много людей. Создалось ужасное положение, так как после пожара вспыхнула смута, вследствие чего были сосланы везир Мухаммад-паша 'Иззат и некоторые другие государственные сановники.

В субботу ночью 18 зу-л-када (25.X.1782) бежали Салим-бей и Ибрахим-бей Кишта в сопровождении большой группы их подчиненных, насчитывавшей около восьмидесяти человек. На быстроходных верблюдах и породистых лошадях они ночью отправились в Верхний Египет. Утром распространилась весть об этом. Она привела в замешательство Ибрахим-бея и Мурад-бея. Ага и вали через глашатаев оповестили, что передвижение по вечерам воспрещается.

Что же касается тех, кто умер в этом году из известных лиц, то умер именитый, знатный устаз сейид Мухаммад-эфенди ал-Бакри ас-Сиддики накиб ас-садат ал-ашраф Египта. Он был почтенным, уважаемым, скромным. Будучи накибом, он вел примерный образ жизни, был справедливым, никого нс обижал. После смерти своего двоюродного брата шейха Ахмада — главы бакритов Мухаммад-эфенди взял на себя это [знание] по единодушному одобрению знати и простонародья, в дополнение к обязанностям накиб ал-ашрафа. Он с честью осуществлял руководство этими постами, но это продолжалось всего лишь полтора года. Умер он в субботу 10 ша'бана (21.VII.1782). Мурад-бей, прибыв в его дом, облек сына сейида Мухаммада-эфенди полномочиями на выполнение обязанностей, лежавших на его отце, — он возвел его в сан шейха Бакритов и накиб ал-ашрафа. Покойника обмыли, обернули в саван, и похоронная процессия отправилась из его дома в ал-Азбакийу в мечеть ал-Азхара при большом стечении народа. Похоронили его в мавзолее его предков на кладбище.

Умер добродетельный шериф, верный, правдивейший человек Мухаммад ибн Зайн ибн Хасан Джамал ал-Лайл ал-Хусайни Ба'алави, уроженец Тарима. Он жил подолгу в Мекке и Медине, где общался с выдающимся шейхом ас-Самад [110] Машйах Ба'будом. К счастью для него, он привлек внимание этого шейха, уважавшего и ценившего его. Тот беседовал с ним о некоторых его исследованиях и их источниках. Великий из выдающихся шейхов сейид 'Абдаллах Мудхир был ему другом. Известная по тому времени ученая женщина благородная Фатима ал-'Алавийа и шейх Мухаммад ибн 'Абд ал-Карим ас-Саман, [а также] шейх Абдаллах Миргани, [равно как и] большая группа сейидов и ученых, приезжавших в святые моста, пели с ним приятные беседы. Мухаммад ибн Зайн был сведущ в тонкостях медицины. Он был посвящен в суфии. На обратном пути из Турции он прибыл в 1181 (1767-8) году в Каир, где общался с выдающимися учеными, [в том числе] с нашим шейхом сейидом Мухаммадом Муртада. Тот давал ему полезные советы и направлял его внимание на важные дела. /73/ Сейид Муртада сопровождал Мухаммада ибн Зайна в Дамиетту 393, куда тот направился, чтобы посетить гробницу мучеников; население здесь встретило его с уважением. Затем он уехал в святые места и обосновался там. Он встретился с шейхом Мухаммадом ал-Джаухари и сблизился с ним. Наряду с тем, что приносили ему добродетельные занятия наукой, он промышлял торговлей индийскими товарами и утешался тем, что она ему приносила. Наконец, он отправился в Индию и там умер в этом году (1781-2).

Умер выдающийся, одаренный ученый, последний из предшественников, благочестивый, праведный подвижник шейх Муса ибн Дауд аш-Шайхуни, ханифит, имам мечети Шайхунийа и проповедник ее. Он состоял также хранителем книгохранилища этой мечети. Был он человеком хорошим, крупного телосложения, огромного роста, с благородной сединой. Это был сведущий богослов, человек большой силы духа, воспитанный, мягкий в обращении, богобоязненный, искренний. Когда эмир Ахмад Башчауш из собранных им книг образовал книгохранилище и обратил его в вакф, то хранение его он доверил шейху Мусе, так как питал доверие к его порядочности и благочестию — да будет Аллах милостив к ним обоим!

Год тысяча сто девяносто седьмой

(7.XII.1782 — 25.XI.1783)

К этому времени группа кашифов и мамлюков вывела [свои отряды] из Каира и отправилась в Верхний Египет. [В связи с этим] стали готовить военный поход, и Мурад-бей решил возглавить его. Начали снаряжать все необходимое [111] для экспедиции, для чего потребовали денег. Арестовали многих состоятельных людей, купцов, лавочников, чтобы отобрать их состояние. Все имевшееся у них в наличии забрали, что составило [значительные] суммы, [хотя и] не превышающие предела, [но и] не поддающиеся подсчету.

В середине раби' II (6.III. — 3.IV.1783) Мурад-бей, готовясь к отъезду, выступил со своим лагерем в ал-Басатин. Вместе с ним выступили сопровождающие его эмир Лачин-бей, 'Осман-бей аш-Шаркави, 'Осман-бей ал-Ашкар, Сулайман-бей Абу Наббут со своими отрядами. Спустя некоторое время они выступили [в поход]. В конце джумада II (4.V. — 1.VI.1783) прибыли вести о том, что Ридван-бей, родственник 'Али-бея, явился к Мурад-бею и присоединился к нему. Это поразило сердца противников — они стали отступать. Мурад-бей возвратился в Каир в середине месяца раджаб (2.VI. — 1.VII.1783). Во главе войск он оставил вместо себя Мустафу-бея, 'Осман-бея аш-Шаркави и 'Осман-бея ал-Ашкара.

В четверг 26 раджаба (27.VI.1783) Мурад-бей и Ибрахим-бей договорились сослать группу своих хушдашей, а это Ибрахим-бей ал-Вали, Аййуб-бей младший, Сулайман-бей Ага. Аййуб-бею предписали выехать в ал-Мансуру, но тот отказался оставить Каир. К нему отправился Хасан Катхода ал-Джарбан — катхода Мурад-бея: прибегнув к хитрости, он заставил его выехать в Гайт Махмаша, а отсюда он отправился в ал-Мансуру. Что же касается Ибрахим-бея ал-Вали, то во главе своего отряда и своих мамлюков он переправился в Гизу. За ним вслед отправились 'Али-бей Абаза и Лачин-бей. Из-за дромадеров и верблюдов [Ибрахим-бея ал-Вали] на переправе [через Нил] образовался затор. Вслед за Ибрахим-беем ал-Вали переправились 'Али-бей Абаза и Лачин-бей. Все они сошлись у пирамид. Хитростью они направили Ибрахим-бея ал-Вали в Каср ал-'Айни, а затем препроводили его в район ас-Сарв и Ра'с ал-Халидж 394.

Что же касается Сулайман-бея, то он в это время отсутствовал, объезжая ал-Гарбийю и ал-Мануфийю. Всеми правдами и неправдами он собирал с феллахов налоги и поборы.

Когда до него дошла весть [о высылке], то он возвратился в Мануф. К нему явились лица, уполномоченные на то, чтобы отправить его в ссылку — ему было предписано отправиться в ал-Махаллат ал-Кубра. В сопровождении своей свиты и приближенных он прибыл в Масджид ал-Худайри 395, где он встретился со своим побратимом Ибрахим-беем ал-Вали. [Отсюда] они вместе отправились в ал-Бухайру 396.

В воскресенье в конце раджаба состоялся диван, [112] назначивший санджаки пяти ага и кашифам, а были это поименно: 'Абд ар-Рахман, бывший хазандар Ибрахим-бея; Касим Ага, который в прошлом был кашифом ал-Мануфийи, а он известен под кличкой ал-Муску, и был он мамлюком Мухаммад-бея и подопечным Ибрахим-бея; Хусайн Кашиф, известный под кличкой аш-Шифт, что обозначает «еврей», 'Осман Кашиф и Мустафа Кашиф Силахдар, а эти [последние] трое из приверженцев /74/Мурад-бея.

В месяце шабане (2.VII. — 30.VII.1783) сообщили о прибытии в порт Александрию нового правителя Египта по имени Мухаммад-паша ас-Силахдар. Прежний паша спустился из крепости во дворец на берегу Нила. В конце ша'бана прибыл силахдар нового паши с указом о назначении Ибрахим-бея каймакамом. Тогда же было получено сообщение о том, что Сулайман и Ибрахим-бей возвратились из района ал-Бухайры в Танту и остались там. Они послали ответы эмирам в Каир и свои требования об отведении им необходимого содержания.

В этом же месяце состоялось назначение 'Осман-бея аш-Шаркави правителем Джирджа. Мустафе-бею, Сулайман-бею Абу Наббуту и 'Осман-бею ал-Ашкару послали требование прибыть в Каир. Те явились и дали согласие на назначение 'Осман-бея аш-Шаркави. В начале рамадана Сулайман-бей Ага и Ибрахим-бей ал-Вали бежали из Танты. Переправившись в Шаркийю-Бильбейс 397, они оттуда, в обход гор, отправились в Верхний Египет. 'Али Катхода и Йахйа — катхода Сулайман-бея — возвратились в Каир с верблюдами и некоторым [количеством] мамлюков и солдат. В конце рамадана из ал-Мансуры бежал также Аййуб-бей. Он направился в Верхний Египет. Распространились слухи, что [бежавшие] встретились с некоторыми [другими эмирами] и договорились поднять восстание. К ним послали Мухаммада Катходу Абазу и Ахмада-агу ал-Джамалийана с предложением мира и обещанием назначить им владения, где те могли бы обосноваться и получать все необходимое для удовлетворения своих нужд, но они отвергли это.

Потребовали, чтобы 'Осман-бей аш-Шаркави и Мустафа-бей приехали в Каир, но те также отказались. Оба они заявили: «Мы не явимся и не пойдем на примирение до тех пор, пока не возвратятся наши братья, мы вернемся вместе с ними. Настаиваем, чтобы они были восстановлены в правах эмиров, чтобы им возвратили их владения, дома и отменили санджаки и владения тем, кого назначили вместо них». Получив этот ответ, стали подготавливать военный поход. [113] Начали обыскивать жилища упомянутых эмиров. Все обнаруженное в доме Мустафы-бея забрали. Обвинили некоторых людей в том, что те приняли на сохранение имущество Мустафы-бея и 'Осман-бея аш-Шаркави. Среди заподозренных в этом дулат Ибрахим и другие. Таким' остроумным способом за короткое время правдами и неправдами собрали огромные средства.

Четверг 20 шаввала (18.IX.1783) был днем отправки махмала и паломников, а амир ал-хаджжем был назначен Мустафа-бей старший.

Когда покончили дело с хаджем, занялись снаряжением в поход, а возглавлял войска Ибрахим-бей старший. Собрали барки, насильно отбирая их у владельцев. Проезжие путники лишились возможности продолжать путешествия, а купцы вести торговлю. Средства, как уже указывалось, собрали путем обложения мултазимов 398, феллахов и прочих. Все это было ужасно.

Спустя некоторое время стало известно, что Ибрахим-бей объединил всех, склонив их (восставших эмиров) к миру, и что по заключении мира с ними Ибрахим-бей прибудет [в Каир] вместе со всеми.

16 зу-л-ка'да (13.Х.1783) приехал Ибрахим-бей, а вслед за ним — его сторонники. Вступил в Каир, они обосновались в малых жилищах 399, за исключением Осман-бея и Мустафы-бея, которые отправились по своим домам. Прибыли также сопровождавшие их 'Али-бей и Хусайн-бей ал-Исма'илийа.

Мурад-бею не понравилось свершенное Ибрахим-беем, но [это недовольство] он затаил в себе, не подав виду. Он отправился верхом приветствовать Ибрахим-бея, но не посетил ни одного из прибывших, кроме него.

Несколько дней положение было спокойным. Ибрахим-бей попытался упрочить мир и примирить эмиров с Мурад-беем. Он велел эмирам отправиться к нему в дом, чтобы приветствовать его. За исключением трех смещенных, эмиры явились к Мурад-бею.

Этот последний между тем, забрав из своего дома имущество, в пятницу переправился в Джазират аз-Захаб. За ним последовали его отряды и кашифы. Мурад-бей послал в Булак за рисом, ячменем, сухарями, фуражом и прочим. Ибрахим-бей направил к нему Лачин-бея и Сулаймана Абу Наббута, чтобы убедить Мурад-бея отказаться от [своих планов], но тот, накричав, прогнал их.

Мурад-бей затем, взяв направление на восток, [114] отправился в Верхний Египет. Его приближенные и подчиненные последовали за ним, кто сушей, а кто по Нилу.

В этом году подъем вод /75/ Нила был недостаточным. После [праздника] Салиба 400 воды Нила стали быстро падать. Земли Верхнего и Нижнего Египта остались неорошенными. Зерно очень вздорожало по этой причине и по причине разграбления его эмирами. Прекратилась доставка зерна из Верхнего Египта. Стоимость ардабба пшеницы поднялась до десяти реалов. Усилился голод среди неимущих.

Мурад-бей прибыл в Бани-Сувайф 401 и обосновался здесь. Он [организовал] нападение на путешествующих, которых грабили дочиста, отнимали барки, как подымающиеся, так и спускающиеся по Нилу.

Что же касается знатных, почивших в этом году, то умер выдающийся факих, опора учености, воплотивший в себе все лучшие качества ученых, — шейх Ахмад, сын благочестивого шейха Шихаб ад-Дина Ахмад ибн Мухаммад ас-Сиджаи, шафиит, азхариот. Он родился в Каире и здесь вырос. Учился он у своего отца и у многих шейхов своего времени и занял почетное место в преподавании еще при жизни своего отца, а после смерти отца заменил его. Он стал одним из выдающихся улемов, занимающихся всеми науками, заметно выделялся в [познании] наук малоизученных (гариб). Шейх Ахмад посещал моего отца, изучал у него ал-Хикмат ал-хидайа 402 и комментарии на [этот труд] ал-Кади-заде 403, его исследование об ал-Джагмини, Лукат ал-джавахир 404, ал-Муджиб 405, ал-Мукантар 406, комментарий к Ашкал ат-та'сис 407 к другие. По всем этим отраслям знания он составил полезные трактаты и исследования. Он был отличным стилистом и очень искусным знатоком языка, богословия. Среди его произведении очень полезный комментарий к Дала'ил ал-хайрат, комментарий на прекрасные имена Аллаха. На этот комментарий дал хвалебный отзыв шейх 'Абдаллах ал-Идкави — да будет милостив к нему Аллах всевышний! (…)

Шейх Ахмад вместе со мной /77/ часто посещал нашего шейха сейида Мухаммада Муртада, его занятия по ал-Амали и несколько занятий по ал-Бухари, частично [занятия по изучению] Ибн Шахида ал-Джайш 408 и ал-'Аввали ал-марвийа 409 в передаче Ахмада, аш-Шафи'и, Малика, Нафи', Ибн 'Омара, которую называют Силсилат аз-захаб 410 и другие [занятия].

К числу заслуг шейха Ахмада [относится] то, что во сне он услышал сказавшего ему, что если ежедневно произносить [115] триста шестьдесят раз «Аллах великий, Аллах всемогущий, Аллах всесильный», то это спасет от чумы.

Умер он в ночь на понедельник 26 сафара этого года (31.I.1783). На следующий день моление над ним свершили в ал-Азхаре, а похоронили рядом с его отцом [на кладбище] ал-Бустан — да помилует усопшего Аллах всевышний!

Умер благочестивый шейх — отшельник, подвижник, суфий Сиди Ахмад ибн 'Али ибн Джамил ал-Джа'фари ал-Джазули ас-Суси, потомок Джа 'фара ат-Тайара. Родился он в Сусе. Наукам он некоторое время обучался у улемов своего города. Затем и 1182 (1768-9) году, совершая хадж, он прибыл в Каир. По возвращении он вместе со мной посещал занятия моего отца по математике. В этих занятиях участвовали также Сиди Мухаммад, Сиди Абу Бакр, два сына шейхи ан-Науди ибн Суды. Они прибыли и Каир в том году имеете со гноим отцом для свершения хаджа. Обучался с ними также шейх Салим ал-Кайравани. Затем Сиди Ахмад пиал в экстаз и пустился странствовать. Он отправился в Турцию муджахидом. Тело его покрылось язвами, но он излечился, [хотя] был очень истощен.

Сиди Ахмад изучил турецкий язык. Предложенное ему здесь благополучие он отверг из-за легкомыслия. В [11]91 (1777) году он приехал и Каир, женился и обосновался здесь. [Жил он жизнью], исполненной добродетели, благочестия, внутренней чистоты. С людьми он общался с чистой, открытой душой. Он обладал вкусом к текстам, питал склонность к книгам величайшего шейха — аш-Ша'рани. Каждую пятницу он обходил пешком по два кладбища. Как рассказывал Сиди Мухаммад 'Абд ас-Салам ибн Насир, он встретил Сиди Ахмада за два дня до его смерти — Сиди справился у него о его состоянии, и тот ему сказал: «Я желаю предстать перед Аллахом всевышним». Умер он 3 раби ' I этого года (6.II.1783) и был похоронен на кладбище — да смилостивится над ним Аллах!

Умер опора сведущих, проницательный ученый, пример руководителям, цвет сообразительности, образованнейший шейх Мухаммад ибн Ибрахим ибн Йусуф ал-Хитми ас-Саджини ал-Азхари, шафиит, по прозвищу Абу-л-Иршад. Он родился в 1154 (1741-2) году. Освоив Коран, он совершенствовался у шейхов ал-Мадабиги, ал-Баррави, 'Абдаллаха ас-Саджини. Посещал занятия шейха ас-Са'иди и других. Шейхи того времени выдали ему иджазу. Он стал вести обучение, выдавать фетвы. После смерти его дяди шейха 'Абд лр-Ра'уфа он занял его место шейха ривака слушателей [116] ал-Азхара из [провинции] аш-Шаркийи. Шейх Мухаммад приобрел известности, вошел в число членов совета шейхов ал-Азхара, принимающих участие в собраниях и совещаниях у эмиров; он поднялся на уровень виднейших руководителей ал-Азхара.

Шейх Мухаммад — составитель ряда трудов. Им составлены комментарии на ал-Хатыба, Абу Шуджа', однако они не совершенны. Ему принадлежит произведение Раса'ил фи мустас'абат ал-маса'ил, би-л-минхадмс и что-то вроде трактата, касающегося имен, какие даются некоторым правоверным в раю. Шейх ас-Саджини умер в конце [месяца зу]-л-ка'да (28.IX. — 27.X. 1783). Ему посвятил свои стихи поэт этого времени Касим. (…)

Умер достойный имам, выдающийся ученый, совершенный и полезный [богослов] шейх Иусуф, прозванный Рузза /78/ ал-Азхари, шафиит. Он один из почтеннейших улемов. Богословию он обучался у выдающегося ученого шейха Ахмада Рузза, отсюда и прозвище шейха Йусуфа. Благодаря этому шейху он стал известным. Шейх Йусуф посещал занятия шейхов ал-Хифнави, Ахмада ал-Баджирми, 'Исы ал-Баррави. В ал-Азхаре он изучал фикх и ал-макул 411 Он приносил пользу, делясь своими познаниями с другими, выносил решения по религиозно-юридическим вопросам. Он занял свое место среди выдающихся ученых. Жил он благопристойно, был скромным, сдержанным. Он не вмешивался, как другие, в дела, [связанные] с интригами. Так он продолжал делать свое дело, пока не умер 10 джумада I этого года (13.IV.1783).

Умер благочестивый, набожный шейх 'Али ибн 'Абдаллах — маула эмира Башира 412. Патрон привез его из Турции, дал ему образование, привил ему интерес к суфизму. Шейх 'Али с большим прилежанием навещал шейха ал-Хифни, который посвятил его [в члены ордена]. Он посещал его занятия. Ас-Сахих он слушал у сейида Муртада в его доме у Дарб ал-Мидат 413 в ас-Салибе. Под тем же руководством он изучал Муслима, Абу Да'уда 414 «другие сборники хадисов, Мусалсалат Ибн 'Акила 415. На этих занятиях тексты читал главным образом сейид Хусайн аш-Шайхуни. Шейх 'Али был хорошим человеком, приятным в общении, приветливым, [воплощением] благородства, доброты; он творил добро, тайно раздавая милостыню. Умер он в воскресенье 29 раджаба (30.VI.1783), после того как на старости лет заболел грыжей. Да будет над ним милосердие божье на пути правоверных! Он похоронен поблизости от нашего шейха Махмуда ал-Курди в ас-Сахра'. Это был человек светлого облика, [117] величавый почтенный старец, на лице которого запечатлелось благочестие и благородство, всем своим видом он внушал уважение к себе. Да будет милостив к нему Аллах всевышний!

Умер благочестивый шейх 'Иса ибн Ахмад ал-Кахави, зажигавший светильники, хранитель обуви в мечети Хусайна. Он был престарелым человеком, [который отличался] большой щедростью. Все имевшееся у него он предоставлял прибывающим [сюда] одиноким путникам. Знал он многих праведников и рассказывал нам о них удивительные истории. Он общался с богом, и ему было дано проникновение к чужие мысли. Он обладал [большим] тактом. Люди в него очень верили, К концу жизни его одолело старческое одряхление, ему стало трудно передвигаться. В конце раби' II (6.III.-3.IV.1783) он направился в Танту и пребывал там у гробницы сейида Ахмада ал-Бадави, пока не умер в среду 12 джумада II (15.V.1783). Его похоронили за городом у гробницы святого праведника Сиди 'Изза ад-Дина, на месте, которое подготовил для себя сейид Мухаммад Муджахид, но где его не пришлось похоронить.

Умер выдающийся ученый, знаток хадисов, суфий, шафиит шейх Ахмад ибн Ахмад ибн Ахмад ибн Джум'а ал-Баджирми, В начале он учился у своего отца, затем посещал занятия ал-'Ушмави, ал-'Азизи, ал-Джаухари, шейха Ахмада — предшественника ал-Хифни и других. Он посвятил себя изучению хадисов, составлял сочинения и этой области и приносил пользу людям. Он жил в ханаке 416 Са'ида ас-Са'да. Был у него спокойный характер, и он воздерживался от общения с посещавшими его обитель.

Привожу стихи, составленные им в связи с прибытием в Каир нашего шейха сейида ал-Идаруса в 1158 (1745) году, которому он их переслал. (…)

Шейх Ахмад продолжал заниматься, приносить пользу до тех пор, пока не заболел лихорадкой и умер в пятницу 2 рамадана (1.VIII.1783). Похоронная процессия не была многолюдной, так как люди были заняты соблюдением поста.

Говорят, что и похороны его отца не были значительными, — да помилует его Аллах!

Умер превосходный ученый, почтенный Сиди 'Иса Челеби ибн Махмуд ибн 'Осман ибн Муртада ал-Кафтанджи ал-Мисри, ханифит. Он родился и вырос в Каире. Стал он религиозным, /79/ благочестивым, добродетельным [человеком]. Он усердно посещал занятия шейхов, обучался богословию у выдающихся ученых, таких, как мой отец, шейх Хасан ал-Мукаддаси. Язык и ал-гариба 417 он изучал у шейха [118] Мухаммада ал-Амира, шейха Ахмада ал-Били и у других. Его дом посещали достойные ученые. Ежегодно он приглашал их на празднество в сад под Каиром, известный под названием «ал-Кафтанджи», унаследованный им от отца. Сиди 'Иса был человеком общительным, симпатичным, верным узам дружбы. Да простит его всевышний Аллах и да будет милостив к нему!

Год тысяча сто девяносто восьмой

(26.XI.1783 — 13.XI.1784)

В мухарраме Мурад-бей, переполненный ярости, отправился в Минйат Ибн Хасиб 418 и осел там.

В-Каир прибыл Мухаммад-паша — [новый] вали Египта. Он остановился во дворце 'Абд ар-Рахмана Катходы на берегу Нила и провел здесь два дня. Затем ему организовали процессию, и через Дарб ал-Ахмар он поднялся в крепость со стороны Тахт ар-Руб' 419.

В середине мухаррама (26.XI. — 25.ХП. 1783) Ибрахим-бей и состоявшие при нем эмиры догонорились послать Мухаммада-эфенди ал-Бакри, шейх;! Абу-л-Авиара шейха ас-Садат, шейха Ахмада ал-'Аруси-шейха ал-Азхара к Мурад-бею, с тем чтобы успокоить его, унять его гнев, призвать его помириться с его хушдашами и вернуться к ним. Ибрахим-бей и эмиры изъявили готовность принять поставленные им условия, за исключением [попыток] оторвать кого-либо от его хушдашей. Когда [шейхи] приехали к Мурад-бею, свиделись с ним и стали толковать относительно умиротворения, то тот отговорился тем, что, получив предупреждение, он опасался за свою жизнь и вынужден был бежать из Каира. Он удостоверился в сговоре предать его. Мурад-бей заявил: «Если вы дадите клятвы и гарантируете, что мне не причинят зла, то я согласен на мировую, если же нет, то я предпочту держаться от них подальше». [На это шейхи] ответили: «Если бы язык открывал то, что в сердцах, мы бы поклялись и дали бы гарантию [безопасности], но мы полагаем, мы убеждены в том, что опасаться нечего, так как вас [связывают узы] братства, а наша цель — добиться мира между вами и тем самым [обеспечить] людям спокойствие и безопасность». Мурад-бей сделал вид, что повинуется, и пообещал приехать по истечении нескольких дней. Он сказал им: «По прибытии в Бани-Сувайф, пошлите ко мне 'Осман-бея аш-Шаркави и Аййуб-бея ад-Дафтардара, чтобы я предъявил им мои условия, и если они их примут, то я направлюсь вместе с ними, а в противном случае дам знать с ними [119] о моем [окончательном] решении». На этом шейхи расстались с Мурад-беем, уехали и прибыли в Каир в ночь на пятницу 23 сафара (17.I.1784). В тот же день прибыли в Каир паломники, а амир ал-хаджж Мустафа-бей [вступил в город] с махмалем в воскресенье.

В субботу 1 раби' I (24.I.1784) эмиры отправились в район Мади ал-Хабири, а Мурад-бей прибыл в район Гизы с большим отрядом солдат, бедуинов, сборищем уроженцев Верхнего Египта, с [бедуинами племени] ал-Хуввара. Они разбили свой лагерь на противоположном [берегу]. Ибрахим-бей послал [к Мурад-бею] на барках 'Абд ар-Рахман-бея, 'Осман-бей к Сулейман-бея аш-Шабури и других. Когда они переправились, к нему, то [Мурад-бей] отказался встретиться с ними и прогнал их. Катхода паши и сопровождении Исмаила-эфенди ал-Халвати такжс напрачились на барках, чтобы встретиться с Мурад-беем, с намерением добиться заключения мира. Когда они достигли середины реки, то встретились. с возвращавшимися [от Мурад-бея], а в это время по ним стали стрелять пушки [Мурад-бея]. Их суда чуть не затонули. по они возвратились, не веря своему спасению. Видя такое [со стороны Мурад-бея]: его отказ от примирения и этот пушечный обстрел, Ибрахим-бей наконец приказал открыть огонь из пушек. Стрельба с обеих сторон усилилась. Это препятствовало переправе на другую сторону каждой из группировок. Приостановилась переправа с обеих сторон. Такое положение продолжалось с начала месяца вплоть до двадцатого. Усилились горести и лишения как городского, так и сельского населения. Сообщение с Верхним и Нижним Египтом прекратилось как по суше, так и по воде. Усилились разбои. Поднялись цены. Сократилось поступление зерна, и повысились /80/ цены на него.

В это время клика Мурад-бея, [отличаясь] непомерной распущенностью, грабила все подряд и опустошала район Гизы: его люди забрали весь урожай, не оставив на почве ни одного зеленого стебелька. Мурад-бей ввел новое обложение и штрафы. Люди полагали, что Мурад-бей одержал победу. Усилился страх среди эмиров, остававшихся в Каире. В народе поговаривали о намерении Ибрахим-бея бежать.

В упомянутый четверг ночью Ибрахим-бей послал пять своих санджаков, возглавляемых Сулайман-беем Ага, Сулайманом-беем Абу Наббутом, Осман-беем ал-Ашкаром, Ибрахим-беем ал-Вали и Аййуб-беем; те ночью переправились на другой берег, поблизости от Инбабы. Передвигаясь пешком, они пришли в соприкосновение с отрядом Мурад-бея. [120] Обрушившись на него с ружейным огнем, они нанесли ему поражение и овладели занятыми им позициями. При этом из лагеря Ибрахим-бея непрерывно стреляли из пушек. Затем вслед за [этими санджаками] переправилась другая часть при двух орудиях. Продвигаясь мало-помалу, [эти подкрепления] приблизились к лагерю и открыли огонь по нему из двух пушек, но ничего не последовало с ответ. Так они провели ночь, полные опасений. Решительно все меры предосторожности были приняты. Они выполнялись пешими и конными. С наступлением дня увидели, что лагерь Мурад-бея пуст, что в нем не осталось ни одного человека. Ночью Мурад-бей снялся с места, побросав тяжелую поклажу, свои пушки. [Части Ибрахим-бея] отправились в его лагерь и забрали все, что нашли здесь, заняли эти места, захватили суда, отнятые у людей.

Ибрахим-бей вместе со своими подчиненными переправился [на другой берег Нила] — они пустились в погоню за Мурад-беем. Доехав до ат-Шими 420, они никого не обнаружили. Здесь они пропели субботу, воскресенье, понедельник и вторник, [после чего] Ибрахим-бей и остальные эмиры возвратились в Каир по своим домам. Так, эта бесполезная и неправдоподобная смута закончилась без столкновения и сражений. Мурад-бей отправился с состоявшими при нем [людьми] в Верхний Египет, опустошая все, губя урожай.

В конце джумада I (23.III. — 21.IV.1784) Ибрахим-бей решил добиться примирения с Мурад-беем и для этого направил к нему Лачин-бея и 'Али Агу — катходу чаушей. Причина этого в том, что 'Осман-бей аш-Шаркави, Аййуб-бей, Мустафа-бей, Сулайман-бей и Ибрахим-бей ал-Вали, объединившись с некоторыми другими, стали критиковать Ибрахим-бея старшего. Они составили заговор против него, ввели надзор над ним. Он стал остерегаться их и придумывать [меры] предосторожности.

В присутствии Ибрахим-бея произошла ссора между Аййуб-беем и 'Али Агой — катходой чаушей. Аййуб-бей стал поносить и оскорблять 'Али Агу, схватил его за чалму и позволил себе сказать: «На занимаемом тобой посту ты не вековечен». Ибрахим-бей пришел в ярость, но скрыл свой гнев. Он был глубоко опечален этим, так как с 'Али Агой их объединяла взаимная прочная привязанность, Ибрахим-бей не мог расстаться с ним. Он стал искать примирения с Мурад-беем. Эмиры собрались к Ибрахим-бею для переговоров. [На их вопрос: ] «Что же ты будешь делать?» — он ответил: «Помиримся с нашим главным братом, первым [ставшим] [121] враждовать с нами, откажемся от ненависти между нами в интересах нашего спокойствия и спокойствия людей. [Мурад-бея] надо рассматривать как одного из нас. Если же случится, что он снова восстанет, то и я, и вы будем [все вместе] против него». Так они договорились, и Лачин-бей и 'Али Ага отправились к Мурад-бею. Спустя несколько дней в Каир приехал Хасан Катхода ал-Джарбан — катхода Мурад-бея. Он встретился с Ибрахим-беем, уехал и приехал вторично. Ибрахим-бей послал с ним своего сына Марзук-бея — еще младенца. С, ним отправились кормилица и няня.

Когда они прибыли к Мурад-бею, тот ответил согласием [на предложение заключить]. Он одарил Марзук-бея подарками, в числе которых былка корова с теленком о двух головах.

10 раджаба (30.V.1784) Хасан-бей Катхода ал-Джарбан доставил к Каир Марзук-бея к его отцу и вторично возвратился к Мурад-бею.

Разнесся слух о [предстоящем] прибытии Мурад-бея. Мустафа-бей [по этому] поводу устроил пир, на который пригласил сопровождавших Марзук-бея. Была музыка. Пиршество продолжалось весь день.

На следующий день у Ибрахим-бея собрались эмиры, они спросили его: «Как с прибытием Мурад-бея будет обстоять положение дел, а что, если его поведение по отношению к нам не будет правильным?». На это Ибрахим-бей ответил: "Подождем его прибытия, если он будет вести себя по отношению к нам надлежащим образом, то хорошо, а если нет, то я и [все] вы /81/ будем против него. Они достигли договоренности и согласия, подтвердив свой уговор. В пятницу Мурад-бей прибыл в Гамазу 421. Ибрахим-бей неожиданно и тайно направился со своими приверженцами и отрядами в район ал-Басатин. Ночью он возвратился и поднялся в крепость. Он занял медресе султана Хасана 422, ар-Румайлу, ас-Салибу и ат-Таббану. Ибрахим-бей послал к пяти [мятежным] эмирам приказ оставить Каир и указал, куда они должны направиться:: кто-то из них направлялся в Дамиетту, а кто — в ал-Мансуру и Фараскур 423. Они было отказались уехать в ссылку, договорившись поднять мятеж в целях самозащиты, но затем не нашли в этом спасения, ибо Ибрахим-бей овладел крепостью и прилегающими к ней районами, а Мурад-бей должен был прибыть в тот же день, а его сопровождало огромное количество солдат, бедуинов. Поэтому вместе со своими приближенными они отправились по направлению к ал-Калйубие 424.

Мурад-бей, вступив в Каир, направился к гробнице имама [122] аш-Шафи'и, чтобы посетить ее. Здесь он узнал об отъезде [отправленных в ссылку] эмиров.

Рассердившись, он обошел с тыла крепость и направился в пустыню. Ускоренным маршем он дошел до Канатир Абу-л-Манджа 425, откуда послал отряд в погоню за эмирами. Их нагнали у Шубра Шихаб 426. Здесь Мурад-бей настиг их и вступил с ними в бой. Лошадь под ним ранило, но возвращавшийся в это время вали дал ему другую лошадь. Несколько человек было ранено, и в том числе был ранен навылет в плечо Сулайман-бей, он не умер. Мурад-бей и состоявшие при нем безрезультатно возвратились в Каир.

Упомянутые же пять эмиров переправились в Вардан 427. Их сопровождал один из бедуинских вождей, по имени Тархуна, показывавший им путь, ведущий в Верхний Египет. В течение ночи и дня он вел их дорогой через пустыню, где не было ни травинки, ни воды. Они едва не погибли от жажды. Многие из их людей отстали и отделились от них. Мало-помалу они прибыли и район Саккары 428. При виде пирамиды у них дух перехватило, они подумали, что попали в западню. Когда им доставили верблюдов и они хотели бежать на них, оставив наиболее тяжелую поклажу, то их отряды восстали против них, заявив эмирам: «Как же вы можете уехать, оставив нас разобщенными». Каждый из них стал хватать то, что в состоянии был взять. Эмиры оставили [мысль] о бегстве, но переехали в другое место. Во время этого столкновения один из мамлюков отправился верхом к Мурад-бею, находившемуся в ар-Рауде 429, он дал ему знать [обо всем происшедшем с пятью эмирами], тот направил отряд в указанное [мамлюком] место, но там никого не оказалось. Отряд возвратился [ни с чем].

Население Каира было потревожено бегством [пяти] эмиров в Верхний Египет и в связи с возникшими затруднениями: прекращением ввоза из [Верхнего Египта], голодом и [растущей] дороговизной. Люди очень огорчались.

С наступлением среды 21 раджаба (10.VI.1784) разнеслась весть об аресте [пяти] эмиров. Когда они прибыли в район пирамид, очутившись напротив города [Каира], то приказали привести проводника и сказали ему: «Поищи нам открытый путь, который вывел бы нас». Тот уехал, но направился к Мурад-бею и сообщил ему о местонахождении эмиров. Мурад-бей послал отряд. Когда же эмиры увидели едущий им навстречу отряд, то, оседлав быстроходных верблюдов и бросив поклажу, они бежали. [Между тем] им заранее была устроена засада, выйдя из которой солдаты [123] схватили их верблюдов под уздцы, не дав времени пустить в ход оружие. Их доставили к Мурад-бею в Джазират аз-Захаб, и они провели здесь ночь. Когда же наступило утро, подогнали суда, и каждый из эмиров спустился в барку в сопровождении пяти мамлюков и нескольких слуг. Их отправили в Нижний Египет: Осман-бея и Аййуб-бея — в ал-Мансуру, Мустафу-бея — в Фараскур, Ибрахим-бея ал-Вали — в Танту, а Сулаймал-бей остался в Булак ад-Дакруре 430 до заживления его раны.

В середине рамадана (19.VII. — 17.VII.1784) изгнанные эмиры договорились бежать в Верхний Египет. Они послали к Ибрахим-бею ал-Вали, с тем чтобы тот явился к ним из Танты и /82/ то же предложили Мустафе-бею в Фараскуре. Бы-ли достигнута договоренность встретиться и установленный ими день, Ибрахим-бей [ал-Вали] тайком приехал в ал-Мансуру к 'Осман-бею и Аййуб-бею. А Мустафа-бей после захода солнца спустился в барку, переправился на восточный берег и поехал. За ним следовал человек по имени Таха — шейх Фараскура. Они враждовали друг с другом. Шейха Фараскура сопровождал некто по имени ал-Ашкар во главе трехсот всадников. Вслед за Мустафой-беем они переправились [через Нил] и к исходу ночи настигли его. Путь был трудным, он пролегал между Нилом и рисовыми полями. Невозможно было бежать или дать бой. Санджак-бей решил отправиться в одиночку. Верхом на лошади он въехал в рисовое поле, но увяз в тине. Его схватили, как и его людей. Их ограбили, забрав все, что было при них, и заставили пешком идти к Нилу. Посадив их на барки, возвратили на прежнее место [в Фараскур], где учредили надзор за ними, и дали знать о случившемся в Каир. А группа в ал-Мансуре ожидала приезда Мустафы-бея, но он не явился, затем они узнали о происшедшем с ним. 'Осман-бей и Ибрахим-бей [ал-Вали] уехали, а Аййуб-бей остался в ал-Мансуре. Приблизившись к Каиру, они направили вперед посланца к Сулайман-бею в Гизе, тот отправился к ним, и все вместе они уехали в Верхний Египет.

Мурад-бей послал Мухаммада Кашифа ал-Алфи и Аййуба Кашифа в Фараскур, где те взяли с собой Мустафу-бея и направились с ним в Александрию. Здесь они посадили его в тюрьму большого форта, отсюда его прозвище Александриец. Аййуб-бея же привезли в Каир и поселили в небольшом доме, а спустя несколько дней он обосновался в своем большом доме. В середине шаввала (18.VIII. — 16.IX.1784) Аййуб-бей был восстановлен в прежнем ранге санджак-бея. [124]

В понедельник 6 шаввала, соответствующего 19-му дню коптского месяца мисра, поднялись воды благословенного Нила. Во вторник паша в экипаже спустился и, согласно обычаю, открыл плотину.

В понедельник 21 шаввала (7.IX.1784) выступили с махмалем, а амир ал-хаджжем был Мустафа-бей старший. Процессия была жалкой по сравнению с предшествовавшими. В ал-Биркат амир ал-хаджж отправился в четверг. Запоздали с вручением ему сумм ас-сурра 431 и других средств. Он потребовал их от Ибрахим-бея, но тот переадресовал его к Мурад-бею, сказав, что восполнит [недостающее] за счет собранных им и его приближенными сумм мири 432.

Мурад-бей сказал: «Да, действительно, эти суммы причитаются с меня, но Ибрахим-бей присвоил себе налоги, собранные в стране, я же получил лишь незначительную часть». До того налоги, собранные по стране, также были присвоены Ибрахим-беем, а Мурад-бей получил из этих средств лишь самую малость. Ибрахим-бей стремился урезать то, что причиталось Мурад-бею.

Не обратив внимания на сказанное Мурад-беем, Ибрахим-бей требовал от амир ал-хаджжа, чтобы тот добился у Мурад-бея [положенных] сумм. Для этого Ибрахим-бей возвратился из ал-Биркат в Каир. [В силу этого] Мурад-бей стремился лишь к тому, чтобы выплатить [требуемые суммы ас-сурра] и ускорить отправку махмала и паломников.

Возвратившись в Каир, Мурад-бей отправился в свой дворец в ар-Рауде. Он послал ['своих представителей] в Верхний Египет.

Когда Ибрахим-бей узнал об этом, то послал к нему, чтобы умилостивить того. С полудня до ночи курсировали между ними посланцы. Ибрахим-бей увидел, что нет с ним его хушдашей, все они собрались у Мурад-бея. У него сжалось сердце, и он отправился в ар-Румайлу. Пробыл здесь час, наблюдая за погрузкой и отправкой поклажи. [Этим руководили] Осман-бей ал-Ашкар и 'Али-бей Абаза. Они направились к горам и уехали в Верхний Египет. Сопровождали Ибрахим-бея 'Али Ага — катхода чаушей. 'Али — ага мустахфазан, мухтасиб и четыре его санджака.

Когда Мурад-бей узнал об отъезде Ибрахим-бея, то он отправился вслед ему, но по истечении части ночи он возвратился в Каир, став его единственным правителем.

Мурад-бей назначил Ка'ида Агу агой мустахфазан. Салиха Агу, прежнего вали, назначили агой чаушей, Хасана Агу — катходой, а Мустафу-бея — мухтасибом. [125]

Мурад-бей послал Мухаммада Кашифа ал-Алфи в Александрию, чтобы доставить из тюрьмы Мустафу-бея.

Мурад-бей дал указание объявить о полной безопасности страны. Хлебопекам приказали увеличить выпечку хлеба. В хлебохранилищах распорядились выделить зерно для продажи его населению.

В ночь на вторник 5 [зу-]л-ка'да (21.IX.1784) /83/ прибыл Мустафа-бей и отправился к себе в дом. Его восстановили в ранге эмира и санджак-[бея], кем он был до того. Тогда же Мурад-бей назначил санджак своему мамлюку Мухаммад Кашифу ал-Алфи, равно как и Мустафе Кашифу ал-Ахмими.

В воскресенье 17 [зу-]л-ка'да (3.Х.1784) прибыли 'Осман-бей аш-Шаркави, Сулайман-бей Ага, Ибрахим-бей ал-Вали, Сулайман-бей Абу Наббут. Они приехали по посланному Мурад-беем приглашению, как об этом уже упоминалось. Прибыв в Каир, они поселились в своих домах соответственно своему прежнему положению эмиров.

В конце этого месяца прибыл некий ага Порты с указом о продлении полномочий паши на следующий год. Паша пригласил эмиров присутствовать при оглашении указа, но ни один из них не явился. Мурад-бей пренебрег этим и не обращал [на пашу] никакого внимания.

В пятницу 14 [зу-]л-хиджжа (29.Х.1784) Мурад-бей предписал отправить в изгнание Ридван-бея — родственника 'Али-бея старшего. Он [в прошлом] интриговал против Исма'ил-бея и Хасан-бея ал-Джиддави, осаждал Каир, сопровождал Мурад-бея, как это выше изложено. Присоединившись к Мурад-бею, он стал его приближенным. Когда Ибрахим-бей оставил Каир, разнесся слух, что Ридван-бей стремится к примирению с Исма'ил-беем и Хасан-беем. Он стал как бы чужеродным телом. Мурад-бей предписал изгнать его. Ночью [упомянутой даты] Ридван-бей уехал в Александрию.

В субботу 15-го (30.Х.1784) Мурад-бей послал сказать паше, что ему надлежит уйти в отставку. Тот переправился в Каср ал-Айни, а Мурад-бей провозгласил себя каймакамом. На дверь [дворца] паши навесили покров. Правление этого паши длилось одиннадцать месяцев, не считая пяти месяцев его пребывания в Александрии. Время это ознаменовалось бедами, испытаниями и ростом дороговизны.

В конце месяца [зу-]л-хиджжа Мурад-бей предпринял [меры] к примирению с Ибрахим-беем. Он послал к нему Сулайман-бея Агу, шейха Ахмада ад-Дардира и Марзук-бея сына (Ибрахим-бея]; подготовившись, они уехали в субботу 28 [зу-л-хиджжа] (12.XI.1784). [126]

Завершился этот год, и как и предыдущие, он отмечен бедами и дороговизной. Подъем вод Нила был недостаточным, распри [между эмирами] были длительными, беспрерывно чинились несправедливости и вводились поборы. Подчиненные эмиров разъехались по районам для выколачивания денег из деревень и местечек (булдан): по собственному усмотрению они вводили рачиого рода подати и повинности. Так, был учрежден налог, именуемый мал ал-джихат 433. Притеснениями они заставляли выплачивать [все эти] налоги'. Феллахи низведены до ужасной нищеты, их посевы загублены, они бежали из своих деревень. Исчерпав в поисках. средств возможности феллахов, [эмиры] взялись за мултазимов. По их домам разосланы подчиненные эмиров с требованием раскрыть тайники. Они вынуждали людей продавать их имущество, дома, скот. А единовременные обложения сверх этого!

Выслеживали тех, в ком ощущался дух богатства; схватят такого [человека], бросят его и тюрьму, потребуют [сумму], превышающую его возможности.

От купцов, торгующих кофе и пряностями, требовали займов в счет городских сборов за будущее. Когда купцы убеждались в том, что нечего рассчитывать на возврат сумм, взятых взаймы, то убытки свои возмещали путем повышения цен. Затем эмиры потянулись за наследствами. Когда человек умирал, [эмиры] прибирали к рукам все его имущество безотносительно к тому, имеются ли у него наследники или нет. К общему числу зол, причиняемых людям казной, [прибавилась еще] введенная выплата наследниками ежемесячного определенного взноса. При этом не сообразовались с тем, что речь идет о небольших наследствах. Что же касается богатых наследств, то ими завладевал эмир.

Неописуемые испытания постигали людей, за исключением лишь тех, кого бог охранял своим милосердием, да тех, у кого кое-что было припрятано на основе совладения. Если же это обнаруживалось, то сурово наказывали.

Намерения стали порочными, сердца вероломными, люди избегали друг друга, зависть и злоба царили в их взаимоотношениях. Выслеживая уязвимые места ближних, доносили на них тирану. Страна опустошена. Нет безопасности при передвижении. Дороги во власти разбойников. Путешествующие подвергались опасности; отправляться в путь можно лишь с охраной. Феллахи из-за недостаточного разлива Нила и притеснений покидали свои селения. С женами и детьми, вопя от голода, они брели по городам. [127] Питались они тем, что валяется по улицам, подбирая кожуру арбузов и прочие [очистки]. Мусорщикам нечего подметать на улицах. Положение до того тяжелое, что едят падаль — издохших лошадей, /84/ ослов и верблюдов. Если им попадался дохлый осел, то они, давя друг друга, набрасывались на него и разрывали его на куски. Из-за сильного голода ели [падаль] и в сыром виде. Много бедняков умерло от голода.

Дороговизна росла непрерывно, цены очень повысились. Теперь редко у кого из людей имелись на руках дирхемы и динары. Деловые отношения приостановились, они свелись исключительно к торговле съестным. При встречах единственная тема бесед и разговоров — продовольствие, [цены на] пшеницу, масло и тому подобное.

Если бы не ввоз, по милости Аллаха, зерна из Сирии и Турции, то население Египта погибло бы от голода. Стоимость ардабба пшеницы достигла тысячи трехсот пара, цена бобов, ячменя близка к тому же; остальных [видов] зерна и семян почти не бывало. Хлебные пристани и [рынки] пустуют на протяжении всего года, равно как и хлебные амбары, которые на замке.

Положение населения определялось периодически перемежающимся состоянием [войн] и перемирий между эмирами. Когда отряд одного [эмира] оставлял [местность] и ее занимал [отряд другого эмира], то оставляющий захватывал все: деньги и припасы полностью. Если упрочившийся во власти требовал чего-либо, то отговаривались упомянутыми [обстоятельствами]. Как полагают, смысл этих действий, по всей вероятности, в том, чтобы разграбить имущество и [разорить] страну и [тем самым] подорвать влияние, каким пользовался Исма'ил-бей.

В конце года прибыли письма из Хиджаза от шерифа Сурура 434, адресованные эмирам и улемам, [а также письма] от вакилей купцов. Они вызваны тем, что святые места лишены [в этом году] поставок зерна, торговля зерном прекратилась, суда [с этим грузом] не прибыли.

Письма содержат также жалобы на непомерное повышение торговых сборов. По получении некоторые из писем были зачитаны, но тут же были забыты, и [жалобы] остались без последствий.

К известию о двухголовом теленке.

Когда Ибрахим-бей послал к Мурад-бсю своего малолетнего сына Марзук-бея в знак примирения, то Мурад-бей преподнес мальчику дары, и в числе их корову с двухголовым теленком. Их доставили в Каир, и разнеслась весть об этом. [128] Вместе с нашим братом и другом маулана сейидом Исма'илом ал-Вахби по прозвищу ал-Хашшаб 435 мы отправились в дом матери Марзук-бея, который расположен в квартале 'Абдин. Мы вошли на скотный двор вместе с несколькими конюхами. Увидели мы корову желтой масти с белым и ее черного теленка с целыми двумя головами. Теленок принимал пищу ртом одной головы, а прожевывал ее ртом второй головы. Удивились мы поразительному творению Аллаха, это из необыкновенных диковинок эпохи.

Упоминание об умерших в этом году знатных лицах. Умер благочестивый шейх факих — разносторонний ученый шейх Дарвиш ибн Мухаммад 'Абд ас-Салам ал-Бутиджи, ханифит, уроженец Каира. Он посещал занятия каждого из [следующих] шейхов: Мухаммада Абу ас-Са'уда, шейха Сулаймана ал-Мансури, шейха Мухаммада ад-Далджи и других. Он отличался знанием [всех] разделов фикха, давал фетвы и вел занятия. Был он человеком учтивым, хорошим. Он умер в этом (1783-4) году.

Умер выдающийся, проницательный ученый, незаурядный знаток права и грамматист шейха 'Абдаллах ибн Ахмад по прозвищу ал-Лабан, шафиит, один из наиболее выдающихся улемов ал-Азхара. Он посещал [занятия] таких шейхов своего времени, как ал-Маллави, ал-Джаухари, ал-Хифни, ас-Са'иди, ал-Ашмави, ад-Дафри. В совершенстве изучив фикх и ал-ма'кул, он вел занятия и выносил заключения. Некоторое время он гостил у эмира Ибрахима Катходы ал-Каздоглу. В силу этого он стал известным в среде эмиров и занял хорошее положение. Был он красноречивым, блестящим оратором и насмешником. В собраниях улемов и ученых опасались его острого языка.

Он ездил в Стамбул с некоей миссией. Это было в [11]86 (1772-3) году, когда 'Али-бей выехал из Египта, а правителем его стал Мухаммад-бей [Абу-з-Захаб].

Шейх 'Абдаллах был другом Ахмада Башчауш Арна'уди.

Умер имам, выдающийся ученый шейх 'Абд ар-Рахман ибн Джадаллах ал-Банани ал-Магриби, [уроженец] Банана — одной из деревень Манастир в Африке. В Каир он приехал для обучения в мечети ал-Азхар. Он посещал занятия шейха ас-Са'иди, шейха Йусуфа ал-Хифни, сейида Мухаммада /85/ ал-Балиди и других шейхов [этой] эпохи. Он усовершенствовался в умозрительной [науке]. Ему принадлежит комментарий на Джам' ал-джавами — это краткое изложение трактата Ибн Касима. Труд этот оказался очень полезным для учащихся. Шейх ' Абд ар-Рахман вел занятия в риваке [129] магрибинцев. Учение о хаджах он воспринял от шейха Ахмада ал-Искандари и других. Часто он бывал шейхом ривака магрибинцев: после отставки сейида Касима ат-Туниси, а также после отставки шейха Абу Хасана ал-Кала'и. Вел он себя безукоризненно. Он не был женат. Деяния его описал шейх 'Абдаллах ал-Идкави в [произведении под названием] ал' Макамат ат-тасхифийа. (Далее текст испорчен).

Шейх 'Абд ар-Рахман продолжал прилежно вести занятия и приносил пользу слушателям вплоть до самой смерти, последовавшей после нескольких дней болезни. Он умер во вторник ночью, в последний день сафара (23.I.1784).

Умер достойный шейх, выдающийся ученый 'Абд ар-Рахман ибн Хасан ибн Омар ал-Уджхури, маликит, преподаватель чтения Корана из прославленного, известного рода ал-Худайри. Он обучился у каждого из [следующих] шейхов: у Мухаммада Али ас-Сираджи он получил иджазу в 1156 (1743-4) году, а у шейха 'Абд Раббиха ибн Мухаммада ас-Сиджа'и — в [11]54 (1741-2) году, у шейха Шамс ад-Дина ас-Сиджа'и — в [11]53 (1740-1) году, а от 'Абдаллаха ибн Мухаммада ибн Йусуфа ал-Кустантини он успешно воспринял чтение нараспев Корана по методе аш-Шатиби. Когда шейх 'Абд ар-Рахман, направляясь в хадж в [11]53 году, прибыл в Каир, [то он был слушателем здесь] у шейхов Ахмада ибн ас-Самах ал-Бакри, Шихаба ал-Искати и других. Он занимался у аш-Шубрави, у ал-'Амави, у ас-Саджини, у Шихаба ан-Нафрави и 'Абд ал-Ваххаба ат-Тантави, у Шамса ал-Хифни и у его брата — шейха Йусуфа, у шейха ал-Маллави; хадисы он изучал у шейха Мухаммада ад-Дафри, у шейха Ахмада ал-Искандарани и у Мухаммада ибн Мухаммада ад-Даккака. Шейх ал-Джаухари посвятил его, равным образом как и Йусуфа ибн Насира, в орден шазилитов. Сейид Мустафа ал-Бакри посвятил его в орден ал-Халватийа и [приобщил] к тайнам молений.

Шейх 'Абд ар-Рахман поехал в Сирию и слушал у шейха Исма'ила ал-'Аджлуни [жития] святых и жадисы. У шейха Мустафы ал-Халиджы он постиг искусство молений.

Пробыв там некоторое время, он переехал в Халаб, где слушал многих [ученых]. Возвратившись в Каир, он посещал занятия сейида ал-Балиди по Тафсиру ал-Байдави в ал-Азхаре и в ал-Ашрафийе. Сейид относился к нему с большим вниманием и воздавал должное ему. В поэзии шейх 'Абд ар-Рахман обладал абсолютным чутьем, он автор многих произведений, мастер четверостиший и аш-шавваз, автор послания с описанием частей скрытой [от взоров] поэзии и [130] прозы, услаждающей слух. Ему принадлежат комментарии на некоторые тонкие выражения, написанные шейхом ал-'Идаруси. Эти комментарии ученые его времени хвалили безоговорочно.

Он не переставал диктовать, обучать и приносить пользу долгое время, преподавая в ал-Азхаре по различным отраслям наук. Он совершенствовался в [преподавании] арабского языка, грамматики, законоведения, скандирования Корана, [а также] участвовал в преподавании других [дисциплин]. Он был назначен преподавателем ас-Синанийи в Булаке, где он читал ал-Джами' ас-сагир.

На полях прочитанных им [книг] он оставлял оригинальные заметки, — если бы их собрать воедино, то они составили бы том превосходного комментария.

Когда шейх наш сейид Мухаммад Муртада составил /86/ словарь, то шейх 'Абд ар-Рахман написал в стихах и прозе хороший отзыв на [этот труд]. (…)

/89/ Он умер — да будет милостив к нему Аллах всевышний! — 27 раджаба (16.VI.1784).

Умер почтенный ученый, уважаемый и благородный [человек] знатного происхождения, поэт сейид Мухаммад ибн Ахмад ибн 'Абд ал-Латиф ибн Мухаммад ибн Тадж ал-'Арифин ибн Ахмад ибн 'Омар ибн Абу Бакр ибн Мухаммад ибн Ахмад ибн 'Али ибн Хусайн ибн Мухаммад ибн Ширшик ибн Мухаммад ибн Абд ал-Азиз ибн 'Абд ал-Кадир ал-Хусайн ал-Джили ал-Ми'сри, известный под прозвищем Ибн Би'нт ал-Джизи. Он принадлежит к могущественной фамилии, благородной, прославленной и щедрой. Среди его предков — Тадж ал-'Арифин, управляющий писцами накиба [ал-ашраф]. Его потомки продолжали покровительствовать шейхам [ордена] ал-Кадирийа 436. Их дом расположен у ас-Саб' Ка'ат 437, за ал-Муски. Славится этот род богатством и — гостеприимством.

Занятия наукой принесли сейиду Мухаммаду признание и огромное уважение. Он обладал способностью экспромтом рассказывать истории, отличался остроумием и умел отвечать на любые вопросы. Он внушал почтение к себе, обладал достоинством, был скромным и общительным.

Его [семье] принадлежит жилище у Биркат Джанак 438, куда ездили во время подъема вод Нила, а временами туда отправлялись и на прогулку.

Умер он — да будет над ним милосердие Аллаха всевышнего — в этом году (1783-4). Его пост занял его брат сейид 'Абд ал-Халик. [131]

Умер сейид достойнейший 'Али ибн 'Омар ибн Мухаммад ибн 'Али ибн Ахмад ибн 'Абдаллах ибн Хасан ибн Ахмад. ибн йусуф ибн Ибрахим ибн Ахмад ибн Абу Бакр ибн Сулайман ибн йа'куб ибн Мухаммад ибн ал-Кутб Сиди 'Абд ар-Рахим ал-Кинави — шериф ал-Хусайни. Он родился в Кина, [откуда] прибыл в Каир. Устаз ал-Хифни посвятил его в. свой орден. Затем ему понравилось путешествовать. Сейид, 'Али отправился в хадж в Мекку и Медину. Из Джидды он отправился в Сурат, а оттуда в Басру 439, в Багдад. В этих городах он посетил гробницы благородных мучеников-. и побывал в мавзолее повелителя верующих 'Али ибн Абу Талиба 440 — да будет им доволен Аллах! Затем он отправился в Хорасан 441, а оттуда и Газну 442, Кабул и Кандахар 442. Он общался с султаном Ахмад-шахом 444, который одарил его» подарками. Сейид 'Али возвратился в святые места, а оттуда поехал на Цейлон, в Бенарес 445 и встретился с его правителем. Затем он отправился на Яву, а отсюда возвратился в святые места, откуда уехал в Йемен, добрался в Сану, где был принят имамом 446. Он приехал в Забид, здесь он встретился с шейхами города. Он учился у них, а они общались с ним, и он совершал для них зикры в соответствии с обрядностью его ордена, и ему был оказан почет. Затем сейид 'Али возвратился в святые места, а оттуда и Каир — это было в [11]82 году (1768-9). Он отсутствовал около двадцати лет. В конце этого года сейид 'Али отправился в Верхний Египет, где встретился с шейхом бедуинов Хумамом — да будет над ним милосердие Аллаха всевышнего! — и тот щедро одарил ею. Сейид 'Али приехал в Кина, /90/ посетил своего деда и род-ных и прожил там несколько месяцев, затем он возвратился в Каир, а оттуда направился в святые места через Красное море. [Затем] он поехал в Йемен, добрался до Саны, а оттуда в Кукбан 447, где имамом в то время был сейид Ибрахим Ахмад ал-Хусайни. Тот упорядочил его положение, продвинул его дело, и распространилась молва о нем. Сейид 'Али приобщил к своему ордену большую группу жителей Забида. Своей прекрасной [манерой вести дела тариката] он привлек к себе группу зайдитов 448 из селения, называемого Замармар, а оно [расположено] в горах Йемена. Здесь не знали зикра и население не было приобщено к суфизму. Он так долго продолжал распространять [учение суфиев], пока не стал широко известным. Его нравственные качества упрочили память о нем среди этого населения, оно оказывало ему большой почет.

Оттуда он возвратился в Джидду и Красным морем [132] прибыл в Суэц. В Каир он прибыл в [11]94 (1780) году. Он остановился в ал-Джамалийе 449. Сопровождая нашего шейха сейида Муртаду, мы отправились к нему и приветствовали его. Я много слышал о нем, но до этого видеть его мне не приходилось. Я встретил приветливого, очень сердечного, великодушного, веселого [человека]. Я услышал его рассказ о последнем путешествии. Мы [сблизились], и я часто посещал его, и он наведыиался к нам. По временам он являлся в Булак и по нескольку дней проводил в завийи 'Али-бея в сопровождении выдающегося ученого шейха Мустафы ас-Сави и шейха Бадави ал-Хитми. Он часто посещал мой дом в Булаке по приглашению и без приглашения.

В Каире сейид 'Али женился. К нему [с родины] приехал сын сейид Мустафа, чтобы навестить его. Так протекала его жизнь в служении богу, в свершении зикра и в общении с наиболее избранными учеными, пока он не заболел водянкой. Проболев некоторое время, он умер во вторник ночью в начале джумада I этого года (23.III.-21.IV.1784).

Моление над ним совершили в ал-Азхаре, а похоронили на кладбище ал-Карафа рядом с его шейхом ал-Хифни.

Сын его в это время отсутствовал, он приехал спустя некоторое время после смерти [отца]. Наследство досталось ему незначительное, так как сейид 'Али все, что добывал, расходовал на путешествия.

Умер почтенный сейид знатного происхождения Хусайн — башчауш ал-ашраф, сын Ибрахима — катходы [корпуса] тюфекджийс 450, внук Мустафы-эфенди — каллиграфа. Он был хорошим человеком, воплощением высоких добродетелей, [человеком] выдающимся. Он приобретал много книг по [различным отраслям] знаний, и и особенности по истории. Был он человеком гордого нрава, ученым, благородной души, высоконравственного поведения. После него подобного ему не осталось. Да будет милостив к нему всевышний Аллах!

Умер эмир Мухаммад Катхода Абаза по происхождению мамлюк Мухаммада Чорбаджи ас-Сабунджи. Как об этом уже было сказано, ко времени смерти спосго патрона он был еще мал и оставался при его доме, а затем перешел к Хусайн-бею ал-Мактул. Развиваясь, он продолжал продвигаться вперед, получать повышения, пока не стал катходой Мухаммад-бея Абу-з-Захаба. И после него Мухаммад Катхода был почитаем пришедшими ему (Мухаммад-бею Абу-з-Захабу) на смену мамлюками. У него был свой двор: родичи, мамлюки, подчиненные. Заболев, он умер в этом году (1783-4).

Умер купец, правдивый, хороший, благочестивый [133] [человек] ал-Хаджж 'Омар ибн 'Абд ал-Вахаб ат-Тарабулуси, уроженец Дамиетты, проживший там долгое время. Он занимался торговлей и был связан с шейхом ал-Хифни. Ал-Хаджж 'Омар ежегодно приезжал, чтобы повидать его, посылал ему дары и оказывал почет каждому, 'кто являлся к нему [от шейха]. Его дом был открыт для приезжих со всех сторон — им оказывалось щедрое гостеприимство. У него было принято не садиться вместе 'с гостями за стол, больше того, он сам им прислуживал, пока те принимали пищу, а из-за исключительной скромности ел он вместе со слугами. С наступлением рамадана к нему янлялось много студентов из сирийского ривака ал-Азхара и другие. Они жили у него в почете вплоть до окончания месяца поста, затем он дарил им деньги и одежду, и они, довольные возвращались к себе домой.

В [11]83 (1769-70) году у него произошло столкновение с некоторыми купцами-христианами в порту [Дамиетты]. Один из них оскорбил, обругал ал-Хаджж 'Омара. Он приехал в Каир и сообщил об этом шейху ал-Хифни. Тут же составили вопросы, на которые шейх ал-Хифни и мой отец дали ответ в виде фетвы, много преувеличив. Ответ был благоприятным для него. В нем /91/ воспроизводилась фетва давних времен, вынесенная по аналогичному случаю шейхом Хайр ад-Дином ар-Рамли, в которой было сказано, что христианин-оскорбитель подлежит сожжению живым и тому подобное. Опасавшийся за себя христианин вслед за ал-Хаджж 'Омаром также приехал в Каир. Влияние мусульман было в это время велико. После того как оскорбитель удостоверился в том, какое мщение его ожидает, он, при содействии высокопоставленных христиан, использовал группу шейхов Каира, которых соблазнил деньгами. Они сообща внесли жалобу, обвинив истца в том, что оскорбительные выражения, которые приводил ал-Хаджж 'Омар, не были произнесены, что после столкновения состоялось примирение и что он простил [обидчика]. Изменили [в этом духе редакцию] запроса и представили его моему отцу, но тот отказался его подписать. Возобновили [попытку при посредничестве] шейха Хасана ал-Кафрави, но отец вторично категорически отказался подписать [новую редакцию фетвы]. Ал-Хаджж 'Омар изменил свое отношение к шейху ал-Хифни, утратив веру в него. Он возвратился в Дамиетту, не добившись удовлетворения от христианина. Вскоре после этого события шейх ал-Хифни умер.

Спустя некоторое время управление Египтом перешло к 'Али-бею и значение христиан при нем возросло, благодаря состоявшим при нем двум секретарям: муаллиму 451 Ризку и [134] му'аллиму Ибрахиму ал-Джаухари. Они добились изгнания ал-Хаджж 'Омара из Дамиетты. Его арестовали в рамадане, разграбили его имущество в магазинах и в его доме, заковали ему шею и ноги и вместе с женами и детьми его спустили в судно и выслали и Триполи Сирийское. Он оставался здесь на протяжении пссго периода правления Али-бея,

Когда же власть перешла к Мухаммад-бею, проявившему независимость и склонность [отстаивать интересы] ислама, то сейид Наджм ад-Дин ал-Гази поставил перед ним вопрос о возвращении ал-Хаджж 'Омара в Дамиетту. Мухаммад-бей готов был уже согласиться, но присутствовавшие при этом и стоявшие поодаль му'аллим Михаил ал-Джаммал и му'аллим Йусуф Байтар мигнули эмиру, дав знак, чтобы тот отказал как одному из интриганов порта виновнику неисправной работы таможни. Мухаммад-бей отказал Наджм ад-Дину, после того как был близок к согласию.

Когда же правление сменилось и дело ал-Хаджж 'Омара забылось, словно его и совсем не было, то ал-Хаджж 'Омар' возвратился в порт [Дамиетту]. Он приезжал к нам и в Каир. Положение его изменилось, он лишился состояния, превратился в дряхлого старика. Затем он возвратился в порт [Дамиетту] и продолжал там жить, пока не умер в этом году Он постоянно совершал зикр, по собственному почину увеличил количество молений, занимался лишь тем, что его интересовало, — да будет милостив к нему Аллах!

Умер почтенный эмир Ибрахим Катхода ал-Баркави. Он из мамлюков Йусуфа ал-Баркави — катходы 'азабов. Рос он в то время, когда его патрон стоял у власти, [поэтому Ибрахим Катхода] занимал [видные] посты в их оджаке. В детстве он изучил Коран, научился хорошо писать, выработал превосходный почерк. Он приохотился к науке и полюбил ученых. После смерти своего патрона он стал главным в его доме, заняв исключительное положение среди других хушдашей. Это произошло благодаря присущей ему проницательности и способности руководить.

Он широко раскрыл дом [патрона] для своих хушдашей и подчиненных. Он покупал мамлюков, обеспечивал им обучение чтению, совершенствование в письме, продолжая в этом следовать лучшим традициям былых времен.

Его дом посещали достойные ученые, люди просвещенные, каллиграфы. Он приобретал очень много книг по всем отраслям науки и искусства, так что если кто нуждался в очень редкой книге, то найти ее можно было лишь у него. Он предоставлял людям книги для пользования, для чтения и [135] переписывания. Состарившись, под конец жизни он уже не выходил из дому и коротал время в чтении Корана, изучении дополнительных молитв. Он умер в этом году (1783-4). Книги и собрания его распылились. Да будет милостив к усопшему Аллах!

Год тысяча сто девяносто девятый

(14.XI.1784 — З.XI.1785)

Год начался в благословенный понедельник. Эта дата отмечена [следующими] стихами поэта этого времени:

О жители Египта! Возвещаю добрую весть: бог ниспослал нам утешение от всех забот.

Благодаря Аллаху — да будет над ним мир — /92/наступает время всеобщего блага.

Этит стих явился как бы предзнаменованием — создавшееся положение стало несколько улучшаться. Седьмого числа этого месяца (20.XI.1784) разнеслась весть о том, что группа, посланная к Ибрахим-бею, начала с ним переговоры о заключении мира. Посланцами были шейх ад-Дардир, Сулайман-бей Ага и Марзук Челеби. Они встретились с Ибрахим-беем, вступили в переговоры с ним по указанному поводу, Ибрахим-бей изложил свои условия, в числе которых требование о том, чтобы он, как обычно, продолжал быть амир ал-баладом и чтобы 'Али Ага был восстановлен на своем посту катходы чаушей.

Когда прибыл посланец с письмами, то Мурад-бей собрал эмиров и оповестил их [о поставленных Ибрахим-беем условиях], те согласились с ними, написали ответ и отправили его с тем же посланцем.

С ним отправились также Ахмад-бей ал-Каларджи и Салим Ага — амин ал-бахрайн. Они уехали 11 мухаррама (24.XI.1784).

20 мухаррама (3.XII.1784) стало известно, что Ибрахим-бей отказался от данного им согласия на примирение. Говорили, что оно служило завесой для достижения целей, без этого неосуществимых. Добившись своего, он затем выдвинул другие предлоги и отказался от своего слова. 6 сафара (19.XII.1784) приехал ад-Дардир и сообщил об этом и о том, что Сулайман-бей и Салим Ага продолжают оставаться при Ибрахим-бее. В середине этого месяца прибыли паломники, а амир ал-хаджжем был Мустафа-бей. В этом году паломники подвергались тяжким испытаниям из-за дороговизны, нападений бедуинов, поборов — старых и вновь [136] введенных. Они не смогли посетить Пресветлую Медину, господина ее и помолиться о ниспослании благополучия из-за отсутствия туда доступа.

Во время хаджа в этом году от голода погибло много людей и скотины. Большая часть паломников в пути отделилась [от каравана]. Многие из них погрузились на суда и приехали Красным морем через Суэц и Кусайр. С амир ал-хаджжем остались лишь его подчиненные. На возвышенностях у Акабы 452 бедуины, напав на 'паломников-магрибин-цев, окружили их, ограбили и всех перебили. Спаслось лишь не больше десяти человек.

В то время, когда эмиры отправились встречать амир ал-хаджжа, [воспользовавшись этим], бежал Ибрахим-бей ал-Вали — брат Сулайман-бея Аги. Он отправился к своему брату в ал-Минйу. Каирские подчиненные брата сопровождали его.

Положение на некоторое время стало спокойным. В конце сафара уехали Аййуб-бей старший и Аййуб-бей младший из-за возобновления мирных нсрсгонорои. Когда они прибыли в Бани-Сувайф, по их вызову к ним сюда явились Сулайман-бей Ага и 'Осман-бей ал-Ашкар. Затем Ибрахим-бей согласился заключить мир. Все они возвратились в ал-Минйу.

В начале раби' I (12.I. — 10.II.1785) с письмами по этому поводу прибыл Хасан — ага байт ал-мал. Вслед за ним приехали Аййуб-бей младший и Осман-бей ал-Ашкар. Их принял Мурад-бей и преподнес подарки последнему. Затем Аййуб-бей вторично уехал в ал-Минйу.

В понедельник 4 раби' II (14.II.1785) Ибрахим-бей старший вместе с состоявшими при нем эмирами прибыл на западный берег Ма'ади ал-Хабири. Сюда переправились через Нил Мурад-бей, остальные эмиры, оджаки и шейхи. Они приветствовали Ибрахим-бея и [затем] возвратились в Каир. Вслед за ними переправился и Ибрахим-бей, он приехал в Каир во вторник и отправился в свой дом. После полудня сюда явился Мурад-бей и долго сидел у него.

11-го того же месяца (21.II.1785) устроили заседание дивана, на которое Ибрахим-бею от паши доставили шубу почета и облачили в нее в присутствии Мурад-бея, эмиров и шейхов. Мурад-бей, поднявшись, поцеловал руку Ибрахим-бея, ему последовали в этом и остальные эмиры, 'Али Агу назначили катходой чаушей, кем он и был в свое время, и восстановили его на посту аги мустахфазан. Это привело в ярость Ка'ид Агу, который в дни правления Мурад-бея занимал этот пост. Он очень взволновался и бросился обходить [138] эмиров, добиваясь от них восстановления на этом посту. Он стал говорить: «Если мне не возвратят мой пост, то я убью 'Али Агу». Однако Ибрахим-бей решил не допустить отставки 'Али Аги, последний же опасался за свою жизнь. /93/ Между тем Ибрахим-бей заявил: «Если допустить отставку 'Али Аги, то все же Ка'ид Ага никогда не будет назначен вместо него». Этот пост передали Салим Аге — амину ал-бахрайн. Пропали все надежды Ка'ид Аги, он вынужден был примириться с постигшим его.

В начале месяце джумада II (11.IV. — 9.V.1785) 'Осман-бей аш-Шаркави потребовал, чтобы его назначили правителем Джирджи, но Ибрахим-бей отверг это, сказав: «Мы дадим тебе столько-то денег, но откажись от своего требования, так как страна разорена и население ее умирает с голоду», В середине месяца упомянутый 'Осман-бей выступил со своими мамлюками и солдатами, направившись в Верхний Египет но собственному почину, не послушавшись сказанного и не получив назначения, как это обычно принято. Вслед ему послали отряд, чтобы тот вернулся, но он отказался подчиниться. Увеличилось количество смертных случаев от чумы и лихорадки, из-за чего люди забыли о дороговизне.

В четверг умер 'Али-бей Абаза ал-Ибрахими. Это встревожило Ибрахим-бея. Эмиры, напуганные эпидемией, вместе со своими подчиненными отправились было и Каср ал-'Айнн и Старый Каир, но, когда умер 'Али-бей и большое количество их мамлюков, эмиров охватил ужас и они возвратились по своим домам.

В воскресенье поднялись в крепость и облачили в одежду почета Лачин-бея, его назначили правителем Джирджи. Ибрахим-бей также возвратился в свой дом. Он был каймакамом в это время.

От чумы в этом месяце умер также Сулайман-бей Абу Наббут. В середине месяца раджаба (10.V. — 8.VI.1785) эпидемия чумы стала ослабевать.

В середине ша'бана (9.VI. — 7.VII.1785) сообщили о том, что в Александрию прибыл новый паша Египта, а также паша Джидды. За некоторое время до их прибытия в Александрию здесь возникло столкновение между населением города и комендантом крепости — сардаром 453. Причиной этого явилось убийство жителя города какими-то подчиненными сардара. Восставшая чернь схватила сардара, оскорбила его, срезав ему половину бороды. Его посадили на осла и с обнаженной головой провезли по городу, башмаками ударяя его по лицу. [138]

В этом же месяце произошли также разногласия между бедуинами ал-Бухайры. Некоторые из них прибыли к Ибрахим-бею и попросили у него помощи в их борьбе с врагами. Ибрахим-бей поручил это Мурад-бею, который вместе с ними отправился в ал-Бухайру, а противостоящая им группировка уже успела сговориться с Мурад-беем, вручив ему тайно выкуп. Ночью Мурад-бей внезапно напал на тех бедуинов, которые спокойно ожидали от него помощи. Он перебил многих из них, разграбив их стада, а затем с добычей возвратился в Каир.

В конце ша'бана (9.VI. — 7.VII.1785) в Булак прибыл паша Джидды. Его встречали 'Али Ага — катхода чаушей и арбаб ал-'акакиз 454 других оджаков. Они же сопровождали пашу в ал-'Адлийю, откуда паша отправился в Суэц.

В начале рамадана (8.VII. — 6.VIII.1785) подняли восстание бедняки-учащиеся и [другие] обитатели ал-Азхара. Они закрыли вход в мечеть и воспрепятствовали ведению службы. Произошло это в пятницу, вследствие чего служба в этот день не состоялась. Точно так же они закрыли медресе Мухаммад-бея по соседству, равно как и мечеть Хусайна. Слепцы, учащиеся стали обходить рынки, отбирая все, что находили: хлеб и прочее. Их примеру последовали подонки и презренные [обитатели] рынков. Это восстание было вызвано снижением рационов и установленных выдач. [Беспорядки] продолжались до ночи. Салим Ага, возглавлявший [корпус] мустахфазан, прибыл в медресе ал-Ашрафийу, он направил к шейхам риваков доверенное лицо. Тот поговорил с ними, пообещав им, что 'Али Ага возьмет себе в откуп выдачу их рационов: они поддались на [эти обещания] и открыли мечеть.

В воскресенье 8 шаввала (14.VIII.1785), соответствующего 9-му дню коптского месяца мисра, воды благословенного Нила во время разлива достигли наивысшего уровня. Подъем вод продолжался в течение этих первых девяти дней, а до этого воды нисколько не подымались. Весь месяц абиб 455 прошел без какого-либо подъема под Нила, но с начала месяца мисра воды Нила стали подыматься; только лишь в первую ночь их уровень повысился больше чем на три локтя. Подъем вод продолжался вплоть до 9 [мисра]. В этот день [воды] снесли плотину Абу ал-Минджа в ал-Калйубийе. Чтобы восстановить ее, сюда назначили эмира, который взял с собой некоторое количество леса. Его сопровождал сын Абу-ш-Шавариба — шейх Калйуба. Собрали феллахов и /94/ уложили [в прорыв] большое количество древесины, [139] затопив с нею почти пять барок. Чтобы исправить плотину, работали много дней, но безуспешно. Прорвало плотину также у Бахр Му'изз 456.

В четверг 12 шаввала выступил с махмалем и [караваном] паломников амир ал-хаджж 457 Мустафа-бей.

В понедельник 18 [зу-л-]ка'да (23.IX.1785) катхода чаушей в сопровождении многочисленной свиты уехал в Александрию встречать вновь назначенного пашу.

Вот кто умер и этом году из тех, о ком сохранилась память.

Умер сведущий шейх, имам, превосходный знаток, искусный, весьма знающий, престарелый шейх Мухаммад ибн Хасан ибн Мухаммад ибн Ахмад Джамал ад-Дин ибн Бадр ад-Дин, шафиит, ал-Ахмади, затем ал-Халвати ас-Самануди ал-Азхари, известный под именем ал-Мунир. Он родился в Саманнуде и 1099 (1687-8) году. Усвоив здесь Коран и некоторые тексты, в возрасте двадцати лет он приехал в ал-Азхар, где совершенствовался в изучении Корана у имама 'Али ал-Мукри — сына Мухсина ар-Рамли. Мусульманское право он изучал у таких шейхов, как шейх Шамс ад-Дин Мухаммад ас-Сухайми, шейх 'Али Абу ас-Сафа аш-Шанавани. Хадисы он слушал у Абу Хамида ал-Бадири и у Абу 'Абдаллаха Мухаммад ибн Мухаммад ал-Халили, который в 1132 (1719-20) году выдал ему иджазу на [право преподавания]. У шейха Мухаммада 'Акилы он получил также иджазу [на преподавание] других [предметов]. В своем городе шейх Мухаммад был посвящен в орден Ахмадийа 458 Сиди 'Али Зунфалом. Когда же он прибыл в Каир и стал общаться с сейидом Мустафой ал-Бакри, то [последний] посвятил его в члены ордена ал-Халватийа. Когда он присоединился к шейху Шамс ад-Дин Мухаммаду ал-Хифни, то тот просветил его, вливая обильно животворный огонь в его сердце. Только благодаря ему ал-Мунир приобщился к суфизму. Он овладел различными отраслями удивительных наук: астрологией, [искусством] установления гороскопов значительного количества лиц. Ему сопутствовал в этом успех. Он прославился [дальнейшим] обоснованием [астрологии]. Эмиры и правители соперничали друг с другом в получении от него предсказаний. Эту науку он обогатил своими открытиями, до него не упоминаемыми.

В течение долгого времени он вел занятия по Корану, полезные для слушателей. Он преподавал также курс по изучению хадисов. Его преподавание отличалось большой убедительностью. В конечном счете многие студенты [140] становились высокообразованными, и возрастало число обучающихся у него.

Лишь с большим трудом от него можно было добиться иджазы на право преподавания, и только лишь в том случае, когда домогающийся иджазы усваивал под его руководством весь труд, по которому должен был преподавать. Он не допускал преподавание [одним богословом] по абсолютно [всем дисциплинам] и [заочно] в порядке переписки. Люди, жившие в далеких странах, обращались к нему с просьбами о выдаче им иджаз, но он отказывался удовлетворять их просьбы таким путем. А было это в трудные времена. В конце концов он достиг признания, стал известным и за пределами страны. Ему доставляли дары из Турции, Сирии, Ирака. На старости лет шейх ал-Мунир ослеп. Он посвятил себя зикрам и занятиям в своем доме, расположенном поблизости от моста ал-Муски в переулке у Сувайкат ас-Сахиб.

Он постился около шестидесяти лет. К нему стекалось множество людей. Жил он долго, [дождался] внуков. Шейх Мухаммад продолжал выдавать иджазы, совершать религиозные обряды, зикры и приносил пользу вплоть до своей смерти, последовавшей в этом году. Усопшего завернули в саван и с большой торжественностью совершили в ал-Азхаре молитву над ним. Похоронили его в завии, расположенной по соседству с его домом. О нем очень скорбели. Среди достойных ученых после него не осталось равного ему. Из панегириков [отметим похвальное слово] шейха Хасана ал-Макки. (…)

/95/ Умер шейх, имам, благочестивый и почтенный 'Али ибн 'Али ибн 'Али ибн Али ибн Мутави ал-'Азизи ал-Азхари, шафиит. Он достиг ранга перворазрядных шейхов» таких, как шейх Мустафи 'Азизи, шейх Мухаммад ас-Сухайми, ад-Дафри, ал-Маллави. У них он усовершенствовал свои познания. Он вел занятия в ал-Азхаре и был очень полезен слушателям. Вел он также занятия в мечети Шамс ад-Дина ал-Ханафи 459. Жил он и Булаке и ежедневно приходил в Каир для ведения своих занятий.

Был он человеком хорошим, терпеливым, внимательным, красноречивым, [глубоко] верующим /96/. Он умер 9 раби II этого [11]99 (19.II.1785) года.

Умер выдающийся, благочестивый подвижник, превосходный [человек], сейид 'Али ибн Мухаммад ал-'Ауди ал-Бадри ар-Рифа и, известный [по прозвищу] ал-Карра'. Он отец нашего друга достойного ученого сейида Хасана ал-Бадри. Сейид 'Али родился в Каире, усвоил Коран, совершенствовался [141] в чтении его у шейха — чтеца Корана Шихаб ад-Дина Ахмада ибу 'Омара ал-Искати, у которого он усвоил семь приемов чтения Корана. Он преподавал в ал-Азхаре в турецком риваке, принося 'пользу студентам многих поколений. Он знал некоторые таинства, умел [вызывать] духов и прочее.

Умер достойный и почтенный старшина 'Али 'ибн 'Абдаллах ар-Руми по происхождению маула Дарвиш Аги, известный теперь под именем Мухаррам-эфенди, главный старшина оджака чаушей. 'Али ар-Руми был его служащим. Еще будучи малолетним, он занялся каллиграфией, а руководили его усовершенствованным в этом покойный Хасан ад-Дийа'и и 'Абдаллах ал-Анис. [Благодаря] им он достиг высокой степени совершенства и превосходства, но [обучавшие его] отказывали ему в выдаче иджазы [Тогда] в доме покойного Али Аги вакила Порты 460 собрали самых выдающихся и авторитетных каллиграфов, и здесь Хасан-эфенди ар-Рушди — маула упомянутого выше 'Али Аги — выдал ему иджазу. Это был достопримечательный день, отныне 'Али ибн 'Абдаллаха стали именовать Дарвишем. Его рукой переписано многое.

В 1171 (1757-8) году он совершил хадж. В святых местах он познакомился с достойными учеными, у которых кое-что воспринял. По возвращении в Каир 'Али ар-Руми сблизился с литератором того времени Мухаммадом ибн 'Омаром ал-Хаваники, одним из учеников Шихаба ал-Хафаджи. Это вызвало у него интерес к литературе. Он заучил некоторое количество стихов и касыд [ал-Хаваники], некоторое количество касыд ал-Арраджани, а [также] Макамы ал-Харири. Он был очень озабочен совершенным усвоением Корана и усердствовал в этом. Он усвоил имена [участников сражения] при Бадре 461 — постоянно повторял их. В связи с этим он подружился с нашим шейхом Мухаммадом Муртада. [Последний] составил комментарий ас-Садр 462, в котором толкуются имена участников битвы у Бадра; [этот труд] составляет двадцать куррас. Исследованию значения слова дарвиш посвящена одна курраса.

Али ар-Руми посещал упомянутого шейха Муртада. Со времени прибытия в Каир он слушал занятия, которые тот вел по ас-Сахиху. ал-Мусалсалу 463, по будням и праздникам, по аш-Шама'илу 'и ал-Амали. Али ар-Руми же помогал упомянутому нашему шейху совершенствоваться в каллиграфии. Соответственно желанию того, чья жизнь описывается, я породнился с ним в конце [11]95 (1780-1) года, женившись на его воспитаннице. Она мать моего сына Халила — да сохранит его Аллах! [142]

Когда мы породнились и я стал его зятем, то из-за трудного для пропитания времени и застоя в делах я переселил его в свой дом со всей семьей. Когда я стал общаться с ним, то на меня повеяло от него благостью, набожностью и благочестием.

Он очень мало спал по ночам. Полностью посвятив себя <югу, он, как только представлялась возможность, всегда молился. Ночь он завершал чтением Корана и размышлениями над значением ниспосланных [Богом] стихов [Корана].

Он был [человеком] благообразной внешности, всегда чисто одетым. Седина его была благородной, облик — величественным. Был он [человеком] бесхитростным, стремившимся ко всему духовному. Он усердно посещал собрания достойных ученых, дорожащих постижением истины. Умер он в месяце джумада I (12.III. — 10.IV.1785) в возрасте свыше девяноста лет. Он не одряхлел, сохранил все зубы, которыми еще мог раскусывать орехи. Похоронили его по соседству с имамом Абу Джа'фаром ат-Тахави, так как 'Али ар-Руми был назиром [учрежденною тем вакфа] — и да будет к нему милостив Аллах!

Умер достойный устаз, превосходно подготовленный ученый, обладатель дарований и большой проницательности сейид 'Али ибн 'Абдаллах ибн Ахмад ал-'Алави, ханифит, потомок рода 'Омара, наш друг и наставник. Отец его — уроженец Тукады, а сам он родился в Каире в 1173 (1759-60) году. Он занимался науками и преуспевал в этом, достигал совершенства во всем, что его занимало, и в очень короткие сроки. Стоило ему заинтересоваться какой-либо отраслью трудной науки, как он постигал ее, проникал во все сокрытое в ней. Он тут же использовал плоды своих познаний. Он писал труды, выясняя суть [той или другой] науки, вскрывая диковинное и сокровенное в пей, притом за короткое время. Он обладал острым умом, удивительной сообразительностью. Усваивал он все, что видел и слышал, и никогда не забывал.

В начале своего обучения он часто посещал занятия на дому у нашего шейха сейида Мухаммада Муртада. Он читал с ним Фасих Са'лаба 464, Фикх ал-луга ас-Са'алиби 465, Адаб ал-катиб Ибн Кутайбы 466. /97/ Он слушал у [шейха Муртада] комментарий к Камусу. Многие из этих занятий сейид 'Али 'Алави записал. В рамадане [11]88 (1774-5) года шейх Муртада провел с ним двенадцать занятий по ас-Сахиху. Вторично эти занятия он слушал совместно с другой очередной группой слушателей. За четыре занятия сейид 'Али [143] 'Алави воспринял также [различные приемы] чтения Корана. Каждое такое занятие длилось от восхода солнца до послеполудня. Сахих Муслима был прочитан им в течение шести занятий, поочередно, то в доме шейха [Муртада], то в Хане ас-Сага 467, Сейид 'Али 'Алави переписал ал-Амали и выверил его текст.

В каллиграфии он по форме подражал Салаху ас-Сафади и постиг последнего. Он читал с шейхом Муртада также макамы. Раса'ил фи-т-тасриф 468 и другие [тексты], которых не охватить из-за их великого множества. Он слушал у него. ал-Мусалсал в праздник, [вкушая] финики и [запивая] водой, [когда] каждый передатчик говорит: «Я записал это, и вот оно у меня в кармане»

Будучи привязан к нему, шейх Муртада посвятил его в суфии. В [11]90 (1776-7) году сейид 'Али 'Алави вместе с группой слушал у него начала ал-Кутуб ас-ситта, [посещал занятия] о словарях и хадисах и часть Набит Ибн Шарита ал-Ашджа'и 469, Булданийат ас-Силафи и Булданийат Ибн 'Асакира 470, Ахадис 'Ашура 471, «Избранное» ал-Мунзири 472, Ахадис йаум 'Арафат 473, «Избранное» Ибн Фахда 474 и 'Аввали Ибн Малика 475, Саласийат ал-Бухари и ад-Дарими 476, и часть Ахбар ас-сибйан 477 и полностью ал-Халийат 478, а состоит она из двадцати частей.

Сейид 'Али 'Алави знал высочайшее откровение. Он познакомился с нашим шейхом сейидом ал-'Идарусом, и тот приблизил его к себе. Он посещал [шейха 'Идаруса], и тот, будучи привязан к нему, читал с ним кое-какие книги по суфизму, развивал в нем вкус к поэзии, заинтересовал его литературой суфизма, равно как и [мистическим] откровением, так что сейид 'Али стал говорить высоким стилем. Им составлен удивительный по последовательности изложения и весьма полезный труд по астрологии в тонких куррасах.

Сейид 'Али 'Алави до такой степени обладал мистической силой, что я видел, как при установлении гороскопа он клал лист бумаги на свою находившуюся в покое ладонь и лист начинал вибрировать и свертываться, а затем снова сам развертывался до прежнего положения. Если этот лист брал какой-либо другой и клал его в подобное же положение, то лист оставался недвижимым. Днями сейид практиковался в науке предсказывания будущего посредством песка и постиг это в такой мере, в какой не владел этим наиболее опытный, занимающийся этим годами. Об основах этого он составил специальный труд за очень короткое время и без каких-либо затруднений. [144]

Он занимался астрономией с Сулайман-эфенди Канийазом и оставил сочинения в этой и других [отраслях науки]. Ему принадлежит комментарий ал-Катиба ал-Багдади на касыду Ибн Зурайка 479, которая начинается так:

Ему не следует делать упреков, так как упреки усиливают огорчение.

Я его предупреждал, но безуспешно.

Это превосходный комментарий. Я имел экземпляр этого комментария, написанный его рукой. К концу своей жизни он отказался от всего этого. Собрав все свои труды, все написанные им поэтические произведения, он сжег их. От меня он потребовал возвратить [упомянутый экземпляр] комментария, — я отдал его, не зная о его намерении. Только первая курраса, которую я не смог тогда разыскать, осталась у меня, написанная рукой самого сейида.

Он отказался от общения с людьми и стал готовиться к тому, чтобы предстать перед своим создателем. Он был женат на женщине, которая плохо обращалась с ним, оскорбляла его, а быть может, и била. Он терпел это, покорясь своей участи.

Сейид 'Али 'Алави сочинял молитвы соответственно [установлениям] ордена ас-Сухравардийа. [Эти молитвы] были удивительно возвышенными и своеобразными. Он стал выражаться словами, подобных которым не приходилось слышать. Часть современников порицала его за некоторые высказывания.

Если бы упрекающий меня вкусил мою страсть, —

Он бы смирился с ней, но он не вкусил ее.

Так сейид 'Али продолжал жить до тех пор, пока не заболел и не предстал перед своим творцом. Он умер 6 раби I этого года (17.I.1785). У него остался сын от той женщины, на которой он был женат. Коротко говоря, он был воистину прекрасным божиим избранником.

Похоронили его на кладбище ал-Карафа в склепе 'Али Аги Салиха — да будет доволен ими Аллах и да будет его милосердие над всеми нами!

Умер выдающийся ученый высокого ранга сейид Сулайман ибн Таха ибн Абу-л-'Аббас ал-Хариси ал-Мукри, шафиит, по прозвищу он ал-Акраши, а это — /98/ селение, расположенное к востоку от Каира. Здесь он воспринял Коран, а затем приехал в ал-Азхар для изучения наук. Он посещал занятия шейхов. В изучении Корана он совершенствовался [145] у шейха Мустафы ал-Азизи — смотрителя реликвий мечети сейиды Сакины. Десяти приемам [чтения Корана] он обучался у шейха 'Абд ар-Рахмана ал-Уджхури зл-Мукри. На большом торжественном [собрании] в мечети Алмас 480 шейх выдал ему иджазу.

Он посещал занятия и слушал достойнейших ученых своего времени. Сейид Сулайман стал искусным знатоком законоведения, и сам стал преподавать в мечети Алмас и в других местах.

У нашего шейха сейида Муртады он слушал ал-Мусалсал, изучал последовательность [применения различных формул] празднеств, дружбы, присяги и [приемов] чтения Фатихи 481. Все это не переводя переводя дыхания, без перерыва.

Сейид Сулайман слушал полностью оба ас-Сахиха па собраниях к мечети Шайхунийа в ас-Салибе. Он слушал также по частям ал-Булданийат Хафиза Абу Тахира ас-Сулафи, части, трактующие Нил, день 'Арафа 482, день 'Ашура 483 и другие. Сам он также составлял сборники и послания по различным отраслям науки.

Когда сейид Сулайман познакомился с упомянутым нашим шейхом Мухаммадом Муртада, тот заметил его старания быть постоянно прилежным, его даровитость, силу его ума, его готовность и стремление посещать [занятия шейха Муртада] и отсутствие интереса к другим наукам. Он сказал сейиду Сулайману: «Вот легкая вещь, возможно, ты это постигнешь в короткий срок, я-то уже прочитал это и овладел этим в достаточной степени. Главное, что необходимо тебе, — это уделить некоторое время занятиям логикой и другими подобными науками. Нельзя довольствоваться одной лишь отраслью знания — недопустимо терять время».

Сейид Сулайман принял [совет шейха] и занимался у него и у других [шейхов]. Однако по причине занятости многим он не мог часто посещать шейха [Мухаммада Муртада], как обычно он это делал прежде. Шейх очень досадовал, они стали отдаляться друг от друга, и между ними произошел полный разрыв.

Когда умер шейх ал-'Азизи, то [сейид Сулайман] заменил его в качестве обучающего чтению Корана в мечети сейиды Нафисы — да будет ею доволен Аллах!

Сейид Сулайман был очень хорошим человеком, исполненным всех достоинств. Вместе — со мнон он слушал введение в изучение ханифитского толка у нашего покойного выдающегося ученого шейха Мустафы ат-Та'и ал-Ханафи. Случалось, что он до крайности оспаривал некоторые вопросы [146] учения своего толка. Он умер в этом (1784-5) году — да простит его Аллах!

Умер один из самых достойных, наиболее выдающийся ученый, внимательный и проницательный, знаменитый законовед, философ, логик шейх Абу Хасан ибн 'Омар ал-Кала'и ибн 'Али ал-Магриби, маликит. Он приехал в Каир в 1154 (1741-2) году. Обстоятельства ему благоприятствовали. Он посещал занятия шейхов этого времени, таких, как ал-Балиди, ал-Маллави, ал-Джаухари, ал-Хифни и шейх ас-Са'иди. Он сблизился с шейхом [моим] отцом, который отдал ему в жены вдову своего мамлюка Мустафы. А это Хадиджа — вольноотпущенница покойного купца из Медины. С шейхом Абу Хасаном она прожила около сорока лет, пока о'на не состарилась и не одряхлела. Дважды он имел двух наложниц. Когда [в Каир] приехал покойный Мухаммад-паша Рагиб, назначенный [в то время] правителем Египта, то он, познакомившись с шейхом Лбу Хасаном, стал заниматься с ним и полюбил его. К составленному пашой посланию о стихосложении — метрике и рифме Абу Хасан написал комментарий. Когда Рагиб, уйдя и отставку, уехал в Стамбул и стал там великим везиром, то шейх Абу Хасан поехал к нему. Тот хорошо принял его, оказал ему почет. Он назначил ему месячное содержание, которое должен был выплачивать монетный двор в Египте.

По возвращении в Каир Абу Хасан дважды или трижды назначался главой ривака магрибинцев, эти [обязанности] он выполнял со свойственной ему строгостью и суровостью. Причиной же отставки его но второй раз явилось то, что некая [группа] магрибинцев поспорила с шейхом 'Али аш-Шанвайхи, который и взял над ними верх. Шейх Абу Хасан был на стороне магрибинцев из-за приверженности к своим соплеменникам. Он оскорбил шейха 'Али. Тот же отправился с жалобой на него к 'Али-бею, стоявшему в то время у власти. Шейха Абу Хасана вызвали к 'Лли-бею, а он в присутствии эмира обругал шейха 'Али, который утверждал, что в мечети получил пощечину. Абу Хасан обвинил его во лжи„но шейх 'Али именем Аллаха поклялся, что это было так. Тогда шейх Абу Хасан сказал ему: «Поклянись разводом, что это так!» Разгневанный эмир 'Али-бей отослал их обоих. Тут же он велел доставить к нему шейха 'Абд ар-Рахмана ал-Банани, которого и назначил шейхом ривака, дав отставку Абу Хасану. У последнего из-за этого затмился рассудок. Затем, по истечении некоторого промежутка времени, он вновь занял этот пост. Шейх Абу Хасан пользовался огромным [147] уважением, был очень влиятельным и считался /99/ одним из высокопоставленных шейхов.

Он был красивым, с благородной сединой и очень величав. [Имел привычку] к роскошной одежде и столу. Пользовался он уважением и был почитаем. Когда он следовал [по улицам] пешком или верхом, люди подымались и спешили навстречу ему, чтобы поцеловать его руку. Это стало обычаем, следование которому считалось обязательным, но он это принимал как должное.

Шейху Абу Хасану ал-Магриби принадлежат сочинения, трактаты и комментарии. Они очень полезны, [как, например,] комментарий к ал-Ахдари и [в высшей степени] совершенный комментарий к рисале выдающегося ученого Мухаммада-эфенди ал-Кармани о науке слова. Комментарии свидетельствуют о глубоких познаниях в области логики, риторики, стилистики, философии. Шейх Абу Хасан составил также комментарий к введению комментария ал-'Акилы, [известному под названием] Умм ал-барахин 484 имама ас-Сануси 485.

Шейх Абу Хасан ал-Магриби составил Зайл ал-фаваид ва фара'ид аз-зава'ид, продолжающее сочинение ал-Фава'ид ва-с-салат ва-л-'ава'ид ва хаввас ал-айат ва-л-муджар-рабат, которое он воспринял и:) высказываний шейхов. [Он автор] книги о магических свойствах суры Йасин и прочих. В области философии, [при изучении] «Руководства» (ал-Хидайа) ал-Абхари, астрономии и геометрии шейх Абу Хасан многое воспринял от [моего] покойного отца. Он не переставал прилежно посещать его два или три раза в неделю. И при жизни [моего отца], и после его смерти он относился к нему с глубоким уважением не только как к наставнику, но и как к другу.

Шейх Абу Хасан ал-Магриби был человеком искренним и очень вспыльчивым. Он умер в [месяце] раби' I этого года (12.I. — 10.II.1785) — да будет милостив к нему Аллах!

Умер глубоко верующий шейх 'Абдаллах ибн Ибрахим — племянник знатного шейха, известного по прозвищу ал-Маввафи ас-Сандуби ар-Рифа'и, шафиита, жителя ал-Мансуры. Шейх 'Абдаллах родился в селении Минйат ас-Сандуб 486 в 1140 (1727-8) году, где он усвоил Коран и некоторые тексты. Он переехал в ал-Мансуру под опеку своего добродетельного и благочестивого дяди. Посещал он занятия шейха Ахмада ал-Джали и его брата Мухаммеда ал-Джали и с большой пользой для себя занимался с ними обоими богословием. Когда в [11]61 (1748-9) году умер его дядя, то шейх Абдалах занял его место в завийи 487, основанной дядей [148] в тыльной части большой мечети ал-Мансуры. В своем поведении он следовал дяде, проводя ночи в зикре и чтении Корана. В течение дня и ночи он прочитывал весь Коран от начала до конца.

Он занимался с учениками и стал пользоваться широкой известностью. От общения с людьми он воздерживался и ни к кому не ходил домой. Он был преисполнен благожелательности к людям, приносил им пользу совершением зикров за них. Постоянно он трудился, занимался изучением, обсуждением [прочитанного]. В него твердо верили как знатные, так и простолюдины. По прибытии в Дамиетту в [11]89 (1775-6) году проездом через ал-Мансуру мы отправились в большую мечеть, вошли в его келью и застали его одного сидящим на высоком ложе рядом с гробницей его дяди. Это был приветливый, доброжелательный человек. Он встретил нас радушно, обрадовавшись нашему приходу. По его указанию принесли поднос с хрустящими бисквитами, пирожными, чуреками, сухарями, молоком, а в середине [подноса] — толченые пряности, сыр. Мы поели, я затем нас напоили кофе из большой чаши. Он разговаривал с нами час, после чего распрощался, и мы пожелали друг другу всего лучшего. Мы тут же уехали, и это был единственный раз, когда я его видел. Шейх 'Абдаллах был человеком хорошим, воплощением добродетелей. Умер он в этом году (1784-5), после него подобного ему не осталось.

Умер сейид, имам, выдающийся ученый, просвещенный факих ссйид Мустафа ибн Ахмад ибн Мухаммад ал-Бануфари, ханнфит. Богословию он обучался у своего отца и у сейида Мухаммеда Абу ас-Са'уда, у шейха Мухаммада ад-Далджи, у шейха аз-Зийади и других. Он изучал философию у улемов своего времени, таких, как шейх 'Иса ал-Баррави, и у других.

Сейид Мустафа вел занятия в помещении своего отца поблизости от ривака сирийцев. Однако ему не повезло со слушателями. Ежедневно он приходил в мечеть, просиживал здесь час, затем отправлялся к себе в дом, в Сувайкат ал-'Аззи. Он не знал притворства, [впадал] и экстаз, много навещал больных — богатых и бедных. Умер он в этом (1784-5) году — да будет милостив к нему Аллах!

Умер выдающийся, проницательный и изощренный ученый, один из самых сведущих в науке, шейх шейхов, законовед, грамматист, философ-логик, знаток риторики, красноречивый оратор, способный в совершенстве разрешать все проблемы, благочестивый, скромный, богобоязненный подвижник [149] шейх Мухаммад ибн Мухаммад ибн Мухаммад ибн Мухаммад ибн Мустафа ибн Хатир ал-Фарамави, азхариот, /100/ шафиит; ал-Бахути — это прозвище по принадлежности его к племени ал-бахта в [районе] аш-Шарк (аш-Шаркийа). Шейх Мухаммад рос в Каире, воспитывался своим отцом, изучил Коран и тексты. Он посещал занятия шейхов того времени: ал-Маллави, ал-Джаухари, ат-Тахлави, ал-Баррави, ал-Балиди, ас-Саиди, шейха 'Али Каит-бея, ал-Мадабиги, ал-Уджхури. Он усовершенствовался в законоведении и философии, преподавал и приносил большую пользу учащимся. Он пользовался славой приносящего удачу тем, кому давал [разрешение на право преподавания], так что он стал шейхом почти всех второстепенных ученых.

Был он [человеком] мягким, скромным, 'миренным, не претендовавшимм на видное положение. В то, что не касалось его и дела, он не вмешивался. Его занимали лишь занятия, польза, учение. Случались, что в течение одного и того же дня он ранним утром вел занятия по ал-Бухари, Минхаджу. а поздним утром по ал-Кутбу, в полуденное время — по ал-Ушмуни, в послеполуденное время — по Ибн 'Акилу, а после захода солнца — по аш-Шиншури 487. Большая часть его слушателей состояла из наиболее достойных ученых. Никому из его соперников это не было по плечу. Так он продолжал жить, пока не умер в последний день месяца раджаба этого года (8.VI.1785). Шейх Мухаммад оставил достойного преемника — своего сына благочестивого шейха Мустафу, следующего [в отношении] полезности и усердия в занятиях но пути отца и его предков. Да продлит Аллах его жизнь во благо ему!

Умер выдающийся имам, весьма сведущий и проницательный ученый Мухаммад ибн 'Абд Раббих Ибн 'Али ал-Азизи по прозвищу Ибн ас-Ситт. Он родился в Каире в [11]15 (1703-4) или в 1118 (1706-7) году. Это прозвище вызвано тем, что мать его была невольницей-гречанкой. Купленная его отцом, она родила [сына]. Отец его был женат на многих свободных женщинах, но они рожали ему лишь дочерей, говорили даже, что они родили ему около восьмидесяти девочек. Он купил мать этого своего сына, и она родила его одного, и никого больше. Отец шейха Мухаммада был в высшей степени рад сыну и воспитывал его в роскоши и великолепии.

Шейх Мухаммад изучал Коран в том же мактабе, что и шейх 'Али ал-'Адави, и сам стал маликитом. По мере того как он взрослел, ему хотелось стать шафиитом, но он увидел во сне имама аш-Шафи'и — да будет им доволен [150] Аллах, — тот дал ему знак не менять [религиозного] толка, и шейх Мухаммад остался маликитом.

По богословию он совершенствовался у шейха Салама ан-Нафрави, ал-Лакани и аш-Шубрамилси. У шейха 'Ида ибн 'Али ан-Намриси он слушал полностью ал-Мусалсал и начало Кутуб ас-сила, Сунан ас-Сугра, ан-Ниса'и 489, называемую «Избранной», и ал-Мусалсал, ал-Мусафахат 490, [а также] ал-Мушабаку 491, ас-Сабаху 492 и другие [тексты]. От него шейх Мухаммад воспринял комментарий 'Исама на ас-Самаркандийу 493, а также комментарии на Рисалат алвад' 494, комментарий на ал-Джазарийа 495 шейх ал-ислама и на начало введения Тафсира кади ал-Байдави. [Он занимался детальным изучением и обсуждением] всего этого. [Шейх 'Ид ибн 'Али ан-Намриси] дал ему иджазу, предоставившую ему все необходимые права, и от него [шейх Мухаммад] 'передавал [указанное выше] на условии, им поставленном.

Философию шейх Мухаммад изучал у шейха Ахмада ал-Маллави, у шейха 'Абд ад-Диви, у шейха ал-Атфихи и у ал-Халифи. Шейх Ахмад ал-Джаухари и шейх ал-Маллави приобщили его к ордену шазилитов, а оба эти шейха, в свою очередь, были посвящены Сиди 'Абдаллахом ибн Мухаммадом ал-Магриби ал-Касри ал-Канкуси. Шейх Мухаммад следовал примеру своих предков, он сторонился мирских благ, не носил роскошной одежды, не ездил верхом, не посещал дома эмиров; он занимался лишь наукой и преподавал. Его современники единодушны в признании за ним добродетелей и того, что он в совершенстве постиг науки и был [глубоко] религиозным.

Я слушал у него ал-Мусалсал от самого начала. Он мне выдал иджазу на право преподавания, ввел меня в круг шазилитов, предоставив право посвящать и других, — все это в течение одного 1190 (1776-7) года в моем доме в Булаке на берегу Нила. Он бывал у меня, так как симпатизировал мне. Он говорил: «Мы с тобой двоюродные братья, так как моя мать и твоя — из невольниц».

Шейх Мухаммад составил хашию на комментарий на ал-'Иззийу аз-Зуркани, который используется обучающимися; он написал также дибаджу 496 и заключение к рисале Абу Хасана. Он [автор] заключения на комментарий ал-Хураши, дибаджи к Исагудже по логике, [составитель] комментариев на ал-Хафида 497, на ал-'Исама 498; он [написал] дополнение к ал-'Ушмавийе, а также комментарий на стих ал-Курси 499 /101/, на ал-Хаудийу 500 относительно ат-таухида. Так всю жизнь он не переставал заниматься своим делом, пока не [151] умер в этом году (1784-5) в возрасте восьмидесяти четырех лет. Да будет милостив к нему всевышний Аллах!

Умер уважаемый и почтенный сейид Ахмад ибн 'Абд ал-Фаттах ибн Таха ибн 'Абд ар-Раззак ал-Хусайни ал-Хамави ал Кадари. Его отец — сейид 'Абд ал-Фаттах — уроженец Хамы 501 Он переехал [в Каир] со своей дочерью Рукайей и Фатимой — дочерью сейида Таха. Первая вышла замуж за одного из знатных людей Каира — Мухаммада ибн Хусайна аш-Шамси. Она мать его сыновей: Хасана, Хусайна, Османа, Махмуда и Ридвана. Сейида Фатима вышла замуж за 'Али-эфенди ал-Бакри — брата Сиди Бакри ас-Сиддики, и ее сын это Мухаммад-эфенди — накиб ас-Садат ал-ашраф, а он отец Мухаммада-эфенди — последнего [представителя этого рода]. Сейид 'Абд ак-Фаттах, отец сейида Ахмада, жил некоторое время в Каире и занимал различные посты. Затем он отправился в Стамбул. К нему отнеслись здесь милостиво: некоторые высокопоставленные лица проявили заботу, и он был назначен главой шерифов Каира. Он возвратился в Каир, где был зачитан поступивший указ об этом, но дело тем и кончилось: он не смог приступить к выполнению своих обязанностей из-за энергичного противодействия некоторых эмиров, разгневанных его тайной поездкой из Каира в Стамбул без их разрешения. [Тем не менее] ему назначили известное содержание за счет байт ан-никаба 502, но к выполнению обязанностей главы шерифов его не допустили. Сейид 'Абд ал-Фаттах был человеком скромным, красноречивым, красивой внешности. Он был женат на дочери сейида Макки ал-Вара'и. Она-то и родила ему сына — сейида Ахмада, чья жизнь описывается. [Последний] воспитывался в роскоши и великолепии, в их доме в ал-Азбакийе в квартале ас-Сакит. Он был хорошим человеком, с привычками к роскоши и в отношении пищи и одежды; он сторонился людей и общался с ними лишь в необходимых случаях. Умер он в этом году (1784-5), не оставив потомства. Да будет милостив к нему Аллах!

Умер хороший человек, весьма искусный и удачливый — шейх погонщиков Каира 'Али ибн Халил. Он был очень способным к вычислениям, прекрасно знал весы, [умел] их исправлять, и славился среди весовщиков точностью и умением Когда в 1172 (1758-9) году вопросы исправности и регулирования мер и весов были в ведении моего покойного отца, то он составил труд ал-'Икд ас-симин, относящийся к взвешиванию. Он зачитывал его 'Али ибн Халилу и его ком-паньону, шейху Хасану ибн Раби'алл-Булаки, [давая [152] необходимые] пояснения. Вследствие этого оба они по своему уровню намного возвышались над уровнем других.

Шейх 'Али ибн Халил был человеком приветливым, с благородной сединой, учтивым, знавшим много забавных историй, которые он рассказывал при подходящих обстоятельствах. Он часто совершал хадж в Мекку. Шейх 'Али ибн Халил [сперва] разбогател, а затем дела его пришли в упадок. Заболев, он оказался прикованным к своему дому вплоть до самой смерти, [последовавшей] в этом году (1784-5). Подобного ему по осталось.

Умер благородный шериф знатного происхождения сейид Мустафа — сын сейида 'Абд ар-Рахмана ал-'Идаруса. Он умер в расцвете лет. Моление над ним совершили в ал-Азхаре, а похоронили рядом с его отцом у мавзолея ал-'Атриса перед мечетью сейиды Зайна'6. Умер он 24 раби' I этого года (4.II.1785) — да будет милостив к нему Аллах!

Год тысяча двухсотый

(4.XI. 1785 — 23.Х. 1786)

Мухаррам начался в пятницу. В этот день в Имбабу прибыл новый паша по имени Мухаммад-паша Иакин, не владеющий арабским языком. Он провел ночь в Имбабе, а утром к нему приехали эмиры для обычного приветствия. Вместе с ними он переправился в Каср ал-'Айни. Там паша прожил до понедельника (7.XI.1785), когда после свершенного им круга почета он поднялся через ас-Салибу в крепость. В его прибытии люди усматривали благо.

В четверг 12 сафара (15.XII.1785) приехал из Акабы вестник с письмами паломников. Он сообщил, что в этом, как и в предыдущем, году паломники [Египта] не посетили Медину из-за алчности [Мустафы-бея] амир ал-хаджжа, который отказался уплатить бедуинам и [городу] Медине ежегодные суммы, предназначенные для них. Ахмад-паша — амир ал-хаджж сирийских паломников — убеждал [амир ал-хаджжа Египта] продолжать путь. Он дал ему деньги, фураж и припасы, но тот отговаривался тем, что египетские эмиры не возместят ему издержек этого и прошлого года. Ахмад-паша продолжал /102/ удерживать его. Прибыл шериф Сурур — шериф Мекки, поговорил с ним в присутствии Ахмад-паши. Шериф Сурур заявил: “Если это так, то давайте запишем это и сообщим султану о несостоятельности эмиров [Египта], пусть это пойдет на усмотрение султана”. Амир ал-хаджж согласился, поставил свою подпись и отправился в Египет. Отказ от посещения Медины вызвал ропот и вопли паломников. [153] Когда прибыл чауш с вестью об этом, то люди очень огорчились. Ибрахим-бей, разгневанный на амир ал-хаджжа, поклялся, что не выедет встречать его. Он послал к Мурад-бею, находившемуся во дворце в районе ал-'Адлийи, тот приехал и сделал такое же заявление. Затем вечером они уединились кое с кем и устроили тайный совет.

Наутро перед ними предстал чауш — посланец, которого, как обычно, наградили [в связи со] встречей, и тот возвратился. На следующий день все эмиры выступили [за пределы города] и разбили свои палатки.

В понедельник прибывшие паломники вступили в Каир. Амир ал-хаджж остановился в Джанбалтийе у ворот Баб ан-Наср вместо обычной остановки в Хасве.

Во вторник в нарушение обычая после торжественного шествия с махмалем амир ал-хаджж передал его на хранение паше.

В среду эмиры собрались в доме Ибрахим-бея, куда вызвали Мустафу-бея — амир ал-хаджжа. Ибрахим-бей и Мурад-бей затеяли с ним ссору по поводу того, что он сделал, подписав представление [султану]. Они вменили ему в вину то, что он присвоил суммы, положенные [для хаджа], потребовали, чтобы он отчитался в них. Ему сказали: “[Из-за тебя] мы стали посмешищем в Египте, Хиджазе, Сирии, Турции и во всем мире”. Так это продолжалось до вечера. Затем Мурад-бей взял амир ал-хаджжа к себе в дом, и тот здесь заночевал. Утром к Мурад-бею приехал Ибрахим-бей и забрал амир ал-хаджжа к себе. Он изолировал его в закрытом помещении, поставил стражу. Ибрахим-бей распорядился произвести подсчет числящихся за амир ал-хаджжем сумм. За ним насчитали сто три тысячи реалов, не считая сумм мири.

В пятницу Ибрахим-бей поднялся в крепость и о случившемся поставил в известность пашу. Он заявил, что будет держать под арестом амир ал-хаджжа до тех пор, пока тот не возместит задолженности. По истечении нескольких дней заключили мировую, амир ал-хаджж был помилован и отправился к себе домой.

В тот же день после пятничной молитвы слушатели ал-Азхара подняли шум по поводу [невыдачи им] хлебного пайка. Они закрыли вход в мечеть. К ним явился Салим Ага и заверил их, что на следующий день в установленное время они получат свой паек. Азхариоты успокоились, открыли мечеть. Но и на следующий день они ничего не получили. Закрыв мечеть, они поднялись на минарет и стали кричать. [154]

В послеполуденное время к ним явился Салим Ага и удовлетворил их требования — некоторое время слушателям выдавали их пайки, а затем прекратили.

Закрывание дверей [мечети] повторялось не раз. В ночь, когда эмиры отправились встречать паломников, Мустафа-бей ал-Искандари и Ахмад-бей ал-Каларджи верхом уехали в Верхний Египет. Они присоединились здесь к 'Осман-бею аш-Шаркави, Лачин-бею и стали делить [между собой] области и районы. Они довели гнет [податного] населения до чудовищных размеров.

В середине раби' I (2.I. — 31.I.1786) Мурад-бей стал готовиться к поездке в Нижний Египет, чтобы схватить двух разбойников — Раслана и ан-Наджжара. Услыхав о прибытии Мурад-бея, разбойники скрылись. Мурад-бей приказал явиться Ибн Хабибу, Ибн Хамаду, Ибн Фуда и обязал их поймать упомянутых двух разбойников, но те, извинившись, попытались уклониться от этого. Тогда их арестовали, а затем за [определенную] сумму денег их освободили. Та же участь постигла семейство ал-Касида; Мурад-бей, взяв заложников, направился в Тамалех 503. Он потребовал от жителей [выдачи] Раслана, сказав им: “Вы дали ему убежище”. Он разграбил деревню, забрал имущество ее жителей, взял в плен их женщин, детей. Затем он приказал разрушить деревню, сжечь ее дотла. Его отряд не переставал орудовать до тех пор, пока не стер [деревню] с лица земли, не оставив и следа, сровняв ее с землей.

Пока Мурад-бей находился в этой деревне, кашифы его носились по селениям, собирая произвольно учрежденные им налоги. Он исключил [возможность] какого бы то ни было заступничества. Рассеявшись по [деревням], его уполномоченные требовали уплаты обложения. /103/ Если они получали все сполна, то требовали возмещения путевых издержек, если и их погашали, то требовали повторной оплаты, — и все это в короткие сроки. [В случае же неуплаты] они сжигали селение дотла, предварительно полностью его ограбив. Мурад-бей таким порядком не прекращал своего продвижения, пока не добрался до Розетты. От населения города он потребовал большой денежной суммы, равно как и от купцов, в особенности от тех, что торговали рисом. Большая часть населения бежала.

Мурад-бей направил в Александрию Салиха Агу — бывшего катходу чаушей. Тот потребовал от населения пять тысяч реалов в качестве возмещения путевых издержек и обложил Александрию [контрибуцией] в сто тысяч реалов. [155] Мурад-бей приказал разрушить церкви. Купцы Александрии, как и большинство христиан, бежали, [погрузившись] на суда. Здесь застали лишь русского консула. Он заявил: “Я выплачу требуемую сумму, но при условии, что будет предъявлен фирман паши, чтобы ваш султан засчитал эту сумму”. [Салих Ага] отменил стотысячное обложение и удовлетворился оплатой ему путевых издержек, [затем] он возвратился [к Мурад-бею].

Мурад-бей уехал из Розетты. Прибыв в Джамиджун 504, он полностью разрушил это селение, равно как разорил дотла Кафр Дасук 505.

Мурад-бей и сопровождающие его продолжали объезд округов и селений, опустошая их и уничтожая урожай. Так продолжалось до 1 джумада I (2.III.1786) того года, когда [в Каире] получили сообщения о [предстоявшем] прибытии Мурад-бея в Занкалун 506, но затем он передумал и повернул в восточные провинции, где совершил те же деяния, что в ал-Мануфийе и ал-Гарбийе. Что же касается санджаков, оставленных им в Каире, то они занимались лишь захватами состояний людей, в частности этим отличался Хусайн-бей, прозванный аш-Шифт, что означает “еврей”. Он завладевал домами, внезапно врываясь в них, и грабил их без всякого зазрения совести.

Как-то в упомянутый четверг после полудня этот Хусайн-бей во главе своих солдат направился верхом в ал-Хусайнию и напал на дом одного из жителей, по имени Ахмад Салим ал-Джаззар, — мутавалли 507 дервишского ордена шейха ал-Байуми 508. Хусайн-бей ограбил дом, забрав все, вплоть до драгоценностей женщин и домашних вещей, после чего Хусайн-бей [спокойно] возвратился к себе домой. И все это [происходило] на виду у людей.

К вечеру того же дня Хусайн-бей послал группу своих сарраджей за хаваджей Махмудом ибн Хасаном Махиром. Тот хорошо их принял, одарил дирхемами. Сам же он поехал к Ибрахим-бею [и попросил у него защиты]. Ибрахим-бей направил своего катходу и катходу чаушей [к Хусайн-бею]. Подойдя к нему с осторожностью, они сделали ему предупреждение и уговорили его [отказаться от преследования упомянутого купца]. Последний затем поднес Хусайн-бею подарок.

В пятницу утром большая группа жителей квартала ал-Хусайнийа, возбужденная случившимся, с барабанным боем направилась к мечети ал-Азхар. К ним примкнуло большое сборище черни, подонки с палками и прутьями в руках. [156] Толпа направились к шейху ад-Дардиру. Он встретил их хорошо и приободрил словами, сказав: “Я с вами”. Отправившись из района мечети, которую закрыли, толпа самым безобразным образом заполнила рынки. Лавки закрыли. Часть [собравшихся] с воплями и барабанным боем поднялась на минарет.

Вот что было сказано шейхом ад-Дардиром: “Завтра соберем жителей кварталов Булака, Старого Каира, и я отправлюсь с вами, чтобы разграбить [их] дома, так же как они. разграбили наши дома. Умрем мучениками, или Аллах дарует нам победу над ними”.

После захода солнца прибыл Салих — ага мустахфазан, Мухаммад ал-Джилфи — катхода арнаутов 509 и катхода Ибрахим-бея, они посидели поблизости от ал-Гурийи, а затем отправились к шейху ад-Дардиру. Опасаясь обострения положения, они сказали шейху: “Составь нам опись разграбленного, и мы доставим его оттуда, где оно находится”. Так и договорились, прочитали Фатиху, они расстались и уехали.

Шейх с утра отправился к Ибрахим-бею, тот послал за Хусайн-беем, и тот прибыл в маджлис: с ним поговорили о [его поведении]. В ответ тот сказал: “Говорят, мы грабим. Так ты [тоже] грабишь, Мурад-бей грабит, граблю и я”. Маджлис закончился, а вопрос так и остался неразрешенным.

В последовавшие затем несколько дней из Верхнего Египта прибыло судно с грузом фиников, масла и прочими [продуктами]. Сулайман-бей-ага захватил все, что было на этом судне. Он [утверждал, что вправе претендовать на этот груз], так как за [племенем] Аулад Вафа числятся недоимки, но Аулад Вафа не имело ни малейшего отношения к грузу, который принадлежал группе торгующих /104/ муджавиров из Верхнего Египта и другим [лицам]. Они возмутились, сорвали занятия [в ал-Азхаре]. Тогда шейх ад-Дардир, шейх ал-'Аруси, шейх Мухаммад ал-Мусайлиха и другие отправились в дом Ибрахим-бея и поговорили с ним в присутствии Сулай-ман-бея. Они сказали много вразумляющих слов. Сулайман-бей аргументировал тем, что это товар Аулад Вафа. [Он заявил]: “Я забрал их по цене, [в целом] соответствующей той сумме, что они должны мне”. Ему возразили: “Аулад Вафа не имеют никакого отношения к этим товарам, принадлежащим беднякам — [слушателям], а если Аулад Вафа у тебя в долгу, то и взыщи это с них”. Часть того, что Сулайман-бей захватил, он возвратил, а остальное пропало.

В пятницу 10 джумада I (11.III.1786) из провинции аш-Шарк прибыл Мурад-бей. Он вступил [в Каир] ночью с награбленными стадами верблюдов, коров, буйволов и [157] огромным количеством всякого другого добра, не поддающегося подсчету. В тот же день Аййуб-бей отправился в Верхний Египет, чтобы добиться умиротворения недовольных эмиров, как-то: Мустафы-бея, Ахмад-бея ал-Каларджи, 'Осман-бея аш-Шаркави и Лачин-бея, которые, добиваясь своих целей, дошли до предела в притеснениях податных людей.

В середине джумада II (1.IV. — 29.IV.1786) из Верхнего Египта прибыл 'Осман-бей аш-Шаркави.

Тогда же Мурад-бей в пользу некоторых своих кашифов обложил ал-Мануфийу [из расчета] по сто пятьдесят реалов с каждого селения. Люди собрались в Танте, чтобы отметить рождение Сиди Ахмада ал-Бадави — этот обычай известен под названием маулид аш-Шаранбаблийа. Кашифы ал-Гар-бийи и ал-Мануфийи, как обычно, тоже явились сюда. Кашиф ал-Гарбийи был одним из приближенных Ибрахим-бея ал-Вали, амир ал-хаджжа.

Этот кашиф чинил много притеснений. Продажа каждого верблюда на базаре, [устраиваемом по случаю] маулида, облагалась половиной французского реала. Подручные кашифа напали на некоторых шерифов и отобрали у них верблюдов. Это произошло в последние дни [базара по случаю] маулида. [Потерпевшие] отправились к шейху ад-Дар-диру, прибывшему сюда на поклонение. Они пожаловались ему на то, как с ними обошлись. Шейх приказал некоторым своим подчиненным отправиться к [кашифу], но те отказались вести переговоры с этим кашифом. Тогда шейх, взобравшись на своего мула, с огромным количеством сопровождавшего его простонародья отправился сам.

Когда он прибыл к палатке катходы кашифа, то вызвал его, и тот вышел к нему, а шейх продолжал сидеть верхом на своем муле; он стал ему спокойно, с достоинством выговаривать, сказав [под конец]: “Вы не боитесь Бога”. Пока шейх упрекал катходу кашифа, какой-то человек из толпы напал на катходу и ударил его палкой. Слуги, увидя, что избивают их господина, напали на простонародье, избивая [кого попало] своими дубинками и палками. Они схватили также сейида Ахмада ас-Сафи — приближенного шейха, нанесли ему несколько ударов дубинками. Народ стал неистовствовать, напал на некоторых [слуг катходы], начался грабеж палаток, и в городе было разграблено несколько лавок. Шейх поспешил возвратиться к себе. Вскоре все улеглось, и кашиф ал-Мануфийи (а он из приближенных Ибрахим-бея старшего) поехал к кашифу ал-Гарбийи, взял его с собой, прибыл к шейху, и его стали уговаривать пойти на мировую. [158]

Оповестили [население об обеспечении] безопасности. [Празднование] маулида закончилось, и люди разъехались по своим местам. Возвратился к себе домой и шейх ад-Дардир. К нему явился Ибрахим-бей ал-Вали и стал успокаивать его, равно как [это сделали] Ибрахим-бей старший и кат-хода чаушей.

17-го этого месяца (17.IV.1786) Хусайн-бей аш-Шифт в сопровождении женщины приехал в небольшой дом в Сук ал-Матайин 510. Поднявшись сюда, они проделали отверстие в стене и извлекли оттуда горшок, наполненный золотом: забрав его, Хусайн-бей отправился к себе. Об этом доме известно, что в давние времена он принадлежал человеку, торговавшему маслом. Накопив эти динары, он положил их в глиняный горшок, выдолбил для него отверстие в изгибе стены, положил его туда, заделал [отверстие] и выровнял его гипсом. Случилось, что в то время, [когда замуровывали деньги], здесь находилась маленькая девочка, видевшая все это. Человек этот умер, дом после него был продан, а купивший его спустя некоторое время обратил его в вакф мечети Хусайна, и его стали сдавать за плату населявшим его. С тех пор прошло около сорока лет, женщина же сохранила все это в /105/ своей памяти. Самой получить доступ к этому месту ей не удалось — руки оказались коротки, но она испытывала потребность в этом. Отправившись к женщинам упомянутого Хусайн-бея, она поставила их в известность об этом деле, а те сообщили эмиру. Он сказал: “А может быть, кое-кто из жильцов уже взял [этот клад]”. Но на это женщина ответила: “Никто, кроме меня, не знает о нем”. Хусайн-бей послал за живущим в этом доме, тот явился, и он ему сказал: “Назавтра очисти свой дом и поджидай меня, но ничего не опасайся”. Человек так и сделал. Санджак-бей прибыл в сопровождении женщины, и та показала ему место. Пробили отверстие и извлекли из него этот горшок. Хусайн-бей хорошо одарил пораженного хозяина жилья и уехал.

А до того Хусайн-бей ночью приехал в дом человека, именуемого шейхом 'Абд ал-Баки Абу Калита, и забрал у него сундук, оставленный у того для сохранения Ибн Шадидом ал-Бадави — шейхом [племени] бедуинов ал-Хувайтан 511. Говорили, что в нем очень много золотых вещей и других предметов. В [промежуток] времени, о котором идет речь, Хусайн-бей напал также на дом поблизости от мечети Хусайна. Дом этот был заперт, и хозяин его отсутствовал. Сняли дверь дома и поднялись в него. Хусайн-бей взял там десять кошельков, наполненных золотом, и ушел. Дверь дома [159] [навесили] и закрыли, [оставив] ее в таком виде, в каком она была [до грабежа]. Хусайн-бей со своими мамлюками ехал верхом на лошадях с сумками, прижатыми к лукам седел. Хусайн-бей вместе с остальными держал перед собой кошелек, и все это [происходило] на глазах у людей.

В этом месяце ловко пробили проход в [стене] склада Ви-кала ал-Мусайара, находящегося у Баб аш-Ша'рийа 512. У наружной стены упомянутого склада была разрушенная кофейня, куда забрались воры и откуда пробили брешь в [стене] склада. Они унесли оттуда сундук, в котором находилось двенадцать тысяч бундуки 513, что по этому времени составляло тридцать тысяч реалов. Кроме бундуки в сундуке имелись золото и дирхемы, шелковые одежды, покрывала для женщин из полосатой материи, которые вырабатываются в Махаллат [ал-Кубра], называемые ал-хабар. Спустя несколько дней арестовали двух человек, один из которых фататири 514, а другой — мухалалати 515. Они были схвачены по показанию охраны, после того как и она была заключена в тюрьму и подверглась наказанию. У [двух] арестованных нашли кое-какие вещи. Их продолжали держать в заключении.

20-го числа этого месяца (20.IV. 1786) Аййуб-бей, Лачин-бей и Ахмад-бей прибыли из Верхнего Египта. Они въехали в свои дома с награбленной добычей, скотом. Запоздал с прибытием Мустафа-бей.

Во вторник 17 числа этого месяца (17.IV.1786) подул сильный южный ветер, поднявший песок и пыль, а тучи сплошь закрыли небо, и стало совершенно темно. Продолжалось это с полудня до заката.

В четверг 29-го прибыл также Мустафа-бей. В начале месяца раджаба (30.IV. — 29.VI.1786) Мурад-бей решил направиться к плотине Халидж Мануф, известной под названием Фараонова (ал-Фир'аунийа) 516. Уже с давних пор плотина этого канала не задерживала большую часть воды, которая должна была поступать в восточный рукав Нила, из-за чего обмелел Бахр Думйат 517 и пришли в упадок рисовые плантации. В тот же день были получены сообщения из Александрии о прибытии туда судов ал-бейлика, а это против обыкновения, так как суда ал-бейлика выпускаются лишь после прибытия риса. Затем прибыл следовавший за ним на другом галиоте Ахмад-паша — вали Джидды, а за ними вслед прибыло другое судно с большим количеством зерна. Его разгрузили в гавани и пустили в переработку на сухари. По этой причине в Каире было много пересудов.

10-го (9.V.1786) сухопутным путем прибыли татары 518, а [160] морским путем капуджи 519, привезшие послания, которые прочитали в диване в четверг 12-го (11.V. 1786). Они содержали требования присылки задержанной дани и скорейшей отправки положенного для Мекки и Медины зерна и денежных сумм за предыдущие годы. В них содержалось также порицание за то, что [во время хаджа паломники] не посетили Медины. Послания содержали угрозы. Для отправки фуража и зерна, [находящегося] на складах, был назначен тридцатидневный срок. По этому поводу среди людей умножились разговоры и пересуды. Разнесся слух о прибытии в порт Александрию других судов и [о том], что Хасан-паша капудан-паша 520 также прибыл в Александрию в сопровождении войск для руководства военными действиями.

В этом же месяце прибыл му'аллим дивана Александрии, бежавший оттуда ночью. Затем Ибрахим-бей послал на Фараонову плотину к Мурад-бею, побуждая его прибыть [в Каир]. Он направил к нему 'Али Агу — катходу чаушей, му'аллима Ибрахима ал-Джаухари, Сулаймана Агу /106/ ал-Ханафи, Хасана — катходу ал-Джарбана Хасан-эфенди Шакбуна, бывшего катиба счетоводов, нынешнего эфенди дивана. Мурад-бей прибыл во вторник, не завершив работ по восстановлению плотины, хотя было затоплено некоторое количество судов, барок, железных якорей и бревен, забранных у их владельцев без оплаты. Мурад-бей [также] обложил селения многими поборами, но все это пошло прахом, без всякой пользы.

Эмиры созвали в доме Ибрахим-бея диван. Они посовещались относительно разрешения дел.

Тем временем зерно и пшеница перестали появляться на пристанях и площадях, и цены на них повысились. На рынках стали воздерживаться от продажи хлеба, а пекарни оказались на замке. Салим Ага вскрыл склады, извлек оттуда зерно, избил лавочников и торговцев пшеницей, запретил им повышать цены. [После этого] на рынках появились пшеница и хлеб, положение улучшилось и толки прекратились.

В том же месяце раджабе произошло много пожаров, [и даже] два пожара в одну и ту же ночь: один из них в ал-Аз-бакийе, а другой в нашем квартале в ас-Санадикийе 521. Пламя вспыхнуло в лавке человека, изготовлявшего сундуки. Она была полна древесины и окрашенных сундуков. Находилась она у торгового двора работорговцев. Пламя охватило древесину, и та за один час вся запылала. Огонь стал задевать окна домов — живущие здесь, взволновавшись, стали сносить [лавку], обливать ее водой. Вали доставил сюда рабочих, и те потушили пожар. [161]

В этом месяце произошел также следующий странный случай. Некая женщина почувствовала влечение к шейху, находившемуся в состоянии экстаза. Имя его — 'Али ал-Бакри. Он пользовался признанием среди простонародья, уверовавшего в него. Он высокого роста, бритый. Расхаживал он босым и нагим, а иногда надевал сорочку и такийу. Эта женщина стала следовать за ним, сопровождая его целыми днями. Она носила покрывало, что мешало ее рассмотреть. Вместе с шейхом она входила в дома, подымалась в гаремы, где женщины, уверовавшие в нее, подносили ей подарки деньгами и одеждой. Носились слухи, что шейх своим взором приобщил ее к своей благодати, вселил в нее свой экстаз, и она стала святой, проникнувшись в высокой степени его экстазом.

Она открыла свое лицо, стала носить мужскую одежду и по целым дням сопровождала шейха. За ними обоими следовали подростки и малолетние, простонародье. Те, что уверовали в них обоих, также снимали с себя одежду и, пританцовывая, двигались вслед за ними. Говорили, что кто-то [попробовал] упрекнуть шейха и эту женщину [по поводу их поведения], но сам оказался обращенным шейхом — стоило тому лишь только коснуться человека рукой, как тот сам становился святым. Положение осложнилось — толпа их последователей из подонков и низов все увеличивалась. На рынках они стали расхватывать все, что им попадалось. Шествие их сопровождалось шумом и гамом. Если шейх усаживался на каком-либо месте, то все останавливались. Люди напирали друг на друга, стремясь взглянуть на шейха. Женщина же подымалась на кровлю лавки или какое-либо возвышенное место и начинала говорить нелепости и непристойности то по-арабски, то по-турецки. Люди ее слушали, целовали ей руки, [испрашивая] у нее благословения. Некоторые же посмеивались, а некоторые произносили лишь: “Аллах, Аллах!”. Другие призывали к порядку, а некоторые говорили: “Не препятствуйте им ни в чем”. Так на протяжении некоторого времени шейх продолжал шествовать с шумом и гамом.

[Однажды шествие] вступило в переулок у Байт ал-Кади 522, расположенный у Байн ал-Касрайн. Здесь жил некий служивый по имени Джа'фар Кашиф. Взяв шейха, он ввел его в свой дом вместе с женщиной и другими одержимыми. Усадив шейха за еду, он изгнал остальных людей, а женщину и других одержимых взял под арест. Шейху он дал возможность свободно удалиться. Арестованную же им [162] женщину и других он избил, сделав им внушение. Женщину он отправил в больницу (маристан), в отделение для умалишенных. Остальных одержимых он освободил, после того как они раскаялись и пообещали изменить поведение, одев одежду. Наутро все это вызвало большие разговоры. Женщина же продолжала оставаться в больнице, пока в дальнейшем не произошли события и она вышла на свободу, став уже сама по себе святой [в глазах] уверовавших в нее людей, [главным образом] женщин. /107/ На поклонение к ней, на празднование дня ее рождения приходили толпами.

В этом же месяце из Сирии получены известия о распространении там сильной эпидемии чумы, а также о засухе и росте цен.

Во вторник 2 ша'бана (31.V.1786) Салим Ага после полудня подъехал к мечети султана Хасана ибн Калауна у Сук ас-Силаха. Сюда доставили работников, чтобы открыть заделанные ворота мечети, а это большие ворота со стороны Сук ас-Силаха. Разрушили недавно возникшие здесь лавки у нижней части ворот и сооружения в их центральной части. Со времени закрытия этих ворот прошел пятьдесят один год. Причиной закрытия явилось побоище, во время которого было убито одиннадцать эмиров в доме Мухаммад-бея Дафтар-дара в (11)49 (1736-7) году. В памяти это событие связывалось с данным местом. Открытие ворот явилось результатом переговоров между жителями района и агой. Открыть ворота было необходимо потому, что молящиеся испытывали затруднения: для того чтобы добраться до мечети, надо было пройти через ворота Баб ар-Румайла 523. Это значило сделать лишний крюк, из-за чего не поспевали в эту мечеть ко времени начала службы. Причины закрытия ворот исчезли и были забыты. Сулайман-бей испросил у Ибрахим-бея и Мурад-бея разрешения на то, чтобы вновь открыть эти ворота, и, получив его, сделал это. Сулайман-бей навесил большую железную дверь, построил к ней лестницу. Он построил также мастабы. Ему удалось привлечь к этому внимание [эмиров] и добиться необходимых средств. Ежедневно он являлся сюда, непосредственно руководя работами. Он осуществил задуманное. Почистили стены и мраморную облицовку. И мечеть предстала вновь в своем [прежнем] виде, после того как она была недоступной [столько времени]; молящиеся ее переполнили, сюда стали приходить из отдаленных мест.

В пятницу 5-го этого месяца (3.VI.1786) умер Мустафа-бей ал-Муради ал-Маджнун. 20 ша'бана (18.VI.1786) усилились ложные слухи об отправке в Александрию войск и [163] прочего. В субботу 5 рамадана (2.VII.1786) из Стамбула прибыл некий ага с посланиями о скорейшем выполнении требования, о них упоминалось выше.

Эмиры ночью поднялись в цитадель для переговоров с пашой, и было тут сказано многое. Мурад-бей заявил: “Мы вам ничего не должны, кроме того, что числится за нами по счету, дайте нам отсрочку до конца рамадана, тогда мы подсчитаем все то, что [осталось] за нами, и выплатим”.

Тем, кто прибыл в Александрию, Мурад-бей послал сказать, чтобы они возвращались туда (в Стамбул), откуда приехали, в противном же случае: “Мы не сделаем нужных приготовлений к отправке хаджа и не выплатим сумм, положенных для Мекки, ничего не выплатим, и это последнее слово”.

Тем временем Ибрахим-бей пытался задобрить и умилостивить каждую из сторон. Затем договорились, что составят представление от имени оджаков и шейхов, упомянув в нем, что эмиры раскаиваются и что впредь они больше не будут выходить из подчинения и оказывать противодействия, не будут вершить произвол и злоупотребления и не станут больше пренебрегать своими обязательствами. Друг перед другом они дали обещание выплатить проценты капудан-паше, везиру и паше Джидды, а это составляет сумму в триста пятьдесят кошельков. На том порешили и разошлись по домам. В понедельник Ибрахим-бей, собрав шейхов, оповестил их об этом соглашении. Они стали составлять представления: одно, адресованное Порте, другое — капудан-паше, с просьбой об отсрочке до получения ответа и, наконец, паше Джидды, находившемуся в Александрии. Наутро доставили послания от Ахмад-паши ал-Джаззара, в которых тот сообщал о [готовящемся Портой против Египта] военном вторжении и? предупреждал о необходимости соблюдать осторожность. Получены были также вести о прибытии [турецких] судов в Александрию и Дамиетту. Волнение усилилось, пошли толки и пересуды.

В тот же день Салим, ага мустахфазан, объехал все базары, оповещая греков, турок и судовых воинов 524, чтобы они выехали в свои страны и что те, кто по истечении трех дней останутся, будут перебиты.

В тот же день Ибрахим-бей и Мурад-бей договорились о том, чтобы послать в Розетту Лачин-бея и Мустафу-бея для осуществления надзора и для сговора с бедуинами племени ал-Ханнади 525. Они должны также потребовать от Ахмад-паши — вали Джидды отправиться в Каир для следования к месту своего назначения. Эмиры отправились в четверг 10 [164] рамадана (7.VII.1789). В эту ночь, после вечерней трапезы, Ибрахим-бей поехал к Мурад-бею и провел у него час, затем оба они поднялись верхом в крепость. Сюда же поднялись /108/ шейхи, явившиеся по вызову эмиров. Это были шейх ал-Бакри, шейх ас-Садат, шейх ал-'Аруси, шейх ад-Дардир, шейх ал-Харири. Они встретились с пашой и представили ему проекты обращений, [адресованные высшим сановникам Порты]. Некоторые из этих представлений были составлены шейхом Мустафой ас-Сави, их одобрили, а составленные другими шейхами предложили изменить. Мурад-бей в эту ночь проявлял полное повиновение паше. Он целовал полу его одежды и колени. Он умолял пашу, говоря: “Мы отдаем себя под ваше покровительство, отведите от нас [надвигающиеся] события. Мы будем выполнять свои обязательства, приведем в порядок дела [по управлению страной], восстановим прежнее положение, приведем его в соответствие с ранее установленными законоположениями”. Паша сказал: “Можно ли верить искренности ваших слов?” На это Мурад-бей ответил: “Заверяют вас в этом я, шейхи и знать”.

В ночь на воскресенье 13-го этого месяца (10.VII.1786) получены сообщения о прибытии Хасан-паши капудана в Александрию в четверг (7.VII.1786) после полудня. Он прибыл в сопровождении большого количества судов. Беспокойство и тревога усилились. Дело с составлением обращений завершили и отправили их сопровождать силахдара паши, гонца из татар и одного агу. Каждому из них вручили по тысяче реалов. Они отправились в тот же день.

Тогда же сообщили о том, что шейхи бедуинов ал-Ханна-ди и ал-Бухайри 526 отправились в Александрию, встретились там с Ахмад-пашой ал-Джиддави, который облачил их в жалованную одежду и дал им денег. Точно так же [он одарил] жителей Даманхура.

В тот же день была получена садака 527 от Мулая Мухаммада — правителя Марокко. Дары были распределены среди бедняков мечети ал-Азхар, хранителей усыпальниц, святых, между шейхами муфтиев, между шейхами ал-Бакри, ас-Садат и теми, кто причислял себя к потомкам 'Омара 528. Это распределение было произведено по спискам, составленным с ведома паши.

Во вторник прибыл Мустафа Чорбаджи — в прошлом паша сарраджей Мурад-бея, а в настоящее время — сардар порта Розетты. Вот чем было вызвано его прибытие. Некий капудан в сопровождении большого количества солдат прибыл в Розетту. Он явился в дом упомянутого, сардара и [165] передал ему письмо от Хасан-паши, адресованное эмирам Каира, с приказом направиться к нему с этим посланцем. Вот почему и приехал Мустафа Чорбаджи. Назначение письма — внести некоторое успокоение.

В этом же месяце эмиры договорились о том, чтобы направить к Хасан-паше группу улемов и [представителей] оджаков. В состав посылаемых были назначены шейх Ахмад, ал-'Аруси, шейх Мухаммад ал-Амир, шейх Мухаммад ал-Ха-рири, а со стороны оджаков — Исма’ил-эфенди ал-Халвати, Ибрахим Ага ал-Вардани. Вместе с ними отправился Сулай-ман-бей аш-Шабури. Вместе с представителями послали сто кулей кофе, сто кантаров сахара, десять кип индийской одежды и отрезы, алоэ, амбру и прочее. Отправившись в пятницу 28 рамадана (25.VII.1786), посланцы встретились с Хасан-пашой, поговорили с ним, справились о его намерениях и цели [прибытия], заверили в полном повиновении [эмиров], их послушании, в отсутствии какого бы то ни было противодействия с их стороны, об их отходе от того, что было в прошлом и вызывает [теперь] сожаление. Они упомянули о положении подданных и возможных дурных и гибельных последствиях смуты.

В субботу в Каир прибыл тюфекджийе-паша, присланный Хасан-пашой. Он отправился к Ибрахим-бею, вместе с которым принял вечернюю трапезу. Он облачил Ибрахим-бея в “соболью шубу и передал ему послания. Тюфекджийе-иашу сопровождал Мухаммад-эфенди Хафиз — представитель Ибрахим-бея, направленный эмирами за некоторое время до этого для сбора сведений о положении дел.

После того как тюфекджийе, просидевший у Ибрахим-бея часть ночи, отправился в отведенное ему помещение, явился 'Али Ага — катхода чаушей. Вместе с Ибрахим-беем в шесть часов утра они поднялись в крепость к паше, а затем возвратились.

Наутро тюфекджийе, сопровождаемый Хафизом, возвратился [к Хасан-паше]. А приезжал он с тем, чтобы привезти с собой Ибрахим-бея — амир ал-хаджжа, [но] Ибрахим-бей не захотел поехать. Тюфекджийе заявил также: “Его превосходительству [Хасан-паше] стало известно, что вы готовитесь к войне, устанавливаете пушки, делаете другие [приготовления], но что касается меня, то я ничего такого не заметил”. Ибрахим-бей возразил: “Боже упаси, чтобы мы стали воевать против представителя нашего султана или бы восстали против него — подобное невозможно”.

Тюфекджийе сказал: “Вы послали /109/ заявление паше о [166] том, что раскаиваетесь в своих действиях, совершенных в, прошлом, и отказываетесь от этого на будущее, но в то же время вы направили своих эмиров грабить деревни, требуете с них огромных налогов, и в том числе спрашиваете с них кофе ардаббами, хотя вам известно, что кофе завозится лишь, из Йемена”. Ибрахим-бей заявил: “Это донесение интриганов”.

[Между тем] всего лишь два дня спустя после покаянного заявления Лачин-бей и Мустафа-бей отправились в мухафазу 529 и обложили население поборами. Они сожгли селение-Вардан. Это довело жителей до отчаяния, они отправились в лагерь Хасан-паши и пожаловались на случившееся сними. Паша стал их успокаивать и выдал им фирман об освобождении их от налогов на протяжении двух лет. Вот по этому случаю и был послан тюфекджийе, чтобы выразить порицание эмирам и сделать им внушение. Но это ни к чему не привело.

В ту же ночь Салим Ага отправился на улицу Баб аш-Ша'рийа и арестовал ал-Хафиза Исхака как преступника из простолюдинов. Салим Ага отправился с ним в Булак, но Мустафа-бей ал-Искандарани нагнал их и возвратил его (преступника).

В понедельник стало известно, что в среду 16-го числа (13.VII.1786) Хасан-паша прибыл в Розетту. Он направил шейхам и старшинам бедуинских племен различные фирманы, написанные по-арабски. На дорожные издержки посланцев, доставивших эти фирманы, потребовали лишь по тридцать пара. Но все это было лишь уловкой, рассчитанной на привлечение сердец. Тому же служили и россказни о том, что будет установлен [поземельный] налог, не превышающий семи с половиной пара с феддана 530. Услыхав это, люди очень обрадовались, в особенности феллахи. Утверждали также, что будет положен конец тирании и в правлении [Египтом] будут следовать установлениям дефтера султана Сулаймана 531 и тому подобное. Не имея представления о правлении турок, люди склонились на их сторону и отвернулись от мамлюкских эмиров и [тем самым] ускорили их устранение.

Из числа посланных фирманов, вот копия фирмана, направленного бедуинам Аулад Хабиб 532. “Этот благородный фирман, предписаниям которого надлежит следовать и который должен быть уважаем, исходит от дивана господина великого везира, почитающего порядок, обладающего высокими помыслами, защитника притесненного перед притеснителем, [167] господина нашего могущественного Хасан-паши Гази — главнокомандующего всем победоносным флотом Великой Порты, да будет он еще более возвеличен в его высоком звании. Шейхам бедуинов Аулад Хабиб селения Даджва 533, да хранит его всевышний Аллах! Ставим вас в известность, что до нашего господина султана — да пошлет ему Аллах победу! — дошли сведения о царящем в Египте произволе и притеснениях, чинимых над бедным людом, и [о том], что [чаша терпения] народа переполнилась. [Султан заявил], что причиной тому является вероотступничество Ибрахим-бея, Мурад-бея и их свиты. Хатт-и-шарифом 534 его величества господина султана — да поддержит его Аллах! — мы были назначены во главе победоносных войск флота отправиться [в Египет], чтобы положить конец тирании упомянутых и отомстить им. Победоносные сухопутные войска точно так же намечены к отправке [в Египет] под началом командующего, назначенного нашим господином его величеством султаном — да пошлет ему Аллах победу!

И вот 16 рамадана (13.VII.1786) мы прибыли в порт Александрию, затем в Розетту. Мы направляем вам этот фирман, с тем чтобы вы прибыли и встретились с нами. Затем вы возвратитесь в свои родные места довольными и радостными, если того пожелает всевышний Аллах!

Как только вы получите этот фирман, вы должны будете поступать в соответствии с ним и опираясь на него.

Предупреждаем, чтобы опасались оказывать нам противодействие. Вот что мы имеем вам сообщить”.

Между тем беспокойство эмиров возросло. В ту же ночь они собрались в доме Ибрахим-бея и устроили совет по поводу неожиданно обрушившегося на них события. Они договорились воспользоваться начинавшимся подъемом вод Нила, расширить разлив его, [чтобы прервать пути сообщения], и открыто оказать противодействие [турецким войскам]. Они решились на войну. Договорились о том, чтобы подготовить войска во главе с Мурад-беем, которые отправятся в район Фувва, чтобы перерезать [туркам] дорогу. Они отправили к Хасан-паше послания о том, что готовы произвести подсчет [своего долга] и выплатить требуемое, [если Хасан-паша] возвратится восвояси, и тогда они (эмиры) станут на путь повиновения. В противном же случае они будут воевать против него, и это их последнее слово.

Затем эмиры в течение вторника и среды собрали барки и переправили снаряжение и сухари. Затем [собрали] вещи и обстановку из своих больших домов и переправили их в свои [168] небольшие дома у мечетей Хусайна /110/, аш-Шанавани 535 и у ал-Азхара.

Эмиры запретили иллюминации и обычные по случаю рамадана празднества. Распространение тревожных слухов и разного рода толков достигло высшего предела. Предписания эмиров не получали поддержки и не выполнялись.

Цены на зерно снизились, так как эмиры пустили в продажу зерно со складов. Как говорится: “Несчастье одних людей служит на пользу другим”.

В четверг 24-го (21.VII.1786) Мурад-бей и уезжавшие с ним эмиры отправились в район Булака, раскинули здесь свои палатки, а ночью переправились в район Инбабы — они развернули здесь свой лагерь.

В качестве сопровождающих Мурад-бея были назначены Мустафа-бей ад-Даудийа по прозвищу ал-Искандарани, Мухаммад-бей ал-Алфи, Хусайн-бей аш-Шифт, Иахйа-бей, Сулайман-бей Ага, 'Осман-бей аш-Шаркави, 'Осман-бей ал-Ашкар. После захода солнца Ибрахим-бей отправился к; эмирам и стал их подбадривать, а затем он возвратился. Эмиры оставались в Инбабе в течение пятницы [в ожидании завершения] подготовки к выступлению отрядов. Мурад-бей забрал полностью деньги, сухари и прочее, предназначенное для нужд хаджа, даже суммы, посылаемые в Мекку во время хаджа. В ту же ночь послали к паше 'Али Агу — катходу чаушей и Сулаймана Агу ал-Ханафи, чтобы потребовать у него деньги, полученные от Мустафы-бея — амир ал-хаджжа и переданные паше; тот выплатил их полностью.

В субботу 26 (23.VII.1786) Мурад-бей уехал из Имбабы. Он заставил отправиться с ним салам одаси-пашу 536, чтобы тот служил посредником между ними и капудан-пашой.

В ночь на понедельник 28-го отправился также Мустафа-бей старший, чтобы присоединиться к Мурад-бею.

Во вторник ночью из Розетты возвратились шейхи и их сопровождавшие. Они прибыли после ужина в Булак и провели там ночь, а утром отправились по своим домам.

Шейхи сообщили, что с Хасан-пашой они встречались трижды. Первый раз, когда они приветствовали его, он принял их с почетом, распорядился отвести им помещение к все необходимое для питания во время фитра и сухура 537. На следующий день он вызвал их к себе, [но] был немногословен. Шейх ал-'Аруси сказал Хасан-паше: “О господин наш, население Египта — народ слабый, а дома эмиров перемежаются с домами населения”. Хасан-паша ответил: “Ничего не опасайтесь, так как первое, на что указал мне наш [169] господин султан, — это на [необходимость] хорошего обращения с населением. Он сказал: "Подданные вручены мне Богом, и я вверяю тебе то, что вручено мне всевышним Аллахом"”. В ответ на это шейхи выразили наилучшие пожелания.

Затем Хасан-паша сказал им: “Как это вы позволяете править вами двум рабам-безбожникам и терпите их власть над собой, чинимые ими тиранию и гнет. Почему вы не объединитесь против них, почему вы не изгоните их из своей среды?”

Ему ответил Исма’ил-эфенди ал-Халвати, сказавший: “О государь наш, эмиры составляют сильную, могущественную и сплоченную группу”. Эти слова вызвали гнев паши, который прервал его окриком: “Ты что же, запугиваешь меня их могуществом?” Стремясь поправить [положение], Исма’ил-эфенди добавил: “Этим я хотел сказать, что мы беспомощны, так как их тирания обессилила народ”. Затем паша приказал им удалиться.

В третий раз они встретились с пашой в пятницу после молитвы, когда пришли к нему, чтобы попросить у него разрешения уехать. Паша сказал им: “Завтра я напишу обращение к населению, и вы его прочитаете вслух в мечети ал-Азхар”. На это шейх ал-'Аруси возразил: “Но такое действие невозможно в нынешних условиях”. Паша принял извинение, сказав: “Довольно”. Затем он оставил их на два дня и, написав для них послания, вручил их Сулайман-бею аш-Шабури и приказал уехать. Попрощавшись, они отправились в путь, а послания скрыли.

В конце рамадана Хасан-паша разослал большое количество посланий, которые были адресованы шейхам, каждому в отдельности, упомянув при этом, что они исходят из Стамбула.

Что же касается представлений, посланных эмирами при посредстве силахдара и посланца из татар, то по их прибытии в Александрию Хасан-паша узнал об этом, задержал их и воспрепятствовал их поездке в Стамбул. Он заявил: “Высокочтимым султаном я облачен неограниченными полномочиями во всем, что касается Египта”. Он спросил силахдара: “Эти бумаги, адресованные сановникам Порты, направлены ли они пашой [Египта]?” Тот сообщил, что паша опасался их предъявления. Гнев Хасан-паши против паши [Египта] очень усилился, и он обругал его словами: “Предатель, лицемер”.

Когда же /111/ силахдар возвратился, то поставил обо всем [170] этом в известность пашу, и тогда тот снова направил [обращения] по ранее предназначенным адресам.

2 шаввала (29.VII.1786) разнесся слух о том, что Мурад-бей овладел городом Фувва. Находившийся там отряд бежал, после того как произошло большое сражение. [Говорили, что Мурад-бей] захватил также находившиеся у побережья суда. Затем оказалось, что все это не соответствует действительности. В субботу спустились из крепости с покрывалом Ка'бы 538 и, как обычно, доставили его в мечеть Хусайна. Ибрахим-бей старший и Ибрахим-бей — амир ал-хаджж, равно как и паша, сопровождали процессию до Карамайдана 539. Паша побуждал амир ал-хаджжа поторопиться в организации хаджа, а тот стал ссылаться на трудные обстоятельства, паша же обещал оказать ему помощь.

В воскресенье эмиры распространили ложный слух, подобный первому, [о якобы одержанной победе]. Они проявили показную радость и веселость.

В этот же день Ибрахим-бей приехал к шейху ал-Бакри; поздравил его с праздником. С этой же целью он побывал у шейха ал-'Аруси и шейха ад-Дардира. Он стал разговаривать с ними, держась по отношению к ним очень смиренно, приниженно. Он рекомендовал им поддерживать порядок и в течение этого времени удерживать народ от столкновений и от выступлений. Он очень опасался этого, в особенности когда узнал о фирманах, разосланных пашой шейхам, и а том, что народ о них уже слышал.

В тот момент, когда Ибрахим-бей, выйдя из дома шейха ал-Бакри, собрался сесть на лошадь, началось большое волнение у Биркат ал-Азбакийа 540. И вот что послужило тому причиной: черный мамлюк ударил и ранил человека, сотоварищи которого стали кричать, взывая о помощи. Собралось много простонародья, положение усложнилось — [высохшее дно] озера ал-Азбакийа оказалось заполненным толпой. Все допытывались друг у друга о случившемся и придумывали ложные предположения.

Когда Ибрахим-бей возвратился к себе, то послал тех, кто разогнал бы [сборище] людей и выяснил бы, в чем дело. Стали разыскивать черного мамлюка, но не смогли его найти, тогда взяли потерпевшего, успокоили его, дав ему некоторое количество денег.

Тогда же Мурад-бей затребовал присылки боевого снаряжения и сухарей. Аййуб-бей младший отправился в Старый Каир, а 'Осман-бей ат-Танбурджи — в Булак, они погрузили [на суда] некоторое количество пушек, в том числе пушки [171] ал-Гадбан и Абу Майла. Аййуб-бей болел месяц, не общался со своим гаремом и потел, [а тут] выздоровел за один час.

Понедельник был днем рождения сейида Ахмада ал-Бадави. Шейхи отправились в Булак, чтобы подрядить барки для поездки [в Танту], но их захватили, для того чтобы переправить боеприпасы и пушки, все это погрузили на барки и часть из них отправили.

Во вторник ночью прибыли суда с мамлюками и ранеными. Они сообщили о поражении Мурад-бея и его сопровождавших. В городе распространились вести в подтверждение тому. Возвратились суда с грузом, и [сопровождавшие их] рассказали, что произошло. Когда Мурад-бей прибыл в ар-Рахманийу 541, то Сулайман Ага, Юсман аш-Шаркави и ал-Алфи переправились на восточный берег. Между ними возникли разногласия. Охваченные яростью, некоторые из них возвратились, отступая. Это была первая неудача. [Оставшиеся] продвинулись затем к Махаллат ал-'Алавийин, очистили [это селение] от турок, заняли и овладели им. Они послали к Мурад-бею, требуя у него подкреплений. Он приказал некоторым эмирам переправиться к ним, но те воспротивились, заявив: “Мы не оставим тебя, умрем у ног твоих”. Вне себя от гнева Мурад-бей вместо них направил бедуинов. С этим подкреплением они направились к Фувве, но здесь натолкнулись на [турецкий] отряд, засевший в траншеях.

Продвигаться дальше оказалось невозможным из-за ухабистой дороги, очень узкого моста, большого количества каналов и рисовых полей. В начавшейся перестрелке Сулай-ман-бей, оступившись, упал в канал. Это вызвало смятение, сочли это за поражение, и в панике они стали отступать, охваченные ужасом. Тогда [отряд] бедуинов, повернувшись против них, ограбил их. Войска эмиров переправились на другой берег.

В течение этого времени Мурад-бей обосновался в таком месте, куда по очень узкой дороге мог проехать лишь всадник в одиночку. Ему советовали оставить это место. Охваченные страхом, они придумывали фантастические проекты, которые не переставали отвергать /112/ и принимать на протяжении всей ночи. К исходу ее Мурад-бей приказал отступить. Погрузив свой багаж, они стали безостановочно, беспорядочно отступать. Весть об их поражении разнеслась, и слухи об этом ширились. Народ убежденно усматривал в этом божий перст, а не действие [определенных] факторов.

В этот день в районе ас-Сага возникла тревога, [172] причиной чему послужила попытка черного мамлюка угнать осла некоего ал-маккарийа 542; сбежались погонщики ослов, погнались за мамлюком, началось смятение, сбежались дети. В ал-Ашрафийе, ал-Гурийе, ал-'Аккадине 543 и прочих местах закрыли лавки. Затем последовало разъяснение, что ничего не произошло, и люди открыли их.

В этот же день прибыли раненые мамлюки и беспокойство усилилось. К заходу солнца паша спустился к воротам [крепости] Баб ал-'Азаб. Ибрахим-бей захотел овладеть воротами крепости, но это оказалось невозможным. Паша затребовал к себе кади и шейхов, некоторые из них явились сразу, а некоторые пришли с запозданием — утром. Сейид ал-Бакри провел у паши у ворот Баб ал-'Азаб всю эту ночь, это было ему необходимо. Впоследствии паша похвалил его Хасан-паше, и тот выразил сейиду ал-Бакри признательность, выказал ему свое расположение. По прибытии Хасан-паши в Каир он отправился [в дом сейида ал-Бакри], чтобы приветствовать его, чего по отношению к другим шейхам не сделал.

В среду утром у паши собрались все шейхи, а также труппа членов ояжаков. Над воротами Баб ал-'Азаб по приказу паши водрузили знамя. Чауш [аги] мустахфазан, чауш [аги] 'азабов во главе с капуджи призывали алдашатов и других, сохранивших верность Аллаху и султану, собраться под этим знаменем. Алдашаты, купцы, [торговые] люди Хан ал-Халили 544 и простой народ [откликнулись на этот призыв]. Люди неприметные, слабые, обозленные судьбой, раздетые [или] одетые в одежды, взятые напрокат, вооружившись, заполнили ар-Румайлу и Карамайдан. Мухаммад-паша послал к Хасан-паше, чтобы поторопить его с прибытием [в Каир]. Он сообщил о происшедшем. [Между тем] Хасан-паша намеревался дождаться отправки паломников в хадж и прибытия военной сухопутной экспедиции, но положение и дела потребовали больше не медлить. Что же касается Ибрахим-бея, то он в течение всей ночи занимался переправкой вещей в свои малые дома. Он ничего не оставил [в своем дворце], кроме того, что было в приемной, в которой находился. Побыв здесь час, Ибрахим-бей уехал в Каср ал-'Айни и остался там.

Что же касается амир ал-хаджжа Ибрахим-бея, то, поднявшись к воротам Баб ал-'Азаб, он запросил у паши обеспечения безопасности, и тот прислал ему [соответствующий] фирман и разрешение на доступ к нему. Точно таким же образом к паше обратились Аййуб-бей [173] старший, Аййуб-бей младший — катхода чаушей, Сулайман-бей аш-Шабури, 'Абд ар-Рахман-бей 'Осман, Ахмад Чауш [по прозвищу] ал-Маджнун, Мухаммад Катхода ал-Азнаур, Мухаммад Катхода Абаза, большой отряд турок-мамлюков и солдат, равно как и Ридван-бей Балгийа. Каждый из прибывших просил гарантии безопасности. Если это был кто-нибудь из высокопоставленных эмиров, то, стоя у дверей [Баб ал-'Азаб], он стучался, прося покровительства (аман) 545. Он продолжал стоять до тех пор, пока не получал фирман, гарантирующий ему безопасность и разрешение войти [в крепость], но безоружным. Если же это были люди мелкие, то они продолжали оставаться на [площадях] ар-Румайла или Карамайдан или же рассаживались на мастабах.

Когда закончился сбор всех собравшихся к воротам крепости, появился паша, обнародовавший хатт-и шариф, который прочитали присутствовавшим, а о существе содержавшихся в нем указов и представлений уже упоминалось выше. Требовался еще только арест Ибрахим-бея и Мурад-бея.

Всем же просившим амана безопасность обеспечивалась. Амир ал-хаджж был оставлен на своем посту. Затем облачили в жалованную одежду Хасана Кашифа (из свиты Хасан-бея Касаба Ридвана), его назначили агой мустахфазан. Облачили [также в жалованную одежду] Мухаммада Катходу Азнура, назначив его аз-за'имом 546. Мухаммада Катходу Абазу назначили амин ал-ихтисабом 547.

Спустились в город и объявили о безопасности торговли. Эмиры возвратились по своим домам, за исключением амир ал-хаджжа Ибрахим-бея, так как на этот день паша задержал его у себя.

Собравшемуся [у цитадели] люду позволили отправиться по своим местам, обусловив только их немедленную явку по первому же зову. У ворот [крепости] осталась лишь охрана.

Что же касается Мурад-бея, то он, появившись в Имбабе, провел там этот день, а затем ночью отправился в /113/ Джазират аз-Захаб. Вслед [за ним] в эту ночь выехал Ибрахим-бей. После полудня этого дня [из крепости] спустился ага, обратившийся с призывом к народу стать [на страже] у ворот города.

В этот же день прибыл Сулайман-бей Ага, он запросил покровительства. Ему выдали фирман, гарантирующий безопасность, и он направился к себе в дом. С наступлением четверга [из крепости] спустился капуджи, призвавший народ собраться. На этот раз толпа была намного больше той, что в первый раз, прибыли также жители Булака. [174] Спустившийся [из крепости] ага заявил, что обеспечивается безопасность.

В тот же день, в первой его половине, бывший хазандар Мурад-бея 'Осман-бей отправился к своему господину, [хотя] он и был в числе получивших фирман, обеспечивающий безопасность. Когда он возвратился к себе домой, то взял все необходимое и уехал. Паша узнал о его бегстве, пришел в ярость от такого поступка. Затем паша усомнился в Ибрахим-бее — амир ал-хаджже и приказал ему отправиться к себе домой, но тот уехал в мечеть султана Хасана, где и остался. Паша послал ему распоряжение направиться к себе в дом, и тот уехал туда.

Утром следующего дня Сулайман-бей, Аййуб-бей старший и [Аййуб-бей] младший отправились к Мадриб ан-Нушшаб. Амир ал-хаджж Ибрахим-бей уехал верхом в “Булак, с тем чтобы захватить верблюдов в ал-Манаха 548, но ему воспрепятствовали солдаты-магрибинцы. Затем Ибрахим-бей отправился к своим сотоварищам, [находившимся] у Мадриб ан-Нашшаб. Узнав об этом, паша направил им фирман с указанием возвратиться, но они прогнали посланца, а фирман изорвали в клочки. Они продолжали сидеть на маста-бах, пока к ним не собрались их отряды, тогда они присоединились к своим собратьям. Это событие вызвало сильную тревогу в городе, где вообразили, что [эмиры] с пушками взберутся на гору 549 и обстреляют крепость. Были и другие опасения.

После пятничной молитвы Ка'ид Ага и 'Али Ага (бывший хазандар Мурад-бея) в сопровождении своих мамлюков и воинов в тарбушах 550, вооруженных ружьями и карабинами с запалами, направились к ар-Румайле. Здесь по ним дали залп из двух пушек. Они отступили к ас-Салибе и спустились к воротам Баб аз-Зувайла, пересекли ал-Гурийю, ал-Ашрафийю, Байн ал-Касрайн. Они прошли ворота Баб ан-Наср. Им предшествовали глашатаи, провозглашавшие безопасность и спокойствие, гарантированные указами Ибрахим-бея и Мурад-бея, исходившие же от паши объявлялись недействительными. Население, услыхав об этом, встревожилось, торговцы закрыли свои лавки. Обеспокоенные люди испытывали сильное затруднение. Стали разноситься слухи. Когда об этом выступлении узнал паша, то [принял меры к] укреплению цитадели, ал-Махмудийи и [мечети] султана Хасана. Он послал военачальников к алдашатам, чтобы призвать их подняться в крепость.

В эту ночь шайки грабителей напали на Кафр [175] ат-Тама'ин 551 и разграбили много жилищ. Несколько человек из них убиты. Дороги, ведущие к Булаку и Старому Каиру, были перерезаны. У Расиф ал-Хашшаб 552 [грабители] раздевали [прохожих] донага. В субботу Ибрахим-бей и Хусайн-бей верхом направились в ал-Манаху, чтобы захватить верблюдов, но магрибинцы оказали им противодействие. Говорят, что эмирам удалось захватить некоторое количество верблюдов. В этот день повсеместно возникали беспорядки.

До захода солнца паша послал к магрибинцам и потребовал к себе купцов магрибинцев. Явившись после вечерней молитвы, они провели ночь у фонтана в середине ар-Румайлы,

Паша настойчиво стал требовать явки [солдат] алдашат, тех, что имеют отношение к оджакам. Ему доложили, что многие из них не располагают необходимым для однодневного пропитания, так как не получают никакой оплаты, и голод является причиной их разброда. Паша вызвал агу мустахфазан и вручил ему четыре тысячи реалов для распределения среди солдат.

В тот же день Мурад-бей переправился из Джазират аз-Захаб. Ибрахим-бей, [в свою очередь], направился в Хелу-ан. Он обстрелял город и поджег его, за то что жители Хелу-ана разграбили одно из его судов.

Когда Мурад-бей переправился на восточный берег [Нила], то послал к Ибрахим-бею и [затем сам] явился туда, чтобы помириться с ним. Ибрахим-бей был зол на Мурад-бея за предпринятые последним военные действия и постигшее его поражение. Все предпринятое Мурад-беем шло наперекор намерениям Ибрахим-бея. По его мнению, надо было, объединив свои силы, сосредоточить их в одном месте, чтобы в случае прибытия капудан-паши можно было [внезапно] исчезнуть, если не окажется возможным противостоять тому или если паша не захочет пойти с ними на мировую. /114/ [Ибрахим-бей полагал, что следовало бы] оставить город на произвол судьбы [предоставив капудан-паше] уехать на родину [ни с чем], после чего эмиры тем или иным путем возвратились бы. Таково было мнение Ибрахим-бея, но Мурад-бей не захотел согласиться и заявил, что это явная трусость. Он занялся приготовлениями к выступлению, подготовкой к военным действиям, но это привело лишь к напрасной затрате средств, провалу и поражению. Все это не имеет какого бы то ни было оправдания. Когда состоялось примирение между Ибрахим-беем и Мурад-беем, их отряды рассеялись по районам, бесчинствуя и насильно отбирая все, что находили на своем пути: верблюдов у водоносов, ослов [176] у феллахов. Некоторые из отрядов оставались в Марма ан-Нушшаб, а некоторые в Булаке. Они ограбили около двадцати судов, стоявших на причале у аш-Шайх 'Осман 553, забрав имевшееся там зерно, масло, овец, финики, мед и растительное масло.

В воскресенье 11-го этого месяца (7.VIII.1786) чинимые ими бесчинства и грабежи в городе повсеместно усилились. Они входили в город толпами и в одиночку. Вступил в [Каир] и Ка'ид Ага. Он направился к дому, в котором жил раньше и где после него поселился Хасан Ага ал-Мутаввали — это дом Касаба Ридвана. Вход оказался запертым. Ка'ид Ага хотел было разбить [ворота] булыжником, но, обессилев, испугался беды. Он направился к другому входу [в дом], со стороны ал-Карбийи 554, но сторож стал стрелять из ружья. Ка'ид Ага в огорчении отступил, грабя каждого встречного. Такого рода поступки продолжались вплоть до полудня этого дня. Горести и страх людей, лишившихся средств к существованию, достигли предела. Крики воров, грабителей раздавались во всех кварталах, они разбойничали среди бела дня.

Ага, вали и мухтасиб, не осмеливавшиеся спуститься в город, оставались в крепости. Все население боялось грабившего сброда. Между тем продовольствия вполне хватало: зерно, сваленное в кучах на хлебных пристанях, было дешево; недостатка в хлебных изделиях не было. В Шалакан 555 прибыли суда капудан-паши. Люди обрадовались, [многие] поднялись на минареты и высокие крыши, чтобы рассмотреть суда на Ниле, но не обнаружили их. Они ожидали [с мучительным нетерпением], напрягая зрение. Во второй половине дня наконец услышали [отдаленные] пушечные выстрелы и ответную стрельбу орудий из крепости. Люди стали радоваться в ожидании чего-то хорошего, и наступило некоторое успокоение. Поднявшись на минареты, люди увидели поблизости от побережья Булака несколько судов и грузовых барж (наксшр). От радости люди громко кричали. А Мурад-бей с группой своих санджаков и эмиров высадился в Булаке, где занялся возведением укреплений в районе ас-Сабатийи 556: привезли на повозках пушки, собрали вязании дров, сучья, корзинки и прочее. [Однако] турецкие суда прибыли до завершения оборонительных сооружений, и эмиры бросили это дело и сразу уехали. Возобновились радостные клики людей, кричали дети, женщины. Повозки из-под пушек разбили.

В тот день эмиры направили шейхам и оджакам письма, чтобы те посредничали в интересах мира. Они писали, [177] что раскаиваются, обещают [полное] повиновение. Эти письма прочитали в присутствии паши, который сказал: “О великий Аллах, сколько раз они уже раскаивались и давали обещания, но напишите им, что ответ последует после прибытия капудан-паши”. Такой ответ и был написан и послан. В ночь на понедельник в Булак прибыл Хасан-паша капудан. В честь его прибытия дали пушечный салют. Обрадованные люди надеялись на что-то хорошее и представляли себе его в качестве махди 557 этой эпохи. Капудан-паша провел ночь на своем корабле, а в понедельник утром 12 шаввала (8.VIII.1786) некоторые из его свиты поднялись в крепость и встретились с пашой. Затем Хасан-паша верхом отправился из Булака и въехал в Каир через ворота Баб ал-Харк. Он подъехал к дому Ибрахим-бея и остался здесь вместе с сопровождающими его подчиненными и своей охраной.

За капудан-пашой следовал шейх Итрим ал-Магриби вместе с группой магрибинцев. Они вошли в дом Йахйи-бея [и заняли его]. Положение прояснилось. Открыли ворота крепости, и находившиеся там отправились по домам. Люди успокоились. Разнеслась весть, что мамлюкские эмиры направились в Верхний Египет дорогой, что за горами. В погоню за ними отправили несколько судов с солдатами на борту. /115/ [Погоня] захватила несколько судов [эмиров] и переправила их в Булак.

Хасан-паша отправил гонца к Исма’ил-бею и Хасан-бею ал-Джиддави с требованием прибыть в Каир,

Тогда же некоторые войсковые группы ограбили несколько домов [мамлюкских] эмиров. Им последовал в этом всякий сброд. Когда об этом узнал капудан-паша, то вызвал к себе вали и ага и приказал им оказать противодействие и убивать тех, кто это делает, даже в том случае, если это окажутся его подчиненные. Затем сам капудан-паша объехал город и убил шесть человек из военных и прочих, у которых обнаружили награбленное. Грабежи прекратились. Затем капудан-паша отправился к воротам Баб Зувайла, пересек ал-Гурийу “ через переулок ал-Харатин 558 и Баб ал-Азхар направился к мечети Хусайна, посетил ее, ознакомился с [работами по изготовлению] покрывала для Ка'бы. Затем верхом же отправился в дом шейха ал-Бакри в ал-Азбакийе. Паша провел здесь час и распорядился, чтобы забили гвоздями дом Ибрахим-бея в ал-Азбакийе, дом Аййуб-бея старшего и дом Мурад-бея. Затем Хасан-паша поехал в Булак и после захода солнца возвратился в свое жилье. К нему тайно явился Мухаммад-паша и они пробыли час наедине. [178]

Во вторник к капудан-паше явились шейхи ал-Азхара и приветствовали его. Для того же пришли и купцы. Они пожаловались ему на тиранию [мамлюкских] эмиров. Хасан-паша дал им хорошие обещания, но извинился в том, что теперь он поглощен делами, связанными с подготовкой хаджа, а времени для этого очень мало и средств не хватает.

В тот же день паша устроил заседание дивана, на котором назначили санджак Хасану-аге мустахфазан. 'Али-бея Черкеса ал-Исма'или восстановили в присвоенном ему во время правления Исма'ил-бея звании санджак-бея. Гайтас Кашифу — приближенному Салих-бея — дали санджак. Точно так же санджак дали Касиму Кашифу — приближенному Абу Сайфа. Отвели санджак и Мурад Кашифу — приближенному Хасан-бея ал-Азбакави. Дали санджак и Мухаммад Кашифу — приближенному Хусайн-бея Кашкаш. Мухаммада — агу арнаутов назначили ал-вали агават (В тексте здесь и далее испорч. мн. ч. агат) ал-джама-лийа 559. Мусу Агу ал-Вали — приближенного 'Али-бея' — назначили агават тюфекджийа. Бакира Агу — приближенного Махмуд-бея — назначили агават мустахфазан, а 'Османа Агу ал-Джилфи назначили аз-за'имом 560 вместо Мухаммада Аги. Когда была закончена Церемония облачения, к [получившим новые назначения] обратился с добрыми словами и предостережением паша. Обращаясь к оджакам, паша сказал: “Придерживайтесь установленных порядков, соблюдайте старые обычаи, не посещайте дома эмиров — санджак[-беев], разве только в случаях [крайней] необходимости. Составьте описи принадлежащей вам [собственности] и [причитающихся вам] сборов, и я запишу это за вами”. После этого все отправились по своим домам.

Ага [объехал город], предшествуемый глашатаем, объявлявшим по-турецки и по-арабски о безопасности приближенных эмиров, затаившихся и скрывающихся. Все это [делалось] в целях пресечения вероломства. [Опасаясь мятежа] и чтобы не дать [сторонникам эмиров] возможности осуществить свои цели, в каждом доме для охраны назначили старшего.

Тогда же Хасан-паша приказал на'ибам 561 судей отправиться в дома эмиров, описать все оставленное [ими] и находившееся там [имущество], положить в одно место в доме и опечатать его. Так и было сделано.

В ту ночь прибыло пять турецких судов, они дали пушечный салют, и из крепости им ответили тем же. [179]

В среду Хасан-паша поехал в Булак. Он был одет в форму дулатов. На голове у него было что-то вроде колпака, сшитого из собольего меха, и одет он был в 'аба 562, обшитую золотом. А до того он выезжал в обычной форме капудана [флота]: верхнее [платье] из тонкого дорогого сукна с шелковой подвеской на груди; на голове — большой тарбуш вроде 'имамы, обернутый красной шалью, на поясе большой кортик, а в руке [он держал тогда] красивый жезл в виде скипетра, разветвленного на конце и олицетворяющего величие.

В тот же день объявили, что сарраджи, феллахи или каввасы 563, оказавшиеся теперь не у дел, должны отправиться по своим деревням. По истечении же трехдневного срока [уклонившиеся от этого] будут подвергнуты наказанию.

В тот же день объявили, что христиане не вправе пользоваться верховыми животными, что они не могут нанимать в услужение мусульман. Им запрещалось покупать невольниц и рабов. Имеющих [рабов] обязывали продать их или дать им вольную. Христианам предписывалось носить установленные для них в свое время одежды с перетягивающими поясами /116/ и аз-зунуты 564.

Тогда же Хасан-паша послал распоряжение кади выявить все [недвижимое имущество] му'аллима Ибрахима ал-Джау-хари, обращенное им в вакфы в пользу монастырей и церквей: поместья, ризки и мулки 565. Это предписание было продиктовано стремлением извлечь деньги и выгоду.

В четверг провозгласили, что на христианское население [распространяется] аман и что не следует подвергать христиан насилиям. Причиной этому явились притеснения христиан со стороны простонародья и черни.

Тогда же участились насилия со стороны [турецких] солдат над ремесленниками, такими, как парикмахеры, портные, над владельцами кофеен, бань и другими. Входит, [к примеру], один из [турецких] солдат к содержателю бани или кофейни или к портному, снимает свое оружие, вешает его и на бумаге или на дверях изображает главную часть [своего оружия]. Тем самым он объявляет себя совладельцем [этого предприятия], который берет его под свое покровительство. Солдат остается здесь сидеть, сколько ему вздумается, а затем он подсчитывает и делит [с хозяином] доход.

Это так у них принято. Каждый причастный к той или иной профессии в своей стране при захвате другой страны отправляется в соответствующее [его специальности [180] заведение] становится его компаньоном. Населению города [Каира] трудно было свыкнуться с такого рода действиями, оно испытывало затруднения, так как не имело представления о таких нравах, не ведая о них.

Тогда же передали Ода-паше охрану городских ворот, придав ему отряд в двадцать-тридцать человек. В тот же день, а это четверг, соответствующий 6 мисра коптского календаря, объявили, что Нил достиг высокого уровня. В пятницу утром Хасан-паша послал своего катходу и вали, и они неожиданно для всех открыли плотину, воды потекли в канал. Из-за [царившего в стране] беспокойства и неустойчивости положения вопреки обычаю [при этом] не устроили никакого празднества, так как опасались нападения мамлюкских эмиров, все еще пребывавших в Хелуане.

В тот же день провозгласили, что шерифы почитаемы и уважаемы, а жалобы с их стороны подлежат рассмотрению [лишь] накиб ал-ашрафа, что относящиеся к оджакам [подсудны] военачальникам соответствующего корпуса, а что касается [остальных] жителей города, то они [подсудны] благородному шари'ату.

В этот же день группа [турецких] солдат, проходившая базаром ал-Гурийа, выкрала из лавок вещи и ткани. Лавочники закрыли лавки; охваченные яростью, они вместе с [оказавшимися здесь] прохожими стали преследовать; [грабителей, которые бежали] по направлению к воротам Баб аз-Зутвайла. Здесь им встретился вали, он задержал трех человек, на руках у которых находились награбленные вещи. Вали и агу [каждого из них] сопровождало по два офицера — соплеменника солдат [грабителей].

Тогда же объявили о том, что каввасам и простому люду запрещается носить кашемировые шали и надевать перстни.

В тот же день схватили трех солдат, изнасиловавших женщин в районе ар-Румайла. Дело о них довели до сведения капудан-[паши], и тот приказал их убить. Этим троим отрубили головы в ар-Румайле, а [еще] троим в разных других местах.

Объявили тогда же о необоснованности [притязаний] солдат на компаньонство в [предприятиях] ремесленников. Каждого из солдат, явившегося с тем, чтобы объявить себя компаньоном, или с тем, чтобы отнять что-либо без всякого на то права, надлежало схватить, избить и со связанными руками доставить к хакиму. Вали, сопровождаемый чаушем, задерживал всех солдат, которых он заставал в банях, кофейнях, изгонял их оттуда, покрикивал на них. Причиной тому [181] [были] жалобы жителей. Когда же отдали [это распоряжение], люди, обрадовавшись ему, успокоились.

В этот же день [египетские] эмиры переправились на западный берег Нила.

В субботу Мухаммад-бей, приближенный Джарфа, был назначен кашифом ал-Бухайры.

Тогда же от эмиров было получено известие о том, что отряд из тысячи бедуинов решил напасть на эмиров ночью, перебить и ограбить их. Однако один из бедуинов отправился к [эмирам] и сообщил им о сговоре. Эмиры, оставив свои палатки, укрылись на расстоянии одного перехода от своего лагеря. Явившиеся бедуины никого не застали в палатках и занялись грабежом. Появившиеся из укрытия эмиры напали на бедуинов, ни один из коих не уцелел и не спасся.

Тогда же объявили, чтобы женщины не засиживались в ювелирных лавках и без нужды не задерживались на базарах.

В воскресенье /117/ устроили диван, на котором Мурад-бея назначили амир ал-хаджжем. Хасан-паша переименовал его в Мухаммеда, заменив имя Мурад, ставшее ненавистным. Он стал подписываться “Мухаммад-бей Хасан”. Следующий за этим день был днем, когда, как обычно на протяжении веков, выступали с махмалем. Это день 17 шаввала (13.VIII.1786).

Во вторник направили шейху бедуинов Ахмаду ибн Хабибу фирманы, возлагающие на него охрану обеих сухопутных дорог от Булака к Дамиетте и Розетте, как это в свое время делалось его предшественниками, но было отменено [во времена 'Али-бея]. О восстановлении было объявлено на побережье в Булаке.

В этот день извлекли вещи, спрятанные эмирами и их приближенными в малых домах. Опечатали помещения, в которых все было оставлено. Учинили обыски и розыски в других местах, чтобы обнаружить припрятанное [эмирами]. Вызвали гафиров 566 и, собрав их, арестовали, для того чтобы они указали места [хранения имущества эмиров] в переулках и внутри кварталов. Привели жену Ибрахим-бея, а это мать Марзук-бея, ее держали под арестом в доме катходы чаушей до тех пор, пока не договорились, что она внесет определенную сумму денег и драгоценности. Это не считая того, что было взято из имущества [Ибрахим-бея], хранившегося у [других] людей. Была вызвана [также] другая жена Ибрахим-бея — Зулайха, у которой забрали диадему из драгоценных камней и прочее. Затребовали также и жену Мурад-бея, но [182] она скрылась. От сейида ал-Бакри потребовали выдачи сданных ему Мурад-беем на хранение вещей, и тот их [тут же] отдал.

В четверг на созванном пашой диване 'Али Агу — катходу чаушей назначили санджак-беем, дафтардаром, шайх ал-баладом и мушир ад-даулой 567. Он стал очень влиятельным начальником, обладающим всей полнотой власти в решении больших и малых дел. Мухаммеда Агу переводчика назначили катходой чаушей вместо упомянутого. Сулайман-бея аш-Шабури восстановили в правах санджак-бея, кем он был в прошлом. Мухаммада Катходу ибн Абаза, мухтасиба, назначили тарджуманом вместо Мухаммада Аги переводчика. Ахмада Агу ибн Милада назначили мухтасибом вместо Ибн Абаза.

В пятницу шейхи отправились к Хасан-паше, чтобы вступиться за жену Ибрахим-бея. В ответ паша сказал им: “Пусть она внесет причитающееся с ее мужа султану, и она избавится от неприятностей”. Шейхи ответили: “Женщины беспомощны, и необходимо быть снисходительными к ним”. Паша возразил: “В течение многих лет их мужья (эмиры) грабят страну и растрачивают достояние султана и подданных. Эмиры выехали из Каира, оставив все добро женщинам. Если они внесут причитающееся за их мужей, то я их оставлю в покое, а в противном случае — буду мучить”. На этом [встреча] закончилась, поднявшись, шейхи ушли.

В тот же день сообщили, что эмиры прибыли в Асйут и что они обосновались там.

В субботу усилились розыски и поиски имущества [эмиров], оставленного на хранение. На рынках глашатаи объявили, что будет казнен каждый, кто хранит какие-либо вещи, принадлежащие выехавшим эмирам, и не заявивший об этом в трехдневный срок. Предъявившие [имущество эмиров] по истечении этого срока подлежат той же каре. Тогда же Хасан-паша потребовал от купцов-мусульман, европейцев и коптов 568 денег взаймы, чтобы ускорить подготовку всего необходимого для хаджа. Выписав [соответствующие] документы, он установил [для сбора денег] срок в тридцать дней. Купцы разверстали [установленную сумму] между собой соответственно состоятельности каждого из них и собрали ее.

В тот же день в Булаке произошло [столкновение, приведшее к смерти] 'Али ибн 'Айада ал-Магриби, — его убил Исма'ил — катхода Хасан-паши.

Тогда же объявили, что женщинам воспрещается ездить [183] на барках, курсирующих по каналу и озерам ал-Азбакийи и Биркат ар-Ратли 569.

Тогда же за подписью Хасан-паши, Мухаммад-паши — вали [Египта], шейхов и [начальников] оджаков направили письма Исма'ил-бею и Хасан-бею ал-Джиддави, с тем чтобы поторопить их с прибытием в Каир.

В воскресенье 25-го (21.VIII.1786) провозгласили, что женщинам воспрещается ходить на базары, тех же, которые после этого дня [появятся там], будут вешать, но это не возымело действия.

Тогда же Хасан-паша вызвал работорговцев (ал-мутарба-зийа и ал-йасраджийа). Он поручил им организовать продажу с аукциона невольниц Ибрахим-бея и других эмиров — белых невольниц, черных и абиссинок. Объявили об этом и собрали их во дворе /118/ дома [Ибрахим-бея]. За бесценок их распродали туркам и их солдатам. Это поучительный пример для размышляющих.

В понедельник также доставили некоторое количество невольниц из домов эмиров и укрытий, где их прятали. Взяли невольниц 'Осман-бея аш-Шаркави из его дома и его наложницу из дома у Майдан ал-Мусалла 570. Ее взяли оттуда судовые воины. Забрали также невольниц Аййуб-бея младшего и тех, что находились в домах Сулайман-бея Аги ал-Ха-нафн. Забрали невольниц и вещи и из домов других эмиров. Окружили некоторые дома у Дарб ал-Мидат, в ас-Салибе, Тулуне 571, Дарб ал-Хаммам, в квартале ал-Матариба 572 и в других кварталах, где было припрятано для сохранения [имущество эмиров]. Часть его и зерно забрали, а остальное опечатали. Доставленных к нему невольниц Хасан-паша распорядился продать. Он приказал также продать детей Ибрахим-бея: Марзука и 'Адилу, грубо обошлись также и с его женой. [Узнавши об этом], шейх ас-Садат поехал к шейху Ахмаду ад-Дардиру, и они послали за шейхами Ахмадом ал-'Аруси и Мухаммадом ал-Харири. Посоветовавшись на этот счет, они поехали в крепость и поговорили с Мухаммад-пашой. Шейхи потребовали от него, чтобы он переговорил с капудан-пашой. В ответ тот заявил: “Я не властен над ним, но вы отправляйтесь к нему с ходатайством”. Шейхи попросили у него поддержки, он пообещал помочь, сказав: “Поезжайте вперед, я же прибуду вслед за вами”. Шейхи явились к капудану, [за ними] прибыл и Мухаммад-паша. Они завели разговор, а шейх ас-Садат сказал: “Твоему прибытию в Египет мы обрадовались, полагая, что ты справедлив и беспристрастен и что наш владыка султан послал [184] тебя в Египет для утверждения шари'ата и подавления тирании. Но это деяние непозволительно: нельзя продавать свободных и женщин, имеющих детей”. Шейх ас-Садат продолжал говорить все в том же духе, и это привело пашу в ярость. Он вызвал эфенди своего дивана и сказал ему: “Перепиши их имена, с тем чтобы переслать [список] султану и известить его об их противодействии указам султана”. Затем, обратившись к шейхам, заявил: “Когда я уеду от вас и султан пришлет другого вместо меня, то вы, увидя его деяния, сопоставите их с теми, что я делал для вас. Ежедневно я приговариваю к смерти группу моих солдат во имя [соблюдения порядка] и из снисхождения [к населению]. Будь другой вместо меня, вы бы увидели, что вытворяли бы воины в домах, на рынках, как обходились бы они с жителями”. Шейхи сказали: “Мы пришли с ходатайством, и наш долг говорить правду”. Они поднялись и ушли от него. С этого времени Хасан-паша невзлюбил шейха ас-Садат, изменил свое отношение к нему.

В тот же день Исма'ил (катхода Хасан-паши) арестовал купца Хаджжа Сулаймана ибн Саси, а также несколько других жителей Тулуна. Исма'ил обязал Хаджжа Сулаймана внести пятьсот кошельков. Тот начал кричать, отговариваясь скудостью своего состояния, но Исма’ил не принял это во внимание и дал ему пощечину. Он настойчиво требовал указанной суммы. К нему обращались [с уговорами] и ходатайствовали до тех пор, пока Исма'ил не снизил сумму до ста кошельков. Хаджж Сулайман возразил, что он располагает лишь тремястами мешками кофе, и ничем больше. Исма'ил послал опечатать его склады. Хаджжа Сулаймана продолжа ли держать под арестом до тех пор, пока не было внесено сто кошельков. Пятьдесят внес Хаджж Сулайман, а остальные [пятьдесят кошельков внесли] жители Тулуна. Причина этого происшествия — Ибн 'Айад — [магрибинцы] его соплеменники. Когда Исма'ил убил в Булаке Ибн'Айада, то, исполненный ярости, на обратном пути он зашел в Хан аш-Шара'иби 573 и, застав упомянутого Хаджжа Сулаймана, сидевшего там вместе с другими купцами, сказал: “Стало известно, что вы сговорились убивать воинов султана. Действительно, Ибн 'Айад убил двух человек из моего отряда. Вам придется внести виру за них в сумме пятисот кошельков. Явитесь с ними завтра, а не то будете убиты все до одного”. На следующий день он поступил с ними так, как об этом уже упоминалось. Все это — крайний предел тирании и несправедливости. [185]

Во вторник 27-го этого месяца (23.VIII.1786) состоялось выступление с махмалем. Его сопровождал амир ал-хаджж Мухаммад-бей ал-Мабдул. Процессия выглядела как обычно, за исключением того, что в шествии не участвовали янычары и 'азабы. Опасались, чтобы они не смешались с турками ('османийа).

Хасан-паша прибыл в медресе ал-Гурийа, чтобы наблюдать за процессией. Он оставался здесь до конца шествия с махмалем. Когда проходили мимо него участвовавшие в шествии [суфийские] ордена, то часть из них остановилась у его окна и прочитала Фатиху. Хасан-паша послал им в бумажном кульке тысячу пара. /119/ Когда же процессия закончилась, собралась огромная толпа, чтобы посмотреть на Хасан-пашу.

Он уехал с небольшой группой сопровождавших его [В этот день] Хасан-паша был одет на манер персидских шахов. На голове у него была корона чеканного золота, конусообразной формы с красивой шелковой подвязкой, унизанной: драгоценными камнями; она прикрывала его уши и брови. На нем была красивая 'аба' из желтой парчи.

В среду объявили, что христиане и евреи, носящие имена пророков — такие, как Ибрахим, Муса, 'Иса, Йусуф, Исхак, — обязаны их переменить. Христиан обязали также доставить еще сохранившихся у них невольниц и рабов. В случае невыполнения этого распоряжения их дома и [все] другие места, где они живут, будут подвергнуты обыску. Примирившиеся же с этим и [внесшие определенную сумму] денег получат помилование и разрешение на продажу имеющихся у них невольниц и рабов-негров, стоимость которых возьмут себе. Им воспрещалось также брать мусульман в услужение. Христиане привели и продали часть [имевшихся у них невольниц], а других передали своим знакомым мусульманам.

В этот же день прибыл вестник с указом о продлении полномочий паши на новый год. Тогда же в Булак прибыл новый кади.

В четверг Хасан-паша-капудан направил со [своим] катхо-дой Исма'илом часть судовых воинов к бедуинам ал-Бухайры, которые оказались в сговоре с мамлюкскими эмирами. Среди бедуинов [ал-Бухайры] возник раздор, они явились к капудану, и он примирил их, а затем обе группировки вновь нарушив договоренность, возобновили военные действия. Первая группировка прибыла к Хасан-паше с просьбой о помощи. Тогда-то капудан направил Исма'ила-катходу с судовыми воинами на кораблях. Бедуины бежали, а [186] Исма'ил-катхода вместе с теми, кто был с ним, немедленно возвратились в Каир.

В пятницу в конце шаввала в Биркат ал-Хаджж прибыли сухопутные войска под командованием 'Абди-паши и Дарвиш-паши. А амир ал-хаджж с паломниками обосновался в ал-'Адлийе и вопреки обычаю не отправился в ал-Биркат, так как туда прибыли [турецкие войска].

В субботу в начале [месяца зу]-л-ка'да (26.VIII. — 24.IX.1786) паломники отправились из ал-'Адлийи, а 'Абди-паша и Дарвиш-паша переехали туда. Хасан-паша отправился встречать их, и воинские отряды обоих пашей вступили в город. Это смешанные войска. Одежда на них самого неподобающего вида. Солдаты сидят верхом на ломовых лошадях, подобных шатающейся скотине. Хребты лошадей покрыты попонами, напоминающими седла и свисающими на крупы [лошадей]. Некоторые солдаты одеты в высокие черные тартуры 574, похожие на головные уборы дулатов. Другие же носят узорчатые разноцветные тюрбаны, большие широкие тарбуши, обернутые кусками материи, покрывающими головы, а также тарбуши, опрокинутые на куфии 575, что напоминает связку старых башмаков. Солдаты одеты в зунуты и бушуты 576, опоясаны. Вид у них безобразный. Они самых разных вероисповеданий и различных народностей: между ними есть курды, ливанцы, друзы 577 и сирийцы. Однако они не причиняют неприятностей. Если они что-нибудь покупают, то платят по-хорошему, по договоренности. Эту ночь они провели в палатках у Сабил Камайаза 578.

В воскресенье 'Абди-паша и Дарвиш-паша отправились за пределы города в ал-Басатин, прошли они через ворота Баб ал-Вазир 579 и пустыню. Войскам выдали их рацион хлеба, мяса, риса, масла и прочего. В тот же день объявили, что в установленное для этого время христиане обязаны явиться с имеющимися у них невольницами и рабами-неграми. Затем солдаты напали на дома христиан и вывели оттуда большое количество имевшихся там невольниц. Их доставили капудану и отправили на продажу с аукциона. Покупали их главным образом солдаты. Торговля ими стала выгодной. Желающий приобрести невольницу отправлялся в дом и просил то, что ему требуется. Из помещения, находившегося рядом с гаремом, ему выводили напоказ невольниц. Если рабыня или рабыни нравились [покупателю], то появлялся их владелец, купивший их, и сообщал стоимость, говоря при этом: “Я беру такую-то надбавку, не больше и не меньше”. Если цена подходила покупателю, то он [187] покупал невольницу, а нет, то оставлял ее и уходил. Затем положение усложнилось. Вызвали маклеров (даллал) и работорговцев /120/ и по их прибытии попросили у них указаний [относительно дальнейшей продажи невольниц и рабов].

В тот же день капудан собрал у себя архитекторов, для того чтобы узнать у них о тайниках и укрытиях, устроенных ими в домах и в других местах.

В понедельник капудан приказал эмирам и их санджакам и оджакам отправиться приветствовать 'Абди-пашу и Дарвиш-пашу. Первыми отправились санджак-[беи] в сопровождении своих приближенных и своих отрядов, за ними последовали оджаки. Приветствовав ['Абди-пашу и Дарвиш-пашу, встречавшие] возвратились из ал-Басатин. И тех и других — всех было много.

Во вторник 4-го числа этого месяца (29.VIII.1786) 'Абди-паша явился к капудану, приветствовал его, а затем поднялся в крепость и поздоровался с наместником Мухаммад-пашой, а затем отправился в свой лагерь в ал-Басатин.

В тот же день дома христиан, отправившихся сопровождать [непокорных] мамлюкских эмиров, обложили суммой в семьдесят пять тысяч реалов, которые и поделили [между их семьями].

В тот же день предписали также составить опись всех домов и дворов христиан и тех, кто ими владеет, и чтобы все это было занесено в реестры. Установили примерную плату в год, чтобы выявить, что им приносят их владения. Христиан обложили также пятьюстами кошельками, разверстав эту [сумму] подушно, что оказалось большим бедствием для тех из них, кто несостоятелен. Говорят, что засчитали им по сорок реалов за каждую взятую рабыню.

Христиан обложили также джизйей 580 по одному динару с каждого лица, содержащего семью, как бы беден ни был человек. Это сверх джизйи, взимаемой диваном.

В четверг Мухаммад-паша созвал диван, на котором облачили в жалованную одежду Мустафу Агу, назначив его представителем Порты. Мустафа Ага — приближенный Хасана Аги, который [в свою очередь] входил в свиту 'Османа Аги, в свое время бывшего представителем Порты. Со времени 'Али-бея эта должность была вакантной.

Тогда же доходы с пошлин, взимаемых таможней с [ввозимых] пряностей, и доходы со скотобойни передали в пользу корпуса янычар, как это было встарь. Их лишили этих доходов во время правления 'Али-бея.

'Абди-паша и Дарвиш-паша из района ал-Басатин [188] переместились в Каср ал-‘Айни на берег Нила и обосновались там.

Тогда же капудан-паша выплатил часть ссуды, данной ему купцами. Он погасил взятое им у купцов-европейцев, частично возместил взятое у купцов-магрибинцев и пообещал покрыть все полностью. В тот же день капуданом был арестован один из монахов-христиан, у которого был изъят припрятанный у него христианами сундук.

В тот же день был арестован [некий] солдат. В доме его, расположенном у Хуш Кадам 581, изъяли два больших закупоренных сосуда, каждый из которых при помощи [специальных] приспособлений несло по восемь человек. Об их содержимом ничего не известно.

В пятницу шейх ас-Садат устроил прием для Хасан-паши у усыпальницы своих предков в ал-Карафе.

В этот же день прибыл гонец от Исма'ил-бея с письмами от упомянутого. В них сообщалось, что он прибыл в Джирджу, с тем чтобы там обосноваться и охранять этот район до тех пор, пока будут отправлены туда войска. В случае же нападения мамлюкских эмиров он рассчитывает дать им отпор и разбить их. А если возникнут военные действия, он и состоящие при нем приостановят [эмиров] и предупредят поражение.

В субботу капудан арестовал му'аллима Васифа. Его бросили в тюрьму, избили. От него требовали денег. Этот Васиф — известный мубашир, писец казны. Он в курсе всех доходов и расходов. В его распоряжении [находятся] копии дафтаров рузнаме 582. Его память хранит все вплоть до мельчайших деталей. Он знает по-турецки. В воскресенье 9-го числа этого месяца (3.IX.1786) арестовали некоторых женщин му'аллима Ибрахима ал-Джаухари, укрывшихся у Хасан Аги — катходы 'Али-бея, бывшего амин ал-ихтисабом. Женщины указали тайники, из которых извлекли золотые и серебряные вещи, утварь, седла и прочее.

В понедельник в махкаме обсуждался вопрос о пошлинах, взимаемых таможней с [ввозимых] пряностей. Это в связи с тем, что в предыдущем году, когда паша (правитель Египта) находился еще в Александрии, Ибрахим-бей (шайх ал-балад) взял с купцов большую сумму в счет того, что должно было поступить паше. По прибытии паши [в Каир] купцы выплатили ему остаток того, что с них причиталось, но паша потребовал сумму полностью. /121/ Купцы все оттягивали, уговаривая пашу подождать с этим до прибытия их судов. Когда же в начале рамадана этого года суда прибыли, то [189] паша, вызвав купцов, предъявил им свои требования, а они все оттягивали, отделываясь отговорками. А все из-за того, что они боялись Ибрахим-бея, опасались вызвать его недовольство. Ибрахим-бей, по своему обыкновению, просил купцов не говорить паше, что требуемая им сумма уже выплачена ими. Ибрахим-бей держал себя по отношению к купцам с большой предупредительностью. Но под давлением паши купцы все же вынуждены были заявить, что Ибрахим-бей уже получил с них те суммы, которые требует с них паша. [А в свое время] Ибрахим-бей говорил купцам: “Мне необходимы теперь же эти деньги, а паша не будет торопить вас, впоследствии же я возмещу ему эту сумму, но пока не говорите ему, что я взял ее”. Выведенный из терпения паша стал жаловаться Ибрахим-бею на проволочки купцов. Тогда Ибрахим-бей направил посыльных из своей гвардии к купцам, которые заявили им: “Выплатите паше требуемое им”. Когда же купцы явились по этому поводу к Ибрахим-бею, то он, заискивая перед ними, говорил: “Купите мне жизнь, кутите меня самого” — и не переставал осыпать их ласковыми словами. Он добивался того, чтобы купцы уплатили эту сумму вторично, [на этот раз] паше. А купцы медлили, они опасались, что он насильно принудит их к уплате.

А тем временем произошли упомянутые события: прибыл капудан, а Ибрахим-бей вместе со своими братьями и остальными эмирами, потерпев поражение, уехали. Когда положение прояснилось и наступило некоторое спокойствие, паша послал к купцам, требуя упомянутую сумму, а она состайля-ла сорок четыре тысячи французских реалов. Тогда-то паше разъяснили действительное положение дела, что еще до прибытия паши в Каир купцы выплатили эту сумму Ибрахим-бею. Паша рассвирепел, он сказал: “А кто же приказал вам это? Меня не заставят отступиться, я непременно востребую положенные мне налоги полностью”. Купцы затем отправились к Хасан-паше просить у него совета. Тот велел им прибегнуть к шари'ату. В воскресенье собрались в махкаме. Паша, со своей стороны, послал в махкаму представителя в сопровождении нескольких членов оджаков. Явились купцы, заполнившие помещение. Они потребовали присутствия улемов, но [последние] не явились и в этот день. Окончательного решения не было принято.

На следующий день явились купцы, прибыли улемы, но не было представителя паши. Купцы предъявили документ — квитанцию с печатью Ибрахим-бея. Этот документ свидетельствовал, что [требуемая пашой] сумма была выплачена [190] 12 ша'бана, т. е. в тот период, когда Ибрахим-бей был кай-макамом и представителем паши. Купцы предъявили также фетвы, [подтверждающие, что их платеж был осуществлен надлежащим образом]. На вопрос, [адресованный] улемам, те ответили так: “Ввиду того, что паша прислал Ибрахим-бею фирман, которым он назначил его своим каймакамом и вакилем вплоть до своего прибытия, то действия Ибрахим-бея должны рассматриваться как исходящие от самого паши. Купцы должны быть освобождены от ответственности перед пашой, которому надлежит предъявить свои требования Ибрахим-бею. Претензии же паши к купцам лишены законного основания”. Кади составил [в соответствии с этим] приговор и направил его паше. В [махкаме] признали притязания паши несостоятельными и высказались против них.

В четверг наметили к отправке значительное количество судов с вооруженными командами, и они пустились в путь вслед за ранее отправленными. В пятницу в Булак прибыл Ахмад-паша — вали Джидды, который [все это время] находился в порту Александрии. Его встречали 'Али-беи ад-Дафтардар, катхода чаушей и арбаб ал-хадам 583. Сопровождаемый ими Ахмад-паша направился в район ал- 'Адлийи и расположился там во дворце.

В субботу Хасан-паша, 'Абди-паша и Дарвиш-паша отправились в дом шейха ал-Бакри в ал-Азбакийе по его приглашению. Они погостили там до послеполуденного времени. Шейх ал-Бакри вручил им дары и подношения. Гости прибыли сюда на судах по каналу.

В воскресенье Хасан-паше доставили служилого по имени Рашван Кашиф. Он [был] из числа мамлюков Мухаммада Абу-з-Захаба. Хасан-паша приказал отрубить ему голову. После казни голову повесили напротив ворот его дома. Говорят, что причиной тому было вот что: во время событий Рашван Кашиф находился в Джирдже. Когда его сотоварищи оставили [Каир], он явился сюда, запросив аман, ему гарантировали безопасность, и он продолжал находиться в Каире вплоть до этого времени. А затем он решил бежать в Верхний Египет. Он отправился туда верхом, но был задержан стражей и доставлен к Хасан-паше, который приказал его обезглавить. Говорят также, что кроме этой была и другая причина.

В тот же день было получено послание от военачальников флотилии, в котором они сообщали, что произошло /122/ сражение между ними и эмирами, [обосновавшимися] в Верхнем Египте. В этом столкновении [войска эмиров] были [191] обстреляны из пушек [с суши] и ядрами судовых орудий. Они оставили свои позиции и заняли другие, у Джаббаны. Асйут оказался во власти обеих группировок. Побережье же его [из-за обстрела] на всем протяжении стало недоступным для судов.

С другой стороны, [турецкие войска] также оказались разъединенными островом, мешавшим их сближению. Для наглядности на большой бумаге изобразили план расположения позиций, который также был доставлен гонцом.

В тот же день в цитадели устроили диван, на котором Касим-бей Абу Сайф был назначен вали Джирджи и главнокомандующим отрядов, предназначенных сопровождать 'Абди-пашу и Дарвиш-пашу. Другие санджаки, предназначенные для отправки в поход, — это санджаки 'Али-бея Черкеса ал-Исма'или, Гайтас-бея ал-Мусайлихи, Мухаммад-бея Кишкиша и пятьсот человек из оджаков. Стали готовить [эту экспедицию] к отправке.

В понедельник 17-го числа этого месяца (11.IX.1786) в Булак прибыл ага из Стамбула. Он не знатный эмир, — конюший. Им доставлены [фирманы] о назначениях и одежды почета в ответ на сообщения о происшедших событиях и уход эмиров. Ага мустахфазан и другие должностные лица отправились его встречать. Хасан-паша, 'Абди-паша, Ахмад-паша ал-Джиддави, Дарвиш-паша, начальники санджаков и оджаков, кади и шейхи поднялись в крепость. Из Булака ага торжественной процессией в сопровождении должностных лиц и оркестра отправился в крепость. За ним несли в свертках одежды почета. Послания в шелковых свитках держали на груди.

Когда ага показался в дверях дивана, то паши и эмиры поднялись навстречу ему. Затем началось чтение указов. Первым было зачитано послание, адресованное Хасан-паше. Оно содержало восхваления и возвеличения Хасан-паши, выражение признательности за все сделанное им и его успешную политику. [Послание заканчивалось] советами хорошо обращаться с подданными, снабжать [базары] убойным скотом и зерном. В этом же [послании] в обращении к Исма'ил-бею и Хасан-бею их побуждали к тому, чтобы отомстить восставшим эмирам, и подтверждали необходимость их истребления. После чтения послания извлекли одежду почета, специально предназначенную Хасан-паше. Это была соболья шуба, желтый кафтан с обшитыми золотом рукавами и сабля с рукояткой в драгоценных камнях. Хасан-пашу облекли в эти одежды, и он опоясался саблей. [192]

Затем было прочитано другое письмо, предназначенное Мухаммад-паше Йакуну — вали [Египта]; в нем содержалось и обращение к кади, улемам, эмирам и оджакам. Все они восхвалялись. Письмо содержало те же предписания и те же указания, что и предыдущее послание. Затем Мухаммад-паша облачился в предназначенную ему одежду почета, состоявшую из шубы и кафтана.

Прочитанное третье письмо предназначалось Ахмад-паше — вали Джидды. Оно было составлено в тех же самых выражениях, что и предыдущие. Ахмад-пашу облачили в жалованную одежду — шубу и кафтан.

Четвертое письмо было адресовано 'Абди-паше и было того же содержания. 'Абди-паша также облачился в одежду почета.

Пятое письмо — Дарвиш-паше — было таким же, что и предыдущие. Дарвиш-паша одел предназначенную ему одежду — меховую шубу [типа] банши 584 из двух полотнищ.

Было прочитано также письмо, адресованное 'Али-бею ад-Дафтардару, — оно содержало похвалу по поводу его полного и своевременного повиновения и последовательности [в этом].

Затем был прочитан фирман-сан 585, предназначенный амир ал-хаджжу, относительно хаджа.

Вся [церемония] завершилась лишь после полудня. По поводу ее дали многократный пушечный салют. Затем присутствовавшие вошли во внутреннее помещение и в течение часа говорили между собой. Затем они разъехались по домам на своих лошадях. Это был многолюдный и торжественный диван. Никогда еще не было дивана, который происходил бы в присутствии пяти пашей.

В среду 19-го (13.IX.1786) паша устроил диван, на котором назначили санджак Бакиру, а он — ага мустахфазан. 'Осман Ага ал-Вали был назначен агой мустахфазан 'вместо Бакира. В пятницу 'Али Исма'ила Кашифа из приближенных Кишкиша паша назначил вали вместо упомянутого 'Османа Аги. Паша утвердил Ахмада-эфенди ас-Сафа'и на занимаемой им должности рузнамджи. Паша было хотел передать эти обязанности другому, но это оказалось невыполнимым. В этот же день прибыл Ибрахим Кашиф, присланный Исма'ил-беем и Хасан-беем. Он сообщил /123/ об их скором прибытии. Они остановились к востоку от Аулад Иахйа и просили разрешения остаться здесь до прибытия войск, чтобы присоединиться к ним. Хасан-паша не хотел было дать на это согласие. Напротив, он торопил их с приездом в Каир, [193] чтобы встретиться с ними, а тогда бы [Исма'ил-бей] возвратился из Каира. Но Хасан-паша отказался от этого намерения и предложил им дожидаться прибытия войск в месте своей стоянки.

Сообщили, что эмиры Верхнего Египта продолжают оставаться на побережье Асйута у устья канала. Здесь они вырыли траншеи, установили пушки, чтобы барки и суда [турок] оказались под обстрелом. А войти в канал можно лишь бичевой из-за силы течения и неблагоприятного для судов направления ветра.

В тот же день 'Али-бей Черкес ал-Исма'или отказался выступить в поход. Ему дали отставку, а вместо него назначили Хасан-бея Ридвана.

Расходы на отправку войск обеспечил Хасан-паша. Он выдал каждому эмиру по пятнадцать тысяч реалов, а членам оджаков семнадцать тысяч.

'Абди-паша также выдал содержание своим войскам по пятнадцать пиастров 586 на каждого воина. Отряды дулатов взбунтовались. Собравшись наскоро, они выступили к ал-'Адлийе, требуя отправки на родину. Как только они стали покидать город, среди населения возникла паника: не представляя себе, что произойдет в дальнейшем, люди закрывали лавки.

Узнав о мятеже, Хасан-паша выступил во главе своих войск, чтобы разгромить мятежников. Вместе с Хасан-пашой выступили и египетские части. 'Абди-паша направился на соединение с войсками Хасан-паши у Каср Каймаз 587. Ахмад-паша ал-Джиддави также находился здесь. Он постарался умилостивить Хасан-пашу. Послали к дулатам; чтобы умиротворить их, повысили оплату каждого дулата до сорока пиастров — те изъявили повиновение. Хасан-паша и 'Абди-паша возвратились восвояси до захода солнца.

Утром этого дня Исма'ил Катхода с отрядом отправился в Верхний Египет водным путем. Тогда же, к утру четверга, изъяли зерно из складов восставших эмиров, а также из домов Аййуб-бея старшего, Ахмада — аги ал-джамалийа, Сулайман-бея Аги и других.

В тот же день конфисковали в домах эмиров разного рода вещи. Один из служилых в пылу спора обругал своего слугу, ударил его и выгнал из дома, не уплатив жалованья. Слуга явился к Хасан-паше и заявил, что его хозяин хранит сундук, наполненный золотом, принадлежащий отсутствующим эмирам. Хасан-паша направил к хозяину слуги группу солдат, которые забрали сундук и принесли его [194] Хасан-паше. Имели место и другие случаи такого же рода. В пятницу вскрыли дом му'аллима Ибрахима ал-Джаухари. Все обнаруженные здесь вещи распродали. А было здесь много мебели, драгоценностей, сосудов и так далее.

В субботу 'Абди-паша и Дарвиш-паша выступили [из Каира] и развернули свои лагеря у ал-Басатин, чтобы отправиться в поход. В этот же день 'Али-бей ад-Дафтардар уехал в Булак. Он открыл амбары и отправил зерно на фураж и в переработку на сухари.

В воскресенье через глашатаев объявили, что не находящиеся у дел турки, солдаты и подчиненные [мятежных эмиров] обязаны возобновить свою службу у эмиров, [оставшихся в Каире].

В понедельник 'Абди-паша и Дарвиш-паша оставили свои лагеря у ал-Басатин [и отправились в поход]. Эмиры и санджак-беи на их месте развернули свои лагеря.

В этот же день из Сирии прибыл высокопоставленный паша из эмиров Шин Оглу. Он прибыл в сопровождении примерно тысячи солдат. Этот паша в тот же день направился со своим отрядом к ал-'Адлийе. Во вторник отряд этого паши вступил в Каир, а сам паша через Баб ал-Ваэир отправился в ал-Басатин.

В тот же день по наущению [некоторых лиц] проникли в запертый дом Аййуб-бея старшего, из которого унесли много разного рода вещей. Так же обошлись и с домом му'ал-лима Ибрахима ал-Джаухари. Это высокий дом, пришедший в ветхость. Он принадлежал сыну му'аллима Ибрахима ал-Джаухари, который умер около двух лет тому назад. После его смерти в знак траура разрушили лестницу, ведущую в дом, и он был заброшен вместе со всем содержавшимся в нем. Поднявшись, унесли отсюда /124/ много разных вещей из обстановки, позолоченной утвари, золотых ваз, фарфора и тому подобного. Это доставили Хасан-паше, который [распорядился] продать все. Продажа шла на протяжении многих дней.

В тот же день Хасан-паша приговорил к смерти двух воинов 'Абди-паши, проявивших неповиновение. Они были схвачены, доставлены к нему, и он приказал убить их, что и сделали, казнив их напротив ворот [его дома].

В четверг эмир Шин Оглу со своим отрядом отправился в Верхний Египет.

В субботу 18 зу-л-ка'да (12.IX.1786) объявили, что по пятницам воспрещаются торжественные процессии с барабанным боем по случаю обряда обрезания мальчиков. [195] Причиной тому то, что Хасан-паша, будучи в мечети Му'айада у Баб аз-Зувайла, в то самое время, когда хатиб стал произносить хутбу 588, услышал сильный шум и тревожный бой барабанов. На вопрос: “Что это?” — паше сообщили, в чем дело. Тогда он приказал запретить в такое время эти [торжества].

В начале [месяца зу-]л-хиджжа (25.IX. — 23.Х.1786) разнеслись вести и слухи о том, что между обеими группировками произошло сражение и что отряд войск [эмиров] Верхнего Египта прибыл к Исма'ил-бею просить обеспечения безопасности.

Во вторник 2 зу-л-хиджжа (26.IX.1786) в Каир прибыл ра'ис ал-куттаб 589 Файдаллах-эфенди. Он отправился к Хасан-паше, который принял его с почетом, сразу с первой же встречи почувствовав к нему расположение. Затем Файдаллах-эфенди поднялся в крепость, чтобы посетить также Мухаммад-пашу. Из крепости он направился в специально для него отведенный дом. Затем он переселился в дом, расположенный в крепости у дворца Иусуфа.

В четверг прибыл ага [Порты]. Он доставил фирман, подтверждающий полномочия Мухаммад-паши в качестве вали [Египта] на новый год. Из Булака ага направился в ал-'Адлийу. Его встречали должностные лица, дафтардар, аги мустах-фазан, аги 'азабов, начальники оджаков. Ага въехал в Каир через ворота Баб ан-Наср в окружении большого кортежа, пересек город и направился в крепость. В субботу было объявлено, что все дела, по которым уже состоялись судебные решения, не могут возбуждаться заново. Причиной этого было то, что люди стали подымать большое количество дел.

В тот же день купцам-магрибинцам возвратили взятые у них взаймы деньги. Это был последний оплаченный заем.

В среду 10 зу-л-хиджжа (4.Х.1786) был праздник 'Ид ал-адха 590. В этот день из Верхнего Египта было получено сообщение о сражении между обеими группировками. Из мамлюкских эмиров в этом сражении погибли Юмар — кашиф аш-Шаркийи, Хасан Кашиф и Сулайман Кашиф. Войска погрузились на суда, а эмиры возвратились в свои лагеря. Хасан-паша был недоволен затяжкой событий. Он хотел до наступления зимы решающего сражения, которое привело бы к пленению главных зачинщиков мятежа, с кем он бы явился к своему господину. [Это надо бы успеть] до того, как снизится уровень вод Нила, что воспрепятствует передвижению турецких судов. Из опасения спада воды [196] Хасан-паша запретил открыть каналы, как это принято делать, после праздника Салиба, — каналы Абу-л-Минджа, Му'из и Каранийин 591. [Спад воды] затруднил бы передвижение больших судов.

В тот же день прибыл посланец из Стамбула. Он привез указ. Хасан-паша потребовал к себе Мухаммад-пашу-вали [Египта], тот приехал из крепости. У Хасан-паши устроили диван, на котором прочитали послание. В нем предписывалось умножить усилия для ускорения наказания восставших, их истребления, конфискации имущества и наказания тех, кто взял его на хранение и не заявил об этом. Указ предупреждал о недопустимости бездействия и нерадивости. Этим же указом предписывалось также взыскать фа'из 592 за три года в виде возмещения.

В тот же день приехал Ибрахим-бей Кишта ал-Исма'или со своей женой и гаремом Исма'ил-бея. Все они поселились в доме у Биркат ал-Азбакийа.

В четверг 8-го этого месяца (2.Х.1786) в Каир прибыл 'Осман-бей Топал ал-Исма'или. Он направился к 'Али-бею ад-Дафтардару и вместе с ним — к Хасан-паше. Отвечая на вопросы последнего, 'Осман-бей сказал, что войска нуждаются в боеприпасах и что им необходимо выплатить содержание. [Он отметил], что в войсках 'Абди-паши из-за невыплаты денег возникли волнения, что там тяжелое положение. Эмиры Верхнего Египта, сказал он, поднялись в направлении Тахты 593.

Хасан-паша распорядился поспешить с отправкой войскам сухарей и всего необходимого им. 'Осман-бею он приказал доставить для выплаты воинам сумму в двести семьдесят кошельков. В воскресенье 21-го этого месяца (15.Х.1786) упомянутый 'Осман-бей уехал, и вслед за ним отправили /125/ суда с грузом сухарей и масла.

В четверг 24-го этого месяца (18.Х.1786) Ахмада Чауша ал-Маджнуна назначили катходой мустахфазан.

В последние дни месяца 'Абди-паша переправил в [Каир] письмо, полученное им от эмиров Верхнего Египта. Это был их ответ на адресованное им послание. Он был написан по-турецки, и вот его содержание: “Вы называете нас неверными и язычниками, тиранами и мятежниками, но мы, благодарение всевышнему, исповедуем единобожие и являемся верными мусульманами, мы совершали хадж в Мекку. Вы несправедливо считаете нас безбожниками. Мы не мятежники и не изменники. Мы оставили Каир не из-за слабости или трусости, а повинуясь султану и его представителю — [197] он приказал так поступить, чтобы улеглось волнение и чтобы избежать кровопролития, он обещал нам свое посредничество в интересах сохранения мира, — поэтому мы и ушли. Мы не хотели направить против вас оружие. Мы оставили свои дома и женщин, полагаясь на честь султана, но как вы обошлись с нами! Вы разграбили наше имущество, наши дома, обесчестили наших женщин. Вы распродали наших детей и вольноотпущенников, вы обесчестили наших жен — матерей наших детей. Эти деяния беспримерны даже для стран неверных. Вы не довольствовались этим, а направили ваши войска нам вслед, чтобы изгнать нас из страны, принадлежащей Богу. Вы угрожаете нам численным превосходством, но сколько раз по воле Аллаха малочисленные силы брали верх над количественно превосходящими силами [противника]. Воистину боеспособность египетских войск — порождение войны, и [слава об их] храбрости разнеслась по различным странам. Время за нас. Вам надлежит в ваших же интересах оставить [нашу землю], которую вы захватили при помощи неверных; они стали господствовать в ней, подобно тому как это имело место в Крыму, Видине 594, Измаиле 595 и так далее”. Письмо было составлено в подобных выражениях — то грубых, то почтительных! Они перемежались со стихами Корана, цитатами из хадисов, поговорками и так далее.

'Абди-паша ответил эмирам, дав им отпор, и приписал составителю послания безграмотность и тому подобное, на изложение чего потребовалось бы много времени. Завершился год, богатый удивительными событиями.

Что же касается того, кто умер в этом году, то умер выдающийся ученый, проницательный и тонкий исследователь, наш шейх Мухаммад ибн Муса ал-Джанаджи по прозвищу аш-Шафи'и, хотя он принадлежал к маликитскому толку. Он был одним из самых редких, выдающихся и прославленных шейхов своего времени. Был он самым близким учеником шейха ас-Са'иди, у которого стал чтецом Корана и помощником в занятиях. В числе его учителей также шейх Халил ал-Магриби, сейид ал-Балиди. Он посещал занятия шейха Иусуфа ал-Хифни, а также занятия шейха ал-Маллави. Шейх Мухаммад усовершенствовался в науках умозрительных и традиционных. Он детально изучал известные тексты, такие, как ал-Мугни Ибн Хишама 596, ал-Ушмуни, ал-Факихи 597, ас-Са 'да и другие. У некоторых греческих ученых он превосходно изучил этимологию, математику, алгебру. [Он изучил] Шубак Ибн ал-Ха'има у шейха Хусайна ал-Махалави и прославился в этом благодаря последнему, составив послания. [198]

Шейху Мухаммаду принадлежит ценное исследование о соответствии и соотношении; разного рода монет. Это исследование свидетельствует о его выдающихся и глубоких познаниях в математике, таких, как извлечение корней, нахождение неизвестного, о его исключительных способностях в этом и действиях с дробями, в делении и так далее. Он также был мастером вопросов раздела наследств и передачи наследств нераздельно, [действия над различными] величинами, [составления] балансов, в чем он был единственным бесподобным знатоком. Шейх Мухаммад является автором комментариев к тексту ал-Хураши. В них он подытожил все прочитанное и воспринятое им у своих учителей. Если бы собрать эти комментарии воедино, то они составили бы очень большой и весьма ценный труд. Он оставил и другие комментарии на имевшиеся у него книги. Составлял он разного рода исследования по различным отраслям знаний. Ему принадлежит комментарий к комментариям на ал-'Ака'-ид 598, но он не успел закончить его. На эту тему он оставил свыше 'восьмидесяти куррас.

Многие известные современные ученые оказались его учениками. Занятия у него посещали такие выдающиеся улемы, как шейх Мухаммад ал-Амир, шейх Мухаммад 'Ара-фа ад-Дасуки, покойный шейх Мухаммад ал-Банани. В 1076 (1665-6) году с ним встречался мой покойный отец, /126/ и с тех пор он постоянно поддерживал с нами наилучшие отношения. Частично я изучал у него Коран.

Он переписывал для моего отца книги небольшого формата, и его добрые отношения и общение с нами не прерывались вплоть до самой его смерти. Я посещал его занятия по ал-Маллави, ал-Муслиму, Шарх ас-Самаркандийа фи-л-исти'арат 599, Шарх ал-Катр ал-Факихи. Эти занятия в ал-Азхаре собирали множество слушателей. Его занятия специально по математике, которые он вел дома, были отрадой. Он был человеком с очень хорошим характером, воспитанным, скромным, без высокомерия, не придавал значения знатности происхождения, не судил по тому, кто во что одет: в роскошную или грубую одежду. Он сам ездил на своем ослике в Булак за ячменем, сам навьючивал его на животное и затем взбирался на него. Он сам относил на голове блюдо с тестом для выпечки в пекарню. Был он отзывчив и отправлялся [с ходатайствами] по делам своих собратьев.

Когда Мухаммад-бей Абу-з-Захаб построил напротив ал-Азхара свою мечеть, то шейх Мухаммад был назначен смотрителем книгохранилища [новой мечети] — представителем [199] Мухаммада-эфенди. Он совмещал эту должность с преподаванием, подобно другим назначенным шейхам. Во время отсутствия его замещал брат — шейх Хасан. [Последний] копировал текст [тех или других] частей Корана и выполнял это прекрасным почерком и с большой быстротой. При этом он продолжал беседовать с различными лицами, не допуская ни малейших ошибок.

Шейх Мухаммад [свою жизнь посвятил] обучению других, он шел праведным путем и пользовался поэтому уважением и признанием своих современников. Умер он в преклонном возрасте 27 джумада II (27.IV.1786) от чумы. Отпевали его в ал-Азхаре при большом стечении народа, а похоронили на кладбище ал- Муджавирин.

Умер также добродетельный имам, выдающийся ученый, знаток хадисов сейид Мухаммад ибн Ахмад ибн Мухаммад Афдал Сафи ад-Дин Абу-л-Фадл ал-Хусайни по прозвищу ан-Наджжари. Родился он приблизительно в 1160 (1747) году. Обучался у многих выдающихся шейхов того времени. Совершенствовался он в науках умозрительных и традиционных. В 1173 (1759-60) году он отправился в Йемен. Здесь он прослыл наперсником сейида 'Абд ар-Рахмана ибн Ахмад ал-Ба'идида. Сейид Мухаммад изучал у него право и хадисы. Затем он переехал в Забид и занимался у ученого шейха Мухаммеда ибн 'Ала' ад-Дина ал-Мизджаджи по различным отраслям знания, равно как и у сейида Сулаймана ибн Йахйн и у других, а затем совершил хадж. [В Мекке] он посетил шейха Мухаммада ибн 'Абд ал-Карима ас-Самма-на, встречался с ним, почувствовал склонность к его ордену, полностью приобщился к нему и был посвящен в его члены. Сейид Мухаммад уехал затем в Янбо 600, где остался на некоторое время. Жители Янбо полюбили его. В Каир он приехал в 1182 (1768-9) году. Познакомившись с местными улемами, он в неторопливых, спокойных обсуждениях совершенствовал знания. Из Каира он отправился в Верхний Египет и некоторое время жил в Джирдже, где имел несколько учеников. В [11]87 (1773-4) году он возвратился в Каир. Отсюда он уехал в Иерусалим, где ему был оказан прекрасный прием. Он посетил ал-Халил 601. Жители города полюбили его и женили его.

В [11]88 (1774-5) году он опять приехал в Каир, где его встретили все почитатели (хаваса), затем уехал в Набулус, где познакомился с шейхом ас-Саффарини, который некоторое время занимался с ним. Этот шейх полюбил его и дал ему иджазу на ведение занятий от своего имени. [200]

Сейид Мухаммад придерживался ханбалитского толка и так усовершенствовался в этом учении в Набулусе, что очень хорошо излагал его. В высшей степени ясно и со всей доказательностью он отвечал на задаваемые ему вопросы. В этом городе ханбалиты составляли большинство, поэтому он пользовался большим авторитетом и признанием.

В [11]90 (1776-7) году он вновь приехал в Каир и возобновил знакомство с нашим шейхом сейидом Муртада, которого знал по одному из прошлых приездов. Это было время, когда упомянутый наш шейх находился в зените своей славы. Он приобщил сейида Мухаммада к своему делу, приблизил его к себе. Сейид Мухаммад являлся на занятия к сейиду Муртада в Шайхуне, а тот его усаживал перед собой и давал присутствовавшим указание слушать его (Мухаммада). Благодаря такому возвеличению сейид Мухаммад стал широко известным. Он провел год в Каире в викале в ал-Джамалийе. Его часто упоминали среди знатных благодаря прославлению его нашим упомянутым шейхом и тому, что он побуждал их оказывать сейиду Мухаммаду почет. Его одаривали подарками, состоявшими из одежды и других вещей.

Затем он решил отправиться в Набулус. Все поспешили к нему с дарами, деньгами и всем тем, что необходимо в пути. Проводили его с почетом. Сейид Мухаммад уехал в Набулус, а оттуда в Дамаск. Улемы этого города [многое] позаимствовали у него, выразили свое уважение /127/ и признали его заслуги.

Сейид Мухаммад был прекрасным человеком, преисполненным всяческих добродетелей. Он был авторитетом в области хадисов, его познания были столь всеобъемлющими, что трудно назвать того, кто мог бы превзойти его в этом, за исключением разве нашего шейха [Муртада]. Он постигал науки с поразительной легкостью и быстротой, умел талантливо излагать их и блестяще цитировал [все относящееся к] законоведению и хадисам.

Возвратившись в Набулус, он отсюда вместе с семьей отправился в ал-Халил, где намеревался осесть, но здесь не удалось обеспечить подобающего ему положения из-за стесненных обстоятельств и бедности жителей этого селения. В ша'бане он вновь возвратился в Набулус и умер там на рассвете 27 рамадана этого года (24.VII.1786) от чумы, проболев один день и одну ночь. Его похоронили в Заркийе, поблизости от могилы шейха ас-Саффарини. Люди скорбели и очень печалились о нем. Научное [развитие] в этом городе [201] прервалось с его смертью. Да будет милостив к нему Аллах и да вознаградит его райским блаженством!

Умер также почтенный законовед, именитый, высокоодаренный и выдающийся ученый сейид Наджм ад-Дин ибн Салих ибн Ахмад ибн Мухаммад ибн Салих ибн Мухаммад ибн 'Абдаллах ат-Тимурташи ал-Гази, ханифит. В Каир он прибыл приблизительно шестнадцати лет. Он посещал занятия шейхов того времени, совершенствовался в науках умозрительных и традиционных. Затем его охватило стремление к земным благам, и он занялся торговыми делами.

Уехав в Стамбул, он вступил там в число судейских. По возвращении в Каир он занял должность наиба судьи в Абйаре, что в [провинции] ал-Мануфийа. Он ведал также надзором за управлением вакфами. На'ибом в Айбаре он пробыл свыше десяти лет, покупая эту должность каждый раз, как только она оказывалась незанятой. Выполняя свои обязанности, он стал инспектировать вакфное имущество давнего происхождения и мечети, пришедшие в ветхость, а также отчетность тех, кто наложил свои руки на доходы с них и [приписанных им] земель. Это стало источником наживы для него. Затем сейид Наджм ад-Дин возвратился в Каир и купил себе большой дом в Дарб Кирмиз [в квартале] Байн ал-Касрайн. Он покупал мамлюков, рабов и невольниц, но продолжал прибедняться. Он приобщился к знати, стал именитым и ездил на прекрасных лошадях.

Од всегда носил с собой тексты Танвир ал-абсар. Часто просматривая их, он на полях записывал редко встречающиеся случаи в области правовых вопросов.

В 1186 (1772-3) году он был назначен на'ибом кади Каира, благодаря чему повысились значение его и именитость. [Пользуясь своим положением], он стал придумывать разного рода [выгодные] дела на основе свидетельской присяги и всего прочего.

В [11]92 (1778) году сейид Наджм ад-Дин поехал в Стамбул, возвратился оттуда, а затем в [11]99 (1784-5) году опять уехал [в Стамбул], где встречался с Хасан-пашой по делам Египта. Он облегчил [последнему разрешение] вопроса о Египте и его эмирах. Он утвердил Хасан-пашу в решимости предпринять поход в Египет и, сопровождая его, прибыл вместе с ним в Александрию.

Между ним и Ну'ман-эфенди — кади Александрии существовала скрытая вражда, поэтому Наджм ад-Дин стал интриговать против него, в результате чего Хасан-паша сместил Ну'мана-эфенди. а Наджм ад-Дин был назначен на его [202] место. Бывший кади, опасаясь покушения на свою жизнь, бежал в Розетту. Сейид Наджм ад-Дин выполнял недолго [новые обязанности] — его разбил паралич и 27 рамадана (24.VII.1786) он умер девяноста лет от роду.

После его смерти Хасан-паше стали ясны его интриги и невиновность Ну'мана-эфенди во всем том, что ему приписывалось. [Хасан-паша распорядился] доставить Ну'мана-эфенди, восстановил его в прежней должности, облагодетельствовал, и тот сопровождал Хасан-пашу во все время пребывания [последнего] в Египте, а затем уехал с ним в Стамбул. Здесь Ну'ман-эфенди был назначен главным астрологом, так как был очень силен в этой науке. Но впоследствии Ну'ман-эфенди был сослан из-за его посредничества перед Салих Агой в пользу мамлюкских эмиров. Об этом мы поведаем в свое время.

Сейиду Наджм ад-Дину наследовал сын Салих Челеби, живущий и поныне, [а также] его мамлюк 'Али-эфенди, который был наибом кади Махаллат [ал-Кубра], Мануфы и других городов.

Умер также благочестивый шейх Ахмад ибн 'Иса ибн 'Абд ас-Самад ибн Ахмад ибн Фатах ибн Хиджази ибн ал-Кутб, сейид 'Али Таки ад-Дин ибн Фаттах ибн 'Абд ал- 'Азиз ибн 'Иса ибн Наджм, ал-Хусайни ал-Халиджи, ал-Ахмади, ал-Бурхани, шериф, известный по прозвищу Абу Хамид, кафир в Бахр ал-Буруллусе 602, он погребен у Рас ал-Халидж, где и родился. Изучив Коран и некоторые тексты, он, возлюбив пути /128/ Аллаха всевышнего, оборвал связи [с людьми], стал отшельником и начал путешествовать, посещая мечети и гробницы святых в установленные дни их рождения. Его маршруты пролегали преимущественно по побережью Бахр Буруллус между Розеттой и Дамиеттой. Передвигался он пешком. При этом ему сопутствовали видения, его взору являлись святые избранники Аллаха всевышнего, и он рассказывал об их дивных делах и обычных чудесах. В пути он в течение определенного времени постился и делал необходимые остановки.

В своих передвижениях по восточным провинциям он встречался с наиболее благочестивыми людьми того времени, сблизился с сейидом Мухаммедом ибн Муджахидом и приобщился ко многим его деяниям. Вдвоем они составляли как бы одну душу и одно тело. Абу Хаммад отличался благородным нравом. В праздники дней рождения выдающихся сейидов ал-Бадави и ад-Дасуки он тратил огромные суммы. Он раздавал пищу и питье прибывающим [на праздник] и [203] нуждающимся в этом. Когда Абу Хамид приезжал в Каир, то отправлялся к верховным улемам, посещая проводимые ими занятия. Те любили его, верили в него, в особенности шейх ад-Думйати, Шамс ад-Дин ал-Хифни и другие.

Абу Хамид был очень привязан к нашему шейху сейиду Муртада. Он составил от его имени Рисала ал-манаши ва-с-сиффин. Для него же он составил комментарий на шейха Мухаммада ал-Бухайри ал-Бурхани — на толкование тем суры Корана Иунус (X). Абу Хамид написал также от его (сейида Муртада) имени самостоятельное толкование на суру Йунус на народном языке, [в котором] прославил сказанное Всевышним.

Это произошло во время совместного [с сейидом Муртада] путешествия, после которого он завершил [составление толкования].

В 1199 (1784-5) году Абу Хамид прибыл в Каир в силу обстоятельств. Он отправился в мечеть Хусайна, где ему постелили на скамье и посидели с ним. У него распухли ноги. Он проболел около месяца. В начале мухаррама этого года (4.XI. — 3.XII.1785) болезнь усилилась. Решив отправиться в Фувва, он приехал в Булак, но едва спустился в барку, как умер, отдав богу душу. Это произошло в день 'Ашура. Его приближенные в соответствии с завещанием доставили его тело в Фувва и, совершив омовение, похоронили в маленькой мечети, поблизости от его дома. Могила его стала местом паломничества.

Умер почтенный и образованный ученый, незаурядный, проницательный, высокоодаренный и красноречивый поэт и прозаик, умный рассказчик — шейх Мухаммад по прозвищу Шабана. Был он замечательным явлением своего времени. Он изучал логику и занимался у лучших ученых этого времени. Но он посвятил себя поэтике и стихотворчеству. В этом он превзошел лучших поэтов своего времени и стал известнейшим среди них, они признали его достоинства. Однако влекло его к высмеиванию больше, чем к прославлению. (…)

/129/ Умер почтенный, уважаемый Ахмад ибн 'Ийад ал-Магриби ал-Джарби. Он из знатных людей Туниса, управлял там диванами и разбогател. Между ним и Исма'илом — катходой Хаммуда (паши Туниса) — возникла вражда. Ахмад ибн 'Ийад был вынужден покинуть Тунис. Погрузившись в барку вместе со своей семьей и детьми, захватив свое имущество, он приехал в Александрию. Капудан-паша, узнав о его прибытии, захотел арестовать его и присвоить его состояние, но Ну'ман-эфенди — кади порта [Александрии] вступился за [204] него, и его оставили в покое, так как кади пользовался расположением капудан-паши. Ибн 'Ийад за посредничество подарил Ну'ману-эфенди тысячу динаров. Это я лично узнал от последнего. Ахмад ибн 'Ийад отправился затем в Каир и обосновался в Булаке на берегу Нила, по соседству с находившимся там нашим домом. Это было в [11]92 (1778) году. При нем был малолетний сын, приблизительно двенадцать белых невольниц высокого роста и редкой красоты. Они носили магрибинские одежды и были так прелестны, что могли бы соблазнить даже святого отшельника. У него было также много молодых мамлюков, все они были красивы, словно были отлиты по одной модели. Они также одевались по-магрибински.

Ибн 'Ийад привез с собой много сундуков. Он жил в Булаке уединенно, изолировав себя от всего остального мира, не выходил из дому, никого из жителей города не посещал. Лишь несколько человек из его соплеменников наведывались к нему. Так он провел в этом доме около восьми лет. В течение этого времени поумирала большая часть его невольниц и мамлюков.

Между тем Исма'ил Катхода, вызвав гнев Хаммуд-паши, сына 'Али-паши, также вынужден был бежать из Туниса. Он приехал в Египет, откуда совершил хадж, а затем уехал в Стамбул, где познакомился с Хасан-пашой. /130/ Исма'ил стал его советником и катходой. Хасан-паша по прибытии в Каир получил от Ибн 'Ийада дар. Катхода Хасан-паши, упомянутый Исма'ил, прибыл вслед за своим патроном. Он не упускал случая восстанавливать пашу против Ахмада Ибн 'Ийада, так как затаил против него сильную вражду Затаенная несправедливость проявляется при силе и утаивается при бессилии. Хасан-паша послал к Ибн 'Ийаду с требованием явиться к нему. Он гарантировал тому безопасность, но Ибн 'Ийад, извинившись, отказался прибыть. На несколько дней его оставили в покое, а затем Хасан-паша потребовал от него денег взаймы, тот отказался дать что-либо и грубо обошелся с посланцем. Последний возвратился к Исма'илу Катходе, находившемуся в то время в Хане аш-Шара'иби, где он собирал деньги с купцов. От сообщения посланца Исма'ила Катходу охватила ярость, в его сердце вспыхнула затаенная старая вражда, которую он вынашивал против Ибн 'Ийада. Исма'ил Катхода сразу же отправился верхом в Булак, вошел в дом к Ибн 'Ийаду и стал его звать. Тот вежливо ответил, но отказался спуститься к нему и закрылся в своем гареме. Он сказал Исма'илу: “Разве мало [205] тебе того, что я оставил из-за тебя Тунис, так ты явился ко мне сюда”. Он стал стрелять из ружья и убил двух человек из свиты Исма'ила. Последний [со своими людьми] поднялся к нему, они напали на него, убили и отрубили ему голову. Исма'ил Катхода хотел также убить его сына, но его мать упала [к его ногам], моля о пощаде. Тогда он его оставил. Тело убитого Исма'ил Катхода распорядился вытащить в переулок и бросить его на проезжую дорогу. Женщин и слуг выгнали из дома и опечатали его. Исма'ил Катхода, перепачканный кровью, возвратился в Хан аш-Шара'иби. Здесь находился ал-Хаджж Сулайман ас-Саси, которого Исма'ил Катхода ударил по лицу, сказав при этом: “Так вот как вы, уроженцы Джербы, ведете себя, воюя против людей государства”. Затем он арестовал его и конфисковал его имущество, как об этом уже было изложено. Говорят:

Время и в спокойствии неспокойно,

Ибо [в спокойствии] оно лишь готовятся к прыжку.

Год тысяча двести первый

(24.Х.1786 — 12.Х.1787)

В понедельник 7 мухаррама (30.Х.1786) в одиночку, [спасаясь от преследования], с закрытым покрывалом лицом в Каир приехал Исма'ил-бей, он явился к Хасан-паше, и тот его хорошо принял — это была их первая встреча. Исма'ил-бей посидел некоторое время, а затем, извинившись, стал прощаться. Тогда паша облачил его в соболью шубу. Исма'ил-бей отправился в дом своего мамлюка — 'Али-бея Черкеса, а это дом Аййуб-бея младшего, и находится он в ал-Хаббанийе 603.

Такое появление Исма'ил-бея объясняется вот чем: в четверг 3 мухаррама (26.Х.1786) у ал-Маншийи 604 произошло сражение с эмирами Верхнего Египта. Это была большая и кровопролитная битва. Потери обеих сторон были значительными. Очень храбро сражались корабельщики мамлюкских эмиров. Турецкие войска вклинились в [ряды] мамлюкских войск, а последние, [в свою очередь, яростно] ринулись в бой, и каждый домогался истребить своего противника. Затем турецкие войска сдали под напором корабельщиков. 'Абди-паша проявил чудеса храбрости, о чем говорили в обеих группировках. Исма'ил-бей был ранен дробью, которая прошла навылет через рот. Обратившись в бегство, Исма'ил-бей бросился в реку и, добравшись до судна, поспешно прибыл в Каир. Он не представлял себе, что произошло после этого. Такое его прибытие и слухи о поражении турок [206] вызвали возбуждение, толки, различные легенды и многочисленные домыслы.

Хасан-паша направил посланцев, чтобы обеспечить прибытие [турецких] войск из Александрии, а также и из Турции. В субботу 12 мухаррама (4.XI.1786 года) прибыл Хасан-бей ал-Джиддави, отряды оджаков и солдат.

Хасан-бей, раненный в руку, отправился к Хасан-паше, и последний оказал ему хороший прием. Хасан-паша облачил его в жалованную одежду, и тот отправился в свой старый дом, а это дом в ад-Да'удийе.

Прибыли также остальные эмиры — санджак-беи. Из них ранен Касим-бей — /131/ во время битвы его ранило в нос. Прибыл также 'Абди-паша — он направился в Каср ал-'Айни и обосновался там. Тогда же приехал гонец-татарин с указом об отстранении Мухаммад-паши от управления Египтом и назначении на его место 'Абди-паши. Мухаммад-паша был назначен пашой Дийарбакира вместо 'Абди-паши. Мухаммад-паша начал переправлять свой багаж в Булак. По суждениям людей, эти перемещения — дело рук Хасан-паши, между ним и [Мухаммад-пашой] — скрытая распря. В понедельник Хасан-паша созвал в своем доме диван, на который собрались эмиры, санджак-беи и шейхи. Хасан-паша облачил Исма'ил-бея в одежду почета, назначив его шайх ал-бала-дом — самый высокопоставленный пост. Паша облачил также Хасан-бея, назначив его амир ал-хаджжем. Затем Хасан-паша обратился к собравшимся со следующими словами: “Вот явился к вам Исма'ил-бей и стал старшим над вами, так укрепите же решимость к борьбе с вашими врагами. Пусть каждый человек сражается за собственный счет”. Собравшиеся хранили молчание, не отвечая [на сказанное]. Лишь Ахмад Джирджи Арна'уд заметил: “Как же воевать без средств, каждому же нужны подчиненные, слуги, скотина”. На это последовал ответ: “Все потребляемое человеком в один день пусть делит на два дня”. Присутствовавшие расходились, подавляя в себе гнев и недовольство. А Исма'ил-бей скрывал свои страдания, причиняемые раной. Его лечил 'Осман ал-Хаммами. Он извлек из шеи Исма'ил-бея шестнадцать осколков брони. Последняя препятствует попаданию пуль в тело, но мелкие осколки ее самой проникли в шею. Сейид 'Осман при помощи приспособления с большим трудом извлек один за другим осколки брони, что было очень мучительно для Исма'ил-бея, а затем лечил его мазями и пластырями, и тот вскоре выздоровел.

Тогда же к Исма'ил-бею явился некий бедуин и сообщил, [207] что соединение войск [мамлюкских эмиров] из Верхнего Египта продвигается по направлению к Нижнему Египту и что их авангарды уже подошли к Бани-Сувайфу. Он сообщил также, что умерли следующие мамлюкские эмиры: Мустафа-бей ад-Да'удийа, Мустафа-бей ас-Силахдар, 'Али Ага — бывший хазандар Мурад-бея и приблизительно пятнадцать эмиров-кашифов. Бедуин сообщил также, что мамлюкские эмиры полны решимости продолжать борьбу.

Во вторник приехал Исма'ил Ага Камшиш, который находился в плену у эмиров в Верхнем Египте. Они освободили его и направили с посланием, в котором предлагали заключить мир и выражали раскаяние по поводу прошлого, если же мирное предложение будет отвергнуто, то эмиры готовы продолжить войну.

В среду Мухаммад-паша спустился из крепости и направился в Булак.

В четверг оповестили, что рядовые [войск] алдашат и мамлюки должны явиться к своему начальству. Все не явившиеся в течение трехдневного срока будут наказаны. Находящиеся же в провинциях также обязаны явиться [в Каир].

Тогда же Ахмад Капудан по прозвищу Хаммамджи Оглу стал собирать оставшиеся на Ниле турецкие барки и грузовые баржи. Он поднялся на них в район Дейр ат-Тин, поблизости от ат-Табаййин. Здесь они стали возводить укрепления, вырыли окопы, куда перенесли часть пушек.

Разнесся слух о том, что 'Абди-паша в этот день водворится в крепости, но он не поднялся туда, а явился к Хасан-паше и имел с ним долгий разговор. Он заявил: “Как же я подымусь в крепость и начну управлять в такое время, когда враги продвигаются по стране и мои племянники убиты в сражениях с ними. Я не поднимусь [в крепость] до тех пор, пока не отомщу или сам не умру”. Сказав это, он поднялся и возвратился в Каср ал-'Айни.

'Омар Кашиф аш-Ша'рави отправился встречать паломников, прибывших Красным морем. Из ал-Джабаля, по установившемуся издавна обыкновению, были получены письма с сообщениями, что обеспечено безопасное и спокойное [продвижение каравана паломников].

В пятницу Ридван-бей Балгийа, Сулайман-бей аш-Шабу-ри, 'Абд ар-Рахман-бей 'Осман разбили свой лагерь у ал-Басатин. Тогда же прибыл в Каир Зу-л-Факар ал-Хашшаб — кашиф ал-Файйума по прозвищу Абу Са'д.

В субботу большая часть эмиров отправилась в ал-Басатин. /132/ Получены сообщения, что эмиры в Верхнем Египте [208] продолжают оставаться в районе Бани-Сувайф. В этот же день Хасан-паша произвел выплату трети содержания войскам. Он выдал Исма'ил-бею двадцать тысяч динаров, Хасан-бею — пятнадцать тысяч динаров, по десять тысяч динаров на каждый санджак, а на каждый оджак четыре тысячи динаров. По поводу умаления их доли янычары потребовали увеличить предназначенную им сумму.

Тогда же Хасан-паша потребовал от купцов предоставления ему займа, сумму которого разверстали между ними. Наименее состоятельным из них это причинило большой ущерб. Многие из них бежали, закрыв свои лавки, склады, заколотив гвоздями свои дома.

Стали отбирать лошадей, мулов и ослов. Оцепляли дома, чтобы захватить скот. Осталось его мало, и он очень вздорожал.

В понедельник Хасан-бей арестовал ранее упоминавшегося Исма'ила Агу Камшиш и приказал его казнить. Тот предстал перед ним с крестьянским плащем на голове. За него вступились оджаки, он был спасен, но оставлен под арестом. Произошло это потому, что Исма'ил Ага тайно доставил некоторым лицам письма [от эмиров из Верхнего Египта]. Это обнаружилось, и с ним произошло то, что последовало. Тогда же Хасан-паша устроил большой диван, на который собрал эмиров и знать. На этом заседании были прочитаны письма, полученные из Верхнего Египта. Они содержали требования мира и безопасности. В них упоминалось, что если 'Абди-паша даст перечень всего захваченного у него в послед нем сражении, то ему обязываются все это возместить. Обратившись к Хасан-бею ал-Джиддави, 'Абди-паша спросил его: “Что ты думаешь по поводу этих слов?” Тот ответил: “[Свое добро] мы вернем себе силой оружия, таким же образом, каким оно было захвачено у нас”. На это 'Абди-паша сказал: “Это и мой ответ”.

Затем Хасан-бей, обратившись к Хасан-паше, сказал: “О мой господин, я полагаю, что ни один из мухаммадитов не должен быть с нами. Они наши враги и должны быть истреблены”. Хасан-паша одобрил это высказывание. Затем он распорядился подать лошадей. Обращаясь ко всем эмирам, он сказал: “Слушайте меня, возможно, что в беседе между собой вы говорите: "Эти турки не будут господствовать над нами, владеть нашей страной" или что мы в незначительной мере участвуем в военных расходах, тогда как цели некоторых египтян [совпадают с интересами мамлюк-ских эмиров]. Может статься, что [сначала] вы будете с [209] нами заодно, а затем начнут закрадываться у вас сомнения и вы предадите нас. Если произойдет нечто подобное, то я клянусь уничтожить Египет в течение семи лет. Я буду поступать так, что в этой стране не останется ни души”.

На этом же диване договорились составить ответ на послания [враждебных эмиров]. И вот он вкратце: “В случае, если они действительно стремятся к миру и безопасности и в самом деле раскаиваются во всем, то Ибрахим-бей и Мурад-бей должны явиться и господин капудан попросит для них помилования у нашего повелителя султана. Он предоставит им посты там, где они пожелают, за исключением пределов Египта. И они будут жить со своими семьями, детьми, мамлюками и теми приближенными, которые захотят [последовать за ними]. Что же касается остальных эмиров, то при желании они могут явиться в Каир, остаться здесь в составе воинских соединений султана, а если нет, то им будут даны назначения на посты в районах Верхнего Египта, где они смогут жить [постоянно]. Если же эмиры не подчинятся этим условиям, то должны быть готовы к продолжению военных действий”.

Во вторник Хасан-паша приказал арестовать 'Омара Кашифа; живущего у Шайх Далам 605, Мухаммада Агу ал-Баруди и посадить обоих в тюрьму Исма'ил-бея. Они арестованы из-за тайно доставленных ими из Верхнего Египта писем, о чем упоминалось выше.

Тогда: же судовой воин убил бербера 606. Группа соплеменников убитого взяла труп и направилась с ним к Хасан-паше. Тот приказал доставить этого воина и казнить его.

В четверг ага и чауши объезжали город, призывая всех алдашатов явиться в Булак для погрузки на суда вместе с оджаками. Предупреждали, что неявившиеся будут наказаны. Ага кружил по городу и вытаскивал тех из них, кто продолжал оставаться на своих местах. Он Останавливался у лавок, допытываясь, кто из воинов находится внутри, и приказывал выйти. Люди закрывали свои лавки, и в этот день базар Хан ал-Халили /133/ пустовал. Оттуда согнали некоторое количество людей в Булак, а [другую] часть к воротам [крепости] соответственно приказу. Тем из них, кто был беден, выпала большая мука. Им не платили, а предписывалось перейти на питание, выдаваемое в их подразделениях. Скотину же им приходилось самим содержать. Питание [мобилизованных] сводилось к сухарям, рису и чечевице — ничего больше — из-за дороговизны и недостатка мяса. В городе тощее мясо обходится в тринадцать пара, и его [210] трудно достать. Мясо буйволов стоит восемь пара. Зерно, после того как оно было в низкой цене, также вздорожало, равно как животное и растительное масло.

Тогда же Мухаммада Агу ал-Баруди и 'Омара Кашнфа перевели [из заключения] в доме Исма'ил-бея в тюрьму Баб Мустахфазан в крепости.

[Мамлюкские эмиры] из Верхнего Египта переправили [в Каир] находившегося у них в плену одного из племянников 'Абди-паши. Они отослали и то, что награбили у 'Аб-ди-паши, а также группу раненых воинов. Каждому из них они выдали по одному динару.

В воскресенье 27-го числа этого месяца (19.XI.1786) приехал Мухаммад-эфенди ал-Мактубджи, возвратившийся из поездки к мятежным эмирам. Его сопровождал 'Али Ага — ага мустахфазан, отвозивший ответ на послание [враждебных эмиров], о чем уже упоминалось. Они сообщили, что эмиры принимают почти все требования, за исключением оставления пределов Египта, так как разлука с отечеством очень мучительна. Они заявили, что тягостней всего им видеть своих соперников — Исма'ил-бея и Хасан-бея во главе страны и что это является основной причиной, толкнувшей их на борьбу, что они и впредь будут бороться против своих противников, но ограничат ведение военных действий борьбой против своих врагов, так как не имеют ничего против турецких войск. “Наше стремление — разгромить своих противников. Если же наши соперники возьмут верх, то будут управлять страной без нас. В том же случае, если победа окажется за нами, то после этого мы вручим свою судьбу в ваши руки. Если вы пожелаете, то примете наше раскаяние и окажете нам благоволение, назначите нам должности, и мы полностью подчинимся вашим требованиям, будем выполнять их беспрекословно, ни в чем не уступая, до тех пор пока живы. Если же вы сочтете нужным отвести нам какую-то область, то мы подчинимся и этому”.

Когда 'Али Ага передал все это Хасан-паше, тот сказал: “Я явился в Египет не для того, чтобы действовать соответственно тому, как они меня будут поучать, — мне указания дал султан, и я поступаю соответственно им. Если они желают, то пусть повинуются, а не то им придется иметь дело с печальными последствиями их мятежа”.

В этом духе было составлено для 'Али Аги ответное письмо. Хасан-паша наградил [последнего] шубой почета, и тот немедленно уехал к своим друзьям. Его сопровождал человек, посланный пашой. Когда к мамлюкским эмирам [211] приезжал Мухаммад-эфенди ал-Мактубджи, то эмиры наградили его подарками, оказали ему почет. Мурад-бей дал ему тысячу реалов, а тот восхвалял [эмиров], превознося их щедрость.

Месяц сафар 1201 года начался в четверг (23.XI.1786).

В этот день из Александрии доставили казну Хасан-паши и он выплатил войскам и эмирам оставшуюся за ним часть их содержания.

Тогда же были получены сообщения о том, что [мятежные] эмиры продвигаются к Нижнему Египту. Их авангардные части подошли к Гизе, а остальные достигли ар-Ракака 607 Они обложили податями Гизу. В тот же день Исма'ил-бей и Хасан-бей разбили свой лагерь в районе Тура 608. Они овладели переправами [через Нил] и захватили все барки, находившиеся на восточном берегу [реки].

Тогда же Исма'ил-бей потребовал у купцов денег взаймы. Извинившись, они заявили, что денег на руках у них совсем немного, а состоятельнейшие из них уехали в Хиджаз. Они ничего не дали ему. [Тогда] Исма'ил-бей предъявил торговцам кофе претензии за то, что за ними недоимки с давнего времени. Они договорились на четырех тысячах динаров, которые те выплатили ему.

В пятницу объявили, что проживающие в Каире мухаммадиты обязаны к установленному сроку явиться к Исма'ил-бею безотносительно к тому, воин ли это, эмир или мамлюк. Запоздавшие с явкой подлежат наказанию. Арестовали некоторое количество из них и посадили в тюрьму в крепости. В их числе Джа'фар Кашиф, живущий неподалеку от Байт ал-Кади со стороны Байн ал-Касрайн. Тогда же приехал ага, который сопровождал 'Али Агу и отвозил эмирам в Верхний Египет послание. Он возвратился, доставив от них ответ, который вкратце гласит: “Не раз мы добивались прощения, но нас не простили и не приняли [во внимание] наше раскаяние. Ввиду этого нам остается положиться на наиболее подходящую помощь — помощь Аллаха”.

/134/ В субботу Хасан-паша, Исма'ил-бей, Хасан-бей и остальные эмиры отправились в район ал-Басатин. В эту ночь, а это ночь на воскресенье, вот что произошло с одним из служилых, по имени Исма'ил Кашиф Абу аш-Шарамит, в его [собственном] доме, который находится в переулке в квартале ал-Химайа 609, — он был убит своими мамлюками. Причиной тому, как мы слышали, явилось то, что Исма'ил Кашиф ущемлял права своих мамлюков. Располагая некоторым количеством владений, он все это отписал на имя своей жены, не предусмотрев ничего для своих двух мамлюков. [212] Исма'ил Кашиф был одним из самых жестоких и злых тиранов среди кашифов Мурад-бея. Когда последовало предупреждение относительно мухаммадитов, он отправился к Исма'ил-бею. Тот, встретившись с ним, прогнал его, приказав никуда не отлучаться из своего дома. По возвращении к себе Исма'ил Кашиф послал в дар Исма'ил-бею двух лошадей наилучшей породы, на одной из которых он сам ездил, вторая же лошадь принадлежала его мамлюку. Послав этих двух лошадей в дар Исма'ил-бею, он рассчитывал тем самым добиться его благосклонности. Мамлюк — владелец лошади — отсутствовал в это время по делу. Когда он возвратился и не нашел своего коня, то справился о нем у своего хушдаша, — тот ему рассказал о положении дел. Мамлюк вошел к своему хозяину, обратившись к нему с вопросом. Исма'ил Кашиф накричал на него, обругал его, и мамлюк вышел обиженным. Он подсел к своему товарищу, и они стали говорить о том, что от своего патрона они не видели ничего, кроме обид, не видели ничего хорошего, не слыхали ни одного приятного слова, а вот поместья он отписал своей жене, не было нам от него добра в прошлом и нечего ждать этого от него и в настоящем. Охваченные яростью, они после ужина вошли к Исма'ил Кашифу и убили его. Жена его, находившаяся наверху, подняв крик, спустилась к ним, они и ее убили, а также и ее невольницу. Соседи услыхали вопли, явился вали. Мамлюки стали стрелять в него из ружей, а затем, проникнув в соседний дом, бросились бежать. Их преследовали до тех пор, пока не схватили. Их убили у входа в переулок. По этому поводу распространилось много слухов и толков.

В упомянутое воскресенье приехал гонец от паломников, который сообщил, что бедуины преградили паломникам дорогу в Медину, что между ними в течение семи дней шли бои, что амир ал-хаджж ранен, а большая часть его свиты перебита, хазандар также убит и погибла почти треть паломников. По своему обыкновению, бедуины разграбили большую часть каравана.

В понедельник ага ездил по городу, а находившиеся впереди него глашатаи провозглашали, что Ибрахим-бей и Мурад-бей впали в немилость султана, что они подлежат изгнанию, но все остальные скрывающиеся или [просто] отсутствующие [эмиры] могут без каких-либо опасений явиться или приехать, так как им обеспечивается полная безопасность. Те же, кто является их (мятежных эмиров) сторонниками и заступается за них, — пусть пеняют на себя. Тогда [213] же корабельщики переправились на западный берег [Нила] и возвели там укрепления. Что же касается эмиров Верхнего Египта, то они высадились из барок на сушу, пустив суда плыть своим путем. Сами же они отошли к пирамидам.

Во вторник оповестили всех имеющих отношение к алда-шатам и всех находящихся в крепости, что они должны явиться в свои подразделения, чтобы участвовать в военных действиях. Это вызвало неудовольствие людей. Они стали прятаться по домам, переодеваться под факихов и слушателей [ал-Азхара]. Причиной тому — отсутствие средств на военные нужды при невозмещении расходов. Несостоятельные не знали, откуда достать средства на собственное пропитание во время военных действий и как прокормить семью во время своего отсутствия. Их ожидали лишь муки голода, холода, печаль разлуки и затруднения.

В воскресенье 11 (3.XII.1786) в Каир неожиданно возвратились паломники. Они были в самом ужасном состоянии: раздетые, истощенные голодом. Багаж амир ал-хаджжа и товары купцов, их верблюды и вещи разграблены. Всех женщин со всем их багажом бедуины увели в плен. Создалось в высшей степени скверное положение. Паломники обратились к Ахмад-паше ал-Джаззару — амир ал-хаджжу Сирии, и тот вступил в переговоры с бедуинами относительно женщин. Раздетыми, в одних лишь рубашках, их доставили в определенное место, усадили в ряд. Сюда явились паломники, и, вглядываясь в одно лицо за другим, они опознавали своих: жену, сестру, мать или дочь, а затем платили за них выкуп тем, чьими пленницами они оказались. Женщина-бедуинка вела четырех верблюдов [с женщинами-паломницами] и пятого с их багажом, и все это беспрепятственно. /135/ Причиной [несчастья с паломниками] было безрассудство амир ал-хаджжа. Когда он решил направиться с паломниками в Медину, то послал за бедуинами и к нему явилась группа их старшин, он им выплатил то, что причиталось за последние два года, а остальное рассрочил на будущее время, согласно фирману. Он задержал в качестве заложников четырех из них. Вздумалось ему также клеймить их лица раскаленным железом. Об этом узнали их соплеменники. Они устроили засаду на пути следования паломников. Узнав об этом, амир ал-хаджж направился другой дорогой, но и на ней они столкнулись с вооруженным отрядом бедуинов. Произошло ужасное сражение, амир ал-хаджж бежал, оставив паломников [на произвол] бедуинов. Они разграбили багаж амир ал-хаджжа, истребили его мамлюков; [214] остались в живых лишь те, что сопровождали его в бегстве. Амир ал-хаджж прятался от паломников три дня — никто его не видел. Бедуины обошлись с паломниками так, как обошлись, забрав то, что забрали. Единственное, что было спасено уцелевшими паломниками, — это жизнь, они спасали себя выкупом или иным путем. Бедуины захватили также махмал и не возвратили его.

В понедельник 12-го числа этого месяца (4.XII.1786) упомянутый амир ал-хаджж въехал [в Каир], а за ним везли подложный махмал, сделанный из старого [прошлогоднего]. Возвращение его ознаменовалось ложью.

К исходу ночи того же дня эмиры Верхнего Египта штурмовали укрепления, они хотели овладеть ими, рассчитывая на внезапность нападения. Они полагали, что [противостоящие им] эмиры и паши отправились в Каир, чтобы заняться паломниками. Действительно, Хасан-паша, узнав о прибытии паломников, вечером этого же дня сразу же отправился в ал-'Адлийу и встретился с амир ал-хаджжем, но ночью возвратился в лагерь. Когда [эмиры Верхнего Египта] напали на укрепления, то бодрствовавшие защитники обстреляли нападавших из пушек с суши и с реки. Это продолжалось с зари до восхода солнца. Нападавшие возвратились ни с чем на свои позиции. Во вторник после полудня они возобновили [эту попытку], но по ним ударили из пушек, и они отступили.

В среду эмиры Верхнего Египта, [оставив свои позиции] и погрузив свой багаж, поднялись к Дахшуру 610 и обосновались там. Один из их отрядов, получив уверение в безопасности, присоединился к войскам Нижнего Египта.

20-го числа этого месяца (12.ХП.1786) прибыл Ахмад Катхода 'Али вместе с некоторыми кашифами и мамлюками.

В тот же день последовала амнистия алдашатам и другим самим зарабатывающим пропитание. Вот что явилось тому причиной. Когда усилилась настойчивость, с какой их мобилизовали, и ага все чаще призывал их, расширил облавы на них по лавкам и [мастерским], то несчастные, которые попадались ему в руки, подвергались тяжким мучениям. Это стало невмоготу им. Некоторые из них стали жаловаться начальникам [оджаков], и те поговорили с Хасан-пашой. Вопрос об этом перед пашой поставил Ахмад Чорбаджи Арна'уд, возглавляющий корпус тюфекджийе. Он сказал паше: “О господин наш, части алдашатов удручены нынешним положением, большинство из них бедняки, не располагающие необходимым пропитанием, и они не получают никакой [215] оплаты”. Паша ответил: “Это не нами введенные новшества, но к оджакам они приписаны с давних пор”. Ахмад Чорбаджи на это заметил: “Но по установлениям, введенным с давних пор, каждый оджак имел свой дафтар, в который заносилось установленное для него количество [военнообязанных], и им выдавался джадакат — паек и одежда, но от этого уже давно отказались, поэтому-то в силу их нынешнего положения амнистируй их”. Паша дал указ аге, и объявили об амнистии и о том, что имя каждого, кто будет следовать [за оджаком] по древнему установлению, будет записано в дафтар, и он получит положенное ему. Это внесло успокоение, а затем оставили все это. Они (военнообязанные) осели в своих лавках и угомонились.

В конце этого месяца Хасан-паша приказал произвести подсчет того, что причитается с Мухаммад-паши, уволенного в отставку. К нему в Булак отправились арбаб ал-хадам ва ал-акакиз, старшины оджаков, эфенди. Они произвели детальный подсчет; причитающаяся с паши сумма установлена в тысячу двести пять кошельков. Мухаммад-паша потребовал скидку на сумму налогов, оставшихся в ведении эмиров и других лиц, но Хасан-паша это категорически отверг. Он сказал: “Пусть Мухаммад-паша сам взыскивает с тех, с кого ему что-либо причитается, а числящиеся за ним деньги пусть внесет, они мне нужны для оплаты положенного войскам”. На Мухаммад-пашу оказали нажим, а он попал в безвыходное положение, горло его сжималось от слез, и он подписал обязательство [возвратить то, что ему насчитали]. Вражда между этими двумя пашами усилилась. Файдаллах-эфенди Ра'ис попытался ее ослабить. /136/ Мухаммад-паша отправился к Хасан-паше и встретился с ним в Каср ал-Асар 611.

Тогда же было получено письмо из Верхнего Египта от эмиров. Они просили, чтобы обеспечили им безопасность и чтобы им отвели в Верхнем Египте районы, в которых они могли бы обосноваться и жить. Им ответили, чтобы они сами избрали желательные им места, но с тем условием, что в Верхнем. Египте останется небольшая группа, а остальным эмирам и солдатам надлежит явиться в Каир, и что безопасность им обеспечивается. Но эмиры не согласились на это и прислали ответ, подобный первому. Они продолжали оставаться в районе Бани-Сувайф. Бедуины ал-Ханнади отделились от эмиров и возвратились.

Месяц раби' I 1201 года начался в пятницу (22.XII.1786).

В этот день приехал из Стамбула татарин-гонец с ми-салем 612. Порты на руках к Хасан-паше, уполномочивающим [216] его на дальнейшее пребывание в Каире вместе с [турецкими] войсками, более того, ему предписывалось продолжать оставаться мухафизом города, поскольку население удостоверилось в необходимости его пребывания, в нежелательности его отъезда.

Тогда же эмиры стали переправляться на западный берег [Нила]. Первым переправился 'Али-бей ад-Дафтардар. Вместе со своим багажом он направился к аш-Шайме. Точно так же и остальные эмиры стали ежедневно переправляться группами.

Тогда же Хасан-паша объявил о сооружении форта Шир-кифалик и приступил к этому строительству на побережье Булака, напротив [здания] дивана. Это траншея с переходами, сделанными из деревянных брусьев, уложенных в ряд и скрепленных железными крюками. Поверх этих брусьев гвоздями прикреплены железные штыки. На некотором расстоянии друг от друга на деревянных подмостках расставлены пушки. В целом это сооружение протяженностью в четыреста пятьдесят зира 613. [Укрепления] различной формы: круглой, квадратной. Внутри них, как бы в убежище, находятся солдаты. В случае нападения кавалерии лошади нарываются на эти штыки.

В понедельник 4-го числа этого месяца (25.XII.1786) соединения войск и оджаков прошли [боевым] порядком перед Каср ал-Асар, где находился Хасан-паша. Он был приятно поражен организованностью, слаженностью и прекрасным видом войск. Затем они последовали к переправе.

В понедельник 11-го числа этого месяца (1.I.1787) 'Абди-паша переправился с остальными войсками.

В четверг 14-го этого месяца (4.I.1787) произошло полное лунное затмение. Оно началось в четыре часа ночи и продолжалось до восьми часов.

В середине этого месяца прибыли войска из разных мест, например с Кипра, из Крыма.

Разнесся слух, что эмиры Верхнего Египта прибыли в Асйут и что от них отделилась часть мамлюков и приближенных, которые остались в районе ал-Минйа и других мест, а некоторые приехали в Каир, другие же продолжают скрываться в разных районах страны.

А все это время люди очень жаловались на рост цен. Шейх ал- 'Аруси поговорил об этом с Хасан-пашой. Он сказал ему: “В период правления мятежников эмиры грабили и отбирали все бесплатно, но теперь благодаря вашему пребыванию этого уже не стало в Каире, но неизвестно, почему [217] растет дороговизна”. На это паша ответил: “Я не знаком с условиями вашей страны, посоветуйтесь со старшинами оджаков по этому поводу”. Они договорились устроить в казармах янычар обсуждение с участием аги, мухтасиба и ра'ис ал-куттаба, с тем чтобы установить цены, о которых широко оповестить, и предупредить, что всякий, нарушающий их или занимающийся спекуляцией, подлежит смертной казни.

С наступлением субботы 16-го числа этого месяца (6.I.1787) в казармах мустахфазан состоялось собрание, на которое явился также и шейх ал-'Аруси. Здесь договорились о ценах на хлеб, мясо, масло и прочие продукты.

Ага и мухтасиб объехали рынки, оповещая о следующих ценах: мясо низкого качества — восемь с половиной пара вместо установившейся цены в десять пара; мясо буйволов — по шесть пара вместо семи; топленое масло — восемнадцать пара, растительное — по четырнадцать пара, а хлеб по половине пара за десять окка 614. Продукты питания затем стали появляться редко и в очень небольшом количестве. Мясо, если оно появлялось, было очень низкого качества, костистым, с внутренностями: печенью, легкими и требухой.

В субботу 23-го числа этого месяца (13.I.1787) уволенный в отставку Мухаммад-паша из Булака отправился в Розетту.

В конце этого месяца стало известно, /137/ что Ридван-бей ал-Мунафик — родственник 'Али-бея старшего, 'Али-бей Малт, 'Осман-бей и другие из числа [бывших] приближенных 'Али-бея старшего — алавиты явились в расположение [турецких] войск. Они получили от Исма'ил-бея и 'Абди-паши гарантию безопасности. Им разрешили направиться в Каир. Об эмирах, [продолжающих оставаться] в Верхнем Египте, известно, что они обосновались в Вади Тахта — в том месте, где произошло первое сражение.

Месяц раби' II 1201 года (21.I — 18.II.1787).

В четверг 5-го числа этого месяца (25.I.1787) указанные здесь эмиры прибыли в Каир. Они встретились с Хасан-пашой и направились по своим домам.

В этот же день облачили Ода-пашу, дав ему назначение начальника стражи ворот. Он был не у дел со времени 'Али-бея старшего — около восемнадцати лет, В воскресенье 8-го числа этого месяца (28.I.1787) с утра раздался многократный пушечный салют. Накануне разнесся слух о том, что [турецкие] войска одержали победу, истребив много врагов. В услышанной канонаде люди усмотрели подтверждение этим [218]

слухам, поэтому росли и множились кривотолки и пересуды. Затем выяснилось, что это не так, а причина — в возвращении некоторого количества турецких судов из района ал-Фашн 615 из-за спада вод Нила, а у турок принято давать салют по случаю прибытия в порт судов. Так было и тогда.

В середине этого месяца приехал Мухаммад Катхода ал-Ашкар из-за нужды в снаряжении и средствах на расходы. Все это было организовано и отправлено. Как и прежде, это делалось часто, по многу раз.

Сообщили, что войска продвинулись до Джирджи и что [противоборствующие эмиры] в Верхнем Египте отступили вверх и отдалились от города на расстояние шестичасового перехода.

Затем приток сведений прекратился.

Месяц джумада I 1201 года (19.II. — 20.III.1787). В этом месяце усилилась тревога Хасан-паши из-за отсутствия вестей в течение длительного времени.

Тогда же Хасан-паша беспрерывно стал оказывать давление на Мухаммад-пашу, находившегося в Розетте, добиваясь безотлагательной выплаты денег. Хасан-паша так его донимал, что тот вынужден был распродать свои вещи и все ему необходимое. Хасан-паша удерживал [в качестве заклада] все, что было у Мухаммад-паши. В дополнение к его горестям умерла у него жена, и он очень сильно горевал. Не пошло ему на пользу проявленное им усердие и все сделанное им в Каире в момент прибытия Хасан-паши. Последний обошелся с Мухаммад-пашой самым скверным образом, преступив все границы дозволенного. Если бы не деятельность Мухаммад-паши, его уловки и маневры, то Хасан-паша не смог бы войти в Каир. Мухаммад-паша оказывал давление на мамлкжеких эмиров, он запугивал их, шейхов и старшин оджаков. Он говорил им: “Ваше противодействие будет гибельным для вас и катастрофой для страны. Вы окажетесь причиной истребления ее населения. Мне известно, что вместе с Хасан-пашой [в поход] назначены такие-то и такие-то того же ранга, такие-то и такие-то [соединения] войск. В силу необходимости они задерживаются с прибытием. Из Сирии точно так же прибудут сухопутные войска. С ними будут доставлены восемьдесят тысяч быков и сто тысяч буйволов для перевозки пушек. Для одного орудия требуется пятьдесят быков”. Он говорил подобное этому до тех пор, пока эмиров не объял страх — они приняли его утверждения за правду. Он отвратил людей от эмиров, вселяя надежду на утверждение более справедливого образа правления и на [219] искоренение произвола и насилия и тому подобное. Еще да прибытия Хасан-паши почва уже так была подготовлена Мухаммад-пашой, что [все] желали скорейшего конца правления эмиров. Он возбудил население, поднял его на восстание против них.

Мухаммад-паша передал под начало Хасан-паши крепость, все ему подготовив. Но как только Хасан-паша упрочился, сразу же отплатил за все Мухаммад-паше: унизил и сместил его, заставил подробно отчитаться во всем, взыскал с него [огромные суммы] и причинил много других подобных [огорчений].

В среду 3-го числа этого месяца (21.II.1787) прибыл гонец паши к Хасан-паше с письмами от 'Абди-паши. В них сообщалось о сражении между обеими группировками, происшедшем в пятницу 28 раби' II (17.II.1787) у Амир Да-рар 616. Оно закончилось поражением эмиров и большими потерями для них. После того как дважды были отбиты их атаки, они напали на форт, но оттуда последовали артиллерийские и ружейные залпы. Лачин-бея убили у форта. Было убито много бедуинов ал-Ханнади, а старшины их взяты в плен. Из сопровождающих [турецкие] войска /138/ убиты Зу-л-Факар ал-Хашшаб и многие, относящиеся к оджакам, — в числе последних 'Али Чорбаджи ал-Машхади. Сражение продолжалось приблизительно шесть часов и было ожесточенным. Обе стороны понесли неисчислимые потери.

Этот гонец прибыл сразу же после сражения, подтверждений же. не последовало. Обрадованный [этой вестью] паша приказал устроить празднество. Из Каср ал-'Айни и крепости был дан многократный пушечный салют. В крепостной башне стал играть султанский оркестр, а во дворце Хасан-паши! — его оркестр 617.

Паша послал сообщить [о радостной вести] знати: шейху ал-Бакри, шейху ас-Садат и начальникам оджаков — все они явились, чтобы поздравить его. После полудня того же дня Хасан-паше доставили музыкантов с музыкальными инструментами, и оркестр стал играть ему. Ночью же устроили празднество, фейерверк и факельное шествие. Ликовали и очень радовались, и опасения паши улеглись.

6-го числа этого месяца (24.II.1787) было получено несколько писем от возглавляющих [турецкие войска]. В них сообщалось об этом [упомянутом] событии и о том, что эмиры Верхнего Египта после поражения поднялись верхом к 'Ук-ба ал-Хава' 618. Их не преследовали из-за труднопроходимых дорог и тяжелых грузов. [Турецкие войска] поджидают [220] прибытия своих барок и находящегося на них снаряжения, чтобы, погрузив на них кладь, всем вместе отправиться вслед за противником прямой дорогой, ведущей за 'Укбу. Сообщили также, что ими захвачены грузы [мятежных эмиров], которые они намерены продать полностью. Среди трофеев — ручные барабаны по пяти реалов [каждый] и тому подобное.

Из событий этих дней: начался мор рогатого скота, падающего на дорогах. [Так, например], у Ибн Басйуни Гази в районе Синдийун пало сто шестьдесят быков, лично ему принадлежавших, что свидетельствует о размахе бедствия.

10-го числа этого месяца (28.II.1787) паша потребовал соорудить бассейн с фонтаном. Окружающие его сообщили ему о существовании фонтана, известного под названием Ха-уд ал-Марсуд, находящегося за ал-Кабш. Паша приказал доставить его. Направили туда людей, грузчиков, чтобы снять с места и перевезти этот фонтан. Когда разнесся слух об этом, то, как на зрелище, [в ал-Кабш] сбежалось много мужчин и женщин. Существовало прочно утвердившееся представление о том, что под фонтаном зарыт клад и что. он каким-то чудом заколдован и так далее. Утверждали, что паша намерен открыть этот клад. Вот почему здесь образовалось сборище. Грузчики нашли фонтан чрезвычайно тяжелым, они не знали способов подъема и перевозки тяжестей. Им удалось лишь немного сдвинуть его с места. Паша, узнав о сборище здесь черни, приказал оставить фонтан на месте, и его оставили. Чернь продолжала фантазировать, каждый придумывал что-нибудь на свой лад. Кто утверждал, что фонтан сдвинули с места, чтобы перетащить его, а он сам по себе снова водворился на свое место, а кто говорил другие нелепости.

Во вторник 16-го числа этого месяца (6.III.1787) было доставлено свыше тридцати голов убитых в Верхнем Египте изменников. Головы повесили на ар-Румайле перед воротами крепости на шестах от пальмовых ветвей. Они висели три дня, а затем их похоронили. Среди них была голова 'Азуза — катходы 'азабов.

В тот же день паша приказал повесить двух садовников, поспоривших с группой солдат. Садовники набросились на них, избили и отняли оружие. По жалобе солдат паша отдал несправедливый приказ о повешении этих двух людей. Их повесили на дереве, находящемся у моста, что между дорогами, ведущими в Старый Каир и в ан-Насрийу.

В субботу 20-го числа этого месяца (10.III.1787) назначили мухтасибом Хасан Агу — катходу 'Али-бея [221] ад-Дафтардара, именуемого Хасаном Челеби. Ибн Милада сместили с этого поста.

В понедельник 22-го числа этого месяца (12.III.1787) сторожевые посты заметили нескольких верблюдов, направлявшихся со стороны ал-Джабал. Верблюды были нагружены вещами и одеждой, отправленной в Верхний Египет женами [мятежных] эмиров. Попытка настигнуть их оказалась безуспешной, тем не менее распространили безосновательный слух об их пленении. Узнав об этом, Хасан-паша [излил] свой гнев на агу и вали. Он приказал им отправиться в дома [этих эмиров] и заколотить их гвоздями. Те так и сделали. Они арестовали главных евнухов и ас-сака'ин 619.

В связи с этим с полудня и до вечера в городе царило смятение. Жена Ибрахим-бея укрылась в доме шейха /139/ ас-Садат. Затем Ридван-бей — родственник 'Али-бея обратился с ходатайством о том, чтобы дома эмиров были открыты, и Хасан-паша принял его посредничество. Он послал к переправам ал-Хайри и в Гизе, с тем чтобы не дать [женам эмиров] переправиться; их задержали на восточном берегу [Нила].

Во вторник приехал курьер с письмами от 'Абди-паши, в которых он сообщил, что Йахйа-бей и Хасан-катхода ал-Джарбан явились к нему с просьбой обеспечить их безопасность. Сообщалось, что он облачил их в жалованную одежду. Их обоих сопровождало несколько кашифов и мамлюки. Это произошло после прибытия [турецких войск] в Иена. Что же касается эмиров, находящихся в Верхнем Египте, то они отправились в район Ибрима 620, а [войска] их преследуют.

В четверг 25-го числа этого месяца (15.1II.1787) приехал Исма'ил Капудан в сопровождении Хаммамджи Оглу. Они сообщили, что турецкие войска захватили Асуан 621, а эмиры Верхнего Египта отправились в Ибрим. Они в очень тяжелом положении: раздеты, голодают. Большинство их мамлюков, подобно феллахам, носят крестьянские плащи (за'абит). Многие из приближенных эмиров отошли от них. Некоторые из них явились к 'Абди-паше, заручившись гарантией безопасности. Другие же рассеялись по стране, некоторых перебили феллахи. В письмах содержались и другие сообщения.

В понедельник Хасан-паша облачил [в почетную одежду] Ридван-бея, алавита, назначив его кашифом ал-Гарбийи. 'Али-бея Малта Хасан-паша назначил кашифом ал-Мануфийи. Паша установил, что они будут поставлять по четыре тысячи пара с каждого селения, находящегося в их ведении. Оба они выехали в Танту, чтобы обеспечить порядок в связи [222] с [ярмаркой по случаю] празднования дня рождения Ахмада ал-Бадави.

В этом месяце падеж рогатого скота стал всеобщим бедствием, распространившись на весь Нижний Египет. Скот падал на дорогах и пастбищах. Трупный запах, запах разложения царил над землей как из-за падежа скота, так и оттого, что его забивали из предосторожности. Цены на говядину резко снизились — ее стало очень много. В Каире к концу дня каждые два ратла мяса продавались за один пара, а было оно жирным и неплохого качества. Люди испытывали к мясу отвращение, а некоторые опасались есть его. В провинциях же корову с ее теленком продавали за один динар. Все усиливались вопли феллахов над своей скотиной, они оплакивали падеж ее. Очень повысились цены на масло, сыры, так как их стало очень мало.

Месяц джумада II 1201 года начался вереду (21.III.1787). Это был день царского науруза 622. Солнце вступило в созвездие Овна.

В воскресенье 5-го числа этого месяца (25.III.1787) приехал Хаммамджи Оглу и сообщил, что эмиры в Верхнем Египте направились в Ибрим, паша, оджаки и [турецкие] войска возвратились в Иена, а его послали спросить совета у [Хасан-паши], продолжать ли преследование или возвратиться и осесть.

В понедельник Хаммамджи Оглу уехал с ответами в Верхний Египет. [Он вез] приказ 'Абди-паше: прибыть в Каир ему, Исма'ил-бею и остальным эмирам, а Хасан-бею, Махмуд-бею ал-Мабдул и Иахие-бею обосноваться в Иена в качестве мухафизов.

В четверг 16-го числа этого месяца (5.IV.1787) объявили, что женщинам воспрещается выходить [из дому] во время праздника ал-Хамсин 623, который у коптов именуется ан-Нисим, а этот их праздник начинается в понедельник утром.

20-го числа этого месяца (9.IV.1787) объявили об изъятии из обращения золотой монеты ал-фундукли ал-джадид 624.

Продолжали также предупреждать женщин, чтобы они не выходили на базары. Причиной тому — насилия солдат. В доме Йусуф-бея, в котором поселился Хаммамджи Оглу, обнаружили около семидесяти убитых женщин, зарытых в конюшнях. И среди женщин находились такие, которым случалось обмануть солдата, отбирая у него одежду и тому подобное. Поэтому обратились с призывом к ним. Занимающиеся определенным ремеслом: банщицы, повитухи, торговки пряжей, хлопком, коноплей, льняным полотном — терпели [223] ущерб от этого запрета. Затем он был снят, и женщинам разрешили выходить [из дому].

25-го числа этого месяца (14.IV.1787) приехал гонец из Верхнего Египта и прибыл также Хаммамджи Оглу. Он сообщил, что 'Абди-паша и эмиры уже в Джирдже.

В конце этого месяца прибыл [в Каир] отряд оджаков и приехал 'Омар Кашиф аш-Ша'рави. Его облачили /140/ в кафтан, назначив кашифом аш-Шаркийи, так как для паши он был своим человеком.

В этот день Хасан-паша арестовал 'Али Ахмада Капудана по прозвищу Хаммамджи Оглу и посадил его в тюрьму. Арестовал он также его подчиненного 'Османа ат-Тукатли, который вместе со своим патроном стал вести интриги. Арестовали также человека по имени Мустафа Ходжа.

В четверг 7-го числа этого месяца было объявлено: женщины, выходящие из дому по делу, не должны одеваться в мантильи и европейские одежды. Объявили, что им не следует носить головной убор, именуемый ал-каздаглийа, а это новшество, введенное женщинами. Ал-каздаглийа делается из разноцветного муслина, который наматывается на обруч, по виду напоминающий пирог. Этот убор надвигается на лоб, и косы укладываются определенным, известным женщинам образом. Это делается за плату соответственно положению той или иной женщины: за динар, больше или меньше этого. Все женщины стали это делать, и даже черные невольницы.

В воскресенье 11-го числа этого месяца (31.III.1787) прибыли в Каир 'Абди-паша, Исма'ил-бей, 'Али-бей ад-Даф-тардар, Ридван-бей Балгийа, Хасан-бей Ридван, Мухаммад-бей Кишкиш, 'Абд ар-Рахман-бей 'Осман, Сулайман-бей аш-Шабури и остальные [начальники] оджаков. Они отправились по своим домам. Паша провел ночь в Старом Каире.

Наутро в понедельник 'Абди-паша въехал в крепость без всякой торжественной процессии. Он поднялся в нее со стороны Салибы. Это было приблизительно за пять минут до азана 625. Как только паша прибыл в крепость, из башен ее был дан пушечный салют.

После этого вплоть до полудня гремел гром и лил обильный дождь. Этот день соответствует 24-му дню коптского месяца бармуда 626 и 19-му нисану 627 по греческому календарю. Что же касается Хасан-бея ал-Джиддави, то он остался в Кина вместе со своей свитой, равно как и 'Осман-бей, Салим-бей ал-Йсма'или остались в Иена. 'Али-беи Черкес остался в Арманте 628. 'Осман-бей и Шахин-бей ал-Хусайни, Йахйа-бей, Бакир-бей и Мухаммад-бей ал-Мабдул точно [224] так же остались в различных провинциальных центрах в целях их охраны. Касим-бей Абу Сайф остался на своем посту в Джирдже.

'Абдипаша и Исма'ил-бей хотели оставить в Верхнем Египте часть оджаков вместе с частью [турецких] войск, но те отказались, заявив: “Сначала мы отправимся в Каир, чтобы улучшить свое положение, а затем мы возвратимся”.

В тот же день дошла весть о том, что эмиры Верхнего Египта возвратились в Асуан и начали переправляться в Иена. Исма'ил-бей послал за старшинами оджаков, и те после полудня собрались к нему. Они поговорили относительно [положения дел в Верхнем Египте]. При этом присутствовал также 'Али-бей. Собрались они и во вторник утром, но и на этот раз совещание завершилось столь же бесплодно, как первое.

В конце этого месяца сообщили, что [мятежные] эмиры продвигаются по направлению к Нижнему Египту и что Хасан-бей отстал от них.

Месяц ша'бан 1201 года (19.V. — 16.VI.1787). В начале месяца стало известно, что [мятежные] эмиры заняли Джирджу, а Хасан-бей и [сопровождающие его] эмиры с запозданием прибыли в ал-Минйу. По поводу этих сообщений устроили собрания диванов и начали готовить войска к походу [в Верхний Египет]. Затем между пашой и эмирами возникли разногласия и наконец определилось мнение, чтобы направить [мятежным] эмирам предложение заключить мир на условиях пребывания их в провинциях, которые находились в ведении Исма'ил-бея и Хасан-бея. Для переговоров к ним направили Аййуб-бея старшего, Аййуб-бея младшего, 'Осман-бея ал-Ашкара и 'Осман-бея ал-Муради, оставшихся в Каире заложниками. Были составлены письма по этому поводу, сопровождать которые отправили Мухаммада-эфенди ал-Мактубджи, Сулаймана Кашифа Канбура, а также шейха Сулаймана ал-Файйуми. В тот же /141/ день Гайтас-бея назначили амир ал-хаджжем.

Тогда же ввели несправедливое обложение деревень. Оно именуется отменным обложением. Когда Хасан-паша приехал в Египет, то он отменил его, написав по этому поводу указы, адресованные [сельскому населению] страны. Когда же явился Исма'ил-бей, то он убедил Хасанпашу [в необходимости] опять ввести это обложение, что и было сделано. Назвали его налогом освобождения. Составили указы об этом, назначили людей, уполномоченных для взыскания его. Они разъехались по районам, требуя при этом возмещения путевых [225] издержек и всего прочего. На феллахов обрушились с этой бедой, а их уже постигли несчастья из-за падежа скота, плохого урожая, нашествия полчищ крыс, истреблявших их зерно на полях, и другие беды. Из-за падежа скота феллахам приходится самим взрыхлять поля и своими руками приводить в движение колеса сакий. За покупку осла, лошади, верблюда приходится платить очень дорого, так как цены на них повысились до предела.

Отношение населения к Хасан-паше изменилось, в нем разочаровались, стали желать его отъезда. Другим стало мнение о нем, его воинах и корабельщиках. Их распущенность, жадность и корыстолюбие все росли. Они насиловали женщин Египта, беспредельно притесняли жителей его.

В среду 5-го этого месяца (23.V.1787) умер Ахмад Катхода ал-Маджнун. Вместо него катходой мустахфазан назначили его подчиненного — Ридвана Чауша. В этот же день убили в ар-Румайле 'Османа ат-Тукатли — сотоварища Хаммамджи Оглу. Во время заключения ат-Тукатли подвергся жесточайшим пыткам. Все его имущество и присвоенное им забрали. Скорейшему розыску всего этого способствовал Хаммамджи Оглу, который продолжал оставаться в тюрьме.

В тот же день задержали гонца, направлявшегося в Верхний Египет. Он вез деньги, вещи и прочее. Все это забрали, а гонца несправедливо казнили, отрубив ему голову в ар-Румайле.

Месяц рамадан 1201 года начался в воскресенье (17.VI.1787). В этом месяце, против обыкновения, эмиры не зажигали фонарей у домов. Тогда же Исма'ил-бей собрал великолепные дары Хасан-паше. Он послал ему семь мешков кофе, пятьдесят кусков дорогих индийских тканей различных сортов, четыре тысячи полудинаров новой чеканки и некоторое количество ладана, амбры и прочего. Носильщикам в виде вознаграждения за доставку он дал четырнадцать курушей, или пятьсот шестьдесят пара.

8-го числа этого месяца (24.VI.1787) в Каир приехал Хасан-бей ал-Джиддави. Во вторник 10-го числа этого месяца (26.VI.1787) некий шериф доставил в Каир махмал. Вот как это произошло: когда паломники пострадали от бедуинов в прошлом году и были ограблены, то махмал отобрали бедуины и держали у себя, пока шериф Сурур не стал воевать с ними. Он разгромил бедуинов, нанес им страшное поражение и погубил их в несметном количестве. Тогда-то он забрал у них махмал и отправил его в Каир в сопровождении упомянутого (безымянного. — Х. К.) шерифа. А говорили [226] также, что шериф, прибывший с махмалем в Каир, выкупил его у бедуинов за четыреста французских реалов.

Встречать махмал вышли религиозные братства, махмал-дарийа 629, должностные лица. Въехали с ним через ворота Баб ан-Наср со стягами, с барабанами и флейтами впереди. Возглавлял [кортеж] шериф, ехавший верхом.

В этот же день, спустя два часа после полуденного азана, произошло ужасное событие, потрясшее квартал ал-Бундуканийин. Торговец ароматными эссенциями, по имени Ахмад Милад, лавка которого находилась напротив торговли пряностями, купил у европейца без соблюдения правил некоторое количество английского пороха в двух бочонках. Он положил их во внутреннее помещение лавки. Группа приехавших из Янбо стала торговать у него часть этого пороха. Они попросили показать им немного на пробу. Лавочник принес его и высыпал показать им немного пороху в жаровню, в которой до того находились деньги. Он положил порох на кусок бумаги. Принес он также кусок ал-йадак 630. Порох вдруг слетел с бумаги, это удивило их. Английский порох отличается той особенностью, что если положить немного его на бумагу, /142/ то он сгорает, не успевая прожечь бумагу. Несколько кусочков ал-йадак упало на мастабу лавки. Лавочник тем временем стал взвешивать порох, а покупатели укладывали его в свои пакеты. Между тем несколько зернышек пороха, упавших при взвешивании, докатились до ал-йадак, а [присутствующие] ничего не подозревали, как вдруг эти зернышки воспламенились. Пламя охватило порох, [иакеты] которого они держали в руках. Произошел взрыв наподобие выстрела большой пушки. Огонь охватил оба бочонка, и последовал страшный взрыв, снесший каменную кладку этой лавки и соседних с ней по арке, все строения, четырехэтажные дома. Все [вмиг] воспламенилось вместе со всеми находившимися в домах жителями и обрушилось на тех, кто был внизу, на всех, кто стоял или проходил. В мгновение ока все превратилось в груду развалин. Пришедший сюда впервые мог бы подумать, что это развалины столетней давности. Никто с этого базара, сидел он там или проходил мимо, не мог спастись бегством, а те, кто были далеко от него, получили увечья в той или другой части тела от огня или обломков.

Все это случилось в рамадан после полудня — в такое время, когда базар ломился от народа. Это такой рынок, на котором имеется все необходимое людям: здесь лавки, торгующие пряностями, растительным маслом, кунафой, [227] ката'иф 631, арбузами, дынями сорта 'абд ал-лави. На этом же рынке производится взвешивание и размен денег, имеются парикмахерские, кофейни. Большинство жителей этих мест, ас-Саб' Ка'ат и Шамс ад-Даула 632, приходят в это время посидеть у лавок, развлечься. Так вот каждого, кому случилось оказаться в этом месте в это злополучное время, был ли он наверху или внизу, передвигался ли он или стоял, был ли он здесь по необходимости или так, — всех сразил взрыв.

А лавочник тот торговал всеми видами свинца, олова, меди, сурьмы, фосфора, и все это у него было в больших количествах. Когда воспламенился порох, то гранаты, куски свинца, фосфора стали взлетать, подобно ядрам огромных пушек. От них загорелось находившееся напротив здание, а это разрушенный хан бухарцев, запертый большими воротами, забитыми гвоздями. Вылетавшие из лавки большие предметы разбили ворота, зажгли их, а также и верхние этажи над ханом. Когда все это произошло, то поднялись крики и вопли. Всякий оказавшийся поблизости и оставшийся невредимым спешил спастись бегством, не представляя себе происходившего. Когда со всех сторон поднялись крики и вопли женщин, — население крайне взволновалось. Содрогалась земля. Это сотрясение докатилось до районов ал-Азхара, мечети Хусайна. Вообразили, что это землетрясение. Купцы Хан ал-Хамзави 633 стали переносить из своих лабазов товары, как неожиданно показалось взлетевшее пламя. Примчались ага и вали. Ага занялся [организацией тушения] со стороны ал-Хамзави, а вали со стороны Шамс ад-Даула. Боролись с огнем до тех пор, пока не покончили с ним. Лавки этого квартала опечатали. Послали также опечатать дом Ахмада Милада, с лавки которого все началось. Женщин его вывели оттуда. Впоследствии по указанию Исма'ил-бея их освободили. Наутро доставили около двухсот землекопов и стали раскапывать руины и извлекать из-под них погибших. При этом все находившиеся здесь вещи, имущество, все имевшиеся в лавках товары и деньги забирали, равно как и вывалившуюся из домов обстановку, утварь, а также драгоценности женщин и все прочие многочисленные вещи. Обобрали даже те лавки, которых не коснулось разрушение. На глазах у владельцев их раскрывали и забирали все, что в них было. Если же кто-нибудь требовал что-то из собственного имущества, то ему говорили: “Оно останется у нас до тех пор, пока не получим подтверждения в том, что тот или другой является владельцем имущества”. Из обращавшихся [228] к ним выслушивали лишь того, у кого была налицо опись [имущества] и кто мог заставить прочитать или выслушать.

У места происшествия стояли со всех сторон на посту с дубинками подчиненные аги и вали. Они отгоняли людей, и никто не мог взять что-либо из вещей в достаточном количестве.

Что же касается жертв [взрыва], то те, кто находился на [этом] базаре или поблизости от этих лавок и огня, сгорели. Находившиеся на верхних этажах были взрывом разорваны на части и сгорели полностью. Были и получившие ожоги некоторых частей тела. Если при погибших оказывалось что-либо, то это забирали. Если [среди жертв] попадались женщины, то с них срывали украшения /143/ и драгоценности. Останки погибших выдавали близким лишь за выкуп. Словно перед этими людьми раскрылись ворота с добычей, как бы в соответствии со словами поэта: “Несчастья одних служат на пользу другим”.

Когда раскопали лавку Ахмада Милада, обнаружили его растерзанным в куски, обгоревшим дочерна, словно уголь. Собрали шесть кусков его тела. Здесь забрали много денег, заложенных вещей, спрятанных под полом лавки. Обломки развалин уберегли все это от огня. То же произошло в разрушенной лавке торговца маслом. Его останки извлекли из-под руин и забрали у него [большую] сумму денег. Так же обстояло дело в обвалившемся доме красильщика шелка, находившемся по соседству с [Хан] ал-Хамзави. Из-под развалин этого дома извлекли большой сундук с деньгами и другими вещами и поступили со всем этим подобным же образом. Такое положение продолжалось в течение четырех дней. Продолжали раскапывать и разрывать [руины], извлекать погибших и хоронить их. Извлеченных из-под развалин насчитывалось свыше ста человек, не считая тех, кто оказался под руинами обвалившейся соседней небольшой мечети, так и оставшейся в развалинах. Остальных частей тела Ахмада Милада так и не обнаружили. Подобрали его голову, собрали найденные части тела, положили все в мешок и похоронили. Этот район с двух сторон загородили и надолго оставили в таком виде. Впоследствии [это место] расчистили и стали застраивать. [Описанное] событие — одно из крупнейших, взволновавших хронистов. Но одно дело читать, а другое — увидеть!

В четверг приехал посланец эмиров Верхнего Египта. Прибыли также Аййуб-бей старший в качестве заложника от мухаммадитов, Юсман-бей ат-Танбурджи от Мурад-бея, [229] 'Абд ар-Рахман-бей от Ибрахим-бея. Они отправились к Хасан-паше, встретились с ним, а также с 'Абдипашой. Затем у Хасан-паши собрались эмиры и стали вести переговоры относительно этой группы заложников-эмиров. Хасан-паше сказали: “Это не те эмиры, явки которых требовали, — не явились Аййуб-бей старший (В тексте явная описка: как это указано выше, Аййуб-бей старший был в числе явившихся заложников), 'Осман-бей ал-Ашкар, Аййуб-бей младший”. Решили заново написать [эмирам Верхнего Египта]. Сопровождать новые письма направили силахдара Хасан-паши.

В зтом месяце пираты захватили три судна с высокопоставленными должностными лицами Порты. В этом же месяце получено сообщение о том, что в порту Джидды произошел большой пожар и что умер вали Джидды — Ахмад-паша.

В течение этого же месяца 'Али-бей ад-Дафтардар послал в подарок одежды Исма'ил-бею, Хасан-бею ал-Джиддави, Ридван-бею и остальным санджак-беям, эмирам, их женщинам, приближенным, а также группе факихов.

В Московию стали отправлять [отдельные соединения турецких войск]. Бакир Капудан-паша назначен каймакамом Хасан-паши.

В середине этого месяца имел место несчастный случай в порту Булак — произошло столкновение между судовыми воинами и феллахами, торговавшими арбузами, и вот почему. Один из корабельщиков стал оспаривать цену арбуза — он хотел взять его за бесценок, феллах воспротивился этому, и между ними возникла ссора. Судовой воин ударил феллаха ножом, тот стал громко кричать, призывая на помощь своих, а за первого вступились его сотоварищи. Началась драка, в ходе которой было убито около тридцати феллахов и четверо судовых воинов.

В воскресенье того же месяца ввели обложение сельских местностей провинций, разбив их на три категории: с самой высокой потребовали сумму в двадцать пять тысяч пара, со средней — семнадцать тысяч пара и самой низшей — девять тысяч пара. Это не считая других налогов и поборов в возмещение путевых издержек. В тот же день отстранили от охраны портов двух морей 634 Ибн Хабиба, лишив его и доходов. Откуп на это передали Ридван-бею за пятьдесят кошельков в год, которые он должен вносить [в качестве поступлений] мири. [230]

Причиной тому — неприязнь, возникшая между ними. Когда Ридван-бей, назначенный в ал-Мануфийу, проездом туда остановился в Даджве, то Ибн Хабиб послал ему подарок, который Ридван-бей счел незначительным. По возвращении из поездки Ридван-бей послал Ибн-Хабибу требование доставить верблюдов и что-то еще. Ибн Хабиб отказался. Тогда Ридван-бей вызвал его к себе, но тот, извинившись, не явился. Когда же Ридван-бей на обратном пути сам отправился к Ибн Хабибу, /144/ то принял его и оказал гостеприимство [не сам Ибн Хабиб, а] сын его 'Али. Ридван-бей высказал сыну свои упреки его отцу по поводу отказа того явиться на вызов. Сам Ридван-бей затаил зло против Ибн Хабиба. В разговоре с Хасан-пашой он потребовал отобрать [у Ибн Хабиба] этот откуп и передать ему за упомянутую сумму. Так как турки из-за жизненных благ готовы на все, то Хасан-паша обеспечил Ридван-бею фирман об этом.

Месяц шаввал 1201 года (17.VII. — 14.VIII.1787).

2-го числа этого месяца выступили эмиры, ведавшие сбором налогов, а это Салим-бей ал-Исма'или [для сбора налогов по] ал-Гарбийе, Шахин-бей ал-Хусайни — по районам ал-Мансуры, 'Али-бей ал-Хусайни — по ал-Мануфийе, Мухаммад-бей Кишкиш — по аш-Шаркийе, 'Осман-бей ал-Хусайни — по ал-Бухайре, 'Осман Кашиф ал-Исма'или — по ал-Бахнасе 635, Ахмад Кашиф — по ал-Гизе.

8-го числа этого месяца (24.VII.1787) приехал силахдар Хасан-паши и Сулайман Кашиф Канбур. Оба они ездили к эмирам Верхнего Египта с ответными письмами на их требования отвести им земли сверх вверенных. Эмиры заявили: “Этих земель нам недостаточно”. Тогда Хасан-паша распорядился дать им еще пять селений. Исма'ил-бей сказал ему, чтобы он потребовал с эмиров хулван 636. На это Исма'ил Кашиф Канбур сказал, мол, возвратите им то, что вы забрали из их домов в счет погашения хулвана, и еще что-то в этом роде.

10-го числа этого месяца (26.VII.1787) прибыл гонец из Хиджаза, посланный шерифом Суруром. В послании сообщалось, что восстали бедуины [племени] Харб 637 и других племен, что они перерезали дороги и устроили на них засады, что необходимо усилить [охрану каравана паломников], а амир ал-хаджжу нужно подготовиться [к возможному нападению со стороны бедуинов]. Сообщалось, что война идет между бедуинами и шерифом, выступившим против них с почти пятнадцатитысячным войском.

В середине этого месяца закончили строительство по [231] восстановлению такийи 638, находившейся по соседству с Каср ал-'Айни. Она известна под названием обители ал-Бекта-шийа 639. Шла молва, что она является вакфом группы персов-бекташей. Обитель крайне обветшала, пришла в полный упадок, превратившись в грязные развалины. Ведавший такией шейх умер. За право управления такией шла борьба у одного из подчиненных Мурад-бея с юношей (гулам), претендовавшим на то, что он является потомком покойных шейхов этой обители. Над ними взял верх человек, имевший связи с эмирами. К моменту прибытия в Александрию Хасан-паши он приехал туда, явился к паше в одежде дервиша, а турки питают склонность к ним. Он стал приближенным Хасан-паши, как единоверец того же религиозного толка. В Каир он возвратился в качестве сопровождающего Хасан-паши, стал лицом значительным, приобрел известность под именем дервиша Салиха. Он стал восстанавливать упомянутую такийу за счет приношений от лиц, в пользу которых он посредничал, добиваясь у Хасан-паши их назначения на посты по сбору податей.

Он возвел стены такийи и стены ограды сада, окружающего ее и отданного обители в вакф. На открытом пространстве под куполом он устроил водоем, собрав для этого средства. Построил он также кухню, а за пределами [обители] — молельню, названную именем Хасан-паши.

По завершении всего этого он устроил пир, на который созвал всех эмиров. А в них закралась червоточина подозрительности. Они приехали после полудня настороженными, со всеми своими мамлюками и подчиненными, при всем вооружении. Им указали на накрытый стол, они уселись. Полагая, что вся еда отравлена, они ни к чему не притронулись. [Затем], поднявшись, они удалились за пределы ал-Каср. Было устроено празднество с факельным шествием, [ружейной] пальбой, что сочли странным. Ночью все разъехались по своим домам.

В субботу 19-го числа этого месяца (4.VIII.1787) в Булак прибыл паша Джидды. Хасан-паша и эмиры отправились приветствовать его.

Тогда же от шерифа Мекки была получена добрая весть об одержанной им победе над бедуинами, об их поражении и о том, что среди них насчитывается свыше трех тысяч убитых. Это успокоило население.

Тогда же заболел 'Абди-паша. В четверг 24-го (9.VIII.1787) этого месяца состоялось отправление махмала. Амир ал-хаджжем был Гайтас-бей. Процессия оказалась [232] жалкой. Как и в прошлом году, в ней не участвовали ни янычары, ни'азабы.

Караван паломников отправился в ал-Хасву и остался там, не дойдя до ал-Биркат. Во вторник в конце этого месяца /145/ после полудня паломники из ал-Хасвы переправились в ал-Биркат. В среду утром — в первый день месяца [зу-]л-ка 'да — они уехали.

Месяц [зу-]л-ка'да 1201 года (15.VIII. — 13.IX.1787). 3-го числа этого месяца, в пятницу, что соответствует 13 мисра по коптскому календарю, воды Нила достигли должного уровня, о чем оповестили через глашатаев, и устроили празднество. Наутро Хасан-паша отправился к плотине, которую открыли в его присутствии. 'Абди-паша из-за болезни отсутствовал.

6-го числа этого месяца (20.VIII.1787) оповестили мамлюков, что они не вправе оставлять дома своих патронов, не должны каждый в отдельности ездить верхом и расхаживать по городу. Так было установлено в стародавние времена, но, как и многое другое, было предано забвению. Мамлюки стали обзаводиться своими семьями, домами, слугами. Они стали ездить верхом и расхаживать по городу, курить табак, разъезжать по самым центральным улицам, держа в руках курительные трубки, не усматривая в этом ничего предосудительного. Никто их даже не осуждал за это, а они ведь рабы. Никому уже не приходило в голову, что мамлюки [тем самым] выходят за рамки приличий. Их не порицали патроны, проявлявшие к ним во всех делах снисходительность и вольность в обращении.

Когда умирает кто-либо из знатных, то [тот или иной] мамлюк является к своему патрону — эмиру, целует ему руку и просит оказать содействие в женитьбе на вдове. [Обычно] патрон отвечает согласием. Мамлюк тотчас же отправляется верхом к дому умирающего или умершего, и если ему навстречу выходят с погребальными носилками, то он все же входит в дом и остается здесь. Он полностью распоряжается собственностью, завладевает всем имевшимся [в доме]. Он обосновывается на мужской половине и, в ожидании окончания установленного срока вдовства 640, ведет себя как повелитель, он требует от женщин обеда, ужина и завтрака, кофе и шербетов. [Затем] он распоряжается устройством свадьбы со вдовой. Бывает, что это соответствует ее намерению, если она видит в нем молодого человека, красивого, сильного, выгодно отличающегося от ее покойного мужа. Тогда она раскрывает все припрятанное. Мамлюк становится [233] эмиром помимо [официального] назначения. Он располагает большим количеством лошадей, [обзаводится] слугами, друзьями. Он ездит, расхаживает, отправляется к своему патрону в случае нужды и просто так.

Как-то на маджлисе у Хасан-паши упомянули о разъездах отдельных мамлюков по базарам на глазах некоторых представителей знати, заговорили об их недостаточной воспитанности в противоположность тому, что было принято в прежние времена. [Тогда] паша сказал: “Составьте фирман о запрещении всего этого”. Написали такое распоряжение, обнародовали, но это оказалось бесполезным.

7-го числа этого месяца (21.VIII.1787) болезнь 'Абди-паши усилилась и разнесся слух о его смерти.

11-го числа этого месяца из Верхнего Египта приехал Хусайк-бей по прозвищу Шифт — один из заложников. Его принял паша, и он обосновался в Каире.

В середине этого месяца 'Абди-паша выздоровел.

Стали взыскивать налоги с зимних культур. Мултазимы взволновались. В диване начальники оджаков заявили: “Где нам взять [денег] на выплату. Мы еще полностью не погасили налоги с летних культур. Ни у нас, ни у феллахов ни чего не осталось. Выплатите нам ал-джамакийу 641, чтобы мы могли оплатить налог с зимних культур”. Договорились о том, чтобы выплатить ал-джамакийу, и люди обрадовались. Затем разъяснили, что ни один не получит сверх того, что причитается с него для погашения мири. То, что приходится: сверх этого, — будет занесено в дафтар и останется записанным на [лицевом] счету. Те же, кому ал-джамакийа не причитается, обязаны оплатить налог наличными. Кое-кто из мултазимов [мошеннически] приписывал себе дополнительные [суммы ал-джамакийи], с тем чтобы погасить взыскиваемый налог. Это вскрыли и разоблачили при проверке дафтаров. Погашение налога за счет ал-джамакийи стал производить эфенди 642, они сами все сличали по регистрам, сами заполняли [документы] по погашению. Если у кого что-то оставалось [из суммы ал-джамакийи], то это отмечалось в дафтарв [и не выдавалось]. У кого же [ал-джамакийа] не покрывала суммы налога, тот обязывался внести недостающую разницу.

20-то числа этого месяца (3.IX.1787) эмиры отправились к Хасан-паше, а это были Исма'ил-бей, Хасан-бей, 'Али-бей к остальные эмиры. Они повели разговор относительно сумм обложения и мири, установленных для них и их подчиненных. Хасан-паша сказал: “Я /146/ уеду после дня [234] жертвоприношения, необходимо ускорить взыскание задолженности”. Эмиры, извинившись, попросили отсрочки. Хасан-паша стал их поносить, бранить, ругая по-турецки. Среди всего прочего им было сказано: “С вами говорить — что со стеной”, — и тому подобное. Эмиры ушли от него чрезвычайно огорченными. А все это произошло по подстрекательству Исма'ил-бея. Возвратившись к себе домой, Исма'ил-бей вызвал к себе эмиров и стал их ругать, подобно тому как его ругал паша. Он поклялся, что тот, за кем останется какая бы то ни была задолженность, пусть даже в тысячу дирхемов, — будет выдан паше, чтобы ему сняли голову.

В четверг к исходу дня [эмиры] поднялись [в крепость] к 'Абди-паше, и он также потребовал от них выплаты мири. Он обругал их, а в особенности обрушился на Касим-бея и Абу Сайфа. Он поклялся, что бросит их в тюрьму, если они не выплатят числящейся за ними задолженности.

Месяц зу-л-хиджжа 1201 года начался в пятницу (14.IX.1787). В этот день прибыл ага [Порты] с указом о продлении полномочий 'Абди-паши на новый год.

Тогда же окрепла решимость Хасан-паши уехать в Стамбул. Он передал Исма'ил-бею некоторое количество пушек, ядер и военного снаряжения. Ему построили небольшой галиот. Хасан-паша распорядился оставить для постоянного пребывания в Египте полторы тысячи солдат.

В четверг 14-го числа этого месяца (27.IX.1787) Хасан-паша созвал в ал-Касре диван, на котором присутствовали 'Абди-паша, шейхи и все эмиры. Прочитали три указа из числа присланных Портой: “Об отзыве Хасан-паши в Стамбул, чтобы возглавить джихад 643 против Московии, которая напала на страну и захватила то, что еще оставалось от Крыма, и другие районы”. Другой указ содержал сообщение о помиловании Ибрахим-бея и Мурад-бея от смертной казни. Указом предписывалось Ибрахим-бею пребывать в Кине, а Мурад-бею — в Иена. Въезд в Каир им воспрещался на долгое время.

В тот же день объявили, что курс размена французского реала устанавливается в сто пара, а он было уже достиг ста десяти пара, и население страдало от ущерба.

В пятницу 22-го числа этого месяца (5.Х.1787) все эмиры отправились провожать Хасан-пашу. Он намеревался сразу же после пятничной молитвы уехать. Когда все собрались к нему, то паша арестовал заложников 'Осман-бея ал-Муради по прозвищу ат-Танбурджи, Хусайн-бея Шифта и 'Абд ар-Рахмана ал-Ибрахими. Затем он распорядился арестовать [235] Хасана — катходу ал-Джарбана и Сулаймана Кашифа Канбура. Хасан бежал, пустив свою лошадь во весь опор. Его преследовали солдаты вплоть до дома Хасан-бея ал-Джиддави, где [беглец] успел добраться до входа в гарем Хасан-бея. Последний находился в это время во дворце [паши]. Возвратившиеся солдаты сообщили об этом паше в присутствии Исма'ил-бея. Последний обратился с вопросом к Хасан-бею, а тот сказал: “Если он в моем доме, то возьмите его”. Послали за ним и доставили его.

В тот же день сместили 'Османа — катходу мустахфазан. Вместо него назначили Мухаммада Кашифа — катходу Исма'ил-бея.

В субботу 23-го числа этого месяца (6.Х.1787) Хасан-паша уехал из Каира, захватив с собой заложников. Его поехал сопровождать до Розетты Ибрахим-бей Кишта. По пути Хасан-паша посетил мавзолей Ахмада ал-Бадави в Танте.

Из приезда Хасан-паши в Египет и отъезда его ничего, кроме вреда, не получилось. Он не отменил вновь введенные поборы, не положил предел произволу. Больше того, он узаконил злоупотребления и вновь введенные поборы. До него все это скрывалось из опасения, что все это станет известно Порте, и все отрицалось. Возлагавшиеся на Хасан-пашу надежды и иллюзии утрачены.

По прибытии Хасан-паши в Египет стал гибнуть скот, а ведь на нем свет держится. Хасан-паша усилил притеснения. Повышенные поборы, которые Хасан-паша по приезде отменил, но затем по совету Исма'ил-бея восстановил, назвали налогами освобождения. Хасан-паша учредил дополнительные налоги, а оставленные старые налоги именовались отмененными налогами и [налогом] ат-тахрир. Сверх основного поземельного налога — хараджа во многих провинциях стали собирать [новые налоги]: ал-мудаф, ал-баррани 644, 'ава'ид ал-кашифийа 645 и многочисленные [другие] поборы. Повысили [налог] ат-тахрир, мал ал-джихат и прочие.

/147/ Если бы [по приезде в Египет] Хасан-паша умер в Александрии или в Розетте, то население [Египта] жалело бы умершего, воздвигло бы на его могиле мазар 646 — усыпальницу, которая стала бы местом паломничества.

А что касается тех, кто умер в этом году из знатных, то умер достойнейший, выдающийся ученый, единственный для своего времени знаток наук умозрительных и традиционных, шейх мусульман, благословение всех людей — шейх Ахмад ибн Мухаммад ибн Ахмад ибн Абу Хамид ал-'Адави ал-Аз-хари ал-Халвати, маликит, известный по прозвищу [236] ад-Дардир. Он родился, как сам он об этом рассказывал, в Бани 'Ади в 1127 (1715) году. [Здесь] он усвоил Коран, научился читать его нараспев. Пристрастившись к наукам, он приехал в ал-Азхар, стал посещать занятия улемов и слушать самых достойных шейхов. Он посещал занятия Мухаммеда ад-Даф-ри, по его же уговору хадисы он изучал у шейха Ахмада ас-Сабага и у Шамс ад-Дина ал-Хифни. У него-то он закончил курс, и тот направил его по истинному пути. Право шейх ад-Дардир изучал у шейха 'Али ас-Са'иди, посетив большую часть его занятий. У шейха ал-Хифни он воспринял зикр и учение тариката ал-Халватийа, так что стал его самым выдающимся учеником, как это уже отмечалось. Он стал выдавать фетвы даже еще при жизни своих учителей — все это с большим тактом, скромно и с должным благочестием.

Шейх ад-Дардир посещал некоторые занятия шейхов ал-Маллави, ал-Джаухари и других, но больше всего был привержен к шейхам ал-Хифни и ас-Са'иди и поддерживал тесные отношения с ними. Был он человеком с мягким сердцем, доброй душой, благородным характером. Мы упомянули его прозвище — его происхождение связано с бедуинским племенем, обосновавшимся у него в селении. Шейхи того племени носили такой титул, и отец Ахмада ибн Мухаммада, учитывая значительность [шейха племени], его известность, счел за благо дать то же прозвище своему сыну.

Покойному принадлежат сочинения: комментарий на Мухтасар Халила или ответ на выводы ал-Уджхури 647 и аз-Зуркани; в этом исследовании он ограничился рассмотрением наиболее обоснованных высказываний. Ему принадлежат также основополагающая работа по [маликитскому] мазхабу, которую он назвал Акраб ал-масалик ли мазхаб Малик; Рисала фи муташабихат ал-Коран; ал-Харидат ас-санийа фи-т-таухид в стихах и комментарий к ней; Тухфат ал-ихван фи адаб ахл ал-'ирфан — по суфизму; комментарий к молитве шейха Карим ад-Дина ал-Халвати; комментарий к предисловию книги сейида Мухаммада Камал ад-Дина ал-Бакри о единобожии; а также такие труды, как трактат относительно красноречия, трактат по тарикату Хафса, трактат о благородном маулиде, трактат, комментирующий слова ва-фаитов: “О мой господь, о единственный, о мой господь, о вечный, о возвышенный, о мудрый!” [Шейху Дардиру принадлежат также] комментарий к Маса'ил кулл салат буттилат 'ала-л-имам — работе, написанной шейхом ал-Били, комментарий к рисале о единобожии, принадлежащей перу Димурдаша; Рисала фи-л-исти'арат ас-салас; комментарий к [237] Адаб ал-бахс; рисала, [анализирующая] комментарий к молитве сейида Ахмада ал-Бадави; незавершенный комментарий к аш-Шама'ил; исследование о благих молитвах под названием ал-Мурид ал-барик фи-с-салат 'ала афдал ал-хала'ик; ат-Тауджих ал-асна би назм ал-асма'и ал-хусна. [Он составил] сборник, в котором упоминаются иснады шейхов, а также исследование, выполненное им в виде комментария к посланию кади Египта 'Абдаллаха-эфенди по прозвищу Татар-заде, [где комментарий] на слова из Корана “В тот день, как придет какое-нибудь знамение Господа твоего…” [VI, 159/158]. Ему принадлежат и другие сочинения. Я слышал его стихи. (…)

Когда умер шейх 'Али ас-Са'иди, шейха ад-Дардира назначили главой маликитов, муфтием и надзирателем над вакфами ас-Са'ида 648, шейхом ряда риваков и даже шейхом всего населения Египта того времени, в том смысле, что он пользовался всеобщим признанием, так как предписывал лишь добро, следил за тем, чтобы не делали греховного, и запрещал все дурное, открыто говорил правду, был безупречным, творил благодеяния.

Заболев, он пролежал в постели лишь несколько дней и умер 6-го числа раби' I (27.XII.1786) этого года. Молитву над ним совершили в ал-Азхаре при большом стечении народа, а похоронили его в завийи, которую он воздвиг /148/ в кзартале ал-Ка'кийин по соседству с усыпальницей Сиди Йахйи ибн 'Акаба. Когда он начал строить завийу, то послал за мной и попросил наметить место возведения стен михраба в направлении киблы. А построил он эту завийу вот по какой причине. Мулай Мухаммад — султан Марокко — имел обыкновение посылать пожертвования улемам ал-Азхара и служителям усыпальниц святых, а в некоторые годы — жителям Мекки и Медины. В [11]98 (1783-4) году, следуя своему обыкновению, султан послал свои пожертвования и [сверх того] определенную сумму, предназначенную шейху ад-Дардиру. У султана Мухаммада был сын, который после совершения хаджа так долго оставался в Каире, что израсходовал имевшиеся у него средства. Когда получили [сумму] пожертвований, [присланную в ал-Азхар его отцом], то он захотел получить ее у тех, для кого она предназначалась, но они воспротивились. Весть об этом распространилась среди людей — получателей пожертвований. По этому поводу отправились к шейху ад-Дардиру и задали ему вопрос относительно сына султана, посвятив в суть дела.

Когда ему сообщили о стремлении [сына султана] и что [238] он не может его осуществить, то шейх ад-Дардир заявил: “Так нельзя, чтобы мы — посторонние [султану люди] — доставляли себе удовольствие за счет человека, сын которого страдает из-за недостатка денег. Он имеет на них больше нрав. Отдайте ему мою долю”. Так и поступили. Когда же возвратился гонец султана и сообщил тому, как поступил шейх ад-Дардир, то он поблагодарил шейха за этот поступок, похвалил его и уверовал в его благочестие. На следующий год султан послал шейху пожертвование, превосходившее предыдущее в десять раз. Устаз принял его, совершив за этот счет хадж, а когда возвратился, то на оставшиеся деньги построил эту завийу. Его похоронили здесь — да будет Аллах милостив к нему! Не осталось никого, подобного ему.

Умер шейх имам, выдающийся ученый, в совершенстве владевший наукой, престарелый слепец, шейх Ахмад ал-Му-сайлихи, шафиит, один из первоклассных улемов. Он учился у шейхов своего времени. Совершенствовал он свои познания у шейха Мухаммада Шанана ал-Малики. Иджазу на право преподавания ему дали шейх Мустафа ал-'Азизи, шейх 'Абд Раббих ад-Диви, шейх Ахмад ал-Маллави, ал-Хифни, ад-Дафри, шейх 'Али Каитбей и шейх Хасан ал-Мадабиги. Шейх ал-Мусайлихи преподавал и приносил большую пользу обучающимся у него.

Когда умер шейх Ахмад ад-Даманхури и умерли шейхи первого ранга, имя шейха ал-Мусайлихи стало значительным, он пользовался известностью, его окружали ученики и прочие. Они стали расставлять тенета для охоты на добычу, уловления ее. Шейха стали звать в дома эмиров [в качестве арбитра], когда те спорили между собой. Высокопоставленные шейхи пользовались его [авторитетом], чтобы оказывать противодействие своим руководителям. Полагали, что по своим знаниям, старшинству, почтенному возрасту ему положено занимать верховный пост, но когда шейх Ахмад ад-Даманхури умер, то на шейхство в ал-Азхаре был выдвинут шейх Ахмад ал-'Аруси. Шейх ал-Мусайлихи же в то время отсутствовал, совершая хадж, а когда он возвратился, дело с выдвижением ал-'Аруси уже было завершено. Шейх ал-Мусайлихи стал заносчивым по отношению к современникам, его подстрекали к этому окружающие. Подбивали его к тому, чтобы он противоречил, делал все назло, досаждал. Дошло до того, что он, преступив закон, стал вести преподавание в ас-Салахийе, поблизости от гробницы имама аш-Шафи'и. А это — обязанность шейха ал-Азхара, которую тот выполняет после пятничной молитвы. Шейх ал-'Аруси не стал [239] оспаривать и предоставил это ему, чтобы избежать распри. Шейх ал- 'Аруси считал обязательным для себя быть к шейху ал-Мусайлихи снисходительным, извинять большинство его выпадов. В основном шейх ал-'Аруси не обращал внимания на [чинившиеся ему] неприятности. Он обезоруживал своей терпимостью, добротой, благоразумием действий.

После смерти ал-Мусайлихи шейх ал-'Аруси не воспользовался своим правом, не возобновил преподавания в ас-Салахийе, не приступил к выполнению своих обязанностей, а передал их одному из своих учеников из улемов — шейху Мустафе ас-Сави — он сам ввел его сюда, лично присутствовал на его первом занятии. Это самая разумная политика.

Шейх Ахмад ал-Мусайлихи умер 12 шаввала этого года (28.VII.1787). Молитву над ним совершили в мечети ал-Аз-хар яри большом стечении народа, а похоронили на кладбище ал-Муджавирин.

Умер имам, выдающийся ученый, плодовитый, проницательный, красноречивый устаз, образованнейший законовед, [обладавший способностями] мысленно воспроизводить основные положения логики, производить в уме [разного] рода подсчеты — шейх 'Абд ал-Басит ас-Синдиуни, шафиит. Право ан изучал у выдающихся шейхов того времени, иджазу получил у больших ученых, занимавшихся хадисами. Он посещал [занятия] шейха Мухаммада ад-Дафри, у него и у других закончил курс по богословию. Сам стал преподавать, приносить пользу, выдавать фетвы в период своего шейхства. Он был превосходным лектором. Обладая прекрасной памятью, он все диктовал наизусть. /149/ Его поразительная память могла воспроизводить [все] отрасли наук богословских, умозрительных и традиционных. Сам я был свидетелем вот чего. Как-то был получен запрос по запутанному вопросу. Его размножили, и за разрешение и составление ответа [фетвы] принялась группа выдающихся ученых, в числе которых был и шейх Мухаммад ал-Джанаджи, шафиит — крупнейший знаток в этой области. Шейхи трудились день и ночь, пока нашли правильное решение этого вопроса. Затем они сказали: “Давайте этот набело переписанный запрос разошлем выдающимся муфтиям и посмотрим, что они скажут, как они его разрешат, пусть даже это вызовет задержку”. Так и сделали. Послали этот запрос и шейху 'Абд ал-Баситу, а рассылали этот запрос с лицами, не имевшими представления о смысле запроса. Посланный к нему отсутствовал недолго, он возвратился с ответом, составленным должным образом, — с таким [240] же ответом, над которым группа [шейхов] трудилась день и ночь.

Шейх 'Абд ал-Басит поражал остротой ума, силой проницательности, превосходя в этом многих.

Однако он был недостаточно благочестив и не был свободен от глупостей. На протяжении ряда лет он вел тяжбу с какой-то старухой по поводу полутора федданов земли. По этой причине он часто судился во времена шейхства шейха 'Абдаллаха аш-Шубрави и шейха ал-Хифни. Однажды я видел его предъявившим иск этой старухе перед шейхом Ахмадом ал-'Аруси. [Последний] посоветовал ему покончить с этим, высказав ему порицание, но тот не отказался от иска, стоял на своем. Рассвирепев, шейх ал-'Аруси ему сказал: “Клянусь Аллахом, если бы эти полтора феддана были моими [даже] в раю и эта старуха стала бы их оспаривать у меня, — я бы уступил их ей”. Но шейх 'Абд ал-Басит продолжал вести эту тяжбу вплоть до самой смерти. Были и другие поступки, кроме этого, о которых стыдно упоминать. Все это принижало его — человека высокого положения — в глазах ему подобных.

Он умер 1 джумада II (21.III.1787) этого года. Молитву над ним совершили в ал-Азхаре, а похоронили на кладбище ал-Муджавирин. Да будет милостив к нему Аллах и да простит его и нас!

Умер шейх, выдающийся ученый, благочестивый, экзальтированный, достойный муж Мухаммад ибн Абу Бакр ибн Мухаммад ал-Магриби ат-Тарабулуси, известный по прозвищу ал-Асрам.

Он родился в деревне Инкуан, что в Триполитании, в 1145 (1732-3) году. Здесь он рос. Его предки, [начиная] с деда, служили святому праведнику известному Сиди Ахмад Зарруку. Служению тому же святому был посвящен и ал-Асрам, который в раннем возрасте впал в состояние экстаза. Он усвоил все изречения упомянутого шейха и исходившие от других шейхов. Как он рассказал нам, в молодом возрасте он отправился в Тунис, чтобы заняться торговлей. Здесь он встретился с тамошним святым и стал посещать его. Чувствуя приближение смерти, святой завещал ал-Асраму свою одежду. После его смерти [ал-Асрам] пожелал распродать ее собравшимся, но некоторые из них посоветовали ему сберечь и никогда не продавать ее. [Другие] советчики соперничали и все набавляли цену, но ал-Асрам отказался от денег, и его оставили [в покое]. А [святой], как об этом говорили, был выдающимся человеком своего времени. Ал-Асрам [241] стал носить эту одежду, и с того времени [благодать] святого стала проявляться в нем и он прославился.

Ал-Асрам приехал в Александрию и жил там некоторое время, затем в [11]80 (1766-7) году приехал в Каир. Здесь он пользовался полным признанием. Он возвратился в Александрию и, прожив там некоторое время, возвратился в Каир. Вместе с тем он торговал овцами и так стал богачом. А овец ему доставляли из Вади Барка 649. Его компаньонами в этом деле были шейхи бедуинов Аулад 'Али 650 и других племен. Возможно, что он сам резал овец в порту и сам распродавал мясо покупателям, получая с них стоимость его. Прославился он тем, что кормил многих, раздавая пищу во всякое время. Могла к нему явиться большая группа людей, и он тут же принимался угощать их. Об этом передавали из уст в уста. Приехав в Каир, он вел себя таким же образом. Каждого, представшего перед ним, он угощал.

Высокопоставленные эмиры, купцы [Каира] состязались между собой в разного рода приношениях, которыми они одаряли шейха ал-Асрама. Он носил лучшие одежды, может быть [даже] парчовые. Широкие одежды кроились из парчи. Что ни день он появлялся в другом платье, меняя одежду ежедневно. Ему доставляли разного рода напитки, к нему приходили группками городские женщины. Это вызвало порицания. Несмотря на это, люди науки почитали его, признавая за ним заслуги. Все благое они заимствовали у него. Он был в высшей степени красноречив, воспринимал то, что говорилось в народе, [обладал] тактом, /150/ проницательностью. Он очень подходил для сборищ. Обладая способностью влиять на людей, он умел убеждать их и предотвращать события. Он возвратился в Александрию и прожил там до тех пор, пока туда не приехал Хасан-паша. Шейх ал-Асрам прибыл с ним [в Каир] в сопровождении отряда магрибинцев. Знатные люди встретили его, чтобы приветствовать. Слово его стало веским, и значение его усилилось. Ему приносили дары, так как его посредничество власть предержащие не отводили.

В конце месяца джумада I этого года (19.II. — 20.III.1787) шейх ал-Асрам отправился в Кирдасу 651, чтобы заключить соглашение между бедуинами и караваном, направлявшимся в Триполи 652. Он провел здесь несколько дней в пирах и почете. Затем он пустился в обратный путь, а в это время стояла сильная жара, он снял с себя одежду и простудился, его стало лихорадить. Проболел он приблизительно восемь дней и умер во вторник 3 джумада II (23.III.1787). Покрыв [242] его саваном, молитву над ним совершили в мечети ал-Азхар при большом стечении народа. Его похоронили под стеной усыпальницы имама аш-Шафи'и на кладбище ар-Разазин. О нем горевали в народе. Сопутствовавшие ему [при жизни] продолжали видеть его во снах, что свидетельствует о его благочестии и святости — да будет милостив к нему Аллах!

Умер имам, выдающийся ученый, достойный и проницательный [человек] благородного происхождения, воплощение всех достоинств — шейх Ахмад ибн Ахмад ибн Мухаммад ас-Сухайми ал-Кал'ави. Законоведение он изучал у своего отца и у шейха Ахмада ал-Хамаки. Он посещал вместе с нами занятия шейха Мустафы ат-Та'и по ал-Хидайе. Со скромностью и благочестием он преподавал законоведение и логику. Был он [человеком] благородным и заботливым. Умер он 16 шаввала (1.VIII.1787) и похоронен рядом со своим отцом [на кладбище] у Баб ал-Вазир 653.

Умер благородный, благочестивый сейид 'Абд ал-Халик ибн Ахмад ибн 'Абд ал-Латиф ибн Мухаммад Тадж ал-'Ари-фин. Нисба его восходит к Сиди 'Абд ал-Кадиру ал-Хусни ал-Джили ал-Масри. Он еще известен под именем Ибн Бинт ал-Джизи. Он брат сейида Мухаммада ал-Джизи, умершего до него. Происходит он из богатой и могущественной семьи. После своего брата он стал главой писцов в байт ан-никаба и был шейхом [ордена] ал-Кадирийа. Вел он себя достойнейшим образом, был серьезным, скромным. Был он хорошим человеком, очень застенчивым, предпочитавшим уединение. Он вполне отвечал [требованиям] своего дела. Деликатный по природе, он соответствовал своему религиозному учению. 'Абд ал-Халик был благожелателен к людям — и да будет милостив к нему Аллах!

Умер благочестивый, почтенный эмир Ахмад Чауш Арна'уд — башихтийар оджака ат-тюфекджийе. Он был доброжелательным, набожным, праведным. Носил он большую бороду благородной седины. Среди высокопоставленных государственных деятелей он пользовался большим уважением. Боролся он за справедливость, за добрые дела и выступал против зла. К его словам прислушивались, с ним считались, его уважали за величие [его души], бескорыстие. К людям науки он относился с любовью, слушал улемов, посещал их, заимствуя у них свет знаний. Он часто отправлялся на книжный базар, покупал книги и обращал их в вакф для занимающихся науками. Он приобретал редкие книги и свое книжное собрание еще при жизни обратил в вакф, передав его в книгохранилище при мечети Шайхун ал-'Омари в [243] ас-Салибе под наблюдение шейха Мусы аш-Шайхуни, ханифита. У нашего шейха сейида Муртада Ахмад Чауш слушал текст Сахиха ал-Бухари, Муслима и многое другое: аш-Ша-ма'ил, ас-Саласийат и, одним словом, [изучал и] другие тексты. Он был лучшим из его соплеменников, известных нам. Подобного ему после него не осталось. Умер он 8 шаввала (24.VII.1787) этого года в возрасте девяноста лет.

Умер почтенный эмир Ахмад Катхода, известный по прозвищу Безумный (Маджнун), один из эмиров ал-караниса 654 — прославленных, знаменитых. Был он мамлюком Сулаймана Чауша ал-Каздоглу, но впоследствии присоединился к 'Абд ар-Рахману Катходе и, постигнув [ход] событий, окунулся в смуты, захватившие его новизной.

Вместе с другими он был изгнан в Нижний Египет во время правления 'Али-бея ал-Газзави в [11]73 (1759-60) году. Затем он переехал в Хиджаз, обосновался в Медине, прожив там около двенадцати лет, потом возвратился в Сирию, откуда его привез /151/ в Каир Мухаммад-бей Абу-з-Захаб, который оказал ему почет, возвратил поместья. Мухаммад Абу-з-Захаб полюбил его, взял в собеседники. Ахмад Катхода развлекал его разговором, остроумными шутками, смешивая комическое с серьезным — это вызывало смех и [выводило из состояния] удрученности. За эту особенность его и прозвали Сумасшедшим.

В селении Тирса [в провинции] Гиза, мултазимом которой он был, Ахмад Катхода построил дворец, а рядом с ним большой сад. В нем были посажены разные деревья, пальмы, цветы. Фрукты отсюда доставлялись в Каир на продажу и для подношений в качестве подарков. На [плоды этого сада] был большой спрос из-за высокого качества, выгодно отличавшего их от других. На острове ал-Микйас 655 он точно так же разбил превосходный сад и тут же построил дворец, где по временам жил. Когда Хасан-паша прибыл в Каир и увидел этот сад, то, поразившись, забрал его для себя, обратив его в вакф.

Ахмад Катхода построил себе также жилой дом поблизости от ал-Муски в Дарб Са'ада и дом у Халидж Мураххам 656, куда поселил нескольких своих наложниц. Были у него родственники, мамлюки, военачальники, приближенные. Ибрахим-бей Ода-паша — из его мамлюков, Ридван Катхода после него стал главным катходой, а в прошлом тот был начальником Ридвана Катходы.

Ахмад Катхода был одним из могущественных и широко известных лиц Каира, он вершил дела и тяжбы, [244] продолжая возглавлять чаушей. К концу своего пребывания Хасан-паша назначил его катходой мустахфазан. Так он продолжал оставаться известным и влиятельным среди знати Каира вплоть до самой смерти. Он умер 5 ша'бана этого года (23.V.1787).

Умер высокопоставленный эмир Мухаммад-бей ал-Маварди. По происхождению он из мамлюков Сулаймана Аги — катходы чаушей мужа матери 'Абд ар-Рахмана Катходы. Его хушдашем был Хасан-бей ал-Азбакави, который был убит у ал-Масатиб, о чем ранее уже говорилось. Другой его хушдаш — Хасан-бей по прозвищу Абу Кирш. Все трое были эмирами, заседавшими в диване паши, пока их патрон был катходой чаушей, сведущим в своем деле. Мухаммад-бею пришлось испытать много бед. Во время правления 'Али-бея он в числе других был в ссылке. После сражений при Асйуте и последующих он бежал в Сирию, но я не осведомлен точно о пережитых им событиях.

В Египет он возвратился при Абу-з-Захабе, уже престарелым. Он женился на дочери шейха ал-'Инани и жил в доме ее родителей у Сук ал-Хашаб 657, но был немощен. Он умер в этом году. Был он человеком неплохим. Занимал он в прошлом пост аги мустахфазан, затем был санджак-беем и назиром мечети ал-Азхар.

Год тысяча двести второй

(13.Х. 1787 — 1.Х. 1788)

Мухаррам начался в субботу. В этот день дали отставку мухтасибу и назначили другого по имени Иусуф Ага ал-Хирибтави. 'Осман-бея Топала ал-Исма'или назначили править [провинцией] Джирджа. В этот же день Исма'ил-бей старший вступил в самостоятельное управление Египтом — в его руках сосредоточена вся полнота власти. Он назначил везиром Мухаммада Агу ал-Баруди, сделав его своим катходой. А Исма ил, катхода Хасан-паши, продолжает оставаться в Каире для взыскания оставшейся задолженности. Он живет в доме Хасана Катходы ал-Джарбан у ворот Баб ал-Лук 658. В тот же день Исма'ил-бей приказал схватить ал-Хаджж Сулаймана ибн Саси. Его оставили под арестом в доме Мухаммада Аги ал-Баруди. Исма'ил-бей приказал взять у [арестованного] пятьдесят кошельков.

5-го числа этого месяца (17.Х.1787) Исма'ил-бей потребовал дать ему взаймы большую сумму денег. Часть ее разверстали между торговцами пряностями, а часть между теми, кто кредитует сделки по перепродаже кофе. Часть [245] установленной суммы разверстали среди христиан — коптов, греков, сирийцев, а также обложили землячество магрибинцев, что [в районе мечетей ибн] Тулуна 659 и ал-Гурийи, равно как и торгующих зерном на пристанях и на побережье, продавцов хлопка, батана 660, хлопчатобумажных тканей, матрасников, евреев и прочих. Люди заволновались, заперли склады кофе [базара] ал-Гурийа и лавки на ал-Майдане. В субботу /152/ 15-го числа этого месяца (27.Х.1787) упомянутые группы собрались и толпой явились в ал-Азхар. Они подняли шум и стали взывать о помощи в этой беде. К ним пришел ал- 'Аруси, а они захотели закрыть дверь мечети, но им воспрепятствовали. Собравшиеся стали кричать на шейха, оскорблять его. Влекомый ими, он [старался] продвигаться в сторону ривака сирийцев. От напора толпы его обороняли слушатели [ал-Азхара]. Они ввели его в ривак, оттеснив от него публику, за ним заперли дверь ривака. Шейха сопровождала группа носящих чалму.

Они составили послание Исма'ил-бею по поводу происшедшего, и в качестве сопровождающего был направлен шейх Сулайман ал-Файйуми. Остались ждать его возвращения. Он возвратился с бумагой Исма'ил-бея, содержавшей аман и прощение упомянутых групп. [В бумаге] утверждалось, что требуемые суммы — это только лишь заем и аванс, деньги взимаются лишь с тех, кто в состоянии их предоставить. Когда собравшимся зачитали это, то они заявили: “Это обман, стоит только всем броситься открывать лавки, как он заберет нас всех, одного за другим”. Затем шейх [ал-'Аруси] верхом, в сопровождении стражи, черни и некоторой части слушателей-[ал-Азхара] с палицами в руках, оттеснявших его от толпы, выкрикивавшей непотребные слова, направился к воротам Баб Зувайла. Шейх ал-'Аруси остановился у мечети ал-Му'айада и послал к Исма 'ил-бею, чтобы оповестить его о создавшемся положении. Исма'ил-бей пришел в ярость. Он полагал, что [шейх ал-'Аруси] подстрекал к этим действиям. Посланные заверили его, [что это не так], поклявшись в невиновности шейха, и что он стремится лишь отделаться от тех, кто сопротивляется уплате обложения.

Исма'ил-бей сказал: “Я обеспечу им безопасность, и никто от “их ничего не потребует”. Собравшиеся разошлись. Миновал день, и Исма'ил-бей послал к ювелирам, мастерам золотых дел, медникам, требуя с них положенную сумму, и ее разверстали; среди них не нашлось ни одного сопротивляющегося уплате взноса. Затем то же потребовали с [246] работорговцев, распространили [обложение] и на остальных, вплоть до торговцев селедками, а всего-то насчитывается семьдесят два [вида] ремесел [и занятий].

В середине месяца из Верхнего Египта приехал 'Али Кашиф, а он был направлен туда после отъезда Хасан-паши с посланием к эмирам Верхнего Египта, в котором им предписывалось продолжать оставаться на своих местах и никуда оттуда не двигаться.

В четверг 26-го числа этого месяца (7.XI.1787) выехал эмир, которому надлежало встретить паломников. Обычно полагалось выезжать для этого в начале месяца, но в этом году не прибыл гонец из ал-Джабала.

Из селений амир ал-хаджжа взяли два селения, а также дом, в котором он жил. Когда в Каире обосновался Иахйа-бей, то он забрал этот дом и поселился в нем, так как он муж дочери Салих-бея, а этот дом — дом ее отца и он имел право на него.

Месяц сафар 1202 года (12.XI. — 10.XII.1787). В этом месяце закончили строительство крытого базара, сооруженного Исма'ил-беем у дороги, со стороны Сувайкат Ладжин 661. Здесь построили 21 лавку и кофейню с четырехугольными столбами. Дорога эта проложена патроном Исма'ил-бея — Ибрахимом Катходой.

По окончании [строительства] после полудня сюда перевели базар Дарб ал-Джамамиз 662. К вечеру во вторник 2-го числа этого месяца (13.XI.1787) сюда переместились даллали 663, торговцы хлопчатобумажными тканями, явилась публика. С этого дня базар Дарб ал-Джамамиз опустел. Общеизвестно, что только и заслуг у Исма'ил-бея — это перелое базара с одного места на другое.

В том же месяце усилились притеснения населения в связи с взысканием ссуды. Преступили все пределы, [даже в отношении] торговцев соленьями и шерстью, и от этого пострадала беднота.

7-го числа этого месяца (18.XI.1787) Мухаммад-паша — вали Джидды уехал в Суэц.

В субботу 13-го числа этого месяца (24.XI.1787) на диване в крепости Исма'ил-бей и. эмиры составили реестр подлежащих продаже с молотка селений, мултазимы которых задержали выплату мири. Возглавлять дело с покупкой этих земель поручили катходе Исма'ил-бея — Мухаммаду Аге ал-Баруди. Он скупил около семидесяти селений. В действительности же земли возвратились к его господину, который и распределил их кому хотел из своих вассалов. [247]

Стали /153/ вначале взыскивать [мири] с [урожая] озимых. Тем, кто [получил землю] полтора года тому назад, сделали надбавку к обложению, но они доказали, что Хасан-паша взял причитающееся с них за год обложение в качестве хул-вана. Это им засчитали, а с других потребовали подати за полтора года. Стали также взыскивать подати за летние [культуры]. Эти действия довели до разорения [многих] мултазимов. Реестры таких доставили дивану для продажи их земель с молотка, и от них отторгли эти земли.

В ту же ночь приехала из Верхнего Египта группа кашифов. Они сообщили, что эмиры Верхнего Египта прибыли в Асйут, а семьи их видели переправляющимися в Манфалут 664. Находившиеся там кашифы и другие бежали в Каир.

Наутро, когда подтвердились эти известия, Исма'ил-бей поднялся в диван, собрав эмиров, начальников оджаков и шейхов. Исма'ил-бей обратился к ним со следующими словами: “О сейиды, паши, шейхи, о эмиры, о начальники оджаков! Сборища [мятежных эмиров] Верхнего Египта, нарушив обязательство перед султаном, снялись со своих мест и надвигаются на страну, так должны ли мы дать им отпор?” [Присутствовавшие] ответили: “Да, если они выступают против обязательства, данного султану, нарушают его, то положение обязывает дать им сражение, произведя [необходимые] расходы на воинов за счет султанской казны”. [Исма'ил-бей возразил]: “Здесь нет султанской казны — каждому из вас придется сражаться за свой счет”. Исма'ил-эфенди ал-Халвати ответил на это: “Но у нас ничего не осталось, чтобы нести расходы, нами уже все растрачено”. Паша ему сказал: “Это не подходящие слова. Тебе не к лицу сокрушать сердце воинов подобными высказываниями. Им надлежит в первую очередь сказать, что все мы едины, находимся в одном положении. Окажись я голодным, то и вы со мной будете голодать, окажись я сытым, то и вы будете сыты вместе со мной”. Затем договорились отправить послание Порте и сообщить о нарушении [эмирами Верхнего Египта] договоренности, предупредив о событиях.

Паша сказал: “Оповестим Порту и подождем ответа. Если же до получения его [мятежные эмиры] перейдут в наступление, то мы выступим против них и сразимся”.

Затем составили фирманы ко всем отсутствующим воинам, находящимся в провинциях, обязующие их явиться [в Каир].

Исма'ил-бей на маджлисе заливался слезами, он изнемог [248] от рыданий. Старшины (ал-ихтийарийа) говорили ему: “Не плачь, о бей!”

Затем составили послание от имени паши, начальников оджаков, шейхов. В качестве сопровождающего направили кого-то из окружения паши, а от Исма'ил-бея кого-то из сарраджей.

Послали также за отправившимся в Джидду Мухаммад-пашой, чтобы тот по указу Порты возвратился из Суэца в Каир.

В тот же день, т. е. в воскресенье 14-го числа этого месяца (25.XI.1787), приехал из Акабы чауш ал-хаджж 665. В среду 17-го числа этого месяца (23.XI.1787) ограбили мамлюков — эмиров Верхнего Египта и их кашифов, проживавших в Каире. Действовали организованно. Каждый из тех, кто ведал той или иной группой эмиров, санджаков и других, посылал за ними и собирал их в одно место в своем доме, а если кто отсутствовал по делу, то за тем посылали и приводили его. А пока шли разговоры, у них отбирали лошадей, оружие и оставляли в конюшне (ат-тарсим).

Что же касается 'Али-бея ад-Дафтардара, то он не выдал тех, кто присягал ему. Он уединился в гареме, страдая головной болью, мучившей его уже два месяца.

В пятницу [состоялось] вступление паломников в Каир. [Все городские] ворота закрыли и посадили у них стражу. Паломники входили лишь через ворота Баб ан-Наср, и люди страдали от давки, [образовавшейся] в этих воротах.

В этом году паломники провели хадж спокойно, без испытаний и побывали в Благородной Медине. Ага и катхода паши [объездили город] в сопровождении предшествовавших им глашатаев, [последние] объявляли, что все скрывающиеся подчиненные эмиров Верхнего Египта и их мамлюки обязаны явиться к паше. Каждый, кого обнаружат по истечении трех дней, должен страшиться последствий.

В субботу утром [в Каир] вступил амир ал-хаджж Гайтас-бей, сопровождаемый [процессией] с махмалем. Тогда же Исма'ил-бей сказал шейхам: “Напишите Порте, чтобы сюда нам прислали войска”. Шейх ал-'Аруси ответил: “Нет в этом нужды. Турецкие войска в составе /154/ египетских не принесут пользы. Прежде всего у [находящихся в стране] войск это вызовет представление, что те лучше их, и неприязнь, которую вызывают чужестранцы, будет перенесена и на население вашей страны в первую очередь”.

Тогда же Исма'ил-бей объявил о взыскании налога с селений и деревень. Каждое селение обложили сотней [249] динаров и десятью сверх этого обложения [в счет] путевых издержек и прочего. Для взыскания этого обложения Исма'ил-бей назначил своего хазандара и других.

19-го числа этого месяца (30.XI.1787) схватили группу мамлюков и военных из тех, что находились в конюшне (ат-тарсим), и, погрузив на барки, отправили в Александрию. [Часть из них] посадили в темницу форта, а часть оставили в заключении в Абукире 666. 'Али-бей продолжал упорствовать, отказывая в выдаче состоявших в его ведении [лиц]. Но Исма'ил-бей до тех пор [оказывал на него давление], пока тот не был вынужден их выдать.

20-го числа этого месяца арестовали остальных и также погрузили на барки. Некоторые из них были почти нагими. Не было на них ничего, кроме рубах, ас-садири 667, штанов, такийи или тарбуша с навернутыми на них махрамой или миндилем 668 и тому подобным.

Стража продолжала занимать [городские] ворота, причиняя большой вред податному люду, мелким торговцам, феллахам, приезжающим из деревень с сыром, маслом, с соломой и тому подобным. Каждому, желающему пройти через ворота, стража чинила препятствия, не давая войти в город, не получав денег за это, даже если это был [просто] прохожий. В воскресенье 20-го числа этого месяца (1.XII.1787) [из крепости в город] спустился ага, предшествуемый вали, а впереди следовал глашатай, оповещавший всех алдашатов, принадлежащих к оджакам, чтобы те по своим частям получили удостоверения. Каждого, у кого по истечении трех дней не окажется удостоверения, ожидают тяжелые последствия. На руках глашатая имелся фирман паши.

Тогда же Исма'ил-бей отправился в Булак, чтобы осмотреть завершенное строительство корабля ширкифалик. Строительство его затянулось по сравнению с намеченным при спешно отозванном Хасан-паше. Корабль все совершенствовали и отлили огромное количество ядер для пушек. Увидев его, Исма'ил-бей поразился и велел заложить еще два таких же, подготовить военное снаряжение, большое количество сухарей и всего прочего.

В понедельник приехал [в Каир] посланец к эмирам Верхнего Египта с грамотой. Это тот, кто был направлен пашой, а сопровождал его другой — со стороны Исма'ил-бея. У каждого из них на руках было по посланию, одно адресовано паше, а другое — шейхам.

Наутро во вторник созвали диван для прочтения ответов, краткое содержание которых сводится вот к чему: [250] “Вы приписываете нам нарушение договора, в действительности же договор нарушили вы, отправив заложниками наших братьев, которых взял с собой при отъезде в Турцию капудан-паша. А что вы сотворили в наших домах, как поступили с нашими женщинами!

Когда все это произошло, то некоторые из нас по вспыльчивости двинулись в Нижний Египет. Нам пришлось последовать за ними, чтобы возвратить их, но они не подчинились, и мы соединились с ними”. Вот каковы их слова.

Когда прочитали [такой] ответ в присутствии всех, то договорились отправить [эмирам] другое послание от имени паши и шейхов — вежливое письмо с оправдательными отговорками. Спешка и заинтересованность стали очевидными.

Месяц раби' I начался в среду (11.XII.1787). 2-го числа этого месяца ага верхом проехал по базарам, он останавливался у караван-сараев и лавок в поисках алдашат. Въехав на базар Хан ал-Халили, он, заметив нескольких из них, сказал им: “Завтра явитесь в полицию (ат-табдил)”. Тем, у кого не оказывалось удостоверения, отрезали ухо или нос.

Тогда же дали отставку Ахмаду-эфенди ас-Сага'и ар-руз-намджи, уволив его из рузнаме по болезни. Вместо него назначили Ахмада-эфенди, известного по прозвищу Абу Калба Калфа ал-Анбар.

6-го числа этого месяца (16.XII.1787) отправили шейха Ахмада ибн Йунуса с ответным посланием [к мятежным эмирам]. Им отписали также Самахуд 669 и Бардис 670 — в дополнение к тому, чем они владеют. В действительности же они принадлежали им.

Во вторник 'Абди-паша и Исма'ил-бей по приглашению шейха ал-Бакри приехали к нему в дом по случаю празднования дня рождения Пророка 671.

Когда /155/ они уселись, паша обратил свой взгляд в направлении квартала христиан и стал расспрашивать о нем. Ему сказали, что это дома христиан. И он велел разрушить [этот квартал] и объявить им, что ездить им разрешается лишь на ослах. Посредничество в их интересах завершилось договоренностью об уплате христианами тридцати пяти тысяч реалов, в том числе семнадцать тысяч [пало на] сирийцев, а остальное — на писцов.

В понедельник 18-го числа этого месяца (28.XII.1787) приехал шейх Ахмад Йунус и тот, кто был послан в качестве сопровождающего со стороны паши.

Наутро у паши собрался диван, здесь читали послания, содержащие все то, о чем [эмиры] писали в предыдущих своих [251] письмах: что нет речи об их возвращении, что они будут преследовать своих противников, [т. е. Исма'ил-бея и Хасан-бея ал-Джиддави. — Х. К]. Что же касается паши, [начальников] оджаков и шейхов, то к ним это не относится. Служить им день за днем — вот в чем [мятежные] эмиры видели свою задачу.

Шейх Ахмад Йунус сказал паше: “О господин наш, все сказанное ими сводится к тому, чтобы дать им все то, что они пожелали, от Александрии до Асуана, включая [разрешение] вступить в Каир”. Паша ответил: “У меня фетва шайх ал-ислама Стамбула с разрешением истребить их. Я требую такой же фетвы от улемов Египта, тогда я изгоню их из Египта, перебью их, приложив к этому все усилия”. Ему пообещали издать такую фетву. В среду шейх ал-'Аруси явился в мечеть ал-Азхар, и здесь составили запрос [следующего] содержания: “Что скажет ваша честь относительно группы эмиров и кашифов, захвативших господство над египетской страной. Они привели своим господством к разложению и порче [нравов]. Они присвоили харадж султана, попрали права бедноты и священных мест, препятствуют посещению [могилы] пророка — да благословит его Аллах и приветствует! Они урезали пропитание бедняков и джамакийу тем, кому она положена. Султан послал к ним, приказывая прекратить [все это], но они не подчинились, не покорились. Новые приказы против них не остановили их. Тогда султан послал против них свои войска, и их изгнали [из Каира]. Затем, однако, представитель султана даровал им мир, отвел им владения для их местожительства, договорившись с ними, что они не переступят границы отведенных им владений и что будет положен конец борьбе и смуте. В обеспечение этого были взяты у них заложники, и представитель [султана] возвратился к своему господину. Тогда-то [мятежные эмиры] вторично начали наступление на страну. Они стремятся к тому, чтобы внести разложение, чинят разбой на дорогах. Они нарушили достигнутое было соглашение. Так надлежит ли наместнику султана дать им отпор, истребить их, если они будут продолжать вредить. Как быть при таком положении дел?” Шейхи написали [фетву] о необходимости дать отпор эмирам и истребить их. Они вменили в обязанность каждому мусульманину оказывать в этом содействие. Шейхи с этой фетвой поднялись к паше в крепость.

Месяц раби' II начался в пятницу (10.I.1788). В этот день паша издал фирман в соответствии с фетвой. Аги мустахфазан объездили город и во всеуслышание [252] объявили [его содержание]. Предупредили также всех причастных к оджакам, что им надлежит явиться по своим частям. Точно так же предупредили, что туда же должны явиться все отсутствующие и подготовиться к отправке в поход.

3-го числа этого месяца Исма'ил-бей выплатил санджак-беям деньги на расходы в связи с их отправкой. Хасан-бею ал-Джиддави он послал восемнадцать тысяч реалов. Тот, рассвирепев, возвратил эту сумму, обругав Мухаммада Катходу ал-Баруди. Охваченный яростью Хасан-бей отправился в район ал-'Адлийи. Наутро сюда к нему явились Исма'ил-бей и 'Али-бей ад-Дафтардар. Мир был достигнут увеличением суммы до размеров, удовлетворявших его. Хасан-бей указал Иома'ил-бею на необходимость проявить твердость по отношению к населению и к алдашатам. Он сказал Исма'ил-бею: “Чего ради тебя затрудняют эти люди? Если ты желаешь отправить их в поход принудительно и без оплаты, то так они не будут сражаться. А если ты собираешься платить им, то передай ее (плату) [лучше] всадникам-воинам. Ведь на оджаках только обязанность патрулировать по городу и крепости”.

В четверг 8-го числа этого месяца (17.I.1788) с ответным посланием от имени Исма'ил-бея к эмирам Верхнего Египта отправились Имам-паша и 'Али Кашиф. [Мятежным эмирам] предложено возвратиться в места, обусловленные соглашением, и восстановить мир при условии выплаты мири с отведенных им областей. “В противном же случае мы также нарушим заключенное между нами соглашение”.

Затем было получено сообщение о том, что Ибрахим-бей в начале месяца уехал из Тахта и прибыл /156/ в ал-Минйу к своему компаньону Мурадгбею. А Мурад-бей распределил среди своих приближенных и приближенных его эмиров северные земли ал-Минйи.

Затем наступило затишье и спад активности, [период] медлительности и беспечности в деле организации похода. Лошадей отправили на пастбища.

В пятницу 16-го числа этого месяца (25.I.1788) 'Абди-паша спустился [из крепости] в Булак, куда приехал и Исма'ил-бей и остальные эмиры. Сюда в больших корзинах на верблюдах подняли пушки. [Приехавшие] любовались кораблями [типа] ширкифалик. Предшествуемая тремя галиотами, [флотилия] проследовала к Старому Каиру, дав салют из своих пушек. Приехавшие затем поднялись в крепость.

Во вторник рузнамджи Ахмаду-эфенди Абу Калба дали отставку, назначив вместо него 'Османа-эфенди, который дал [253] взятку. 'Али Ахмад-эфенди лишился внесенной им взятки.

В среду 21-го числа этого месяца (30.I.1788) приехали Имам-паша и 'Али Кашиф. Они сообщили, что Ибрахим-бей приехал к Мурад-бею в ал-Минйу и что группа из числа их санджак-беев прибыла в Бани-Сувайф водным путем.

В ответном послании [эмиры Верхнего Египта] заявили: “Воистину, мы оставили им Нижний Египет и взяли себе Верхний Египет. Если они пойдут сюда войной на нас, то мы будем сражаться с ними. И если мы отбросим их отсюда, то мы не вторгнемся в Нижний Египет и не станем требовать от них Каира, а заключим с ними мир на том. Пусть они пришлют сюда к нам некоторых шейхов и кое-кого из старшин (ихтийарийа), и мы достигнем договоренности относительно того, как наилучшим образом добиться спокойствия”.

Устроили диван, собрав на него всех. Договорились послать ответ с уполномоченным паши. В ответе содержалось требование [к мятежным эмирам] прислать со своей стороны двух влиятельных эмиров, облеченных полномочиями принимать окончательные решения, чтобы прийти с ними к взаимному соглашению. “В качестве сопровождающих мы пошлем тех, на кого вы укажете”.

В понедельник прибыл некий бешли 672 с письмами Хасан-паши, направленными ['Абди-]паше, Исма'ил-бею, 'Али-бею, Хасан-бею, Ридван-бею, Исма'илу — его катходе и шейху ал-Бакри. В них сообщалось о прибытии в Александрию воинов-арнаутов под командованием крупного военачальника, который привез с собой дар эмирам.

В четверг эмиры явились в диван и поставили вопрос о выплате содержания для погашения расходов. Касим-бей заявил: “Что касается меня, то мне недостаточно пятидесяти тысяч реалов”. Исма'ил-бей на это ответил: “Ты даешь превосходный пример: Хасан-бей, Ридван-бей, 'Али-бей — каждый из них нуждается в ста тысячах реалов — остается тогда обратиться к султану, чтобы он прислал вам свою казну и тем самым удовлетворил вас”.

Ему возразил 'Али-бей, сказав: “Я потратился на первый поход. Подгоняли тогда четыре паши, эмиры и ты в том числе, но никто не выдал и полпара”.

Разгневанный Исма'ил-бей сказал: “Стань высокопоставленным правителем страны и действуй подобно тому, как мне приходилось поступать. Я дал тебе средства, которые у меня были, деньги, собранные с людей. Я собрал и израсходовал их так, как тебе это известно”. [254]

Он поднялся во гневе, чтобы оставить диван, но паша его задержал и уединился на час с ним, с 'Али-беем, Хасан-беем и Ридван-беем. Они посовещались с некоторыми [эмирами], а затем разъехались.

Месяц джумада начался в субботу (8.II.1788). В этот день приехал татарин-гонец с указами [Порты]. Собрали диван и прочитали их. Один из этих указов содержит требование машака и йадака 673; второй указ — по поводу эмиров Верхнего Египта. В нем указывалось, что если эмиры будут оставаться на местах, отведенных им Хасан-пашой, то в этом случае не следует нападать на них. В случае же их продвижения и нападения с их стороны, надлежит дать им отпор, вступив в сражение с ними. [В указе сказано]: “Если вам потребуются войска, то они будут присланы”.

Третий указ подтверждал полномочия 'Абди-паши на новый год. В четвертом указе отмечалась необходимость хорошего обхождения с бедняками, необходимость отправки зерна в Мекку и Медину, [заготовки его в] житницах, выплаты ал-джамакийи и тому подобные пустые слова.

Тогда же было получено сообщение о смерти Мухаммад-паши Иакуна, который был отставлен от управления Египтом.

В понедельник 3-го числа этого месяца (10.II.1788) приехал из Верхнего Египта Салих Ага ал-Вали, посланный туда в качестве сопровождающего. Он привез ответ [мятежных эмиров], в котором они требовали владений от Тахта вплоть до Нижнего Египта. Они потребовали /157/ переправить им их женщин, возвратив им все отобранное. Они настаивали также [на освобождении] их приближенных и мамлюков, отправленных в Александрию. В случае удовлетворения их требований они готовы отказаться от нападения и от проявления какой-либо враждебности.

Когда при полном составе дивана прочитали это послание, Исма'ил-бей сказал паше: “Совершенно невозможно представить это себе; если поступите, как требуют эмиры, то не избежать беды. Я не буду иметь касательства к этому, не напишу фирмана. Если вы дадите им больше того, что отвел Хасан-паша, то я боюсь за себя. Необходимо заставить их выплатить мири”. Затем составили ответ, с которым отправился упомянутый Салих Ага и другой человек — со стороны Исма'ил-бея.

В субботу 8-го числа этого месяца (15.II.1788) между населением Булака и судовыми воинами произошла стычка из-за дурного поведения [последних], совершаемых ими насилий [255] и развратного поведения с женщинами, а также захвата у лавочников товаров без оплаты.

Жители Булака, собравшись, вышли за пределы города, намереваясь отправиться с жалобой к паше на [обрушившееся на них] испытание.

Корабельщики, узнав об этом, вооружились и направились навстречу жителям Булака и вступили с ними в драку, но им пришлось отступить.

Приехал ага, он уладил дело, пригрозив простонародью. Смута улеглась. Ага обратился с увещеванием к корабельщикам по поводу их поведения. Ему заявили: “Твои же доверенные — такой-то и такой-то — подбили нас на эти деяния”. Тогда доставили одного [из названных] и убили его, а другой сбежал.

В понедельник 17-го числа этого месяца (24.II.1788) приехал Салих Ага с ответом и сообщил о примирении с эмирами Верхнего Египта: [эмиры согласны] ограничиться территорией начиная от Асйута и выше, вверх [по Нилу]; будут выплачивать мири, поставлять зерно и не станут нарушать закона. Они просят прислать ответственных лиц из оджаков и улемов для заключения мира при их посредничестве.

Паша созвал диван с участием эмиров и шейхов. Договорились послать шейха Мухаммада ал-Амира, Исма'ила-эфенди ал-Халвати и других. Они отправились в среду 19-го числа этого месяца (26.II.1788). 25-го числа этого месяца (4.III.1788) сильно задул знойный южный ветер, он продолжал бушевать двенадцать дней.

Месяц джумада II начался в воскресенье (9.III.1788). В этот день получили сообщение о том, что группа эмиров Верхнего Египта прибыла в Бани-Сувайф. 3-го числа этого же месяца получили известие о том, что в Бани-Сувайф приехал также Мурад-бей [с группой] приблизительно в сорок человек. На это в Каире обратили внимание и стали готовиться. Выступив, египетские войска разбили свой лагерь в районе ал-Басатин.

В четверг эмиры явились к паше и поговорили с ним. Они оповестили его об утвердившемся среди них намерении направить отряд в Нижний Египет. Они попросили пашу присоединиться к ним и сопровождать их. Он ответил: “Подождем возвращения гонца с ответом или пошлем им другое, еще одно письмо и дождемся их ответа”.

Эмиры согласились с ним. Написали письма [следующего] содержания: “Вы часто просили мира, и мы пошли навстречу вашим требованиям, предоставили вам то, что [256] выпросили. Затем нам стало известно, что вы продвинулись и возвратились в Бани-Сувайф. Мы не понимаем, что означает такое положение вещей и к чему вы стремитесь. Поставьте нас в известность о ваших намерениях и дайте объяснение относительно вашего прибытия [в Бани-Сувайф]. Если это не означает отказа от примирения, то возвращайтесь в установленные для вас пределы в соответствии с достигнутой договоренностью”. С этим посланием паша направил человека от своего имени.

В пятницу отвели корабли ширкифалик из Булака и направились с ними к лагерю (ал-ватак). Исма 'ил-бей стал возводить укрепления у Тура и ал-Ма'сара 674, а также на берегу Гизы. Для этого собрали строителей, работных людей. Исма'ил-бей приказал рыть укрепления, возвести каменные бастионы со стенами, наполовину прикрывающими пушки, и прорыть рвы на обоих берегах.

В понедельник 9-го числа этого месяца (17.III.1788) завершилось выступление эмиров [из Каира]. В эту ночь некоторые воины и кашифы бежали в Верхний Египет. Исма'ил-бей послал агу [с частями] мустахфазан, которые окружили их дома, вытащили из них женщин и начисто ограбили, захватив преимущественно вещи и женщин. В среду /158/ ага, [объехав город], оповестил алдашатов и воинов о том, что они обязаны подняться в крепость и что каждому будет выдано по тысяче пара. В четверг 12-го числа этого месяца (20.III.1788) прибыли шейх Мухаммад ал-Амир и сопровождавшие его лица. Они сообщили, что Ибрахим-бея и Мурад-бея они оставили в Бани-Сувайфе, а в Завийат ал-Маслуб 675 еще четырех эмиров, а это Сулайман-бей Ага, Ибрахим-бей ал-Вали, Аййуб-бей младший, 'Осман-бей аш-Шаркави. Вот смысл ответа эмиров: “Уж если мир, то чтобы он был полным. Заключить его нам надлежит в городе, где наши семьи и откуда происходят все наши братья, в том месте, где мы жили и восставали друг против друга, где мы и они проливали свою кровь — да простит Аллах прошлое! Если же с этим не согласны, то мы готовы к борьбе. Это наше последнее ответное слово”.

Ответы, подобные этому, они послали шейхам, с тем чтобы те добились мира или выступили верхом на лошадях против них в соответствии с тем, как это принято у египтян во время военных действий.

В это время настал застой в делах и создалось стесненное положение с пропитанием. Дороги оказались небезопасными — их перерезали бедуины, препятствовавшие [257] продвижению, связь оказалась прерванной, возникли затруднения при передвижениях как сухопутным, так и водным путем. Шейх ал-'Аруси решил, собрав шейхов, отправиться к паше и переговорить с ним относительно этого положения. Догадываясь об этом, Исма'ил-бей представил дело так, что [якобы] из Турции прибыл татарин-гонец с указами. В пятницу в полдень собрали шейхов и начальников оджаков, прочитали им этот фирман, понуждающий к усилению борьбы с эмирами Верхнего Египта, к изгнанию и высылке их.

Когда с этим было покончено, то заговорил шейх ал-'Аруси, сказав: “Сообщите нам смысл [зачитанных] слов, так как мы не знаем по-турецки”. Ему дали разъяснение. Тогда он сказал: “Кто же мешает вашему выступлению? Люди находятся в стесненном положении. Никто из населения не может добраться к Нилу, а бурдюк воды обходится в пятнадцать пара. Господин Исма'ил-бей занят возведением бастионов и заградительных сооружений, а это метод войны, не свойственный египтянам. Их способ ведения войны — это нанесение удара, столкновение с [противником], быстрое завершение войны, будь то победой или поражением. Что же касается нынешнего положения, то оно рассчитано на затяжной [ход войны] и чревато опустошением, застоем в делах”.

Паша сказал: “Во-первых, я не говорил вам таких слов, а во-вторых, мы подготавливаем облегчение вашего положения — в понедельник состоится выступление, которое я возглавлю”.

В ночь на понедельник приехали двое татар-гонцов, въехавших в Каир через ворота Баб ан-Наср и сделавшие вид, что оба они прибыли из Турции через Сирию. На руках у них указы, смысл их содержания — оповещение о прибытии сухопутным путем войск под командованием высокопоставленного военачальника. И это также было подстроено нарочно.

В тот же день объявили о выступлении войск, о том, что предстоит отправиться к укреплениям Гизы и что каждый отправляющийся [в поход] прежде всего должен подняться в крепость и получить [в казармах] Баб ал-Мустахфазан содержание в сумме пятнадцати реалов. Отряд, поднявшийся туда, получил причитающееся ему и отправился в Гизу. В понедельник паша выехал из крепости и направился в Каср ал-Асар и там разбил свой лагерь. Он не взял с собой ни груза боеприпасов, ни военного снаряжения, но позаботился обеспечить всем этим Исма'ил-бея. Свой склад боеприпасов он до отъезда опечатал. [258]

В среду 25-го числа этого месяца (2.IV.1788) были получены письма из Хиджаза. В них сообщалось о смерти шерифа Сурура. Шерифом Мекки и правителем этого вилайета стал брат [покойного] шериф Галиб.

В ночь на воскресенье 29-го числа этого месяца от чумы умер Ибрахим-бей Кишта — зять Исма'ил-бея. В тот же день Исма'ил-бей дал отставку му'аллиму Иусуфу, получавшему доход с таможни в Булаке. Он выслал его в страну франков, а говорят также, что он утопил его в Ниле. На его место назначен Михаил Кахил, внесший за это двадцать тысяч реалов.

Месяц раджаб начался во вторник (7.IV.1788). Ежедневно глашатаи объявляли о выступлении [в поход], угрожая каждому неявившемуся. Защитники укреплений продолжали оставаться на обоих берегах [Нила]. Некоторые же /159/ эмиры оставались в районе Тура, а некоторые, будучи смещенными, оставались в Старом Каире. Кто-то из эмиров оставался в Гизе.

Так продолжалось до тех пор, пока положение населения не стало безвыходным из-за прекращения передвижения и отсутствия привоза из Верхнего и Нижнего Египта.

Исма'ил-бей послал к бедуинам ал-Бухайры и ал-Ханна-ди — те прибыли со всеми своими отрядами, заполонили провинцию ал-Гарбийу от Розетты вплоть до Гизы, грабя села и опустошая посевы.

Обстрелом с судов, находившихся на Ниле, истребили многих людей. В воскресенье в селении ан-Наджила 676 было убито около трехсот человек. Таким же образом действовали и бедуины аш-Шарка и ал-Джазиры и [племена] Рислан и Паша ан-Наджар в ал-Мануфийи. Они препятствовали продвижению по сухопутным и водным путям даже под охраной. Люди опасались переправляться из города в Булак или выйти за ворота Баб ан-Наср.

В субботу 5-го числа этого месяца (11.IV.1788) разграбили базар в Инбабе. Тогда же убил Хамза-кашиф, по кличке ад-Дувайдар, христианина-грека — мастера золотых дел. На него и его жену пало [какое-то] подозрение. Его арестовали и пытали несколько дней. Ему выкололи глаза, вырвали зубы, отрезали нос. Пытали его клещами до крайности, пока он не умер. Так пытать его стали после того, как получили разрешение на это Хасан-бея ал-Джиддави. Когда его арестовали, то Хасан-бей послал конфисковать все оставшиеся в его лавке драгоценности, ювелирные изделия и прочие вещи, принадлежавшие другим лицам. Жена ювелира [259] развелась с ним, так как ее хотели убить. Она бежала к госпоже Нафисе — жене Мурад-бея.

Тогда же житель города по имени Ибн Басити, торговавший китайским фарфором, поспорил с караульным (натруни), последний нажаловался на него Мухаммад Кашифу, приближенному Катходы ал-Маджнуна. Тот послал за Ибн Басити, но он оказал посланцам сопротивление; когда же они захотели увести его силой, то он избил их и прогнал. К нему послали других, но и с ними он поступил точно так же. Тогда [Мухаммад] Кашиф вместе с караульными отправился к вали, дали ему взятку, и тот отправился вместе с ними к Исма'ил-бею, взяв с собой лиц, которые опорочили бы Ибн Басити. [Эти лица] заявили, что он развратник, разбойник, возвели на него массу обвинений. Исма'ил-бей разрешил убить его. К нему отправились большой группой, схватили его и убили под окнами его дома на глазах у матери.

Наутро население этого квартала собралось у Баб аш-Ша'рийи и со своими стягами и флагами, в сопровождении голосящих и оплакивающих покойника женщин отправилось в мечеть ал-Азхар.

По окончании службы они потребовали, чтобы улемы [вместе с ними] отправились в лагерь за пределы Каира, и те последовали [за толпой]. Исма'ил-бей разгневался и, высказав сожаление, принялся утешать и успокаивать их, пообещав отомстить тем, кто был причиной этого убийства. Исма'ил-бей приказал доставить караульного, но того не оказалось; он распорядился разыскать его. Сборище рассеялось, вопрос утратил свою остроту, и обрели покой те, кому это дано. И на все воля божья!

В воскресенье Исма'ил-бей получил от паши фирман на сбор налогов с селений для использования [этих средств] амир ал-хаджжем — Салим-беем на организацию хаджа. Каждое селение обложили сотней реалов.

Во вторник эмиры, начальники оджаков и шейхи собрались в Каср ал-'Айни, где Исма'ил-бей предъявил им фирман и сообщил о нуждах, связанных с положением дел. Старшины оджаков (ихтийарийа) наговорили ему грубостей и высказали ему противодействие.

В субботу 12-го числа этого месяца (18.IV. 1788), соответствующего 12 бармуда и 8 нисану, с утра полил дождь. В воскресенье 13-го числа этого месяца сильно задул холодный южный ветер. Он поднял большую пыль, и так продолжалось вплоть до следующего дня. [260]

В четверг 17-го числа этого месяца (23.IV.1788) прибыло и высадилось на побережье Булака около тысячи арнаутов. Командовал ими крупный военачальник по имени Исма'ил-паша. Исма'ил-бей, Хасан-бей, 'Али-бей, Ридван-бей выехали, чтобы встретить его и вести с ним секретные переговоры в месте ал-Хали ал-Кадим.

В пятницу 18-го числа этого месяца (24.IV.1788) с рассвета и до вечера лил дождь и небо было покрыто тучами вплоть до захода солнца; гремел сильный гром, ослепительно сверкали молнии. Затем началась буря, изменилось направление ветра — он стал юго-восточным, сверкали молнии, и дождь продолжался большую часть ночи. Было /160/ это 17 бармуда, что соответствует 25 нисана на пятом градусе созвездия Тельца, хвала Аллаху, творящему угодное ему!

В воскресенье 20-го числа этого месяца (26.IV. 1788) был христианский праздник. В этот день вышло постановление об упомянутом обложении. Салим-бей — амир ал-хаджж отправился, чтобы взыскать его. Сопротивление начальников оджаков и их стремление отменить [это обложение] оказалось бесплодным и ни к чему не привело. Когда они стали противиться этому, то Исма'ил-бей повел разговор [по-другому] — он от них потребовал помощи, так как мултазимы не были в состоянии платить. Он сказал: “Если так обстоит и с вами, то мы взыщем это с провинций”. Им (начальникам оджаков) не осталось ничего другого, как согласиться.

В понедельник в порт Булака приехал черный ага с указами 'Абди-паше и жалованной одеждой для шерифа Мекки. 'Абди-паша, поднявшись в крепость, созвал диван, собрав эмиров, шейхов, кади. Прочитали постановления. Упомянутый ага привез с собой тысячу турецких пиастров, присланных господином султаном для распределения среди слушателей ал-Азхара, чтобы здесь читали Сахих ал-Бухари о даровании победы султану [в войне с Московией].

В среду Салим-бей уехал в ал-Калйубийу. Тогда же Исма'ил-паша — командующий арнаутами — убил начальника своего войска. Он опасался выступления с его стороны. Говорили, что тот намеревался, взяв солдат, отправиться с ними к эмирам Верхнего Египта и по доброй воле перейти на их сторону. Этот военачальник домогался выплаты содержания и проявил при этом настойчивость. Исма'ил-паша сказал ему, что ничего не даст и пусть они ищут выхода где хотят. Военачальник [затем] явился к Исма'ил-паше, вступил с ним в переговоры относительно этого. [261] Исма'ил-паша принял его приветливо и любезно. Уединившись с ним, паша напал на него, отрубил ему голову и выбросил ее из окна отряду [убитого].

В пятницу составили список имен студентов-богословов и слушателей и сообщили паше, что тысячи пиастров не хватит для них. Паша добавил три тысячи пиастров из своих средств. Их распределили соответственно категориям: высшей, средней и низшей. Доля высшей категории — двадцать пиастров, средней — десять, а низшей — четыре. Точно так же распределили среди риваков 'соответственно численности [каждого данного землячества]. Это совпадало с усилением [эпидемии] чумы и различными горестями.

В понедельник 28-го числа этого месяца (4.V.1788) умер наш друг Хасан-эфенди — калфа 677 ал-Гарбийи. Вместо него катибом ал-йаумийа 678 назначен его зять Мустафа-эфенди Мису. Тогда же умер также Халил-эфенди ал-Багдади аш-Шатранджи.

Месяц ша'бан начался в среду (7.V.1788). В этот день некоторые эмиры со своими отрядами переправились на западный берег [Нила], а затем возвратились, переправившись вторично тогда же. Затем некоторые эмиры снова переправились и опять возвратились — все это для того, чтобы создать видимость снаряжения в поход, озабоченности этим Исма'ил-бея. В действительности же он не намеревался двинуться с места. Сердца тех, что находились в укреплениях, сжимались от беспокойства из-за продолжительности срока их пребывания здесь. Большая часть из них, покинув укрепления, возвратилась в город.

5-го числа этого месяца (11.V.1788) в Каир приехал человек, родом из Индии. Говорили, что он везир индийского султана Хайдар-бея. А до того он уже побывал в Стамбуле с дарами для султана 'Абд ал-Хамида. В общем этот дар представляет собой минбар и киблу, сделанные с великолепным мастерством из дерева какали. Обе части соединены петлями. Украшение сделано из серебра и золота. Пьедестал поддерживают шесть человеческих фигурок. Две птицы, твердящие что-то по-индийски, отличаются от известных попугаев.

У 'Абд ал-Хамида просили помощи, чтобы воспользоваться ею в войне против находящихся по соседству враждебных англичан. Везиру дали указы во владения [турецкого султана], разрешающие всем желающим отправиться с представителем Хайдар-бея. Последний приехал в Александрию, а затем в Каир и поселился в Булаке. Этот человек, словно [262] калека, восседает в кресле из серебра, которое переносят на плечах. Состоявшие при нем солдаты поумирали. Он хотел набрать других из лиц какого бы то ни было происхождения. Каждому поступающему к нему на службу предписывается сделать несмываемый знак на лбу. Это отпугивает людей.

Индийцы носят одежду, подобную европейской. Большей частью она из индийского ситца, которым они обертывают свои тела. На головах у них европейские шапочки шакат.

7-го числа этого месяца (13.V.1788) эмиры и начальники оджаков возвратились в свои дома. /161/ Разнесся слух, что эмиры Верхнего Египта, снарядившись в путь, отступили и возвратились в Верхний Египет. 10-го числа этого месяца они вторично выступили, и разнеслась молва об их прибытии в аш-Шайму.

В ночь на пятницу 17-го числа этого месяца (23.V.1788) эмиры после заката выступили в поход, так как говорили о прибытии эмиров Верхнего Египта и нападении их на укрепления. Наутро началась тревога, шум и крики — жители [района] двух кладбищ бежали. Объявили о походе, но никто не явился, а затем все улеглось.

В эту ночь повесили пять человек из полиции; говорили, что они соглядатаи. Причина же в том, что они, получив деньги, скрыли это от своего начальника, поделили их между собой без его участия.

27-го числа этого месяца (2.VI.1788) умер Мухаммед — ага мустахфазан, именуемый ал-Мутим.

Месяц рамадан начался в пятницу (5.VI.1788); это соответствует 1-му дню ба'уна 679 по коптскому календарю.

3-го числа этого месяца Хасан-бей ал-Джиддави хазанда-ром назначил Исма'ил-бея, того Исма'ил-бея, который был женат на одной из [бывших] жен Ахмада Катходы ал-Мадж-нуна — аги мустахфазан. Хазандара Хасан-бея ал-Джиддави назначили вместо Исма'ила Аги ал-Джаза'ирли, которому дали отставку. 12-го числа этого месяца (16.VI.1788) приехал из Стамбула Ибрахим Кашиф. Он был послан туда Исма'ил-беем с подарком султану. Доставив его, он возвратился в Каир с ответными посланиями по поводу принятия подарка.

Когда Ибрахим Кашиф приехал в Стамбул, то Хасан-паша к этому времени уже погрузился на суда, чтобы отправиться в Московию. Хасан-паша находился на расстоянии четырех часов езды от Стамбула. Ибрахим Кашиф отправился к нему, тот его принял и возвратился вместе с ним на шактарийе 680 в Стамбул и вручил дар своему господину. [263] А здесь уж было разнесся слух о том, что Ибрахим-бей и Мурад-бей вступили в Каир, а находившиеся в нем [правители] ушли оттуда. Поэтому здесь царило сильное волнение. Приезд Ибрахима Кашифа, привезшего дары, внес успокоение. У него удостоверились в ложности этого известия.

24-го числа этого месяца (28.VI.1788) бедуины разграбили караван купцов и паломников, возвращавшихся через Суэц. В этом караване было много товаров и денег купцов, а также имущество паломников. Разграбленное в части, принадлежащей купцам, составляло шесть тысяч тюков с тканями, пряностями, кофе и [другими] товарами. Это не считая вещей паломников. Разграбили все вплоть до нательной одежды. Женщин захватили в плен, сняли все, что было на них, а затем распродавали их голыми тем, чьими родственницами они были. Большое зло и ущерб были нанесены многим людям, преимущественно купцам. У многих из них все их состояние находилось в этом караване, все это пошло прахом. Возвратившиеся были обобраны догола, а тела тех, которых поубивали, остались брошенными.

25-го числа этого месяца между группой магрибинцев-паломников, высадившихся на побережье Булака, и корабельщиками произошло побоище. И вот что было причиной тому: магрибинцы заметили вблизи группу судовых воинов, расположившихся у галиота Исма'ил-бея, с ними были женщины, которые вели себя непристойно с точки зрения шари'ата. Магрибинцы потребовали прекратить безобразия, [непозволительные] особенно в этом месяце, в такое время, когда полагается отдаляться от женщин. В [магрибинцев] швыряли варевом, тогда они набросились на судовых воинов, [последние] бежали на свое судно. Магрибинцы прыгнули туда вслед за ними. Завязалась драка. Кого [удавалось] схватить, того убивали и бросали в реку. Судовые воины перерезали веревки [причала] и сбросили мачты кораблей.

В Булаке в эту ночь царила тревога, лавки были на запоре. Было убито около двадцати судовых воинов, а магрибинцев поменьше этого.

Когда Исма'ил-бею все это стало известно, то он, рассвирепев, послал магрибинцам распоряжение оставить место, где они находились, переехать в Каир и обосноваться в ханах.

С наступлением дня /162/ приехали ага и вали, и на базарах было объявлено, что магрибинцы-паломники обязаны оставить город и отправиться в район ал-'Адлийи. Опасающиеся могут быть уверены, что с достойными людьми ничего не [264] произойдет. Магрибинцы отказались уйти из города. Они заявили: “Как же мы переедем в ал-'Адлийу — мы же умрем там от жажды”. Группа из них отправилась к Исма'илу — катходе Хасан-паши, последний послал просить за них Исма'ил-бея, находившегося в ар-Рауде, но тот не принял заступничества и отказал в просьбе. Исма'ил-бей поклялся, что каждый, кто останется [в Каире] по истечении трех дней, будет убит. Магрибинцы, собравшись, ополчились, закупили оружие. Часть из них отправилась к шейху ал-'Аруси и к шейху Мухаммаду ибн ал-Джаухари, те переговорили с Исма'ил-беем, и было объявлено о даровании магрибинцам покровительства. В конце этого месяца из Дамиетты получено сообщение о том, что в дамиеттском порту христиане захватили двенадцать судов.

Месяц шаввал начался в субботу (6.VII.1788). 4-го числа этого месяца возвратился из своего путешествия Салим-бей.

5-го числа этого месяца (9.VII.1788) ага направил некоторых своих подчиненных доставить двух корабельщиков из района Байн ас-Сурайн 681, на которых пожаловались: они напали на одного из смотрителей, и один из них убил его. Убийцу арестовали и тут же повесили.

Тогда же в Каир приехала группа бедуинов, из тех, которые разграбили караван. Они из [племени] ал- 'Айайида 682. Их принял Исма'ил-бей, а также и паша — это в [целях] примирения. Договорились относительно снаряжения амир ал-хаджжа. Бедуинов наградили.

Когда был разграблен караван, то знатные купцы, собравшись, явились к Исма 'ил-бею с жалобой на постигшее их. Злорадствуя, он стал укорять их, сказав им: “Вы почтенные люди, я потребую от бедуинов груз снаряжения, но ведь вы соберете их для ваших дел, соблазните их дополнительным вознаграждением для достижения целей вашей торговли, а в делах государства застой, вы никому ничего не позволяете. Довольствуйтесь же тем, что вам разрешено”. Затем они отправились к паше, он им сказал нечто подобное. Он также заявил им: “Дошло до меня, что вы совершаете злоупотребления — много тюков с товарами доставляете себе в обход таможни, не выплачиваете 'ушр 683. Вот вас и постигло возмездие у Биркат Джади 684. Вы злоупотребляете моим благородством”. Кое-кто из них ответил ему, а был это сейид Бакир, сказавший: “О господин наш, везир, это же в соответствии с обычаем, купцы так поступают, они говорят то, что им возможно говорить, а [дело] правителя [265] учинять розыск, проверять”. Этот ответ привел пашу в ярость. Он заявил: “Смотри, как ты еще ответишь мне и что [еще] заявишь”. Он возразил на сказанные слова: “Я не видал ничего похожего на жителей этого города и не перестаю испытывать стыд за них”. От злобы у паши стала дрожать рука. Они оставили его, уйдя в полном отчаянии. Явившись [к паше снова], они повели речь в любезном тоне, чтобы успокоить его, но, охваченный яростью, он продолжал оставаться очень рассерженным. Он говорил: “Как это простые люди с базара осмеливаются на такой ответ; если бы не страх божий, я бы сделал свое дело”. Когда ему говорили: “Воистину, ты прав в своих притязаниях на подати и на притеснения” или тому подобное, [он замечал]: “Ей-ей, в самом деле я убил бы его”. Но на все воля Аллаха! Тем дело и кончилось.

В субботу 8-го числа этого месяца (12.VII.1788) из крепости, как обычно, спустились с кисвой для Ка'бы [и перенесли ее] в мечеть Хусайна.

Во вторник 11-го числа этого месяца в три часа ночи поднялась сильная тревога. Все эмиры верхом выехали в укрепления. Распространился слух о том, что эмиры Верхнего Египта переправились на восточный берег [Нила].

Выехавшие вали и ага стали открывать [ворота] улиц и начали вытаскивать воинов из их домов, направляя их в лагерь. Остаток ночи был очень беспокойным. Глашатаи, следуя один за другим, обращались к населению, алдашатам, солдатам с приказом выступать. Люди полагали, что произошло нападение эмиров Верхнего Египта и что они вступили в город. К исходу дня воцарилась тишина и все улеглось. Выяснилось, что некоторые [из мятежных эмиров] переправились на восточный берег, чтобы напасть /163/ неожиданно ночью на укрепления, но сообщение об этом опередило действие. Когда они возвратились в Байаду, то стали строить укрепления, а затем оставили это и поднялись выше [по Нилу]. Египтяне продолжали оставаться в Туре, за исключением Исма'ил-бея — он возвратился по истечении двух дней, чтобы подготовить хадж.

В субботу 22-го числа этого месяца (26.VII.1788) Салим-бей амир ал-хаджж выступил с процессией по случаю отправки махмаля. Подобно прошлому году, процессия выглядела очень незначительной и даже еще скромней, ибо эмиры находились в укреплениях.

Месяц [зу]-л-ка'да начался в понедельник (3.VIII.1788). В этот день объявили о высылке в ал-Мансуру [266] Сулайман-бея аш-Шабури. Его владения были поделены. Тогда же эмиры возвратились из укреплений в Старый Каир. Здесь не оставалось никого, кроме стражи, находившейся и ранее.

Во вторник собравшиеся сирийцы и магрибинцы ал-Азха-ра выступили против шейха ал-'Аруси из-за пайка. Они закрыли перед ним дверь мечети, и он уже намеревался уйти из-за выпадов и выкриков, но ему воспрепятствовали. Он возвратился в ривак магрибинцев и просидел здесь до заката. Отделавшись затем от них, он поехал к себе домой. Мечеть не открывали, а утром на базаре велели закрыть лавки.

Шейх отправился к Исма'ил-бею, чтобы переговорить с ним. Тот заявил ему: “Это ты подговариваешь их, стремишься этим подстрекательством вызвать мятеж против нас. Ваши люди то отправляются к нашим противникам, то возвращаются [от них!]” Шейх ал-'Аруси отвел это [обвинение]. Сопровождаемый некоторыми носителями чалмы, шейх ал- 'Ару-си отправился к паше. Тот в присутствии Исма'ил-бея сказал ему нечто подобное. Паша потребовал наказать и изгнать слушателей — зачинщиков смуты. Ему отказали в этом. Затем они (шейх со своими сопровождающими) отправились к 'Али-бею ад-Дафтардару, а он является смотрителем мечети [ал-Азхар]. Тот уладил дело после препирательств и [обмена] высказываниями того характера, что уже имели место выше. 'Али-бей умиротворил Исма'ил-бея, и [слушателям] стали выпекать хлеб. Шейх ал-'Аруси на протяжении нескольких дней отказывался являться в ал-Азхар и вел свои занятия в ас-Салахийе.

В воскресенье 14-го числа этого месяца (16.VIII.1788), соответствующего 13 мисра по коптскому календарю, воды Нила достигли своего высокого уровня. Наутро приехал паша и открыл плотину канала. 20-го числа этого месяца (22.VIII.1788) прорвалась плотина канала Му'изза. Сюда прибыли Исма'ил-бей и 'Омар Кашиф аш-Ша'рави. На него как кашифа аш-Шаркийи была возложена ответственность за плотину. Ему приписывали вину в этом, так как он должен был следить за состоянием плотины, был обязан закрыть ее, но он уклонился, сославшись на невозможность [осуществления] этого. 'Омара Кашифа сместили с занимаемого поста, помощники его присоединились к новому кашифу. Разгневанный на 'Омара Кашифа, Исма'ил-бей приказал убить его. 'Омар Кашиф обратился за помощью к Ридвану — катходе мустахфазан, тот ходатайствовал за него” забрал его у Исма'ил-бея, хлопотал по поводу его преступления и добился примирения. [267]

21-го числа этого месяца (23.VIII.1788) из ал-Мансуры доставили Сулайман-бея аш-Шабури.

Месяц зу-л-хиджжа (2.IX — 1.Х.1788). В начале этого месяца на Ниле у Булака причалили два галиота. Один из них вел за собой другой, имея на борту двадцать пушек. Другой галиот поменьше. Оба они куплены Исма'ил-беем.

Тогда же повысились цены на зерно, из-за прекращения привоза они удвоились.

14-го числа этого месяца (15.IX.1788) паша устроил в Каср ал-'Айни диван, чтобы посовещаться относительно выступления в поход. Появилась весть о продвижении эмиров Верхнего Египта.

В среду 16-го числа этого месяца (17.IX.1788) паша созвал в Каср ал-'Айни диван по причине прибытия посланника, которого направил [в Египет] московский царь. В связи с этим необходимо упомянуть о том, что дошло до нас. Узнав о [предстоящей] посылке турецких войск в Египет (под командованием Хасан-паши), московский царь еще в самом начале послал письмо к мамлюкским эмирам с предупреждением об этом. Письмо было послано через консула, находившегося в Александрии. В нем эмиры /164/ побуждались к укреплению порта и к тому, чтобы воспрепятствовать высадке Хасан-паши. Консул, приехав в Каир, уединился с эмирами и поставил их обо всем в известность, но эмиры, не проявив никакого интереса, оставили все это без внимания. Консул возвратился, не получив ответа. Когда же Хасан-паша прибыл, то эмиры поняли, [какое значение имело предупреждение], они попытались вызвать консула, но его не оказалось.

Произошло то, что произошло: эмиры отступили в Верхний Египет. Они написали консулу, тот переслал послание своему царю, а сам на быстроходном верблюде приехал к эмирам, встретился с ними. Это случайно совпало с происшедшим в прошлом году событием при ал-Маншийе. Египтяне тогда потерпели поражение, а было разнесся слух об их возвращении. Московский царь в помощь им уже послал своих солдат, суда и послания с упомянутым лицом. В конце рамадана посланник прибыл в порт Дамиетту. Здесь он обнаружил положение вещей, противоположное тому, что говорили. [Прибывшие], напав на порт, захватили некоторое количество судов, как об этом уже упоминалось. Возвратившись в свою гавань, посланник написал царю, поставив его в известность о положении дел, о том, кто же теперь в Каире, кто эмиры по происхождению, а также о том, что [268] османы не прекращают свои насилия над ними. Царь пришел к выводу, что мамлюкским эмирам необходимо написать, имея в виду утвердить их в решимости к продолжению сопротивления, пообещав им поддержку. Он написал им, и это послание поехал сопровождать тот же посланник. Приехав в Дамиетту, он тайно дал знать о своем прибытии и потребовал личной встречи. Об этом секретно известили пашу, а посланнику сообщили, чтобы он явился. Когда он приехал в Шалакан, сюда на татриде 685 прибыл Исма'ил-бей, представивший дело так, как будто о прибытии посланника никому не известно. Исма'ил-бей отвел ему жилье в Булаке и приехал с ним туда ночью, вселил его в отведенный ему дворец. Затем он встретился с ним, сопровождаемый 'Али-беем, Хасан-беем и Ридван-беем. Во время чтения писем, привезенных посланником, сюда явилась группа подчиненных паши и потребовала посланника к паше. Все это было осуществлением тайного уговора между эмирами и пашой. Вместе с посланником они приехали в Каср ал-'Айни. А накануне ночью паша разослал предупреждение о созыве наутро дивана. Когда все собрались, паша извлек эти послания, и они были прочитаны в маджлисе, а переводчик изложил их содержание по-арабски. Вот вкратце суть посланий к мамлюкским эмирам: “Нам стало известно о деяниях по отношению к вам потомка 'Османа, коварного предателя, о вызванной им среди вас смуте. Он стремится к тому, чтобы одни из вас истребляли других и чтобы уничтожить [таким образом] всех вас до одного. [Он хочет] овладеть вашей страной и, в соответствии со своим обыкновением, чинить здесь произвол, притеснения, насилия и сеять гибель. Его появление в стране ознаменовалось опустошением и разорением. Так будьте же бдительны, изгоните турок из пределов вашей страны, покажитесь в наших портах. Изберите себе руководителей из своей среды, укрепите свои гавани. Допускайте лишь тех из турок, что приезжают лишь с торговыми целями. Ничего не бойтесь — снабжать вас будем мы. В Сирии мы водворим ваших правителей, как это было в прошлом. В нашем ведении будет лишь побережье. Связь с вами будут поддерживать такие-то и такие-то суда, а на [борту их] будет столько-то и столько-то войск и бойцов. Средств и людей будем поставлять столько, сколько попросите. Всего этого у нас больше того, что вы можете себе представить”.

После прочтения послания договорились о том, чтобы переправить его Порте. В тот же день оно было отправлено с сопровождающими со стороны паши и эмиров. Что же [269] касается посланника, то его с почетом переправили в одно из помещений крепости.

В понедельник пять турецких судов направились в Верхний Египет, а на оставшихся двух судах отправился 'Осман-бей Топал ал-Исма'или и турецкие войска, а Аллах знает лучше!

И этот год закончился.

А что касается умерших в этом году из тех, кто заслуживает упоминания, то умер имам, один из самых выдающихся ученых, не имеющий себе равных среди улемов, изумительный исследователь сложнейших вопросов шейх Хасан ибн Галиб ал-Джиддави, маликит из ал-Азхара. Он родился в 1128 (1715-6) году в ал-Джиддийе, а это деревня поблизости от Розетты. Приехав в ал-Азхар, он обучался праву у своего земляка — шейха Шамс ад-Дина Мухаммада ал-Джиддави, а праву современного маликитского толка — у сейида Мухаммада ибн Мухаммада ас-Саламуни. Хасан ибн Галиб посещал [также] занятия шейха 'Али Хадра ал-'Амруси, сейида Мухаммада ал-Балиди, шейха 'Али ас-Са'иди. Науки он воспринял от них в совершенстве. Будучи весьма искусным в них, он стал числиться /165/ среди знатных. Еще при жизни своих учителей он стал преподавать и выносить фетвы. Этот шейх был воплощенное великолепие, с чистой душой, безукоризненным поведением. Он был в высшей степени красноречивым. Своими решениями и определениями он был бесконечно полезен людям. Своим блестящим умом он разрешал трудные вопросы. Бережно он относился к кругу предметов, которые преподавал, читал их так, словно имел дело с рассыпанными драгоценностями, жемчужинами.

Шейх Хасан — автор сочинений, руководств, комментариев. Он выполнял обязанности проповедника в мечети Мирзы Чорбаджи в Булаке и вел также занятия в ас-Синанийе.

Раз в год он приезжал в свое [родное] селение — ал-Джиддийу. Он оставался здесь на несколько дней. К нему стекались жители района — они подносили ему дары и выносили на его рассмотрение свои [наболевшие] вопросы, касающиеся и исков и тяжб по поводу наследства. Жители откладывали до его приезда вопросы по поводу происходившего' с ними в течение всего года, так как доверяли лишь его суждениям. Он возвращался в Каир с приношениями в виде риса, масла, меда, пшеницы и прочего, чего хватало ему для его семьи и слуг вплоть до следующего года.

Шейх Хасан умер в конце месяца зу-л-хиджжа, проболев несколько месяцев. Молитву над ним совершили в [270] ал-Азхаре при большом стечении народа. Похоронили его рядом с его шейхом — шейхом Мухаммадом ал-Джиддави — ив могиле, заранее заготовленной им для себя. Да будет милостив к нему всевышний Аллах!

Умер сведущий имам, выдающийся ученый-законовед, занимавшийся хадисами, грамматист — шейх Хасан ал-Кафра-ви, шафиит, шейх ал-Азхара. Он родился в селении Кафр аш-Шайх Хиджази, что поблизости от ал-Махаллат ал-Куб-ра. Он усвоил Коран и изучил тексты в ал-Махалле, затем приехал в Каир. Здесь он посещал занятия шейхов того времени: шейха Ахмада ас-Сиджа'и, шейха 'Омара ат-Тахалави, шейха Мухаммада ал-Хифни, шейха 'Али ас-Са'иди. Шейх Хасан стал весьма искусным в законоведении и науках умозрительных. Заняв почетное место, он стал вести занятия, выносить фетвы, приобрел известность. Он посещал устаза ал-Хифни, участвовал в разрешении вопросов, исков и решал тяжбы между спорящими сторонами. Люди уверовали в него, стремились к нему [попасть], шли к нему с приношениями и вознаграждениями, он преуспевал. Разбогатев, он стал носить красивые одежды, стал выезжать на мулах, его окружали приближенные. Шейх Хасан купил дом шейха 'Омара ат-Тахалави в квартале аш-Шанавани 686, после того как [у шейха ат-Тахалави] умер сын Сиди 'Али. Известность шейха ал-Кафрави все росла и влекла к нему людей. Он привлекал их к себе и кормил яствами, пускал в ход щедрость. Затем он женился на дочери му'аллима Дара' ал-Джаззара в ал-Хусайнийе и поселился у своей жены. Жители района было ополчились на него, но вел он себя искусно, и они стали оказывать ему поддержку, препятствуя кому бы то ни было противодействовать ему, даже если это были правители.

Шейх Хасан ал-Кафрави бывал у эмира Мухаммад-бея Абу-з-Захаба еще до того, как тот стал самостоятельным правителем. Эмир полюбил его, посещал его службы в месяце рамадане в мечети Хусайна. Но и после того как изменилось положение Мухаммад-бея, он не переставал соблюдать правила дружбы. Мухаммад-бей принимал посредничество шейха Хасана в важных делах. Он был вхож к эмиру, являлся к нему без приглашений и в любое время, угодное ему. Известность его росла, и его влияние все усиливалось. Его судебная власть распространялась также и на жителей Биркат Джанак. Когда Мухаммад-бей построил мечеть, то возглавляющим ее назначил шейха Хасана ал-Кафрави. Тот вел там и обучение, и выносил фетвы, был главой [271] шафиитов — третьим из трех муфтиев, назначенных упомянутым эмиром. Ими ограничивался [круг правомочных] выносить фетвы, это были шейх Ахмад ад-Дардир — маликит, шейх 'Абд ар-Рахман ал-'Ариши — ханифит и шейх Хасан ал-Кафрави. Мухаммад-бей отвел им помещение для дел. Оно было построено турками — прихожанами упомянутой мечети напротив ал-Мидат, по соседству с такией. Ежедневно часть дня ранним утром, после занятий по богословию, муфтии должны были [находиться здесь] для вынесения фетв. Им было положено достаточное вознаграждение за это. Было обусловлено, что взяток они брать не будут. При жизни Мухаммад-бея они выполняли это.

Шейх Хасан ал-Кафрави встречался с шейхом Садумой — шарлатаном, о котором упоминалось ранее — в биографии Иусуф-бея по поводу отношений [Садумы] с эмирами и людьми и в связи с тем, как он давал себя знать в делах управления, как он был душой управления, как совершал свои магические фокусы и чудеса, до тех пор пока Йусуф-бею не стали ясны его проделки. Шейх Хасан оказывал давление на эмира и его супругу в пользу шейха Садумы.

При жизни Мухаммад-бея шейх Хасан и шейх Садума были неуязвимы. Когда умер господин [Мухаммад-бей Абу-з-Захаб], то шейха Садуму арестовали /166/ и бросили в воды Нила.

Шейху Хасану дали отставку, уволили от выполнявшихся им обязанностей в мечети ал-Мухаммадийа, он перестал быть муфтием. Вместо него назначили шейха Ахмада ибн Йунуса ал-Халифи. Разум шейха Ханаса затмился. Среди соперников звезда его закатилась ненадолго, до тех пор, пока не погиб Иусуф-бей, не успевший завершить перемену. Дело шейха Хасана было предано забвению, было покончено [дело] с его службой и странноприимным домом, положение его восстановилось, но не в той мере, каким оно было прежде.

Проболев несколько месяцев, он умер 20 ша'бана этого года (26.V.1788). Молитву над ним совершили в ал-Азхаре при большом стечении народа, похоронили его на кладбище ал-Муджавирин.

Из завершенных сочинений шейха Хасана [назовем] изложение ал-Аджуррумийи. Он составитель полезных пособий для студентов. Был он человеком сильным, очень властным, чрезвычайно деятельным, неукротимого нрава, упрямым, твердым духом в важных делах. Отличительная черта его характера — властолюбие, стремление господствовать, [приверженность] к политике. Он всегда был в движении — и [272] ночью и днем. Покой и чтение навевали на него скуку. Это и повлекло за собой [умственное] расстройство, совершение ошибок. Так получается, когда теория не сочетается с практикой. Шейху Хасану [всю жизнь] сопутствовали страх и опасения. Поэтому он прикрывался красивой одеждой, религиозностью, скромностью, окружал себя последователями истины и справедливости, но при поражении друзья его оставили без поддержки, он остался среди своих соперников, подобно тому как это говорится в стихах Бадра ал-Хиджази 687 (…).

/167/ Умер шейх, выдающийся ученый, искусный исследователь Абу-л-'Аббас ал-Магриби родом из Сахары в пределах Алжира. В Каир он приехал ребенком. Он посещал занятия шейха Али ас-Са'иди, обучался у него законоведению. У него он совершенствовался в науках, и тот дал ему разрешение на право преподавания. Шейх Абу-л-'Аббас стал читать слушателям ривака. Он пользовался признанием из-за красноречия и превосходной памяти. Отличался он добродетелями.

В 1182 (1768-9) году он совершил хадж и оставался в святых местах в течение года. Он познакомился с шейхом Абу Хасаном ас-Синди, посещал его занятия, беседы и по возвращении в Каир восхвалял упомянутого. Известность ал-Магриби все ширилась, слово его в риваке стало авторитетным, улемы его религиозного толка относились к нему с уважением за его добродетельность и красноречие. Ал-Магриби после смерти главного шейха прочили в шейхи ривака, но против него выступила группа, и дело не выгорело. На него обрушился сейид 'Омар-эфенди ал-Асйути 688, лишил его [поста] смотрителя ал-Джаухарийи 689, прекратил выплату [содержания]. Возник большой спор, повредивший благочестию шейха ал-Магриби.

Он умер в среду ночью 21 ша'бана (27.V.1788). Да простит Аллах его и нас!

Умер имам, законовед, выдающийся ученый, грамматист, совершенствовавшийся по вопросам наследования, — шейх Муса ал-Башбиши, шафиит, с малых лет воспитывавшийся при мечети ал-Азхара. Здесь он усвоил Коран и тексты. Он посещал занятия таких шейхов, как ас-Са'иди, ад-Дар-дир, ал-Мусайлихи, ас-Сабан, аш-Шанвайхи. Он совершенствовался и проявил себя искусным, даровитым, став превосходным и выдающимся ученым.

Шейх Муса вел занятия по праву, философии, сам обучал и приносил пользу. Он слушал занятия нашего шейха ал-'Аруси, большую часть его курсов, [изложенных] в книгах. [273] Он и сам готовил и диктовал курсы, приносил и сам извлекал пользу. Он занимался самоусовершенствованием, был скромным в одежде, воздержанным в еде, довольствовался малым. Был он веселым, в его присутствии скучать не приходилось, с ним было интересно. Днем и ночью он не переставал заниматься наукой, жил своим делом вплоть до самой смерти. Умер он от чумы 11 ша'бана (17.V.1788). Да будет милостив к нему Аллах!

Умер выдающийся ученый, просвещенный, высокоодаренный, искусный и проницательный шейх Мухаммад ибн 'Али ибн 'Абдаллах ибн Ахмад, шафиит, по прозвищу ал-Магриби. Он был тунисцем, но постоянно жил в Каире. Родился он в Тунисе в 1152 (1739-40) году. Здесь он воспитывался, научился чтению Корана, приобщился к науке, а в [11]71 (1757-8) году приехал в Каир и стал слушателем ал-Азхара — ривака магрибинцев. Он посещал занятия по богословским и умозрительным наукам улемов этого времени: шейхов 'Али ас-Са'иди, Абу-л-Хасана ал-Кала'и ат-Туниси — шейха ривака. Он общался с интересными и родовитыми жителями Каира, формировал свой характер в соответствии с их нравами.

Ал-Магриби изучал труды по истории и литературе, овладел также искусством вызывания духов с удивительной точностью.

Шейх Мухаммад ал-Магриби был женат; одевался он так же, как и жители города, украшал себя в соответствии с их вкусами.

Он писал хорошие стихи, из них он мне сам декламировал те, в которых восхвалял пророка, — да благословит его Аллах и да приветствует! /168/ Ему принадлежат и другие стихи, кроме этих… (…)

Он умер — да будет милостив к нему Аллах — в пятницу 3 ша'бана этого года (9.V.1788).

Умер друг наш, молодой человек, скромный, добродетельный, удачливый шейх Мустафа ибн Джад. Он родился в Каире, рос в ас-Сахра', у здания [мечети] султана Каит-бея 690. Пожелав заняться переплетением книг, практиковался у мастера Ахмада ад-Дукдуси до тех пор, пока не стал превосходным мастером в этом деле и не превзошел обучавшего его. Он научился в совершенстве тиснить твореным золотом и серебром, раскрашивать в разноцветные тона рисунки переплетов, штампов и прочее.

Шейх Мустафа стал единственным по тонкости мастерства после смерти больших мастеров, подобных ад-Дукдуси, [274] 'Осману-эфенди ибн 'Абдаллаху, старому покойному ал-Валиду, шейху Мухаммаду аш-Шанави. Он был добр, жизнерадостен, благожелателен /169/ по природе, привычен к простоте, любящ, сострадателен, скромен, терпим, добродетелен. С большим усердием и прилежанием он на протяжении лета и осени еженощно вплоть до зари многажды выполнял зикр. Он бодрствовал, без конца повторяя милостивое имя [Аллаха] с таким упорством, пока возвышенное имя не являлось ему в ореоле. Он постиг сущность его и почувствовал истинную склонность к постижению откровения.

От нашего шейха Махмуда ал-Курди шейх Мустафа воспринял религиозное учение тариката ал-Халватийа, усвоил у него исполнение зикра и Первоимени 691. Он усердно читал особую послеобеденную молитву (вирд ал-'аср) при жизни своего учителя и не переставал питать интерес к его делу и довольствовался его занятиями.

Шейх Мустафа переписывал некоторые книги и продавал их для выгоды. Он занимался этим вплоть до самой смерти. Проболев несколько месяцев, он скончался 7 [зу]-л-ка'да этого года (9.VIII.1788) — да будет милостив к нему Аллах и да вознаградит и нас! Шейх Мустафа был преданнейшим другом, он не мог обходиться без меня ни одного дня. Весь он был преисполнен благожелательности, симпатии, бескорыстной любви. Подобного ему я не встречал после. Осталось у него три сына: старший сын — шейх Салих, Ахмад и Бадави. Упомянутый шейх Салих теперь один из главных среди смотрителей вакфов Египта, осуществляющих контроль. Он слывет важным лицом, пользуется известностью у людей. У него хорошее положение, он общителен, достойного поведения. Да осчастливит его Аллах и да поможет ему на протяжении всей его жизни!

Умер столь же одаренный, редкостный по искусности литератор, собрат наш по Аллаху Халил-эфенди ал-Багдади. Он родился в Багдаде, Городе Благоденствия, где воспитывался, опекаемый своим отцом. Он рос в комфорте и роскоши. Его отец был из важных и знатных [лиц] Багдада. Он был богат и дружил с хакимом Багдада — 'Осман-пашой, с которым он общался по-приятельски. Когда сюда прибыл известный деспот [того времени], и в Багдаде произошло то, что произошло, и упомянутый каким бежал отсюда, то отца Халила-эфенди арестовали. Его обвинили в том, что он укрыл состояние и сокровища [бежавшего] паши. Его дом разграбили полностью, захватили состояние и имущество и в наказание погубили. Его люди, семья его, дети бежали из [275] Багдада. Халил-эфенди был в то время малолетним — самым младшим из своих братьев — они рассеялись по стране. По истечении времени какие-то купцы доставили его в Каир. Он поселился здесь, а его полюбили из-за присущей ему доброты и приятной внешности.

Он достиг полного совершенства в каллиграфии и стал в высшей степени искусным в этом. Был он и превосходным шахматистом. Бесполезно было состязаться с ним в точности и быстроте [ходов]. Редко кто мог играть с ним. Он мастерски выходил победителем, даже играя без ферзя или одного из коней. Я не знал никого, кто бы мог обыграть его. Исключение составлял лишь шейх Салама ал-Кутуби. Последнему нравилось сопровождать Халила-эфенди при посещении им знати и высокопоставленных лиц. Халилу-эфенди помогали и оказывали почет 'Абд ар-Рахман-бей, 'Осман и Сулайман-бей аш-Шабури и Сулайман Чорбаджи ал-Бардиси — у последнего он преимущественно и оставался ночевать. По приглашению знати благодаря ее интересу к нему он с легкостью и живостью переходил из одного дома в другой. Доброжелательный, общительный, он находил приют у людей своего положения и не обзавелся своей семьей. Стирали ему у его друга — сейида Хасана ал- 'Аттара в ал-Ашрафийе.

В последнее время с Халилом-эфенди стал общаться эмир Мурад-бей, он сблизился с ним, полюбил его. Халил-эфенди занимался с Мурад-беем каллиграфией и игрой в шахматы. Мурад-бей осыпал его большим количеством подарков. Эмир облагодетельствовал его, и положение того упрочилось. Он покупал книги, оказывал благодеяния своим собратьям. Был он по натуре очень благородным и щедрым. Мало что он оставлял себе из дирхемов и динаров.

Когда Мурад-бей ушел из Каира, Халил-эфенди очень опечалился по поводу утраты. После этого он продавал приобретенные им [в свое время] книги и все прочее. Вырученные деньги он тут же расходовал [не только] на необходимое ему, но и из-за присущей ему доброты. Его 'аба' всегда была полна сухих яств вроде фиников, печенья, фруктов, которые он поедал дорогой и раздавал детям, беднякам и собакам. Был он ласков, дарил утешение и любил красоту. Будучи смиренным по отношению к тому, что предопределено, он посещал людей благочестивых и улемов, а временами присутствовал /170/ на их занятиях, получая разъяснения по богословским вопросам.

Он любил слушать музыку и бывать в обществе собратьев. Знал он турецкий язык. [276]

Придя, как обычно, в дом ал-Баруди, Халил-эфенди заболел чумой. Проболев две ночи, он умер 21 раджаба этого года (27.IV. 1788). Да будет милостив к нему Аллах и да простит его! (…)

Умер знатный господин, единственный в своем роде проницательный литератор, на редкость способный, [а это] сейид Ибрахим ибн Ахмад ибн Иусуф ибн Мустафа ибн Мухаммад Амин ад-Дин ибн 'Али Са'д ад-Дин ибн Мухаммад Амин ад-Дин ал-Хасани, шафиит, более известный по прозвищу Калфа.

Законоведению его обучал шейх — отец его сейид 'Абд ар-Рахман аш-Шайхуни, который был имамом. Сейид Ибрахим последовательно овладевал знанием стилистики и каллиграфии.

Когда отец умер, то самый старший брат, сейид 'Али Йусуф, занял его место в китабат калам аш-шихр калиман-шах 692. Он счел важным передать своему брату знание этого дела, так что тот овладел им наилучшим образом. Он приобретал ценные книги и стал искусным в малоизвестных науках.

Сейид Ибрахим воспринял учение тариката шазилитов, а чтение Корана и зикра у шейха Мухаммада Кишка. Последний любил его, внимательно следил за ним, оберегал его и был близок ему. Сейид Ибрахим присутствовал на занятиях нашего шейха Муртада по ас-Сахиху, хадисам и другим [текстам] у него дома в ар-Ракбийе 693 и в ал-Азбакийе во время праздника Нила.

Сейид Ибрахим был [человеком] величественной внешности, благородным, смелым, мужественным, щедрым и [даже] расточительным. Он кичился и гордился своим делом и получаемыми дарами сверх допустимого.

Умер он утром в среду в конце месяца ша'бан, после того как проболел семь дней. Молитву над ним совершили в молельне Шайхун. Похоронили его рядом с отцом, поблизости от могилы сайиды Нафисы.

От покойного остались два именитых сына — Хасан-эфенди и Касим-эфенди. Да дарует им Аллах долгий век, да сохранит их детей и да улучшит нам и им жизнь!

Умер выдающийся имам, проницательный законовед, знаменитый грамматист, логик, набожный и благочестивый шейх Мухаммад ал-Файйуми, известный под именем ал-'Аккад, — один из знатнейших улемов, даровитейших ученых. Законоведению он обучался у шейхов [того] времени. Он учился у шейха ас-Са'иди. Преуспев, он стал преподавать и приносил [277] большую пользу слушателям в науках умозрительных и традиционных. Он писал и приносил пользу.

Шейх ал-'Аккад был человеком прекрасного характера, высокообразованным, скромным, известным своей ученостью и благочестием. Он был любим людьми и продолжал заниматься своим делом вплоть до своей болезни, постигшей его в ал-Баркукийе — в пустыне. Здесь он умер и похоронен там же, согласно его завещанию, — да будет милостив к нему Аллах!

Умер друг наш — высокочтимый господин, одаренный и проницательный [человек], приятный собеседник, редкий [по способностям] руководителя, — Хасан-эфенди, именуемый Замак Калфа ал-Гарбийа. Его соплеменники [отличаются] похвальными качествами и приятными особенностями. Хасан-эфенди воспитывался под наблюдением своего отца и совершенствовался в его же деле. Когда отец умер, то он заменил его. Он превзошел своего отца в умении подшучивать, передавать юмористические рассказы.

Он общался с видными учеными, людьми интересными. Его дом стал родником для прибывающих и родным для приходящих сюда. Весело и радостно принимал он посетителей, прилагал все усилия для выполнения желаний тех, с кем был близок.

Хасан-эфенди приобрел известность, и положение его упрочилось. К нему приходили люди знатные и из простонародья и даже высокопоставленные эмиры из тысяцких, и он выражал благожелательность всем. Он почтительно подносил кубок, помогая приободриться /171/ своим тактом и доброжелательной беседой. Время, проведенное с ним, — белая звездочка на лбу жизни и радость эпохи.

В этом году Хасан-эфенди намеревался совершить хадж в святые места и сделал некоторые необходимые для этого приготовления. Он купил палатку, вьючных животных, но его настигла смерть, и он с миром отправился к всевышнему. Умер он в конце раджаба от чумы — да будет милостив к нему Аллах!

Умер также знатный господин, высокоодаренный, ревностный [к своему делу], отличавшийся высокими добродетелями, занимавший руководящие посты эмир Ахмад-эфенди ар-руа-намджи, именуемый ас-Сага'и. На пост в рузнаме при диване Египта он был назначен после того, как ослеп Исма'ил-эфенди. Ахмад-эфенди здесь начинал управлять и управлял прекрасно, доблестно и строго, осуществлял действенное руководство. [278]

До этого Ахмад-эфенди отлично усвоил Коран, а по богословию и умозрительным наукам посещал занятия шейхов того времени. Он изучил ал-Алфийу Ибн Малика, воспринял риторику. Он изучил много текстов, занимался исследованием, обсуждением, отстаиванием [своего понимания], не будучи [при том] ученым по призванию. Среди эмиров он выглядел эмиром, среди руководителей — руководителем, улемом — среди улемов, писателем — среди писателей.

Сыновья его — Сулайман-эфенди умер в [11]98 (1783-4) году, и 'Осман-эфенди, умерший после него в [1]205 (1790-1) году. Отец был человеком выдающихся способностей, единственным в своем роде. Следующим был Мухаммад-эфенди, но он умер в расцвете юности — шестнадцати лет от роду. А Хасан-эфенди жив и сейчас, а следующий — 'Осман-Ахмад, он тоже жив, однако внешностью он далеко не похож на своего отца и дядю и детей дяди, [вообще] на своих предков. Что же касается сына дяди — Хасана-эфенди, то он даровит, способен и “а нем божье благословение.

Заболев, Ахмад-эфенди утратил возможность передвигаться, ездить, присутствовать в диване. Вместо него назначили Ахмада-эфенди, именуемого Абу Калбой, внесшего за это какую-то сумму. Последний на этом посту пробыл без малого два месяца. Ахмад-эфенди умер, а 'Осман-эфенди ал-'Аббаси стремился занять эту должность и получил назначение за взятку. Выплаченная Ахмадом-эфенди Абу Кал-бой сумма пошла прахом.

Ахмад-эфенди ас-Сага'и скончался 20-го раби' ас-сани этого года (29.I.1788).

Умер именитый человек, единственный в своем роде — Мухаммад-эфенди — катиб ар-ризк ал-ахбасийа 694. Этот пост он унаследовал от своего отца и деда. Они хорошо знали особенности дела и совершенствовали его постановку.

Мухаммад-эфенди ничего не упускал из виду, когда у него справлялись о землях ризк в Верхнем и Нижнем Египте: объемах по записям в дафтарах, приросте их, источниках их происхождения, у кого были отчуждены насильно, а кем переданы по доброй воле для их сохранения. Он знал все относительно ризка бедняков, [ризка] в пользу школ, в вознаграждение писцов.

Он предпочитал добро и благочестие, к этому стремился в своей жизни. На своем посту он довольствовался малым: не кичился одеждой, выездом. Ездил он всегда на осле, а сзади следовал его слуга, несущий кошель с дафтарами, когда [279] он направлялся в диван. Он был спокойным, скромным, отличался хорошим знанием Корана, был умелым его чтецом.

Так и жил Мухаммад-эфенди, пока не заболел. Он пролежал несколько дней и скончался 8 раби' II (17.I.1788) по милости Аллаха всевышнего.

На должности, которую он занимал, утвердили его внука — благочестивого юношу Хамуда-эфенди. Подобно своим предшественникам, он был достойного поведения. Свои обязанности он выполнял с чувством долга, осмысленно. Однако он рано умер, болезнь приковала его к дому вплоть до кончины. Она последовала по истечении примерно двух лет со времени смерти его деда. Пост его оставался свободным, пока не был замещен, ведь все в мире идет своим чередом!

Умер высокопоставленный господин, занимавший важные посты, вершивший дела, доставлявшие удовлетворение, обладавший прирожденными возвышенными свойствами, благородным характером, опора стран хиджазских, тихамских и недждийских — шериф сейид Сурур — змир Мекки. Он стал править в возрасте примерно одиннадцати лет. Правил он около сорока лет. Это было очень хорошим правлением. /172/ Шериф Сурур осуществлял политику сильной руки, обеспечивал спокойствие в этих странах, а большего и желать нельзя. [За время его правления] в тюрьмах умерло свыше четырехсот бедуинов-заложников. В управлении своими владениями он ничего не упускал из поля своего зрения, лично руководил делами. Обладая большим жизненным опытом, шериф Сурур заботился о всех делах в целом и в частностях.

Ночи он не досыпал, урезая свой сон. Треть ночи он бодрствовал, а в течение ее последней трети он обходил Ка'бу, творя дополнительную молитву и совершая обход вплоть до наступления времени утренней молитвы, после чего отправлялся домой и спал до утра. Затем наблюдал за делами управления. Он не обращал внимания на упрек хулителя и действовал сообразно установлениям закона даже в отношении близких ему людей.

Управляя этими областями, шериф Сурур обеспечил безопасность дорог. Бедуины и лица, творившие беззаконие, его очень боялись. Он передвигался по ночам в одиночку, без своей охраны.

В общем деяния его похвальны и время его правления [отмечено] благополучием и благоденствием. До него не было подобного правителя. Он оставил после себя достойную [280] память. Когда он умер, править после него стал его брат — шериф Галиб 695 — да осчастливит его Аллах, да улучшит дело его!

Год тысяча двести третий

(2.Х. 1788 — 20.IX. 1789)

Мухаррам начался в четверг. В это время усилилось усердие Исма'ил-бея в возведении сооружений у Тура — он построил там крепость на берегу Нила с жилыми помещениями, складами, амбарами. Здесь возвели стены, крепостные башни и каранк 696. От крепости сооружения тянутся вплоть до ал-Джабала. Устроили там пороховой склад, склад боеприпасов и так далее.

9-го числа этого месяца (10.Х.1788) 'Осман — катхода 'азабов отправился в Стамбул с ходатайством о присылке солдат я разрешении на использование части казны для погашения расходов.

24-го числа этого месяца (25.Х.1788) Исма'ил-паша, возглавляющий арнаутов, выступил со своим отрядом, ревностные присоединились к нему.

Отряд из Верхнего Египта окопался в районе Сула 697 и возвел здесь семь укреплений. Суда, подошедшие к первому ряду укреплений, установили, что доступ к ал-Джабалу прегражден. Суда остановились у первого вала, где они оказались под пушечным обстрелом, огонь же с судов не достигал цели. [Отряд мятежных эмиров], укрепившись наверху, оставался недоступным огню. Нескольким судам были нанесены повреждения. Однажды какой-то отряд высадился на сушу, чтобы захватить первую линию укреплений, но противник, укрытый в зарослях дурры, напал и истребил отряд магрибинцев, а оставшиеся в живых бежали. Головы убитых водрузили на пики, чтобы они были видны находящимся на судах.

26-го числа этого месяца (27.Х.1788) отправился также и 'Осман-бей ал-Хусайни. Проезд в Верхний Египет запретили; прекратилось поступление зерна, повысились цены на него. [В это время] воды Нила достигли своего высокого уровня. Не переставая, они продолжали прибывать, заливая земли вплоть до конца коптского месяца бабех 698. Водой были насыщены все земли. 27-го числа этого месяца (28.Х.1788) приехал всадник с письмами от эмиров Верхнего Египта. Послания содержат просьбу заключить с ними мировую, с тем что они возвратятся в отведенные им Хасан-пашой владения, станут выплачивать мири деньгами и [281] зерном, откроют дорогу для проезжих и торговцев. В течение всего времени они будут в повиновении, в предстоящие месяцы будут ожидать встречи с противниками, но сами они не выступят против них. Утверждалось, что они не явятся препятствием для получения ризка бедняками и обездоленными. Им написали в ответ, что удовлетворят их просьбу при условии присылки в качестве заложников 'Осман-бея аш-Шар-кави, Ибрахим-бея ал-Вали, Мухаммад-бея ал-Алфи и Мустафы-бея старшего. Гонец отправился в обратный путь в сопровождении одного бешли со стороны паши.

Месяц сафар 1203 года (1.II. — 29.II.1788). В начале этого месяца приехала [в Каир] группа раненых.

2-го числа этого месяца от эмиров Верхнего Египта приехал гонец с посланием, а гонец этот — сопровождающий Сулаймана Кашифа, /173/ а также бешли — последний был послан Исма'илом-пашой ал-Арна'уди. Они сообщили, что эмиры не хотят прислать заложников. К ним послали затем 'Али — кашифа Гизы, сопровождал его Ридван, — катхода корпуса аттюфекджийе. [Оба] они подлаживались к эмирам, добиваясь того, чтобы те послали 'Осман-бея аш-Шаркави и Аййуб-бея [заложниками], но им отказали в этом, заявив: “Из всего сказанного следует, что наше ходатайство о мире вами расценивается как проявление бессилия. Действительно, мы отрезаны. Между собой в Каире вы толкуете так, что просьба о мире — это уловка, которая должна помочь нам переправиться на западный берег [Нила] и овладеть большим пространством. Если бы мы стремились к этому, то что могло бы помешать нам в любое время поступить так? Мы же хотим лишь безопасности пределов Асйута. Мы не пошлем заложников и не преступим границ наших владений”.

Когда возвратились с этим ответом, то паша 7-го числа этого месяца (7.XI.1788) послал Исма'ил-паше фирман о возобновлении против них военных действий. Исма'ил-паша со своими и всеми остальными войсками, в том числе и теми, что находились на судах, выступил против них. Его войска выступили, совершив одно нападение в пятницу 8-го числа этого месяца (8.XI.1788), когда им удалось ворваться в укрепления противника и овладеть ими. После того как [войска мятежных эмиров] прикинулись потерпевшими поражение, против войск Исма'ил-паши выступили резервные силы противника. Они истребили большое количество солдат. Затем сражения возобновились в субботу и в воскресенье, и продолжалась стрельба из пушек с обеих сторон. Военные действия велись с переменным успехом. Каждая из [282] группировок применяла военные хитрости, устраивала для противника ловушки и засады под покровом ночи. [Однако] военные действия не привели к ощутимым результатам.

В середине этого месяца Исма'ил-бей установил [размеры] обложения для селений. Их утвердили. Наивысшая ставка — двадцать тысяч пара, средняя — пятнадцать тысяч, а минимальная — пять тысяч пара, не считая погашения путевых издержек и старых долгов. Диван по этому поводу устроили в доме 'Али-бея ад-Дафтардара, и присутствовали на нем начальники оджаков. Реестры по обложению и документы для этого выписали в течение трех дней.

Месяц раби' I (30.XL — 29.XII.1788). Положение оставалось все тем же. Приехал гонец от эмиров Верхнего Египта с предложением мира. Они требовали установления им владений вверх к востоку и западу от границ Асйута, заложников не слали.

Из Александрии приехал гонец с сообщением Исма'илу — катходе Хасан-паши — о том, что он назначен правителем Египта. Прибыл капуджи, а суда катходы и сановников, в то время когда они приблизились к порту, оказались отброшенными ветром в сторону Кипра.

'Абди-паша стал вывозить свое имущество из крепости.

Когда прибыл посланный [из Верхнего Египта] с предложением мира, то египетские эмиры восприняли это с удовлетворением и отправили ответ.

4-го числа этого месяца (3.XII.1788) прибыл Ахмад — ага агат, именуемый Шувайкар. Он приехал для заключения мира. 'Абди-паша устроил диван, собрав эмиров, шейхов и старшин. Ахмад Ага заявил: “Мы обоснуемся вверх к востоку и западу от Асйута с тем условием, что будем выплачивать мири с селений деньгами и зерном. Мы обеспечим отправку судов с зерном и грузом и свободное передвижение проезжих с товарами. Точно так же и вы не препятствуйте пересылке нам необходимого, не исключая оружия, чего вы не допускали. По подписании мира между нами составим представление Порте от нашего и вашего имени и посмотрим, какой последует ответ. Если в ответе нам будет даровано прощение или нам отведут территории, мы не станем [больше] противиться, не преступим указы султана при условии, что нам будет прислан фирман, который исходил бы от султана, был бы сообщен нам и показан воочию”. На все это ответили, и Ахмад Ага в тот же день возвратился с многообещающим ответом. Его сопровождал 'Абдаллах Чауш. Со стороны шейхов ответ подписал шейх Бадави. [283]

Вслед за этим прибыли суда с зерном, цены на него снизились, и оно появилось на площадях. Зерна становилось все больше, а до того поступление его было прекратилось.

Затем были получены сообщения о том, что [эмиры] Верхнего Египта начали /174/ возводить мост на Ниле из судов, плотно пришвартовывая их друг к другу и соединяя таким образом восточный берег с западным. Суда, подогнанные друг к другу, закрепили и приколотили гвоздями. Устойчивость обеспечили спущенными якорями, загрузкой камнями и спущенными на дно реки грузами.

Тем самым стало очевидным, что они [войска мятежных эмиров] готовятся к переправе. Возвратились [турецкие] суда, сопровождавшие их сражавшиеся солдаты и Исма'ил-паша ал-Арна'уди, 'Осман-бей ал-Хасани, судовые воины и прочие. Разнесся слух о решении заключить мир и о достоверности этого.

10-го числа этого месяца (9.ХП.1788) какие-то лица оповестили кади ал-'аскар 699 о том, что в гробнице султана ал-Гури 700, внутри каморки в куполе, [обнаружен] след Пророка — да благословит его Аллах и приветствует, — а это кусок рубахи [пророка], кусочек его посоха и сурьмы.

Вызвали мубашира — распорядителя вакфа и потребовали, чтобы он доставил эти реликвии, для которых сделали сундук. Сверток, обрызганный приятными благовониями, положили в него. Сундук водрузили на трон, который подняли на головы нескольких слуг. Кади и его на'иб следовали верхом, сопровождаемые некоторыми пешими улемами, читавшими во всеуслышание молитвы о пророке, — да благословит его Аллах и приветствует! Так прошли весь путь к гробнице, где сундук с вложенным в него свертком подняли на его место в каморку [в куполе].

В понедельник 17-го числа этого месяца (16.ХП.1788) прибыл шахр хаввала 701 и Абдаллах Чауш. Они сообщили, что по приезде к [мятежным эмирам] их задержали на шесть дней, пока не завершили работу по сооружению моста, и по нему они переправились на западный берег.

Затем их вызвали к эмирам, они переправились к ним и поговорили. Им заявили: “'Абди-паша заключил с нами мир на такой-то манер, взяв на себя ответственность перед нами за весь ход дел, но в эти дни до нас дошло, что 'Абди-паша отстранен от управления [Египтом]. Как же подписать нам мир с отставленным? Переговоры уже надо вести со вновь назначенным [пашой] или другим, кто будет [284] правителем вместо 'Абди-паши”. В этом духе и были составлены ответы, с ними и возвратились посланные.

Распространилась весть о том, что мирные переговоры не завершились, и положение стало тревожным. Цены на зерно снова повысились, на рынках стало не хватать хлеба.

В среду 19-го числа этого месяца (18.XII.1788) паша созвал на диван эмиров, шейхов, старшин и кади. Обратившись к ним, паша сказал: “О люди, присмотритесь к этому сборищу! Нам невозможно постигнуть их поведение, невозможно установить, чего от них ждать. [Они не признают] религии, требований закона, верности взятому на себя обязательству. Я знаю, что христиане, если договориться с ними о чем-либо, никогда не нарушат соглашения, будут точно его выполнять. А это сборище ежедневно нарушает договор и всегда обманывает. Мы пошли навстречу их желаниям — отвели им огромную территорию, начиная от Асйута и вплоть до верховьев Нила — к востоку и западу от него, а они теперь нарушают [соглашение] и приводят при этом бессмысленные доводы. Если я буду отставлен, то тот, кто будет управлять после меня, не отменит моих действий. В своем ответе они говорят, что они мятежники и разбойники с большой дороги. Учитывая это их признание, должны ли мы возобновить военные действия против них или нет?”

Кади, шейхи ответили, что надо воевать против них, поскольку они мятежники и перестали повиноваться султану. Паша сказал: “Если так, то я напишу им письмо, в котором скажу: "Либо вы опомнитесь и вернетесь к утвержденному решению о заключении мира, либо я направлю против вас войска". Издержки на содержание солдат вы покроете из своих средств. Никто не должен противоречить мне, а не то я сам оставлю вашу страну, уеду и без указа Порты”. Все единодушно заявили: “Мы не будем противодействовать”.

Паша сказал: “Я прикажу арестовать женщин [мятежных эмиров], их детей и домочадцев. Их жен и женщин велю переселить в ал-вака'ил 702, распродам все их имущество, их поместья и все, чем владеют их жены. Собрав все это, вместе взятое, израсходую на войска, если же этого не хватит, то дополню недостающее за счет моих собственных средств”. Присутствовавшие заявили: “Слушаем и повинуемся”.

Эмирам Верхнего Египта написали письмо в таком духе, паша и эмиры его подписали и отправили.

В воскресенье 23-го числа этого месяца (22.XII.1788) ага объехал рынки с оповещением, что все, у кого имеются на хранении вещи эмиров Верхнего Египта, обязаны выдать [285] их. Каждый, у кого по истечении трех дней будет что-либо обнаружено, подвергнется наказанию. Это мероприятие /175/ Исма'ил-бея.

Во вторник приехали хаджжан и башсарраджин Ибрахим-бея и сообщили, что клика [мятежных эмиров] решила отступить и возвратиться [в Верхний Египет] и что они убрали мост.

Наутро паша созвал диван, на котором изложили содержание послания [эмирам Верхнего Египта]. Паша гарантировал им безопасность, а шейхи — безопасность Исма'ил-бею. Об этом составили бумагу и подписали ее. Сопровождающим этот документ отправили Мустафу Катходу — главного старшину 'азабов (башихтийар 'узбан).

Подтвердилось, что мост разобран. Прибыло несколько судов [с зерном], и цены немного снизились.

Месяц раби' II 1203 года (30.XII.1788 — 27.I.1789).

В этом месяце шейх ас-Садат явился в свой дом, построенный им по соседству с мечетью Хусайна, и стал готовиться к празднованию дня рождения пророка. Он был поглощен заботами об этом. Призвали людей держать открытыми лавки по ночам и иллюминовать фонарями [все пространство] от Баб Зувайла вплоть до Байн ал-Касрайн. Устроили шествия со стягами и флагами, процессии, факельные шествия с барабанным боем и [игрой] на рожках. Все это продолжалось пятнадцать дней и ночей.

В пятницу 'Абди-паша по приглашению того же шейха приехал к нему в дом, позавтракал и присутствовал на молитве в мечети. Он наградил жалованной одеждой шейха и проповедника, а затем уехал верхом в Каср ал-'Айни.

В этот же день приехал гонец-татарин, доставивший указы Порты. Наутро в Каср ал-'Айни устроили заседание дивана и прочитали указы. Один из них содержал подтверждение полномочий 'Абди-паши на управление Египтом. Второй указ побуждал к военным действиям против эмиров Верхнего Египта, чтобы изгнать их из пределов Египта. Третий же указ содержал требование о присылке Порте заложников-европейцев 703.

По прочтении указов 'Абди-паша распорядился устроить празднество и дать пушечный салют из пушек ал-Касра, судов и крепости.

Исма'ил Катхода чувствовал себя смущенным и пристыженным. После приезда гонца, сообщившего о назначении “го на пост [правителя Египта], он, возгордившись, обнародовал это: ночью он отправил гонцов к знати, не имея [286] терпения дождаться наступления дня. Исма'ил Катхода даже в пятом часу ночи послал к Мухаммаду-эфенди ал-Бакри, и тот дал ему сто динаров. [Тогда] наутро к Исма'илу-эфенди явились эмиры и улемы, чтобы поздравить его. В назначение Исма'ила Катходы поверили среди знати и в народе. [Теперь же] 'Абди-паша переправил в крепость свой багаж и свой гарем.

В пятницу 12-го числа этого месяца (10.I.1789) Мустафа Катхода возвратился из района Верхнего Египта, имея на руках ответы. Он сообщил, что Ибрахим-бей старший переместился к югу. Его сопровождают Ибрахим-бей ал-Вали, Сулайман-бей Ага и Аййуб-бей. Сущность ответов сводится к тому, что [мятежные эмиры] требуют, чтобы отводимая им территория начиналась от пределов ал-Минйи.

В воскресенье 14-го числа этого месяца паша устроил диван, на котором присутствовали шейхи и эмиры, но ни к чему не пришли в отношении отправки европейцев. В конце этого месяца приехал сарраджбаши Ибрахим-бея с ответами, в которых [мятежные эмиры] просят отвести им территорию начиная от пределов Манфалута. С этим согласились, написали ответ, и упомянутый саррадж с этим уехал.

Месяц джумада I 1203 года (28.I. — 26.II.1789). В начале его назначили Гайтас-бея ведать делами хаджа.

3-го числа этого месяца (30.I.1789) сушей через Дамиет-ту приехали татары-гонцы с письмами, содержащими указ о назначении Исма'ила — катходы Хасан-паши — правителем Египта. Они сообщили, что Хасан-паша, возвратившись в Стамбул в месяце раби' I, отвел домогательства вакила 'Абди-паши.

3 раби” II (1.I.1789) Хасан-паша направил капуджи с жалованной одеждой — кафтаном для упомянутого катходы Исма'ила и полномочиями на занятие поста. Капуджи отправился из Стамбула спустя два дня после отъезда посланца-татарина. Последний провел в пути двадцать три дня. Его приезд доставил Исма'илу Катходе огромную радость. Он отправил вестников по домам знати.

Тогда же была получена весть /176/ о перемещении эмиров Верхнего Египта в ал-Минйу. Ридван-бей отправился в ал-Мануфийу, Касим-бей — в аш-Шаркийу, а 'Али-бей ал-Хасани — в ал-Гарбийу.

20-го числа этого месяца (16.II.1789) Исма'ил-бей собрал эмиров и начальников оджаков и сказал им: “О братья мои, действительно, Хасан-паша прислал ко мне, с тем чтобы востребовать [причитающийся ему] остаток хулвана”. Те, за [287] кем числится кое-что, должны явиться и уплатить. Вызвали Хасана-эфенди Шакбуна — эфенди дивана, произвели подсчет причитающегося с Исма'ил-бея и его подчиненных. [Было установлено, что с них приходится] сумма в триста пятьдесят кошельков, а с Хасан-бея и его подчиненных — около четырехсот кошельков, с 'Али-бея ад-Дафтардара — сто шестьдесят кошельков. Послали за 'Али-беем, но тот не явился. Тогда Хасан-бей сказал: “Что это? Удивительно! 'Али-бей имеет вассалов в землях Фараскура, Барнабала 704, Сире ал-Лаййаны — хулван с них незначительный”. Тут поднялся шум, пошел крупный разговор. Исма'ил-бей оставил их и отправился в Джазират аз-Захаб. Точно так же удалился и Хасан-бей, он уехал в Куббат ал-'Азаб. 'Али-бей уехал в Каср ал-Джилфи, что у аш-Шайх Камар 705. Наутро Али-бей приехал к паше, затем возвратился в свой дом. Затем он, однако, заявил: “Надлежит мне непременно подвести итог тому, что было собрано, и тому, что было истрачено со времени пребывания Хасан-паши и до настоящего времени, а также произвести подсчет истраченного на амир ал-хаджжа в этом году”. А амир ал-хаджж — это Мухаммад-бей Мабдул, который выдавал себя за потерпевшего, которого постигла беда, он злословил [по адресу] ал-Джиддави.

Собрались в доме Ридван Катходы — приближенного ал-Маджнуна. Явились сюда Хасан — катхода 'Али-бея, представлявший своего господина, Мустафа Ага ал-Вакил — представлявший Исма'ил-бея. По произведенному подсчету установили, что с 'Али-бея приходится двадцать три кошелька. Они выявили ему недоимки с земель провинций [в сумме], превышающей сорок кошельков.

Месяц джумада II [1203] года (27.11. — 27.III.1789). В этом месяце получили фирман о высылке четырех ага, а именно 'Ариф Ага, 'Али Ага, Идрис Ага и Исма'ил Ага. Ага Порты — Джаухар Ага из-за этого был вне себя, он стал вести разбор дела.

10-го числа этого месяца (8.III.1789) Исма'ил Катхода получил фирман с обращением и словами по поводу назначения его везиром.

В воскресенье упомянутый Исма'ил-паша созвал диван в своем доме в ал-Азбакийе. [На этом заседании] присутствовали эмиры, шейхи. Здесь прочитали послание с указом произвести расчет с 'Абди-пашой.

По окончании дивана рузнамджи и эфенди было дано указание отправиться к 'Абди-паше и произвести подсчет за шесть месяцев, с первого дня тута вплоть до барамхата 706, [288] так как с этого времени уже начинается правление Исма'ила-паши. С 'Абди-паши надлежит взыскать все полученное им сверх положенного. Монетный двор, отняв у 'Абди-паши, передали хазандару и прекратили выплату ему доходов с бойни.

В тот же день в послеполуденное время Исма'ил-паша послал за начальниками оджаков, старшинами. Когда они явились, он сказал им: “Дошло до меня, что вами собрано восемьсот кошельков, что же вы с ними сделали”. Те ответили, что передали их 'Абди-паше и тот истратил их на войска. Исма'ил-паша спросил: “А зачем?” Ему ответили: “На борьбу с противником”. — “А враг разбит?” Ему ответили: “Нет”. Паша заявил им: “Когда обстоятельства в связи с возобновлением [наступления] противника вынудят меня, то я также потребую от вас эту сумму”. Ему сказали: “А откуда ей быть у нас?” Паша заметил: “А если я ее затребую от 'Абди-паши, то сдам ее на хранение вам — в корпус мустахфазан — до того времени, когда она потребуется”. Тогда же разнесся слух о том, что Ибрахим-бей обосновался в Ман-фалуте, построив там себе дом. При нем остался Аййуб-бей, что же касается Мурад-бея и стальных санджак-беев, то они поднялись вверх [к югу].

В понедельник из Стамбула приехал Хасан Катхода ал-Джарбан. Исма'ил-бей послал ходатайство о его возвращении, чего добивался Мухаммад Ага ал-Баруди, несмотря на то что он не из этой клики. Он мамлюк Хасан-бея Абу Кирша, а Хасан-бей — мамлюк Сулаймана Аги — катходы чаушей.

Приехав, Хасан сообщил, что эмиров-заложников выслали в Дарданеллы — в крепость для ссыльных. Причиной тому — письма от эмиров Верхнего Египта, адресованные некоторым сановникам Порты, /177/ таким, как ал-Кизлар и другие, с целью добиться помилования заложников.

Когда по приезде Хасан-паша узнал об этом, то он сослал их и отменил им пособия. А до того они были на почетном положении, им выдавали ежемесячную пенсию в размере пятисот пиастров на каждого.

20-го числа этого месяца (18.III.1789) подвели итог расчетам с 'Абди-пашой. Было установлено, что с него причитается Исма'ил-паше около шестисот кошельков, но половину тот простил, и он выплатил ему триста кошельков.

В отношении же его задолженности казне, то с него взяли письменное обязательство. То, что с него причиталось эмирам, они простили ему. Они поднесли 'Абди-паше дары. [289] 'Абди-паша стал собираться в путь и лагерь свой разбил у Биркат ал-Хаджж.

В конце этого месяца гонец привез весть о том, что в Александрию для Исма'ил-паши доставили знаки отличия, [связанные с его назначением], ожерелье, оружие (ал-атвах, ал-йарак и ад-дакам).

Месяц раджаб начался в субботу (28.III.1789). 3-го числа этого месяца в понедельник 'Абди-паша отправился в Дийарбакир сухопутным путем через Сирию, где должен навербовать солдат для борьбы с Московией. Он вывез из Египта огромное состояние. Его сопровождает Исма'ил-паша ал-Арна'уди. 'Абди-паша оставил Исма'ил-паше пополнение уже разложившихся на службе у него корабельщиков и арнаутов.

10-го числа этого месяца (6.IV.1789) паша получил знаки отличия, это привело его в восторг. Исма'ил-паша приказал устроить празднество и фейерверк у Биркат ал-Азба-кийи. Явившиеся сюда эмиры [распорядились] в течение двух ночей устраивать иллюминацию.

Затем в пятницу утром паша поехал посетить гробницу имама аш-Шафи'и. Он возвратился в Куббат ал-'Азаб за пределами Баб ан-Наср.

Вечером оповестили о предстоящей процессии.

15-го числа этого месяца (11.IV.1789) эмиры, начальники со своими оджаками, турецкие и египетские войсковые части выступили и организовали процессию. Собрался народ, чтобы лицезреть шествие. Его, по старинному обычаю, возглавил паша. На голове у него был талхан, а одет он был в атласный кафтан. Ему предшествовали гонцы, чауши и адъютанты, а за пашой следовала турецкая музыкантская команда. Все эмиры верхом, со своими штандартами, в парадной форме, в издавна установленном порядке следовали впереди паши.

Так, большой процессией, они проделали круг почета по Каиру. Когда шествие стало подыматься в крепость, из башен ее дали пушечный залп.

В этот день шел дождь, все небо было покрыто тучами. Дождь лил во все время парада и вплоть до того, как процессия поднялась в крепость. Промокли одежды эмиров, солдат и тех, кто сопровождал их. Ливень расценивался как хорошее предзнаменование. Этот парад состоялся 5 бармуда по коптскому календарю.

Во вторник устроили диван, куда явились эмиры, шейхи и в большом количестве факихи, помышлявшие о [290] получении даров и жаждавшие их. После прочтения в диване указа [о назначении Исма'ил-паши правителем Египта] одарили шубами почета шейха ал-'Аруси, шейха ал-Бакри, шейха ал-Харири, шейха ал-Амира и наиболее высокопоставленных эмиров.

Затем Исма'ил-бей, обратившись к шейхам, сказал: “Соблаговолите, о сейиды, принять мое заверение в том, что ваше присутствие доставило нам большое удовольствие”. Все поднялись и удалились.

В четверг 20-го числа этого месяца (16.IV.1789) паша приказал мухтасибу снизить цены, уменьшив стоимость мяса. Цены на мясо снизили на одно пара. На баранину установили цену в шесть пара, а на мясо буйволов — в пять пара, но его стало мало на рынках — оно продавалось тайком с очень значительной надбавкой. Стоимость зерна снизилась до трех с половиной реалов за ардабб, а раньше оно продавалось по девять с половиной.

В четверг 28-го числа этого месяца (24.IV.1789) доставили указы Порты. В тот же день паша созвал диван, на котором огласили указ, повелевавший читать в ал-Азхаре Сахих ал-Бухари и молиться о ниспослании султану победы над Московией. В действительности же последняя одерживает победы, захватив крепости и большие города, которыми владели мусульмане. Указ призывал молиться [за победу султана] и в часы богослужений, [не ограничиваясь чтением ас-Сахиха].

Паша распорядился назначить десять шейхов из /178/ трех [религиозных] толков для ежедневного чтения ал-Бухари. Каждому из них назначили по двести пара ежедневно, а каждому мударрису по двадцать пара от дарбхане 707. Им обещали навсегда сохранить это вознаграждение, издав фирман.

Тогда же паша распорядился приступить к окраске охрой стен мечети ал-Азхар. В воскресенье шейх ал-'Аруси и другие шейхи явились в древнюю киблу и сели читать части из ал-Бухари. Это чтение продолжалось в течение недели. Исма'ил-бей также назначил десять богословов, чтобы и они читали ал-Бухари, подобно первым десяти шейхам.

Явившиеся рабочие, приступившие к побелке, покраске [стен] и полировке колонн сорвали [намеченный] порядок [чтения].

Месяц ша'бан 1203 года (27.IV. — 25.V.1789). 2-го числа этого месяца объявили об изъятии из обращения фальшивых монет, покрытых недостаточным количеством золота. [Сообщалось], что менялы их сопоставляют с принятыми [291] стандартами, устанавливая недостающее, удерживают его в [серебряных] дирхемах, покрытых медью. То же относится и к позолоченным монетам. Если динару не достает до стандарта трех каратов, то он подлежит изъятию из обращения. Изымаемые деньги должны продаваться евреям, и [последним] надлежит сдавать их монетному двору для перечеканки их заново. Но люди не следовали этому приказу, не одобряли его, продолжая пользоваться этими монетами при купле-продаже и других подобных обстоятельствах.

В действительности большинство монет, имеющих хождение, неполноценны. Если бы их [держатели пустили] в продажу по цене металла, то потерпели бы убыток почти в половину их стоимости. Это им было бы нелегко. И они следовали [установившемуся порядку, словно] сговорившись об этом между собой.

В начале этого месяца разнеслась весть о смерти султана 'Абд ал-Хамида, последовавшей 11 раджаба (7.IV.1789), и о воцарении вместо него его племянника Мустафы под именем Салим Хана. Ему около тридцати лет. Вслед за этой вестью прибывшие купцы и путешественники привезли монеты, отчеканенные уже с его именем. В первую пятницу ша 'бана в хутбах молились за упомянутого султана.

Во вторник 9-го числа этого месяца (5.V.1789) приехал из района Джадвы* Али-бей ад-Дафтардар. Вот почему он ездил туда: бедуины Аулад Хабиб случайно убили раба 'Али-бея, [человека] добродетельного, отличавшегося храбростью и геройством. Его смерть очень огорчила 'Али-бея. Он добился у паши фирмана с разрешением выступить против Аулад Хабиб и опустошить их территорию. Он явился туда в сопровождении Бакир-бея и Мухаммад-бея ал-Мабдул. Между тем бедуины, узнав об этом, раздали [на хранение] свое имущество, снялись со своих мест и отправились в ал-Джазиру 708.

Когда 'Али-бей и сопровождающие его прибыли в Даджву (В тексте — то Джадва, то Даджва), то [из бедуинов] они там никого не застали. Жилища их оказались пустыми. 'Али-бей приказал снести их. Это выполнили, разрушив их маджлисы и мак'ады, 709, предав их огню. Для [остального] населения Даджвы и близлежащих мест ввели обложение, истребовав возмещения расходов и путевых издержек. Разыскали тех, кому бедуины отдали на хранение свои вещи и продовольствие, по соседству с их местами, как, например, в Тахла 710 и других селениях. Забрали у них [292] все. Окружив хозяйства, отобрали в этих районах и скотину. Затем дела уладились. Стараниями посредников бедуины заключили с 'Али-беем мировую. Выплатив ему [за убитого] деньгами, они возвратились в свои родные места, разоренные и опустошенные.

В том же месяце паша послал своего силахдара для переговоров с эмирами Верхнего Египта, чтобы потребовать от них зерна и погашения мири в соответствии с договоренностью.

Месяцы рамадан и шаввал 1203 года (26.V. — 24.VI. и 25.VI — 23.VII.1789). 4-го рамадана в Каир приехал ага, назначение которого — ввести хутбу за султана Салим-Шаха. Ему надлежало оплатить дорогу.

Паша созвал диван /179/ для прочтения в присутствии всех полученных указов. Запоздалый приезд аги вплоть до настоящего времени объясняется занятостью государственных сановников, высылками и отставкой [одних лиц] и назначением на государственные посты [других].

Получено сообщение об уходе Хасан-паши с поста командующего флотом и назначении его великим везиром и командующим сухопутными силами. Капуданом вместо него назначен Хусайн ал-Джардали.

Сообщили также об убийстве бостанджи-паши 711. В начале этого месяца потребовали ускоренного погашения мири авансом за [120]5 (1790-1) год.

В конце этого месяца приехал 'Осман — катхода 'азабов. Он доставил указы Порты, побуждающие к борьбе с эмирами Верхнего Египта, обращение к начальникам оджаков и остальным эмирам [с призывом] сплотиться вокруг Йсма'ил-бея и [оказывать ему] поддержку. Указом разрешалось производить необходимые расходы за счет казны. Вместе с тем подчеркивалась необходимость скорейшей пересылки Порте положенных ей сумм.

10 числа этого месяца (4.VI.1789) приехал татарин-гонец с фирманом Порты, предписывавшим улучшить курс золотых и серебряных монет. Египетские золотые монеты по девятнадцать каратов должны иметь хождение по сто двадцать пара, т. е. на четыре пара меньше курса, которого люди придерживаются; золотые монеты ал-исламбули 712 должны расцениваться в сто сорок пара, т. е. ниже на десять пара, а ал-фундукли по двести пара, т. е. ниже на пять пара; французские талеры — по сто пара, или также меньше на пять пара; магрибинские реалы по девяносто пять пара, или с уменьшением также на пять пара, их именуют баб мадфу'; [293] бундуки — по двести десять пара, или со снижением на пятнадцать пара. Ага и вали объявили об этом. Состоянию частных лиц это причинило значительный ущерб.

В конце этого месяца Гайтас-бей амир ал-хаджж с махмалем и паломниками отправился в путь. В середине месяца [зу-л-ка'да], соответствующего месяцу мисра по коптскому календарю, воды благословенного Нила достигли наивысшего уровня. Паша спустился к устью канала, и, в соответствии с обычаем, в его присутствии открыли плотину.

И завершился этот год со своими событиями. На этот год пришелся ал-издилаф 713, (и год лунный растянулся), что позволило продлить взыскания поземельного налога: стали требовать харадж авансом — до наступления установленного для этого срока. Все это из-за необходимости в удовлетворении потребностей, из-за того, что [оставившие Каир] эмиры овладели Верхним Египтом и вследствие этого сократился привоз [зерна].

В начале года Исма'ил-бей потребовал взноса недоимок по хулвану, установленному Хасан-пашой, затем он востребовал обложение за зимний урожай и вслед за тем — за летний урожай.

Одновременно с этим непрерывно следовали обложения и поборы, взимаемые с селений мултазимами. Для сбора этого назначали самых скверных людей из числа дулатов, сарра-джей, корабельщиков. Группами примерно в пять-десять человек с ружьями в руках, в полном вооружении они неожиданно обрушивались на человека, врывались к нему в дом, сурово представали перед хозяином дома. А он любезным обращением старался умилостивить их, обрести их благосклонность, предотвратить жестокость и грубость, давал обещание внести требуемое с него спустя некоторое время. А ему [в ответ] приходилось выслушивать от них много скверных слов, считаться с требованием чрезмерной платы в возмещение их путевых издержек. В случае, когда они не заставали хозяина или будь он в отъезде, они врывались в дом, в котором, кроме женщин, никого не было, тогда ничего хорошего не происходило. Они нападали на женщин, и тем приходилось, [спасаясь от них], спрыгивать со стен или бежать к соседям. Ридван-бей — родственник 'Али-бея старшего — отправился в ал-Мануфийу, где [при взыскании поборов] чинил всевозможное насилие и жесточайший произвол в отношении населения деревень, занимался, как ему вздумается, взысканием налогов и требовал невероятных выплат. [294]

Приехав в Розетту, Ридван-бей затем возвратился в Маулид ас-Сайид ал-Бадави, что у Танты, и опять возвратился [в Розетту]. В каждый из этих приездов возобновлялись им произвол и насилие. Точно так же Касим-бей действовал в аш-Шаркийи, а 'Али-бей ал-Хусайни — в ал-Гарбийи.

Исма'ил-бей назначил Мустафу Кашифа комендантом крепости Тура, и тот творил произвол и насилия над проезжающими, направлявшимися в Верхний Египет.

Ни одно из судов, направлявшихся вверх [по Нилу] или спускавшихся вниз, не могло миновать Тура, без того чтобы его не остановили и не извлекли для досмотра все находившееся в нем. Он проводился под предлогом изъятия предметов первой необходимости, переправляемых эмирам Верхнего Египта, — одежды и прочего, или пересылаемых вещей и денег для их домов. Если что-нибудь подобное находили на судне, то все это грабили. У всех пассажиров и торговцев отбирали все, их задерживали /180/ и бросали в тюрьму вместе с капитаном. Карали строго и не освобождали до тех пор, пока не получали выкупа. Если же на барке не находили ничего подозрительного, то Мустафа Кашиф отбирал из груза то, что ему нравилось, задерживал [проезжих] и не отпускал их, пока те не платили [выкуп]. Удостоверившись в таком его образе действий, люди начали приноравливаться, чтобы избежать большого ущерба, сохранить свое состояние и имущество.

Желающие отправиться в Верхний Египет с товарами и вещами подыскивали каких-нибудь посредников, при содействии которых они являлись к [Мустафе Кашифу], заключали с ним удовлетворяющую сделку, и тогда они благрполучно [проходили Тура], никто не чинил им препятствий. Точно так же обстояло с прибывшими из Верхнего Египта. Они покорно подходили к подножию крепости — капитан (ра'ис) и проезжие сговаривались с [Мустафой Кашифом]. Людям был известен этот порядок, они следовали ему, в общем их эта устраивало. Свой ущерб [торговцы] возмещали повышением цен.

Жены некоторых эмиров Верхнего Египта поступали так же, они одаривали Мустафу Кашифа тайно, давали ему взятки через тех, с кем они пересылали своим мужьям одежду и вещи. Наконец, даже стали посылать показывать Мустафе Кашифу, что они посылают, и это переправлялось с его ведома.

Через его руки проходили ответные послания [из Верхнего Египта], которые тайно им переправлялись в дома [295] эмиров, за что он принимал от них подношения, они были многим ему обязаны за это.

В стране арнаутов 714 и горах Румелии 715 стало известно о стремлении Исма'ил-бея навербовать солдат. Оттуда стали прибывать разного рода люди, низкие и преступные по своей природе.

Некоторых из них расселили в Гизе, а других — в Булаке и Старом Каире. Стали производить расходы на их пропитание. Работорговцы доставляли Исма'ил-бею мамлюков, он покупал их в большом количестве. Они в большинстве люди неотесанные и распущенные, без каких-либо моральных устоев.

Первым делом их обучали верховой езде, не воспитывая их, не приобщая их к религии, к Корану. Это все из-за сильного стремления, увеличив армию, одолеть врага. Исма'ил-бей продолжал посылать дары и дань Порте. Доставили седельников, золотых дел мастеров и бассонщиков, которым заказали шесть седел, предназначенных для султана и его детей. Это было еще до смерти султана 'Абд ал-Хамида. Седла заказали изготовить по образцу египетских. Луки седел, попоны вышили и украсили драгоценными камнями, блестками из золота. Стремена, уздечки, поводья, цепи сделали из чистого золота — ломаных венецианских цехинов. Попоны были сделаны из шитого 'золотом шелка, украшенного кораллами, изумрудами. Кисти были из парчи, шитой золотом и серебром, унизанной коралловыми и металлическими подвесками. Это были изумительные по выполнению и ценности изделия. На их изготовление было потрачено очень много времени. Работа велась в доме Мухаммада Аги ал-Баруди.

Исма'ил-бей купил также [для отправки в Стамбул] большое количество кувшинов и ваз из китайского фарфора, чтобы наполнить их разного рода шербетами, приготовленными на очищенном сахаре, или, например, сиропами из фиалок, роз, цитрусовых, а также [смесями] из сандала, сдобренного мускусом, амброй, розовой водой. [Другие вазы] были наполнены различными вареньями: индийскими — из гвоздики, левкоя, инбиря, и кабульскими. Все это и дань Порте Исма'ил-бей отправил морем, а сопровождающим назначил 'Османа — катходу 'азабов.

В дар [Порте] были посланы также несколько породистых лошадей, индийские ткани, благовония, алоэ, амбра, рис, кофе, очищенная розовая вода и многие другие редкости. [296]

Никто из прежних правителей Египта — предшественников Исма'ил-бея — не посылал таких богатых даров, история не знала ничего подобного. Это не слыхано и не видано.

Посылавшиеся до того напитки разливали по сосудам, стоимостью не превышавшей пяти или десяти пара, тогда как каждая ваза, посланная теперь [Исма'ил-беем], обошлась по меньшей мере в сто динаров или больше того.

В этом году умер искусный ученый-звездочет шейх Мустафа ал-Хайат. Это был мастер, достигший в науке высшей ступени, подобно Ридвану-эфенди, Йусуфу ал-Каларджи, шейху Мухаммаду ан-Нашили, ал-Киритли, шейху Рамадану ал-Хаваники, шейху Мухаммаду ал-Гамри, шейху — моему отцу — Хасану ал-Джабарти. /181/ Он учился у них и многое воспринял от последнего. Он совершенствовался в вычислениях и составлении календарей, разрешал вопросы, связанные с астрономическими таблицами, преуспевал в установлении соответствия дат. Он выводил одни из других и устанавливал то, что в действительности.

Шейх Мустафа вникал в сложные и элементарные вопросы науки, распознавал ее отличия, доказательства, определения, предположения о происхождении затмения солнца, лунного затмения. Он устанавливал время наступления затмения вплоть до часов и минут с безусловной точностью, подлинной проницательностью и безошибочно. Его современники признали его шейхом по совершенству его мастерства, по его познаниям и [научной] самостоятельности. После того как он стал шейхом, к нему стали стекаться стремящиеся к науке и воспринимали у него познания. Среди его учеников был и мой современник — выдающийся ученый — наш шейх 'Осман ибн Салим ал-Бардани — да продлит ему Аллах существование!

Мустафа ал-Хайат был весьма полезным. В продолжение длительного времени он посещал моего покойного отца и многое воспринял от него. Вместе с моим отцом в 1153 (1740-1) году он совершил хадж. Я слышал сказанное моим отцом: “Шейх Мустафа — выдающийся человек своего времени в исчислениях, а шейх Мухаммад ан-Нашили — в черчении, ценность же Хасана-эфенди — в совершенстве обоснований (дала'ил ал-ахкам)”.

Для каждого года шейх Мустафа составлял календарь, исходя из фаз обращения небесных тел и совмещая для удобства простонародья коптское исчисление месяцев и новолуний с солнечным календарем 715а, который он [297] арабизировал. Переписанный в большом количестве экземпляров, календарь включал полезные сведения для избранных и простонародья. В нем указывались начала месяцев по арабскому, коптскому, греческому и еврейскому календарям, праздники, качала сезонов, изменение положения созвездий и так далее.

Устаз Сиди Абу-л-Имдад Ахмад ибн Вафа просил шейха Мустафу вычислить передвижение неподвижных 716 светил вплоть до 1180 (1766-7) года. Тот согласился и работал много месяцев, пока не закончил вычисление долгот, широт, поверхности, градусов прохождения, наступления заката и восхода, сближения [светил], их попятного движения, их местоположения по отношению к Египту. Все это он установил с безусловной точностью на основе новых, самаркандских исчислений 717. На протяжении этой работы устаз Абу-л-Имдад взял на себя все расходы на содержание шейха Мустафы и его семьи, а потом щедро вознаградил его за работу.

Мустафа ал-Хайат — автор полезных сочинений в области этой науки. Среди них первостепенное значение имеет разрешение вопроса об исчислении фаз луны — разрешение единственным в своем роде путем, установленным Ибн ал-Маджди, а это представляет собой облегченное истолкование теории выдающегося ученого Ридвана-эфенди. [Она изложена] в его книге Асна ал-мавахиб. В десяти куррасах объединены поправки, [касающиеся] в особенности соотношения центра и середины. Известно, что легкость, с какой шейх Мустафа делал свое дело в области этой науки, — результат его натренированности в ней. Он не переставал трудиться с пользой, занимаясь вычислениями.

Вместе с тем он не оставлял своего портняжного ремесла; раскрой одежды происходил перед его глазами. Сидит он, бывало, в завийе — месте, где пишет и занимается с учащимися, в середине помещения производится кройка и шитье платья, а он занимается также и этим делом — в той мере, в какой это требует его наблюдения.

Так он жил, пока не умер в этом году в своем доме в районе ар-Румайлы. Он дожил до девяноста лет.

В этом году умер султан этой эпохи — султан 'Абд ал-Хамид ибн Ахмад Хан, а после него на престол вступил сын его брата — султан Салим ибн Мустафа — да дарует ему всевышний Аллах успех, аминь! [298]

Год тысяча двести четвертый

(21.IX.1789 — 9.IX.1790)

В мухарраме (21.IX. — 20.Х.1789) получены вести о том, что московиты напали на многие крепости и провинции, в том числе на провинцию ал-Аузи 718, которая являлась житницей Стамбула, точно так же как Верхний Египет является житницей Каира, и что в Стамбуле началась ужасная дороговизна.

В конце этого месяца приехал некий ага с указаниями относительно эмиров Верхнего Египта о том, что в случае, если они преступят пределы, относительно которых /182/ они достигли договоренности с Хасан-пашой, и если они не будут вносить причитающееся с них деньгами и зерном, то надлежит открыть против них военные действия и истребить их. В случае их неповиновения необходимо выступить против них и сразиться с ними, так как султан поклялся Аллахом в том, что развеет их по частям.

Указы были прочитаны в диване, и эмирам направили послания с сопровождающими — одним военачальником из каирских эмиров, который вручил бы их, и посланцем паши.

В начале раби' I посланные возвратились с ответами эмиров Верхнего Египта, сущность которых вкратце сводится к утверждению, что границы, установленные по соглашению с Хасан-пашой, они преступили с разрешения 'Абди-паши, установившим для них границы, начиная с Манфалута. Затем Исма'ил-бей возвел форты, валы и крепостные стены у Тура и тем самым доказал, что все, что за этими пределами, — остается за ними (эмирами). Это явилось подтверждением того, что в его ведении остается Нижний Египет, а Верхний Египет остается за ними. [Далее они подчеркивали, что безосновательны] привилегии эмирам, живущим в Каире, по сравнению с нами, поскольку те составляют единое целое с нами, они одного и того же происхождения и одной и той же породы.

Что же касается деспотизма, то они еще деспотичнее нас. В отношении же зерна и денежной ренты, то все это пересылалось, но барки после разгрузки зерна нам не возвратили. Как только их переправят нам, они будут нагружены зерном и отправлены”. Затем упоминалось также, что “мы направили в Стамбул Салиха Агу — бывшего катходу чаушей, ожидаем его возвращения с ответом, после чего будем действовать сообразно указам, мы не станем противиться распоряжению султана”.

В месяце джумада I (17.I. — 15.II.1790) стало известно, [299] что даны отставки великому везиру, шейх ал-исламу, аге янычар и что все они сосланы.

Хасан-паша назначен великим везиром, но он в отъезде и находится в осажденной местности, именуемой Измаил, а русские захватили все области вокруг Измаила, Хасан-паша заключил с ними перемирие на пять месяцев — до окончания зимы. Дошли сведения о том, что по приказу султана в Стамбул доставили египетских эмиров-заложников, которые были высланы в крепость Лимийа 719, а это 'Абд ар-Рах-ман-бей ал-Ибрахими, 'Осман-бей ал-Муради, Сулайман Кашиф, а что касается Хусайн-бея, то он умер в Лимийе.

По прибытии эмиров-заложников их разместили по дворцам и назначили им содержание. По указанию султана они однажды явились на майдан, где устроили скачки. Присутствовавший при этом султан был поражен мастерством египетских эмиров и одарил их.

Стали известно также, что Салих Ага, приехав в Стамбул, сумел добиться улучшения отношения к эмирам Верхнего Египта. Это дело уладили Ну'ман-эфенди — астролог паши и Махмуд-бей. Составленный на этот счет документ отправили на подпись Хасан-паше, но он пришёл в ярость от этого, не подписал бумаги, а приказал Ну'мана-эфенди и Махмуд-бея сместить с занимаемых ими постов и отправить в ссылку. Их вывезли из Стамбула: Ну'мана-эфенди отправили в Амасью 720, а Махмуд-бея в местность неподалеку от Стамбула. Стряпня их прогорела. Салих Ага уехал из Стамбула.

В ша'бане (16.IV. — 14.V.1790) получена весть о смерти Хасан-паши. Он умер в середине раджаба. Его кончина вызвана огорчениями.

12 рамадана (26.V.1790) в шестом часу вечера произошло легкое землетрясение. Тогда же из Турции приехали три человека, которые стали собирать все оставленное Хасан-пашой в Каире. Получив все у тех, кто был под рукой, они возвратились в [Турцию].

В ночь на субботу 13 шаввала (26.VI.1790) до восхода солнца сгорел дотла дом Исма'ил-бея.

25-го числа того же месяца (8.VII.1790) дали отставку мухтасибу — Хасану Катходе. Вместо него назначен Ридван Ага Мухаррам из оджака чаушей. Хасан Ага сообщил, что он ответствен за обеспечение пайком мечети ал-Азхар и что заместивший его, подобно ему, должен взять на себя ответственность за это и продолжать обеспечение, а не то должен будет возвратить ему этот пост и он будет устраивать [300] это для слушателей ал-Азхара, как он это обеспечивал. Ридвану Аге это сказали, добавив, что его предшественник может освободить ему место только лишь при условии, что он будет выполнять [эту обязанность]. А все это — дьявольская интрига и без каких-либо оснований, так как фонды, за счет которых выдаются пайки [слушателям] мечети ал-Азхар, /183/ находятся в ведении 'Али-бея ад-Дафтардара.

А Хасан Ага, когда он был катходой 'Али-бея ад-Дафтардара, получал из разных мест поступления в счет мири и других видов обложения и, урывая от них, [обеспечивал рацион ал-Азхара]. Своими интригами он хотел заставить заместившего его возвратить этот пост. Но, как известно, назначение было получено лишь после взятки Ридван Аги. Откажись он от этого поста, он понес бы ущерб, потеряв внесенную им сумму. Это опозорило бы его в глазах противников. Ему пришлось взять на себя обеспечение [рационом ал-Азхара]. Но он возместил стоимость его, сделав соответственно надбавку к рыночным сборам с торговцев. Он выплачивал хлебопекам стоимость хлебного пайка, а те выпекали хлеб слушателям и посвятившим себя науке. Они должны были черпать силу свою и пищу за счет притеснений и двойного беззакония. Стоимость этого хлебного пайка составляла почти пять тысяч пара в день.

Все это стало широко известным. Узнали об этом и улемы, и студенты, и другие. Возможно, что они потребовали отменить [эту несправедливость] или же отделались отговоркой [на] словах, мол, необходимость оправдывает запретное.

В ночь на субботу 3 [зу]-л-хиджжа (14.VIII.1790), соответствующего 10 мисра по коптскому календарю, вода в реке Нил во время разлива достигла наивысшего уровня. Согласно обычаю, открыли плотину в присутствии паши, эмиров, и воды потекли в канал.

Тогда же произошло столкновение между корабельщиками и арнаутами у Сук ас-Силах. С обеих сторон были убитые. Затем образовались две группировки, противостоявшие друг другу лицом к лицу. Если кто-либо отделялся от своих, его убивали. Ничего хорошего не происходило между ними.

Из-за этого население охватил страх. Шел себе человек по дороге, ничего не подозревая, [помышляя] лишь о съестном, и вдруг на пути его оказывался вооруженный отряд с ружьями в руках, его цель — настигнуть своих противников, о которых известно, что те на такой-то дороге. Так это [301] дело между ними продолжалось на протяжении пяти дней, затем вмешался Исма'ил-бей и помирил их.

В конце этого месяца группа арнаутов явилась в дом Мухаммада Аги ал-Баруди и получила у него какое-то количество денег в счет своего содержания. Они спустились к Халидж Мураххам, сели в барку, перегрузив ее, она опрокинулась вместе с ними. Утонуло примерно от шести до девяти человек, а те, что спаслись, вылезли на берег.

Умер выдающийся ученый — законовед, знаток и исследователь хадисов, благочестивый суфий — шейх Сулайман ибн 'Омар ибн Мансур ал-'Уджайли ал-Азхари, шафиит, известный как ал-Джамал. Его отец и дед были известны своей рассеянностью. Он родился в Минйат. 'Уджайл — одной из деревень ал-Гарбийи. Приехав в Каир, он посещал занятия шейха ал-Хифни, который заботился о нем, облагодетельствовал его; шейх Сулайман воспринял у него учение ордена ал-Халватийа. Шейх открыл ему сокровенные именаг дал разрешение быть его восприемником.

У шейха ал-Хифни и других выдающихся ученых того времени, таких, как, например, шейх 'Атийа ал-Уджхури, шейх Сулайман изучал законоведение, он очень часто посещал его занятия. Он прославился благочестием, целомудрием. Шейх ал-Хифни прославлял его, сделал его имамом и проповедником мечети, примыкающей к его дому, что у канала.

Шейх Сулайман вел занятия по законоведению в ал-Ашрафийе, а в мечети Хусайна — по хадисам и тафсиру. Эти занятия посещались большим количеством слушателей, которые с захватывающим интересом внимали его диктовкам. Он вел занятия по [книгам] ал-Мавахиб, аш-Шама'ил, ас-Сахих ал-Бухари, Тафсир ал-Джалалайн. Он читал в мечети Хусайна от захода солнца и до вечерней молитвы. Его-занятия посещало наибольшее количество слушателей.

Шейх Сулайман не был женат. Под конец жизни он носил одежду аскета, облачился во власяницу — тайласан 721. Головной убор он носил из шерсти. Прослыл он благочестивым подвижником, всегда посещал усыпальницы шейхов и святых. Так он жил, пока не умер 11 [зу]-л-ка'да этого года (23.VII.1790).

Умер наидостойнейший имам, выдающийся и благочестивый ученый, всецело отдавший жизнь науке, довольствовавшийся очень малым — суфий шейх 'Али ибн 'Омар ибн Наджи ибн Фунайш ал-'Ауни ал-Михи, шафиит, слепой. Он уроженец Танты — родился он в Михе — одной из [302] египетских деревень, где обосновался его дед, ставший старостой этого селения. Дед его был бедуином племени Бани ал-'Уна, широко известном в ал-Бухайре. Его дед женился в том же селении. Шейх 'Али, усвоив Коран, приехал в мечеть ал-Азхар, где обучался у некоторых /184/ чтецов Корана, изучал науки у шейхов того времени.

Приехав [затем] в Танту, он обосновался здесь. Вел он занятия в мечети, что по соседству с гробницей Сиди Ахмада [Бадави]. Своим слушателям он приносил пользу, дела его шли хорошо, так что он стал главой местных улемов. Большинство чтецов Корана этого города обучались у него. Он был превосходным факихом, весьма искусным чтецом Корана. Обладал он великолепной памятью, запоминая все поразившее его при изучении. Был он занимательным собеседником и очень красноречивым. Он отличался скромностью, смирением, вел суровую жизнь, полную воздержания.

Шейх 'Али приехал в Каир в мухарраме этого года, затем возвратился в Танту, и 22 раби' I этого года (10.XII.1789) он умер, проболев недолго. Похоронили его рядом с могилой Сиди Марзука, происходившего из Аулад Гази, — в гробнице, возведенной им еще при жизни, — да будет милостив к нему всевышний Аллах!

Умер достойнейший, высокоодаренный избранник поэзии, образованнейший человек знатного рода, благородный и высокородный Касим ибн 'Ата'аллах ал-Мисри, литератор.

Он родился в Каире, здесь вырос, изучал науки и искусство у некоторых современников. Он усвоил ал-Малаху, ал-Алфийу и другие [тексты]. Он прославился и как поэт, писавший тауших 722 и заджали 723. Вначале он был известен как автор заджалей, и в этом стал непревзойденным для своего времени. В поэтической импровизации он не знал себе равных. Что же касается хронограмм, то в этом он достиг предела совершенства и при этом безыскусственности, он составлял их без каких-либо затруднений. Шейх сейид ал-'Идарус — да будет милостив к нему всевышний Аллах! — поражался Касиму ибн 'Ата'аллаху и говорил о нем: “Он из тех, кого вдохновляют и наставляют джинны”. Из его редкостных вещей — сочиненные им два бейта в связи с наступлением Нового года. Оба они содержат тридцать шесть хронограмм. (…)

/187/ [Шейху Касиму] принадлежат касыды, небольшие стихотворения, хвалебные оды, панегирики, мувашшахи, заджали, хронограммы в неимоверном количестве, не поддающиеся [303] учету. Некоторые из них мы привели, те из них, которые он составил в честь прославляемых им лиц, и в том числе маздуджу, в которой он воспел эмира Ридвана — катходу 'азабов — ал-Джилфи, и мувашшахи, известные среди литературных деятелей и среди певцов, а таких стихотворений очень много. (…)

/188/ Касим ибн 'Ата'аллах умер в пятницу 5 шаввала этого года (18.VI.1790). Да будет милостив к нему всевышний! (…)

Умер один из известных купцов, высокочтимый Хаджи Ахмад Ага ибн Мулла Мустафа ал-Малтили. Он принадлежал к числу знатных и известных купцов и наиболее именитых и уважаемых господ. Он был главой в своей области и отличался преданностью своим приближенным и друзьям и всем тем, кто зависел от него. Был он человеком скромным, почитаемым своими соплеменниками. Хаджж Ахмад умер в среду 22 [зу]-л-ка'да этого года (3.VIII.1790) — подобного ему не осталось.

Умер наш друг, выдающийся своим красноречием оратор, литератор Хусайн ибн Мухаммад, известный по прозвищу Дарб аш-Шамси. Он один из братьев Хасана-эфенди. Происходят они из почтенной и благородной семьи, занимающей видное положение. Хусайн ибн Мухаммад был редким явлением своего времени по красноречию и любознательности. Он не лишен был остроумия и в разъяснениях богословского характера; был он также силен в вопросах врачевания. Отличался приверженностью к погоне за диковинками.

Зрелости он достиг в Каире. В прошлом он по временам преуспевал, до тех пор пока 'Али-бей в [11]82 (1768-9) году не выслал его вместе с другими братьями из Каира. Он сослал их в Хиджаз. В [11]87 (1773-4) году они возвратились, но Хусайн ибн Мухаммад уже не сумел занять прежнего видного положения. Проболев около двадцати дней, он умер в рамадане этого года (15.V. — 13.VI.1790). Молитву над ним свершили в молельне Аййуб-бея и похоронили [в гробнице] его предков. От него остался сын Хасан Чорбаджи, живущий и поныне. Да благословит его Аллах и да смилостивится над его предками!

Умер превосходный почтенный и одаренный шейх 'Абд ал-Джавад ибн Мухаммад ибн 'Абд ал-Ансари ал-Джирджави ал-Хайр ал-Мукаррам ал-Джавад. Он принадлежал к богатому и почтенному дому. Предки его были шафиитами, а сам он стал ханифитом. Был он богат, отличался гостеприимством, хорошо принимал приходивших к нему. [304]

'Абд ал-Джавад общался с всевышним Аллахом, во время зикра тот являлся ему. Большую часть ночей он бодрствовал, читая Коран и молитвы. Он часто приезжал в Каир. Под конец жизни он переехал сюда вместе с семьей и купил обширный дом в квартале Китама, именуемом теперь ал-'Айнийа 724. Он посещал занятия улемов, которые высказывали ему свое уважение.

Затем он направился в Верхний Египет, чтобы добиться примирения между бедуинами, которое никак не давалось. Они его убили. Это произошло в текущем году. Да будет милостив к нему Аллах!

Умер почтенный эмир Салих-эфенди — катиб оджака ат-тюфекджийе. Он из мамлюков Ибрахима Катходы Каздоглу. С малых лет он рос в благочестии. Чтецы Корана относились к нему очень доброжелательно. В каллиграфии он совершенствовался у Хасана-эфенди ад-Дийа'и, у Аниса и у других. Он стал очень искусным и получил иджазу на право заниматься этим делом. Он приобретал много книг, а жилище его стало местом встреч достойнейших ученых и образованных людей. Салих-эфенди очень верил в моего покойного отца, любил его. Не реже одного или двух раз в неделю он посещал его.

Салих-эфенди много внимания уделял своему питанию и одежде. Был он человеком представительным, благородного облика, со светлой бородой, [счастливой] судьбы и отличался решительностью, твердостью. У него были мамлюки по имени Ахмад и Мустафа.

Болел Салих-эфенди около года. Он не был в состоянии передвигаться на лошади, поэтому ездил на осле, на который его подсаживали члены его семьи и домочадцы. Умер он в этом году. Да будет милостив к нему Аллах всевышний!

И год этот завершился.

Год тысяча двести пятый

(10.IX.1790 — 30.VIII.1791)

11 мухаррама (20.IX.1790) прибыл ага Порты с указом о продлении полномочий Исма'ил-бея на новый год. Ему устроили торжественный въезд в крепость. В присутствии всех прочитали указы и дали пушечный салют.

В этот же день Исма'ил-бей арестовал му'аллима Йусуфа Касаба — му'аллима диванов — и приказал утопить его в Ниле. /189/ Наутро изгнали Салиха Агу — главного агу арнаутов. Говорили, что причиной тому послужил его сговор с эмирами Верхнего Египта. Упомянутый му'аллим Йусуф [305] посредничал в этом сговоре, целью которого был захват эмирами Верхнего Египта турецких судов и укреплений в районе Тура и Гизы. Эмиры обеспечили ему какую-то сумму дохода за счет илтизама, находившегося в ведении Йусуфа Касабы, последний по собственному усмотрению оформил на Салиха Агу эту ренту.

Тогда же усилились нападки Ахмада Аги ал-Вали на жителей ал-Хусайнийи. Он все чаще стал избивать и бросать их в тюрьму, вымогая деньги, и даже ограбил некоторые дома.

В пятницу 22-го числа этого месяца (22.Х.1790) Ахмад Ага направил своих агентов к Ахмаду Салиму — мяснику, возглавлявшему братство ал-Байумийа 725, пользовавшемуся большим влиянием в этом районе.

Агенты Ахмада Аги хотели арестовать Ахмада Салима, но против них выступили члены этого братства, взяв его под свою защиту. К восставшим [против вали] присоединилось собравшееся сюда в большом количестве население этого и других районов. Толпа с барабанами явилась в ал-Азхар. Закрыв дверь мечети, восставшие поднялись на минареты. Криками и боем барабанов они сорвали занятия. Шейх ал-'Аруси сказал им: “Я тотчас же отправлюсь к Исма'ил-бею, чтобы переговорить с ним относительно отставки вали”. Так он отделался от них и отправился к Исма'ил-бею. Тот предупредил его, что вали не из его приближенных, а из подчиненных Хасан-бея ал-Джиддави. Исма'ил-бей приказал некоторым своим подчиненным отправиться к Хасан-бею и сообщить о собравшемся населении и шейхах и об их требовании дать отставку вали. Хасан-бей не согласился с этим. Он заявил: “Если я дам отставку вали — своему приближенному, то Исма'ил-бей должен будет дать отставку другому из своих приближенных — аге; уйдет в отставку Ридван Катхода ал-Маджнун, — тогда возьмет верх Мустафа Кашиф из Тура, он изгонит корабельщиков и арнаутов из Тура”. Так по этому поводу между Исма'ил-беем и Хасан-беем курсировали их посланцы. Затем Хасан-бей, как бы разгневанный, верхом отправился в район ал-'Адлийи. [Тем временем] Ахмад Ага ал-Вали во главе своей многочисленной клики много раз проехал по городу, пересекая его [в разных направлениях], для того чтобы вызвать ярость простонародья. Чернь же, в свою очередь, собралась в большом количестве, и между обеими группировками произошло несколько стычек во время проезда Ахмада Аги по городу. Сколько-то людей было ранено, а двое были убиты. [306]

Шейхи же верхом отправились в дом Мухаммада-эфенди ал-Бакри. Туда же приехал Исма'ил-бей, он успокоил их, обязавшись дать отставку вали. А последний в это время проезжал мимо дома шейха ал-Бакри, возле которого собралось много простонародья. Вали стал угрожать им саблей, чернь разбежалась, а вали поехал своей дорогой.

Положение вслед за тем усложнилось: все больше становилось сборищ, шуму. Толпы обходили лавки, требуя, чтобы их закрыли. Много людей собралось в ал-Азхаре. Разрешение этого вопроса затянулось до вторника 3 сафара (12.Х.1790). Затем Исма'ил-бей и эмиры собрались в крепости и договорились дать отставку вали и ага. Обоим им назначили санджаки, и их заменили: ага назначили из приближенных Исма'ил-бея, а вали — из окружения Хасан-бея.

Вновь назначенный вали по выходе из дивана направился в ал-Азхар. Он встретился с присутствовавшими здесь шейхами, [выразил] свое благожелательное отношение к ним, а затем уехал к себе домой. Все разошлись, как будто они получили что-то в руки, словно тот, кто ездил на осле, стал всадником на коне.

В ночь на пятницу 5 сафара (14.Х.1790) небо покрылось плотными многослойными тучами, полил сильный дождь, сверкали молнии, и раскаты оглушительного грома следовали один за другим. Вспышки молний ослепляли.

Так это продолжалось всю ночь на пятницу. В течение дня продолжал лить сильный дождь, так что ветхие дома разваливались и обрушивались на заселявших их. Горные потоки залили пустыню и просачивались в район, что за воротами Баб ан-Наср. Пыль всю прибило, а могилы проваливались. Это совпало со вступлением в город паломников и причинило им много осложнений. Поток унес палатку (саб-ван) амир ал-хаджжа вместе со всем тем, что в ней было, и покатил ее от ал-Хасвы вплоть до Биркат ал-Хаджж. Тоже произошло и с палатками других эмиров и некоторых других лиц. Вода через ворота Баб ан-Наср просочилась в город, она затопила торговые склады, мечеть ал-Хакима 726, погубила людей, находившихся в амбарах (хавасил). /190/ Люди, находившиеся в складах и лавках, погибли.

За воротами Баб ан-Наср образовалось большое озеро, по которому катились волны. Больше половины домов ал-Хусайнийи было разрушено. Создалось ужасное положение.

Тогда же вот что случилось с 'Абд ал-Ваххабом-эфенди, который был известен как Босняк-проповедник. Умер человек родом из Боснии, один из его земляков, завещавший [307] ему свое имущество. 'Абд ал-Ваххаб вступил в права наследования. У покойного в районе Александрии был компаньон по делу, и 'Абд ал-Ваххаб поехал туда, чтобы получить и здесь причитавшуюся ему часть наследства. Затем он возвратился в Каир, там явился к нему [другой] наследник и потребовал от 'Абд ал-Ваххаба полученное им. Он дал ему кое-что, но очень мало. Претендующий на наследство отправился к судье. Тот вызвал 'Абд ал-Ваххаба и повел с ним разговор на этот счет. 'Абд ал-Ваххаб заявил: “Я избран покойным в качестве наследника, и право на моей стороне. Нет никого, кто бы мог противостоять мне и кому я должен был бы передать наследство”. Судья сказал ему, что истец требует то-то и то-то и располагает подтверждающими эти требования документами. Пререкания между ними затянулись, и 'Абд ал-Ваххаб обрушился с нападками на кади, уличая его в невежестве. Кади обратился к паше с жалобой на 'Абд ал-Ваххаба. Паша приказал доставить его, и тот предстал перед диваном, где его осудили, но 'Абд ал-Ваххаб продолжал упорствовать вплоть до того, что обвинил всех присутствовавших в пристрастном отношении к нему, в попрании закона. Паша, рассвирепев от этих слов, приказал изгнать его из дивана. Его схватили и, повалив лицом на землю, потащили, избили его, арестовали и закрыли в помещении. Случилось также, что в это же время из района Медины было получено письмо от муфтия этого города. Оно было переслано упомянутым муфтием преднамеренно, так как в нем ['Абд ал-Ваххаб], упоминая пашу, обозвал его неудачливым воякой и примерно так же — и эмиров. Муфтий через некоторых лиц переслал это письмо Исма'ил-бею. Он (муфтий) был зол на 'Абд ал-Ваххаба из-за вражды между ними в прошлом. Исма'ил-бей переправил это письмо паше, и тот еще больше рассвирепел, он метал громы и молнии. Приказав доставить Босняка-проповедника из заключения, паша предъявил ему это письмо, а тот, уронив его из рук, стал просить помилования и извинения. Паша, ударив его по лицу, стал рвать ему бороду и хотел было всадить в него кинжал, но большинство подчиненных паши вступилось за 'Абд ал-Ваххаба. Затем его увели в тюрьму, и паша приказал произвести подсчет всему им унаследованному и тому, что с него взыскивается. Паша наложил арест на имущество 'Абд ал-Ваххаба. Последний продолжал оставаться в тюрьме до тех пор, пока за него неожиданно не вступился с ходатайством 'Али-бей ад-Дафтардар и не освободил его. [308]

В конце сафара упоминавшегося Ахмад-бея ал-Вали назначили кашифом ад-Дакахлийи 727, а 'Осман-бея ал-Хусайни — кашифом ал-Гарбийи, Шахин-бея — кашифом Шаркийи-Бильбейс, 'Али-бея Черкеса — кашифом ал-Мануфийи.

Клика приближенных Ахмад-бея при своем отъезде отнимала на рынках у людей скот, уводила лошадей. Когда же подчиненные Ахмад-бея рассеялись по деревням, то стали причинять страшное зло, угнетая феллахов всевозможными способами. [В течение] раби' I (8.XI. — 7.XII.1790) закончили сооружение дома Исма'ил-бея, побелили его, отделав самым совершенным образом. Фундамент ему выложили большими кусками мрамора от заброшенных колонн, которые переносили сюда из мечети ан-Насири, что у устья канала. Этот мрамор вделали в стены. В этом доме сделали обширнейшую залу, подобной не было в домах эмиров. Дом по сравнению с прежним значительно расширили. Возведен он напротив ал-Биркат. Рядом с домом разбили большой сад. Исма'ил-бей полагал, что будущее за ним.

В конце месяца джумада I (6.1. — 4.II.1791) разнесся слух, что в ночь на 27-е этого месяца, в полночь, произойдет сильное землетрясение и что продлится оно семь часов. Пустили эту молву некоторые лжеастрологи. Этому поверили в высших слоях, не говоря уж о черни. Уверовали в предстоящее землетрясение без каких-либо к тому оснований. /191/ С наступлением этой ночи большинство людей отправилось в пустыню и в места с открытым пространством, таким, как Биркат ал-Азбакийа, Биркат ал-Фил и другие. Погрузились и в барки. По домам оставались лишь те, кто вверил себя Аллаху. Так провели эту ночь до утра в ожидании землетрясения, но ничего не произошло. Одни стали издеваться над другими.

В этом же месяце вспыхнула эпидемия чумы, от которой погибло огромное количество людей.

Тогда же 'Абд ар-Рахман-бею 'Осману дали звание санджак-бея и назначили ведать джизйей. Исма'ил-бей стремился снарядить отправку дани Порте по старинному церемониалу. Он ввел униформу для должностных лиц, назначенных для этого дела, а такой распорядок [отправки дани] был отменен уже около тридцати лет тому назад. Исма'ил-бей захотел восстановить его, чтобы выслужиться перед Портой и ее высокопоставленными сановниками, но этого не пожелал Аллах и приблизил его конец.

В месяце раджаб (6.III. — 4.IV.1791) усилилась эпидемия чумы, которая в течение этого месяца все нарастала, как и [309] в течение месяца ша'бан. Эпидемия превзошла всякие пределы. Погибло несметное количество детей, подростков, юношей, молодых людей, невольниц, рабов, мамлюков, солдат, кашифов, эмиров. Умерло приблизительно двенадцать эмиров-тысяцких, и в числе их упомянутый выше Исма'ил-бей старший. Вымерли судовые воины, арнауты, расквартированные в Булаке, Старом Каире, Гизе. Покойников сбрасывали в ямы, вырытые в Гизе, поблизости от мечети Абу Хурайра. Из домов эмиров в один прием выносили по пять, шесть и десять трупов. Их накапливалось много из-за того, что не хватало обмывальщиков и носильщиков. Приходилось ждать очереди на обмывальщиков и обмывалыциц — из-за этого происходили и столкновения. Людям не оставалось никакого другого дела, как заниматься умершими и всем с этим связанным, то и дело попадались погребальные носилки или возвращающиеся с похорон, утешающие или возвращающиеся после погребальных молений, или занятые похоронами или же приготовлениями к смерти. Человек [стремился] оставаться наедине с самим собой и своей тревогой. В мечетях без перерыва совершались моления над умершими, одновременно над четырьмя, пятью или тремя. Редко кто из заболевших не умирал. Мало у кого из болевших чумой не было озноба. Сидит такой больной и дрожит от холода, падает без сознания, лежит в беспамятстве и умирает в тот же день или на следующий, а может быть, раньше или позже. Чума свирепствовала до начала рамадана, а затем эпидемия прекратилась, после чего следовали лишь редкие и незначительные вспышки.

Во время чумы умерли ага и вали, и вместо них были назначены другие, но и те умерли по истечении трех дней. Вместо них были назначены другие, но и эти умерли, в свою очередь. Случилось так, что в течение только лишь одной недели пришлось передавать назначения на эти посты трижды.

Когда умер Исма'ил-бей, то между Хасан-беем ал-Джиддави и 'Али-беем ад-Дафтардаром началась борьба за власть. Затем они договорились, чтобы эмиром и шайх ал-ба-ладом был 'Осман Топал — приближенный Исма'ил-бея, который продолжал жить в доме своего патрона. Хасан-бея Касаба Ридвана назначили амир ал-хаджжем. Затем из-за опасений и чувства раскаяния они (эмиры) изъявили готовность к тому, чтобы отменить вновь введенные налоги и поборы, и это (свое решение) они обнародовали.

В начале рамадана приехал гонец-татарин с указами об [310] отставке Исма'ил-паши, о назначении его пашой Морей и о назначении вместо него пашой Египта паши Морей — Мухаммада-паши 'Иззата, в прошлом году состоявшего пашой Джидды. Созвали диван, на котором прочитали указы. Эмиры заявили паше: “Не желаем твоего отъезда из нашей страны. Ты для нас лучше того иноземца — его мы не знаем”. Паша сказал: “Но как быть — нельзя противиться [этому назначению]”. Ему ответили: “Напиши представление Порте, и мы, со своей стороны, будем ходатайствовать об этом”. Он ответил: “Невозможно противоречить, так как вновь назначенный паша уже прибыл в Александрию, он решил наутро того же числа направиться [в Каир]”. Затем договорились /192/ все же написать ходатайство относительно оставления Исма'ил-бея из-за опасения, что прибудет [новый паша]. Для поездки с представлением назначили шейха Мухаммада ал-Амира.

В четверг 15 рамадана (18.V.1791) паша спустился из крепости в Булак с намерением сразу же уехать. Он потребовал барок, в которые погрузили его имущество. Паше проявляли сочувствие, но, увидев, что он торопится уехать, а другого паши еще нет, вознамерились задержать его до прибытия нового паши, чтобы произвести подсчет собранных [Исма'ил-пашой] поступлений. К паше явились старшины оджаков и имели с ним беседу. Паша возражал им, настаивая на отъезде на следующий день; явившиеся же нагрубили ему. Они заявили: “Это не годится, будут говорить, что паша, захватив средства Египта, сбежал”. Паша возразил: “А что можно взять с вас?” Ему сказали: “Непременно надлежит произвести подсчет, чтобы избежать разговоров”. Паша заявил: “Я оставлю вам катходу, он будет представлять меня при подсчете. Если установят, что с меня что-то причитается, то вы получите с него”. Но с этим не согласились. Паша же сказал: “Я непременно должен уехать сегодня или завтра”. Недовольные этим, они ушли, прислав агу и вали, чтобы воспрепятствовать у побережья отправке какой-либо из барок с имуществом паши и помешать доступу к паше кому-либо из его приближенных. Вали и ага изгнали команды барок, оставив на каждой из них по одному судовому воину. У дома паши они поставили охрану.

Тогда же приехал хазандар вновь назначенного паши и сообщил, что его господин прибыл в порт Александрию и привез с собой указ об утверждении 'Осман-бея Топала в качестве каймакама. Хазандар привез также письмо эмирам о том, чтобы они и государственные сановники не [311] встречали пашу, как это было принято. Паша сообщил, что он приедет в Розетту водным путем на накирах и чтобы встречали его лишь аги [корпуса] ал-мутафаррика.

В тот же день Мустафу — кашифа Тура переместили на должность катходы 'Осман-бея — шайх ал-балада. Тогда же разнеслась весть о том, что 'Абд ар-Рахман-бей ал-Ибрахими, приехав из Сирии, обогнул ал-Джабал и отправился к своему патрону в Верхний Египет.

Первого шаввала (3.VI.1791) в ночь с пятницы на субботу на побережье Булака прибыл новый паша. Ему устроили здесь перекидной мостик, и эмиры верхом переправились в Имбабу и приветствовали его. Сопровождаемый ими паша переправился и поехал в Каср ал-'Айни. Отсюда менее торжественной, чем обычно, процессией паша въехал в крепость со стороны ас-Салибы. [По этому случаю] дали салют из крепостных пушек.

В тот же день шейх Мухаммад ал-Амир отправился в путь с письменным представлением. Его отъезд задержали вплоть до прибытия нового паши. Доложив последнему суть дела, изменили [текст петиции], затем произвели подсчет причитающегося с отставного паши с начала его правления, а именно с 17 раджаба. Правящему паше сообщили, что с его предшественника причитается двести кошельков и что эмирам также с него приходится некая сумма. Тот это покрыл частью деньгами и вещами, а частью письменными обязательствами, и ему разрешили выехать. Его имущество грузили в барки в течение всего четверга и пятницы. Паша намеревался уехать в субботу, но в ночь на субботу приехал бешли с указом Порты. Утром в субботу паша созвал с участием шейхов и эмиров диван и предъявил указ, содержавший предписание произвести с отставного паши подсчет с начала месяца тута и получить с него все, что причитается за это время с самого начала периода [его правления]. Тогда послали к [бывшему паше] и вторично задержали его, выгрузив из барок его багаж и арестовав команду барок. Это было 16-го числа этого месяца (18.VI.1791). Тогда же появились вести о том, что эмиры Верхнего Египта начали продвижение к Каиру.

Когда Исма'ил-бей умер и последовало то, что произошло между эмирами [Каира], то Мурад-бей из Асйута приехал в Минйу. Остальные же эмиры [Верхнего Египта] снялись со своих мест, и некоторые из них переправились в восточные районы, а их близкие прибыли в Каср ал-'Айат 728.

Что же касается Ибрахим-бея, то он продолжал [312] пребывать в Манфалуте, выжидая отправления паломников, чтобы направиться к Каиру.

'Али-бея ал-Джадида назначили в Тура вместо Мустафы Кашифа, а в Гизу послали Салих-бея. [Продвижению эмиров Верхнего Египта], вызвавшему тревогу, уделили большое внимание. /193/ Тогда же стали рыть укрепления и рвы с водой. На эти работы согнали феллахов из деревень. Подготовка к хаджу продолжалась, но требовалось [восполнить] недостающие денежные суммы, посылаемые в Мекку во время хаджа. Требовалось также устранить недостатки в погашении дополнительных сумм ал-джамакийи, установленных по дафтарам святых мест. Для [сбора всего этого] с мултазимов направили уполномоченных на это судовых воинов. В воскресенье 14-го числа (16.VI.1791) этого месяца приехал сейид 'Омар-эфенди Мукаррам ал-Асйути с секретными письмами эмиров Верхнего Египта, адресованными шайх ал-баладу, шейхам, паше.

В тот же день из Булака уехал Исма'ил-паша, отдав все с него причитавшееся. В понедельник 25-го числа этого месяца (27.VI.1791) выступили с махмалем. Сопровождал его амир ал-хаджж Хасан-бей Касаба Ридван.

Во вторник у паши состоялось заседание дивана, на котором прочитали письма от эмиров Верхнего Египта, а смысл их вот в чем: “Воистину и в прошлом мы добивались мира с нашими братьями и забвения того, что было, но покойный Исма'ил-бей противился этому и не доверял нам. Но все предопределяется судьбой, и всему свое время. Теперь же мы стремимся к своим семьям в родные места, от которых так долго мы были оторваны. Мы решили приехать в Каир на мирных основаниях. У нас также имеется на руках указ нашего повелителя султана, доставленный нам другом 'Абд ар-Рахман-беем, [которым нам даруется] прощение, забвение прошлого, выражается благосклонность, как к своим детям, при условии, что их святейшества шейхи обеспечат нам безопасность”.

По прочтении этого письма паша, обратившись к шейхам, спросил: “А что вы скажете?” Шейх ал- 'Аруси ответил: “Если бы речь шла лишь о расхождении между эмирами Верхнего Египта и эмирами, находящимися в настоящее время в Каире, то мы могли бы посредничать [в пользу их сплочения], но если это расхождение между ними и султаном, то это является предметом рассмотрения представителя нашего повелителя султана”. Затем согласились написать ответ следующего содержания: “Стремящимся к миру надлежит, [313] оставаясь на своем месте, предварительно представить послание об этом. Вы упоминаете о своем раскаянии, но и прежде вы часто говорили об этом, не давая тому подтверждения. Признаком исправления является отказ от произвола, а вы не делаете этого. Вы не доставили причитающиеся за это время мири. Если же вы действительно стремитесь к согласию, то возвратитесь в свои места, пришлите причитающиеся с вас налоги и зерно, тогда мы обратимся с ходатайством к Порте за разрешением для вас. Эмиры, находящиеся в Каире, вступили в город не при посредстве меча и силы. Это султан вас изгнал, а их ввел [в Каир]. Если будет дано вам разрешение, то никто не станет препятствовать этому, так как все мы подчиняемся [указам султана]”.

Ответ, подписанный пашой и шейхами, передали сейиду 'Омару, и в упомянутый вторник тот отправился с ним [к эмирам Верхнего Египта].

Затем занялись снаряжением хаджа. Надо было восполнить недостающие для этого суммы ас-сурра в размере шестидесяти кошельков; на эту сумму обложили купцов и владельцев лавок ал-Гурийи. После чего паломники из ал-Хасвы уехали в сопровождении каравана из Марокко. Было это в субботу в конце этого месяца. Заночевав в ал-Биркат, в воскресенье 1 зу-л-ка'да (2.VII.1791) паломники двинулись в путь.

В тот же день устроили в крепости диван, на котором приняли решение о высылке из Каира тех, кто имел отношение к эмирам Верхнего Египта. Аййуб-бея старшего и Хасана Катходу ал-Джарбана выслали к Танту. Составили также фирман, предписывавший оставить Каир всем приезжим из других мест.

Другим фирманом [жителям Каира] обеспечивались безопасность и спокойствие. Его обнародовали на улицах города [глашатаи] вали и аги. Было указано на необходимость восстановления дорог и предписывалось держать на запоре все ворота и учредить их охрану.

В четверг ага проехал по городу, а ему предшествовал глашатай, зачитавший фирман с предписанием воинам всех подразделений и мамлюкам собраться под открытым небом (ал-хала'и). В тот же день приехал посланец Порты, а это ага, назначенный, чтобы собрать наследство Исма'ил-бея и остальных эмиров, погибших от чумы. Для жилья ему отвели дом аз-За 'фарани.

Глашатаи объявили о выступлении в район Тура. Каждого, запоздавшего с явкой до полудня, ожидало наказание. [314]

В этот же вечер после захода солнца эмиры явились к паше и посоветовали ему спуститься из крепости и направиться в район Тура. Наутро паша по этому совету последовал туда, и эмиры тоже /194/.

Ага и вали объезжали улицы, объявляя алдашатам, имеющим отношение к оджакам, что им надлежит подняться в крепость, а остальным — занять укрепления в Гизе. Ода-паша и старшины оджаков заняли ворота.

В субботу разнесся слух о том, что эмиры Верхнего Египта намерены, обойдя ал-Джабал, занять округу ал-'Адлийи. Ахмад-бей и Салих-бей — приближенный Ридван-бея — направились к ал-'Адлийи. Послали также за бедуинами ал-'Айад 729, и те явились сюда. В тот же день эмиры Верхнего Египта прибыли в Хелуан и разбили здесь свой лагерь. Эмиры же Каира предприняли свои меры предосторожности. Они заняли окопы, что позади укреплений Тура. Во вторник в Тур явились шейхи, чтобы приветствовать пашу и эмиров. Затем шейхи возвратились. Это было устроено эмирами, с тем чтобы у их противников пошли разговоры о том, что народ и шейхи на стороне эмиров Каира.

Создавшееся положение вещей продолжалось до следующего вторника. В среду утром ага и вали, предшествуемые глашатаем, призывали людей в четверг утром сопровождать шейхов. Предупреждали, что недопустимо запаздывать. Призыв этот последовал за собранием в доме шейха ал-Бакри, когда туда явился шейх ал-'Аруси. Выйдя оттуда, ага и обратился с [упомянутым] призывом к народу. Это вызвало сильное возбуждение.

Настал четверг, но никто из жителей не явился.

Разнесся слух, что эмиры Верхнего Египта погрузили свой багаж в барки; говорили, что они намереваются возвратиться в Верхний Египет. Весь день прошел спокойно, [хотя] народ был в смятении. Эмиры же [Каира] относились друг к другу с подозрительностью. 'Али-бей ад-Дафтардар и Хасан-бей ал-Джиддави особенно настороженно относились друг к другу. Но никому не приходила в голову возможность предательства. Никто не подозревал о тайных планах 'Осман-бея Топала или паши, так как 'Осман-бей был приближенным Исма'ил-бея — самого крупного противника [мятежных эмиров]. 'Осман-бей уже был назначен на место своего патрона Исма'ил-бея правителем Египта. Что же касается паши, то он стоял вне обеих группировок. С наступлением ночи паша и эмиры выступили в район ал'Адлийи, туда вывезли ширкафалик и большое количество пушек. [315] Стали возводить здесь укрепления, работали до раннего утра пятницы. Все были на лошадях. Занятые сложным делом, никто не заметил эмиров Верхнего Египта, спускавшихся с ал-Джабала верхом в сопровождении своих людей. Спустившись, они обнаружили противника и укрепления.

Каирские эмиры стали совещаться, не перейти ли им в наступление, но 'Осман-бей не согласился и удержал их от нападения. Войска возвратились в Каир, оставаясь в походном строю.

Эмиры же Верхнего Египта не приблизились к ним, а отдалились, спустившись к Сабил 'Алам 730, чтобы дать себе передышку в ожидании пополнений, следовавших за ними. Когда подошли остальные их силы, они разбили лагерь и стали на отдых. Подкрепления их подошли к полудню. Тогда Мустафа Кашиф — зять Хасана — катходы 'Али-бея (а сам он из мамлюков Мухаммада ал-Алфи), которого сопровождали пять других мамлюков, отправился к своему патрону.

Мухаммад-бей ал-Мабдул вместе со своей свитой точно так же отправился к Ибрахим-бею. Затем Касим-бей со своей свитой отправился к Мурад-бею, так как по своему происхождению был его приближенным.

Мустафа Кашиф ал-Газзари — брат 'Осман-бея Топала шайх ал-балад — точно так же отправился, чтобы осведомиться о своем брате.

Ибрахим-бей написал 'Осман-бею, чтобы тот приехал свидеться с ним, но последний мог попытаться это сделать лишь ночью, когда он [надеялся] отделаться от Хасан-бея и 'Али-бея. Эти двое, догадываясь о намерении 'Осман-бея, возвратились к нему, оставив было его. Видя предательство, 'Али-бей упал в обморок, затем, придя в себя, уехал с Хасан-беем и его санджак[-беями], а это были 'Осман-бей, Шахин-бей, Салим-бей, именуемый ад-Дамарджи, который был возведен в ранг эмира вместо 'Али-бея ал-Хабаши. Мухаммад-бей Кишкиш, Салих-бей, который был назначен эмиром вместо Ридван-бея ал-'Алави, и 'Али-бей, который был возведен в эмиры вместо Салим-бея /195/ ал-Исма'или, — все они, обогнув крепость, поехали дорогой, ведущей в Тура, и направились в Верхний Египет, где их противники были изгнанниками.

Хвала всевышнему, меняющему положение!

Когда 'Осман-бей приехал к Ибрахим-бею, свиделся с ним, тот направил его к Мурад-бею в сопровождении своего сына Марзук-бея. Мурад-бей также принял его и [316] побеседовал с ним. Затем явились начальники оджаков и ихтийа-рийа. Их приняли, и они приветствовали [эмиров Верхнего Египта].

Свиты последних стали вступать в Каир, это продолжалось всю субботнюю ночь 21 [зу]-л-ка'да (22.VII.1791). С наступлением дня в город вошли их подчиненные с нагруженными кладью верблюдами, а было их очень много. Затем в Каир въехал Ибрахим-бей, проделавший круг почета по городу в окружении своих санджаков и мамлюков — большинство из них были одеты в кольчуги.

После Ибрахим-бея [в Каир] въехали Сулайман-бей Ага и брат его — Ибрахим-бей ал-Вали, а затем [в город вступили] 'Осман-бей аш-Шаркави, Ахмад-бей ал-Каларджи, Аййуб-бей ад-Дафтардар, Мустафа-бей старший, 'Али Ага, Салим Ага, Ка'ид Ага, 'Осман-бей ал-Ашкар ал-Ибрахими, 'Абд ар-Рах-ман-бей, который ездил в Стамбул, Касим-бей ал-Муску, их кашифы и аги.

Что же касается Мурад-бея, то он вступил в Каир со стороны пустыни. Он спустился к ар-Румайле в сопровождении 'Осман-бея ал-Исма'или — шайх ал-балада и своих эмиров, а это Мухаммад-бей ал-Алфи, 'Осман-бей ат-Танбурджи, который также ездил в Стамбул, их кашифы и аги.

Въезд их продолжался вплоть до послеполудня, не считая тех, кто отстал или был отрезан. Вступление [в Каир] закончилось лишь на следующий день.

Что же касается Мустафы Аги ал-Вакила, то он прибег к [покровительству] паши, равно как и Мустафа — кашиф Туры, — обоих их паша взял с собой в качестве сопровождающих, и они поднялись с ним в крепость. Вступившие [в Каир] эмиры отправились по своим домам и обосновались там, предав забвению [все] происшедшее.

Эмиры в большинстве случаев погибли во время чумы, и в их домах остались лишь их жены. А большинство женщин отсутствовавших эмиров вымерли. Возвратившиеся эмиры застали дома [каирских эмиров], заселенными женами, невольницами и слугами. Возвратившиеся эмиры переженились на этих женщинах. Они обновили обстановку и отпраздновали свадьбы.

Те же, у кого не было дома, вселялись в пришедшийся по вкусу дом, присваивали все, что нравилось, без какого-либо сопротивления.

Устроившись на мужской половине в ожидании истечения установленного срока, они становились полными хозяевами всего, что здесь оставалось. По воле Аллаха они [317] наследовали земли [покойных эмиров], их дома, имущество и жен.

В воскресенье Салих Ага верхом объездил город, обнародовав предписание, обязывающее судовых воинов, арнаутов и сирийцев оставить [Египет] без какого-либо промедления. Предупреждали, что того из них, кого обнаружат по истечении трех дней, постигнет кара. После этого мамлюки при встрече оскорбляли их и отнимали оружие. Некоторые из арнаутов, сирийцев, собравшись в отряд, отправились с жалобой к паше. Последний отправил с ними одного из дулатов, который препроводил их в Булак и погрузил в барки. При появлении арнаутов и сирийцев на улицах города жители и дети насмехались над ними и оскорбляли их.

Мурад-бей поселился в доме Исма'ил-бея, словно сооруженном специально для него. В четверг 26-го числа этого месяца (27.VII.1791) эмиры поднялись в крепость, и их принял паша, а до этого дня он их не видел. Паша облачил их в одежды почета. Уйдя от него, эмиры стали готовить поход против бежавших, так как те захватили принадлежавшие эмирам барки с грузом, встретившиеся им в пути.

В ночь наступления эмиров [в Каир] паша направил Порте сообщение с изложением действительного положения вещей. Он отослал его со специальным гонцом-татарином.

В поход назначили Ибрахим-бея ал-Вали, 'Осман-бея ал-Ашкар и 'Осман-бея ал-Муради, последнему поручили править Верхним Египтом. Мурад-бей вызвал к себе Хасана — катходу 'Али-бея, дав ему гарантию безопасности. На приеме Мурад-бей поручил ему обеспечить снабжение войска и заготовку сухарей, обязал также нести расходы по содержанию своего дома, по снабжению его мясом, хлебом, маслом и прочим.

Хасану были предъявлены такие требования, что ему пришлось поступиться всем нажитым, продать свое имущество, вещи или отдать их в заклад, влезть в долги. Так продолжалось, пока Хасан не умер от огорчения.

'Али Агу — бывшего агу мустахфазан — назначили кат-ходой чаушей. 21-го числа месяца [зу]-л-хиджжа (21.VIII.1791), что соответствует 17 мисра, /196/ воды Нила достигли своего высокого уровня. Паша спустился во дворец, что у плотины, сюда явились кади и эмиры. В их присутствии открыли плотину, и соответственно обычаю, устроили празднество. Воды потекли в канал, но затем подъем их приостановился, а уровень их был невысоким, затем он стал снижаться вплоть до Салиба 731. Это встревожило людей. [318]

Зерно редко появлялось в продаже, хотя и вздорожало. Люди стремились закупить его, но оно было недоступным из-за дороговизны.

Тогда же эмиры начали незаконно захватывать земли у их владельцев, начальников оджаков и других. Они захватили деревни амир ал-хаджжа. Тогда же паша примирил эмиров с Мустафой-агой ал-Вакилем. Ему освободили его дом, в котором было поселился 'Осман-бей ал-Ашкар. [Освободить дом] заставил Ибрахим-бей. Мустафа-ага ал-Ва-кил спустился из крепости и въехал в свой дом — он примкнул к Ибрахим-бею, полностью став его приближенным. Точно так же Мустафа Кашиф, который был в Туре, присоединился к Мурад-бею, он был связан с ним, принадлежа к его свите. Он стал приятелем и собутыльником Мурад-бея.

Упоминание об умерших в этом году именитых людях.

Умер наш шейх, который превосходил всех ученых, очаровывал умы, знаток языка и хадисов, с головой окунувшийся в пучины науки, подчинивший себе колосья слов, что засвидетельствовано перьями на бумаге; человек, сочетавший знания с добротой; он [занимался] исследованиями в области генеалогии, правовед-хадисовед, языковед, грамматист, поэт, прозаик — шейх 'Абу-л-Файд сейид Мухаммад ибн Мухаммад ибн Мухаммад ибн 'Абу ар-Раззак, известный под именем Муртада ал-Хусайни аз-Зубайди, ханифит. Мне известно, с его слов, что он родился в 1145 (1732-3) году; я видел эту дату, записанную его же почерком. Рос он на своей родине и путешествовал для самообразования, совершал много раз хадж. Он знал шейха 'Абдаллаха ас-Синди, шейха 'Омара ибн Ахмада, Ибн 'Акилу ал-Макки, 'Абдаллаха ас-Сакафа, Мухаммада ибн 'Ала' ад-Дина ал-Мизджад-жи, Сулаймана ибн Иахйу, Ибн ат-Тайиба, встречался в Мекке в [11]63 (1749-50) году с сейидом 'Абд ар-Рахманом ал-'Идарусом и с шейхом 'Абдаллахом Миргани ат-Та'ифи. После поездки в Йемен, по возвращении оттуда он в [11]66 (1752-3) году уехал в Та'иф. Здесь, он занимался законоведением у шейха 'Абдаллаха, изучил большое количество его произведений, и тот выдал ему иджазу.

Под руководством шейха 'Абд ар-Рахмана ал-'Идаруса-сейид Мухаммад изучал Мухтасар ас-Са'да 732. Он усердно посещал занятия [этого шейха], стал его приближенным, тог посвятил его в свой тарикат и выдал ему иджазу на право распространять его учение и посвящение. Сейид Мухаммад Муртада рассказывал: “Шейх ал-'Идарус, вот кто возбудил во мне стремление к поездке в Египет; это он описывал мне [319] улемов, эмиров и литераторов Египта и здешнее великодушие, свидетелем чего он был. Я загорелся желанием повидать Египет и приехал сюда с караваном”.

В Египет Мухаммад Муртада приехал 9 сафара 1167 (6.XII.1753) года. Он поселился в Хане ас-Сага.

Первым, кого он узнал здесь, был сейид 'Али ал-Мукаддаси, ханифит — один из улемов Каира.

Он посещал занятия ученых того времени: шейхов Ахмада ал-Маллави, ал-Джаухари, ал-Хифни, ал-Балиди, ас-Са'иди, ал-Мадабиги и других. Они выдали ему иджазу, засвидетельствовали его научные достоинства, его превосходное чтение наизусть Корана. Исма'ил — катхода 'азабов взял попечение о нем, стал оказывать содействие ему, и Мухаммад Муртада скоро прославился, положение его стало превосходным: он стал широко известным среди знати и простонародья, стал носить великолепные одежды и ездить на породистых лошадях.

Трижды ездил он в Верхний Египет, встречался там с важными людьми, со знатью, с улемами. Ему оказывали большой почет шейх бедуинов Хумам, Исма'ил Абу 'Абдал-лах, Абу 'Али и [бедуины] Аулад Нусайр и Аулад Вафа, щедро одаривая.

Он посетил также и Нижний Египет: Дамиетту, Розетту, Мансуру. И остальные большие порты он посещал часто, так как жители принимали его наилучшим образом, все оказывали ему почет. Он встречался здесь с местными высокопоставленными людьми, с выдающимися деятелями науки, почтенными людьми, получал от них иджазы и сам выдавал их.

Некоторые из своих поездок сейид Мухаммад Муртада описал, включив в эти описания беседы, панегирики, /197/ поэтические и прозаические [отрывки]. Если бы собрать [эти описания] воедино, то получился бы огромный том. Сейид наш Абу Анвар ибн Вафа назвал его “Источником эманации” (Абу-л-Файд). Это было во вторник 17 ша'бана 1182 (27.XII. 1768) года в приветствии во время визита по случаю дня рождения.

Затем Мухаммад Муртада женился, [взяв жену] из догма в переулке ал-Гасал 733, но сам продолжал жить в Викалат ас-Сага.

Он приступил к комментированию словаря Камус. Эту работу он вел на протяжении многих лет. По завершении этот труд составил четырнадцать томов. Мухаммад Муртада дал название словарю “Венец невесты”) (Тадж ал-'арус). По [320] завершении этой работы он устроил многолюдное празднество в Гайт ал-Ма'дийа 734. Он собрал сюда слушателей и шейхов этого времени, а было это в 1181 (1767-8) году.

Мухаммад Муртада показал собравшимся свой труд. Присутствовавшие выразили свою радость, засвидетельствовали его достоинства, обширность и обстоятельность его языковых познаний, надписали на этом труде в стихах и прозе хвалебные отзывы. Среди выразивших свое восхищение известнейшие шейхи своего времени: шейх 'Али ас-Са'иди, шейх Ахмад ад-Дардир, сейид 'Абд ар-Рахман ал-'Идарус, шейх Мухаммад ал-Амир, шейх Хасан ал-Джиддави, шейх Ахмад ал-Били, шейх 'Атийат ал-Уджхури, шейх 'Иса ал-Баррави, шейх Мухаммад аз-Зайат, шейх Мухаммад 'Ибада, шейх Мухаммад ал-'Ауфи, шейх Хасан ал-Хавари, шейх Абу-л-Анвар ас-Садат, шейх 'Али-ал-Канави, шейх 'Али Ха-ра'ит, шейх 'Абд ал-Кадир ибн Халил ал-Мадани, шейх Мухаммад ал-Макки, шейх 'Абд ар-Рахман — муфтий Джирд-жи, шейх 'Али аш-Шаури, шейх Мухаммад ал-Хирибтави, шейх 'Абд ар-Рахман ал-Мукри, шейх Мухаммад Са'ид ал-Багдади по прозвищу ас-Сувайди. Этот последний в моем присутствии написал хвалебный отзыв в импровизированных стихах. (…)

/199/ Когда Мухаммад Абу-з-Захаб воздвиг поблизости от ал-Азхара свою известную мечеть, то он устроил при ней библиотеку, купив и разместив здесь большое количество книг. Ему сообщили о словаре Мухаммада Муртада, сказав, что, приобретя его для библиотеки мечети, он завершит ее устройство. Мухаммад Абу-з-Захаб, проникнувшись этим желанием, вызвал к себе Мухаммада Муртада, дал ему за труд сто тысяч дирхемов серебром и водворил словарь в библиотеке.

Мухаммад Муртада не перестал служить науке. Он продвигался вперед до ее самых высоких вершин. Он домогался [освоения] всех тех наук, которыми пренебрегали его современники, как, например, наука о родословных и о передаче хадисов и отношение современных ученых к методам изучения хадисов их предшественниками. Он писал на эти темы книги, послания, поэтические произведения размером раджаз.

В дальнейшем Мухаммад Муртада переселился в дом [в районе] Сувайкат ал-Лала 735, напротив мечети Мухарра-ма-эфенди, поблизости от мечети Шамс ад-Дина ал-Ханафи. Это было в начале 1189 (1775-6) года. В то время этот квартал был заселен людьми высокого положения, знатью. [321] Они окружили Мухаммада Муртада вниманием, а он проявлял к ним склонность. Они сблизились с ним, относились к нему с симпатией, одаряли его, а он держался с ними скромно, воспевал и возвеличивал их, приносил им пользу. Он способствовал их совершенствованию, выдавал им иджазы на чтение Корана или изучение аурад (Часть Корана, читаемая ночью) и ахзаб (Одна шестидесятая часть Корана).

К Мухаммаду Муртада приходили со всех сторон, посещали его люди различных мест. Общения с ним искали, так как, будучи чужестранцем, он по облику своему отличался от улемов Египта. Он владел турецким и персидским языками и даже некоторыми говорами грузин.

Впоследствии он стал излагать хадисы по методу предшественников, с указанием цепи передатчиков и источников. Его память воспроизводила их на различный манер. Каждому приходившему к нему он диктовал хадисы в полной передаче, у него искали благословения, и давал каждому просителю иджазу. Присутствовавшие слушали и изумлялись. Затем как-то некоторые улемы ал-Азхара явились к нему и попросили у него иджазу, но он сказал, что для этого необходимо, чтобы были проведены занятия по основным книгам. Договорились, что по понедельникам и четвергам они будут собираться в мечети Шайхун в ас-Салибе, уединившись от людей. Они начали с Сахиха ал-Бухари, который читал сейид Хусайн аш-Шайхуни. При этом присутствовали некоторые жители квартала и шейх Муса аш-Шайхуни — имам мечети и хранитель библиотеки, а это старый человек пользующийся большим уважением у жителей квартала и у других.

Рассказы людей о стремлении улемов ал-Азхара, таких, как шейх Ахмад ас-Сиджа'и, шейх Мустафа ат-Та'и, шейх Сулайман ал-Акраши и других, совершенствоваться у Мухаммада Муртада очень повысили его престиж, его стали еще больше ценить.

К нему приходили жители этого и других районов — люди из простонародья и лица высокого положения, знатные, прося объяснить смысл им неясного. Он перешел от изложения к обучению и стал великим наставником. К этому времени большинство азхариотов перестало его посещать, а он уже не нуждался в них. Собиравшимся к нему он воспроизводил кое-что из ас-Сахиха, хадис из Мусалсалат или Фа-да'ил ал-'амал, перечислял лиц в цепи передатчиков, [322] приводил источники — и все это по памяти. Затем импровизировал несколько поэтических строк, что очень поражало, ибо не было принято среди египетских педагогов.

Другие занятия Мухаммад Муртада вел в мечети ал-Ханафи 736 по неурочным дням в послеполуденное время. Здесь он читал аш-Шама'ил. Популярность его очень возросла. Отовсюду приходили к нему люди, чтобы послушать его и взглянуть на него, поскольку и по виду своему он разнился от египтян. Многие из знатных лиц приглашали его к себе в дом, устраивали для него пышные приемы. Он отправлялся гуда со своими наиболее выдающимися учениками, их репетиторами и своим секретарем.

Прибыв в дом, он читал отрывки хадисов, /200/ как, например, из Саласийат ал-Бухари или ад-Дарими или же кое-что из ал-Мусалсалат, в присутствии всех собравшихся: хозяина дома, его друзей, близких, сыновей и дочерей, его женщин, отделенных занавеской. Во время чтения в руках они держали кадильницы с амброй и ладаном. [Чтение] завершалось молитвой пророку — да благословит его Аллах и приветствует! Молитва произносилась установленным образом.

Секретарь шейха Муртада переписывал присутствовавших слушателей, в том числе и женщин, девушек и детей. Ставилась дата, и шейх своей подписью подтверждал достоверность этих данных. Таким же образом поступали в старину ученые, занимавшиеся хадисами, как это следует из древних книг.

Сам я, ничтожный, был свидетелем и присутствовал в большинстве случаев на таких собраниях и занятиях, происходивших иногда еще в его старом жилище в Хане ас-Сага, и иногда в нашем жилище в ас-Санадикийе или же в Булаке и в других местах, куда мы отправлялись для отдыха на прогулку, как, например, в Гайт ал-Ма'дийа или в ал-Азбакийу, и прочих местах. Большую часть времени при этом шейх Муртада занимал нас цитированием хадисов и прочим. И до настоящего времени имеется много достоверных записей прослушанного.

Мухаммад Муртада привлек к себе сердца некоторых высокопоставленных эмиров, таких, как Мустафа-бей ал-Искандарани и Аййуб-бей ад-Дафтардар. Они посещали его на дому, приходили слушать его занятия, подносили ему щедрые подарки, присылали зерно.

Он приобретал невольниц, устраивал приемы для гостей, щедро угощал приходивших и приезжавших к нему издалека. Приехавший в Египет из Турции [323] 'Абд ар-Раззак-эфенди ар-Ра'ис приходил слушать шейха Муртада, затем он попросил у него иджазу на чтение Макам ал-Харири. Сейид Муртада отправлялся к 'Абд ар-Раззаку в свободное, время — по окончании занятий в Шайхуне — и читал с ним Макамы, разъясняя суть [прочитанного].

Когда [в Египет] прибыл Мухаммад-паша 'Иззат старший, при нем значение Мухаммада Муртада очень возросло. Он был вызван к паше, и тот даровал ему кунью шубу. Паша назначил ему достаточный паек из своей кладовой: мясо, масло, топливо, рис, хлеб. Ему отпускалось большое количество зерна по дафтарам святых и прочих мест, он получал зерно из амбаров.

Паша сообщил о нем Порте и получил для него указ о назначении огромного жалованья за счет монетного двора — в размере ста пятидесяти пара серебром ежедневно. А было это в 1191 (1777) году.

Дела шейха Муртада пошли в гору, его известность все росла.

В [11]94 (1780) году его пригласили приехать в Стамбул, он дал согласие, а затем отказался. За этим от высокопоставленных сановников Порты последовали послания, ему стали присылать оттуда дары и приношения, ценные вещи в шкатулках.

Он стал известен всему миру. С ним переписывались властители Турции, Хиджаза, Индии, Йемена, Персии, Басры, Ирака, Магриба, Судана, Феццана, Алжира и других стран.

К нему отовсюду приезжали посольства, одни за другими следовали дары. Они были поразительными. Из Феццана ему прислали однажды удивительных тамошних овец — с крупной тушей и головой, напоминающей голову теленка. Шейх Муртада переслал их детям султана 'Абд ал-Хамида, на которых этот дар произвел большое впечатление.

Ему присылали также птиц — попугаев, дарили невольниц, рабов, евнухов. Он также посылал дары в чужие страны, отправляя туда то, чего там недоставало или что там-было неведомо, а взамен оттуда ему присылали вдвое больше даров. Из Индии, Саны, что в Йемене, страны Сирт и других стран ему присылали великолепные подарки: духи, благовония, амбру, розовую воду, все, что можно только пожелать, и в огромных количествах, ратлами.

Особенно почитали шейха Муртада в Магрибе — там в него верили сверх всякой меры, полагая, что он самый выдающийся человек мира. Больше того, если кто из магрибинцев, отправляясь в хадж и побывав в Каире, не сумел [324] повидать его, то хадж такого паломника считался неполноценным. Когда же кто-нибудь из магрибинцев появлялся у него, то шейх Муртада начинал его расспрашивать, допытываясь его имени, прозвища, устанавливал его местожительство, название квартала, справлялся о его профессии, детях. Он запоминал все это или же записывал. Он расспрашивал вежливо, деликатно. Если визит одного предшествовал приходу другого, то Мухаммад Муртада расспрашивал одного о другом. Если при установлении имени и местожительства посетителя оказывалось, что оттуда у него уже кто-то побывал до того, он, вспоминая соседей и близких, Кого запомнил, спрашивал: “А как поживает такой-то, благополучен ли он?” Посетитель отвечал: “О да, мой господин!”. Затем Мухаммад Муртада спрашивал о брате такого-то /201/ или о детях такого-то, его жене и дочери и упоминал при этом название квартала, говорил о его доме и окружающем его. Это так поражало посетителя, что он то вскакивал, то усаживался, а то падал ниц перед шейхом Муртада, целуя землю. Складывалось убеждение об откровении ему свыше.

С наступлением хаджа его дом с утра до вечера был полон магрибинцами. Каждый из них приносил дары соответственно своему состоянию либо деньгами, либо финиками, либо восковыми свечами и так далее. Некоторые являлись к нему с посланиями и [текстами] молитв от улемов и знати своих городов. Они просили ответа. Тому, кто получал его, пусть это был клочок бумаги даже размером с муравья, это казалось благим знамением и бережно хранилось им как талисман. Это рассматривалось как показатель того, что хадж его был [угоден богу]. В противном же случае [хадж] считался безуспешным, начинались разочарование и сожаление, а жители селения порицали [неудачника], и тому оставалось горевать до самой смерти.

Мухаммад ал-Муртада составил комментарий на [труд] ал-Газали “Воскрешение наук о вере”. Части этого комментария, переписанные набело, он послал в Стамбул, Сирию и Магриб, для того чтобы слава о нем ширилась, подобно тому как это было с его комментарием ал-Камуса, й чтобы последовали запросы на экземпляры [последнего труда].

В [11]96 (1781-2) году умерла жена шейха Муртады, а он чрезвычайно горевал о ней. Похоронил он ее у мечети сейиды Рукайи. Над могилой он возвел усыпальницу с павильоном, который обставил мебелью и светильниками. Сюда он часто приходил, и к нему собирались люди для чтения духовных гимнов. Для них готовили похлебку, кускус, кофе, [325] шербет. Поблизости от усыпальницы он приобрел участок, яа котором построил небольшой дом. Здесь он поселил мать своей жены и иногда проводил здесь по нескольку дней.

Поэты слагали стихи на смерть его жены, и шейх Муртада принимал их. Он превзошел их в составленных им касыдах, обнаруженных уже наследниками после его смерти в бумагах. Они написаны в стиле [обращений] Маджну-на к Лейле. (…)

/202/…Им были написаны и другие стихи, которые я не привожу здесь из-за опасений затянуть [повествование], а приведенного здесь вполне достаточно.

Затем сейид Муртада женился во второй раз — это та же-“а, при которой он умер, и ей досталось все нажитое им, все его состояние.

Достигнув зенита славы и известности, шейх Муртада, к которому стекались люди высокого положения и простонародье, в дом которого съезжались со всех стран мира, он, пользовавшийся всеобщим признанием, уединился от своих друзей, устраивавших для него празднества, оставил ведение занятий и чтение, всецело закрылся внутри своего гарема. Он закрыл дверь своего дома перед дарами, которые посылались ему высокопоставленными египтянами. Однажды Аййуб-бей ад-Дафтардар послал ему со своим сыном дар: пятьдесят ардаббов пшеницы, хамл 737 риса, животное и растительное масло, мед и пятьсот реалов деньгами, /203/ кипы индийской ткани и сукна на одежду и прочее. Шейх Муртада возвратил все это. Было это в рамадане.

Точно так же поступил он и с дарами Мустафы-бея ал-Искандарани и другими, кроме них: к нему приходили, а он ото всех скрывался, не выходил к ним, и те возвращались, так и не увидевшись с ним.

Когда в Каир приехал Хасан-паша, то шейх Муртада не явился к нему. Хасан-паша сам навестил его, одарив ценной шубой по этому случаю. Хасан-паша подарил сейиду Муртада редкостного коня со сбруей, с седлом и 'аба' стоимостью в тысячу динаров, предварительно тщательно подобрав все.

Паша никогда не отводил его посредничества. Послания сейида Муртада паша принимал с большим почтением. До прочтения касался бумаги устами, прикладывал ее ко лбу. Он выполнял все, о чем тот просил его. Однажды сейид Муртада послал Ахмад-паше ал-Джаззару 738 письмо и упомянул в нем, что он и есть долгожданный махди и что ему [326] предназначено свершить великое. Джаззар-паша уверовал в эти слова из-за склонности душ [человеческих] тешить себя иллюзиями. Джаззар-паша постоянно носил это письмо как талисман — на груди, подобно амулету, и иногда тайком показывал его тем, кто претендовал на предсказание будущего, веруя в его правоту и не допуская сомнения. Когда к Ахмад-паше являлся приезжий из Египта, то он всегда справлялся о шейхе Мухаммаде Муртада. Если посетитель отвечал, что он встречался с сейидом Муртада, учился у него, видел его перед отъездом и вообще поминал его добром, то в этом случае ал-Джаззар выказывал приезжему расположение, принимал его с почетом, проявлял по отношению к нему щедрость. В противном же случае Ахмад-паша становился хмурым, отчужденным, недосягаемым, он отказывал приезжему в расположении даже в том случае, если посетитель был из заслуженных ученых. Это стало известно тем, кто знал Джаззар-пашу и благодаря своей проницательности пользовался этим. Ахмад-паша не переставал верить в шейха Муртада вплоть до смерти их обоих.

До своего уединения и отрешения от мира шейх Муртада возносил молитвы за Мулая Мухаммада — султана Марокко — да ниспошлет ему Аллах свое милосердие, — восхваляя; его. Это воспринималось с благодарностью и признательностью.

Случилось, что в [1]201 (1786-7) году [султан Марокко] прислал сейиду Муртада богатый дар, но тот отказался, стесняясь, принять его. Дар затерялся и не был возвращен султану. Последний узнал об этом из ответного письма сейида-Муртада и написал ему — я читал это письмо, оно было у меня, а затем затерялось в бумагах. Письмо содержало упреки и порицание за отказ от подарка. В письме султана говорилось: “Ты отверг дар, который мы тебе послали за счет средств байт ал-мал мусульман. Отказавшись от этого дара, ты бы поступил лучше, разделив его среди бедняков и нуждающихся, сделал бы тем самым для себя и меня доброе дело, а ты предпочел возвратить дар, и вот теперь он пропал”.

Султан упрекал его также за комментарий к “Воскрешению наук о вере”, сказав: “Лучше потратил бы ты свое время на что-нибудь полезное, а не на это”. При этом султан упомянул высказывания о нем улемов и коротко и внушительно обосновал свой упрек — да будет милостив к нему всевышний!

Кроме комментария к ал-Канусу и комментария к [327] “Воскрешению наук” шейху Муртада принадлежит много других сочинений: ал-Джавахир ал-мунифа — об основах мазхаба имама Абу Ханифы, — да будет доволен им Аллах! — и о тех его положениях, в которых сходятся все шесть имамов. Ценная книга, она полностью составлена по порядку сборников хадисов, начиная со вступлений, в которых излагаются [символы] веры, и кончая практическими вопросами, собранными на манер книг по законоведению. Труд ан-Нафха ал-кудсийа би васитат ал-бид'а ал-'идарусийа [представляет собой] собрание иснадов ал-'Идаруса и насчитывает около десяти куррас, ал-'Икд ас-самин фи ту рук ал-илбас ва-т-талкин, Хикмат ал-ишрак ила китаб ал-афак, Шарх ас-садр фи шарх асма' ахл Бадр — двадцати куррас. Он составил [последнее] в честь 'Али-эфенди Дарвиша. Он посвятил ему также исследование о значении слова “дервиш”. (…)

Он составил многочисленные послания, в том числе: Раф' никаб ал-хафа — о тех, кто присоединился к Вафа и Абу-л-Вафа; Булгат ал-ариб фи мусталах асар ал-хабиб; А'лам ал-и'лам — об обрядности во время хаджа в Мекку и Медину; Захр ал-акмам — о распознании источников [божественного] внушения с комментарием в редакции сейида 'Абд ас-Салама; Рушфат ал-мудам — прозрачная, как чистая вода, составленная по подобию молитв выдающегося и драгоценного ал-Бакри; Рушф сулаф — отменное [произведение] о происхождении Абу Бакра Правдивейшего; ал-Каул ал-масбут фи тахкик лафз ат-табут; Тансик кала'ид ал-минан фи тахкик калам аш-Шазили Абу-л-Хасан; Лукат ал-лали мин джаухар ал-гали /204/ — книга об авторитетных передатчиках хадисов в [трудах] шейха ал-Хифни. Последний дал Мухаммаду Муртада иджазу в [11]67 (1753-4) году по его прибытии в Каир. [Другие произведения того же автора]: ан-Навафих ал-ми-скийа 'ала-л-фава'их ал-канакийа — небольшая работа, в которой трактуется хадис — “Как хороша приправа, сдобренная уксусом”; Хадийат ал-ихван фи шаджарат ад-духан; Минах ал-файудат ал-вафийа — об атрибутах Аллаха в суре ар-Рахман (LV); Итхаф сейид ал-Хай би саласил бани Тай; Базл ал-маджхуд — истолкование хадиса — “Мои седины [вызваны] племенем Худ”; ал-Мурабба ал-кабили — о тех, кто передавал от аш-Шамса ал-Бабили; ал-Мака'ид ал-'ин-дийа — исследование тариката ан-Накшбандийа; рисала об ал-Манаши и ас-Сиффин; комментарий к хутбе шейха Мухаммада ал-Бухайри ал-Бурхани при истолковании им суры Йунус (X) и тафсир к этой суре. Он составил также комментарий на Хизб ал-бирр аш-Шазили 739 и дополнение к [328] комментарию ал-Факихи на Хизб ал-Бакри для шейха Ахмад” ал-Бакри и макаму под названием Ис'аф ал-ашраф, урджу-зу о законоведении, составленную им в честь шейха Хасана. ибн 'Абд ал-Латифа ал-Хасани ал-Мукаддаси; Хадикат ас-сафа — о родителях пророка, о ней хвалебно отзывался шейх Хасан ал-Мадабиги; послание о различных передатчиках хадисов; послание об обосновании слов Абу-л-Хасана аш-Шазили; 'Акила ал-атраб фи санади ат-тарикати ва-л-ахзаб — составлена в честь шейха 'Абд ал-Ваххаба аш-Ширбини; комментарий к Мусалсалат Ибн'Акила; ал-Минах ал-'алийа — исследование о тарикате ан-Накшбандийа; Инти-сар ли валидай ан-наби ал-мухтар; Алфийат ас-санад ва манакиб асхаб ал-хадис; Кашф ал-лисан' ан адаб ал-иман еа-л-ислам; Раф' аш-шаква ли 'алам ас-сирр ва-н-наджва; Тарвих ал-кулуб би зикр мулук бани Аййуб; Раф' ал-калал 'ан ал-'илал; послание, названное шейхом Муртада Калан-суват ат-тадж, составлено им в честь устаза, выдающегося ученого, благочестивого шейха Мухаммада ибн Бадира ал-Мукаддаси. А причиной тому следующее: когда Мухаммад Муртада завершил работу над комментарием к словарю ал-Камус, названному Тадж ал-'арус, то несколько начальных куррас он послал шейху Мухаммаду ибн Бадиру, который в то время был в Каире — в [11]82 (1768-9) году, — для просмотра и одобрения им и шейхом 'Атийей ал-Уджхури, что и было сделано, а шейх Муртада получил иджазу в составил в одной куррасе Асанид ал-'алийа под названием Калансуват ат-тадж. (…)

/209/…Чума поразила шейха Муртада в месяце ша'бан… Это произошло после его молитвы в мечети ал-Курди 740, что поблизости от его дома. По окончании молитвы он возвратился домой и заболел. В ту же ночь ему парализовало язык, а умер он в воскресенье. Жена его и ее родные скрывали его смерть до тех пор, пока не перенесли и не попрятали наиболее ценные вещи, деньги, его имущество и дорогостоящие книги. В понедельник разнеслась весть о его смерти. [В его дом] явились 'Осман-бей Топал ал-Исма'илк и Ридван Катхода ал-Маджнун — они претендовали на то, что избраны покойным в качестве его душеприказчиков, что” шейх Муртада назначил Ридван-бея назиром его наследства. 'Осман-бей свои притязания обосновал тем обстоятельством, что муж сестры вдовы по имени Хусайн Ага входит в окружение ал-Маджнуна. Эмиров при этом посещении сопровождал Мустафа-эфенди. Они забрали себе все приглянувшееся им. [329]

Покойника вынесли из дома и отправились с погребальными носилками, чтобы совершить молитву над ним. Похоронили сейида Мухаммада Муртада в усыпальнице, приготовленной им для себя рядом с могилой его [первой] жены у мечети сейиды Рукайи.

В ал-Азхаре в этот день не знали о его смерти, помыслы людей были заняты чумой, да и жил он далеко.

А кто узнал и отправился, не догнал похоронной процессии. Вскоре вслед за этим Ридван Катхода умер, а 'Осман-бей, занятый перешедшими к нему после смерти его патрона делами управления, забросил дело с наследством сейида Муртада. Им завладела его вдова вместе со своими родственниками. Наиболее ценные вещи они перенесли в свои дома, и все это нашумевшее дело было позабыто, пока власть не перешла к мамлюкским эмирам, находившимся до этого в Верхнем Египте.

Тогда вдова сейида Муртады вторично вышла замуж. Ее муж был из числа приближенных [этих эмиров]. В это время из-за опасений, что могут появиться другие наследники, по поручению кади было предъявлено наследство сейида Муртада. Предъявили то, что извлекли из выбранных одежды, обстановки и книг, и пустили открыто в продажу в присутствии публики. Выручили свыше ста тысяч пара, из которых кое-что пришлось в байт ал-мал, а остальное вместе с тем, что было в свое время скрыто вдовой, досталось ей, а это очень большое состояние.

Покойный Хасан ал-Харири, а это был приближенный сейида Муртада, из тех, кто служил ему, будучи заинтересован в нем, — так вот он мне рассказал, что в субботу он пришел к нему. Как обычно, попросил разрешения войти. Он застал его лежащим с парализованным языком. Жена же его и шурины усердствовали в извлечении из тайников и сундуков спрятанных вещей. “Я видел, — рассказал он, — сваленными в огромную кучу индийские ткани, парчу, кашемировые шали, меха — примерно около двух хамлей [весом], а также свертки и мешки с неизвестным содержанием. Я видел большое количество ценных часов в упаковке соответствующих стран, разбросанных по ковру залы.

Я посидел у изголовья [больного]. Когда я взял его руки в мои, он открыл глаза, посмотрел на меня, как бы вопрошая, что же происходит, чем заняты домашние. Затем он закрыл глаза и погрузился в забытье. Я поднялся, а уходя, видел в передней перед залой огромное количество больших и малых свечей из пчелиного воска, обработанное [330] камфарное дерево, корзины и все прочее, чего не разобрал или на что не обратил внимания”.

Шейх ал-Муртада не оставил ни сыновей, ни дочерей, и никто /210/ из поэтов не оплакал его в стихах.

Он был невысокого роста, худощавым, с кожей золотистого цвета, пропорционального телосложения, стройным, с бородой, почти полностью седой, — большая часть ее заправлялась под одежду. Чалму он носил подобную той, что носят в Мекке: с легким наклоном; куфию обвивали полоса белого муслина, которая заканчивалась кисточкой, и шелковая лента, заправленная внутрь чалмы, а с нее также спускались шелковые ленты длиной с фитр 741.

Он был спокойным человеком, приветливым, скромным, проницательным, одаренным, быстро схватывавшим суть, хорошо развившим свои способности. Он стремился заботиться о себе подобных. Да дарует ему Аллах место в раю и да будет его гробница местом паломничества, милосердия и отпущения грехов!

Умер ученый муж, имам, внимательный и проницательный исследователь, обладатель многочисленных достоинств, [человек] очень острого ума, грамматист, законовед, образованнейший шейх 'Омар ал-Бабили ал-Азхари, шафиит. Он учился у улемов того времени, посещал занятия шейха 'Исы ал-Баррави, шейха ас-Са'иди, шейха Ахмада ал-Били, шейха 'Абд ал-Басита ас-Синдиуни, он совершенствовался в науках, в ведении занятий. Примкнул он к тарикату ал-Халватийа — его посвятил наш шейх Махмуд ал-Курди, от которого он воспринял сокровенные имена. Он посещал занятия шейха ал-Курди и помогал ему проводить их, преуспевая в своих рассуждениях. Он женился на жене шейха Ахмада — брата шейха Хасана ал-Мукаддаси, ханифита. Жена его была богатой, и положение его было превосходным. Он носил красивые одежды. Стал пользоваться признанием людей. Упомянутая жена его умерла. Шейх 'Омар завладел ее наследством, илтизамом в доле, из которого ей принадлежало селение, именуемое Дар ал-Бакрийа. Тогда-то счастье улыбнулось ему. Он жил в обширном доме, приобретал рабынь, держал слуг и верховых лошадей, имел коров и овец, арендовал земли поблизости, на которых рос клевер, шедший на корм скоту. В течение всей весны наслаждался жизнью.

Затем женился на дочери шейха Махмуда ал-Курди и жил с ней в полном достатке. Вместе с тем он продолжал вести занятия, пока его не настигла смерть. Он умер в этом году от чумы. Шейх 'Омар был полезным, хорошим [331] человеком, [обладавшим] многими редкими достоинствами, человеком мягкого нрава, он был хорошим другом с прекрасными свойствами. Да будет милостив к нему всевышний!

Умер опора достойных, проповедник 'Абд ал-Ваххаб ибн ал-Хасан ал-Буснуви ас-Сарайи по прозвищу Босняк-эфенди. В Каир он приехал в 1169 (1755-6) году и читал проповеди в мечетях города. Эмиры — его соплеменники — оказывали ему почет. Затем он отправился в святые места и поселился в Мекке. Ему был установлен определенный оклад за чтение проповедей и ведение обучения.

Здесь он прожил некоторое время, пока не произошло столкновение между шерифами и турками, [когда] его дом был разграблен, а сам он бежал в Каир. Здесь он прибегнул к содействию улемов. Те обратились с представлением к Порте, изложив все то, что претерпел шейх 'Абд ал-Ваххаб, — ему было назначено некоторое возмещение вместо того имущества, которое было им утеряно. Он отправился в святые места. Однако в Мекке он не смог обосноваться в силу плохих отношений с правителем из-за своего язвительного языка, постоянно пускаемого им в ход. Шейх 'Абд ал-Ваххаб приехал в Стамбул, но пробыл там недолго. Получив с запозданием какую-то плату, он уехал в Мекку и стал здесь с кафедры читать наставления, направленные, по его обыкновению, против шерифов Мекки, порицая и пороча их и их окружение. Он напоминал об их скверных деяниях, о чинимых ими притеснениях.

Шериф Мекки приказал ему оставить город и уехать в Медину. Он отправился туда, преисполненный яростью против шерифа. В Медине, где он обосновался, вокруг него стали группироваться некоторые лица из простонародья и все недовольные шерифом. С кафедры 'Абд ал-Ваххаб начал поносить шерифа, во всеуслышание оскорблял его. Он утверждал, что шериф введен в заблуждение своим окружением, которому не в состоянии дать отпор.

Недовольные шерифом объединились, и ненависть к нему усилилась. Дошло до того, что они сместили везира — ставленника шерифа. Они составили [представление] Порте, ходатайствуя об отмене власти шерифа над Мединой, с тем чтобы правителем ее был лишь шайх харама [мечети]. С этим ходатайством отправили муфтия Медины. [Порта] ответила согласием на эти требования /211/ в письме, посланном амир ал-хаджжу Сирии и шерифу. Последний понял, что все это происходит от мединской группировки, в состав которой входил и 'Абд ал-Ваххаб. Шериф подготовился к встрече амир [332] ал-хаджжа, собрав войско многочисленнее обычного. Он намеревался атаковать амир ал-хаджжа, если тот нарушит договорные отношения. Амир ал-хаджж, уяснив себе положение дел, скрыл предписание и отрицал, что ему даны указания, [ущемляющие права шерифа]. Амир ал-хаджж, затаив ярость, выполнил обряды паломничества вплоть до посещения Медины. Он возвратился в Сирию. Когда паломник” оставили Мекку, шериф, собрав своих воинов, обрушился на бедуинов и дрался с ними до тех пор, пока не одержал победу над ними. В Медину он вступил совершенно неожиданно. Никому это не могло прийти в голову, население не могло это понять, но все же оно вышло навстречу шерифу. Он проявил дружелюбие и сообщил, что явился с целями паломничества — навестить могилу пророка — да благословит его Аллах и приветствует! Шериф заявил, что, кроме этого, у него нет других намерений. Этими словами он внес успокоение. Со своими войсками и рабами шериф проделал обход Медины, вступив через ворота Баб ас-Салам. Он выполнил обряды хаджа. Встреченный высшим мусульманским духовенством, шериф оказал ему почет и одарил одеждой.

Успокоив население, шериф неожиданно приказал схватить группу подстрекателей против него. Остальные, испугавшись, незаметно отступили. Ночью тайно бежала группа, в которую входил и 'Абд ал-Ваххаб. Облик свой он изменил, до побега три дня скрывался дома. Приехав в Каир, он пошел своей дорогой, став здесь проповедником в мечети Хусайна. Он встречался с эмирами. На его занятиях присутствовал эмир Йусуф-бей, который относился к нему очень благосклонно. Эмир одарил его шубой, приглашал к себе в дом, оказывал ему почет. Он часто посещал шейха 'Абд ал-Вах-хаба, относился к нему с уважением, возвысил его дом, прислушивался к его словам, внимал его речам.

Среди своих соплеменников как ученый шейх 'Абд ал-Ваххаб пользовался известным признанием. В Каире он жил в квартале ар-Рум 742. От монетного двора он получал на расходы по сто пара в день. Среди своих соотечественников он пользовался влиянием вплоть до того времени, когда у него возникло столкновение с Исма'ил-беем по поводу опеки над наследством, как это изложено выше.

Исма'ил-бей унижал его достоинство, оскорблял, бросил его в тюрьму почти на три месяца. Его выручил своим посредничеством 'Али-бей ад-Дафтардар. После этого 'Абд ал-Ваххаб стал безразличным, он уединился в своем доме. Так [333] продолжалось вплоть до самой смерти, он умер от чумы в начале ша 'бана. Да простит его всевышний!

Умер высокочтимый, почтенный господин, глубочайший кладезь знаний, воплощение приветливости, эмир Хасан-эфенди ибн 'Абдаллах по прозвищу ар-Рашиди ар-Руми. По происхождению он был маула покойного 'Али Аги Баши-ра — представителя Порты в Каире. 'Али Ага его купил в юном возрасте, воспитал, дал ему образование. Хасан-эфенди изучил каллиграфию. Он так усердно работал в этой области, что превзошел 'Абдаллаха ал-Аниса. День вручения ему иджазы стал отменным торжеством, здесь было представлено избранное общество руководителей. Патрон затем женил его на своей дочери и назначил себе преемником.

На протяжении всей своей жизни Хасан-эфенди продолжал усердно заниматься каллиграфией, каллиграфическими образцами, исправлением черновиков. Он самым внимательным образом выполнял списки [Корана], причем превзошел своих современников и в искусности и заслужил всеобщее признание.

Когда умер шейх переписчиков Исма'ил ал-Вахби, то Хасана-эфенди единодушно избрали шейхом из-за его престижа, похвальных качеств, благородства, доброго нрава, приветливого отношения к просителям и признательности к нему со стороны улемов. Благодаря ему шейх сейид Муртада написал книгу Хикмат ал-ширак ила куттаб ал-афак. Он собрал в ней все относящееся к искусству [каллиграфов] с упоминанием передатчиков этого дела (асанид), а ведь сейид Муртада посторонний в этой области: он сосредоточил внимание на том, что возвышает [эту область]. Шейх Хасан продолжал возглавлять [корпорацию] каллиграфов и переписчиков, он был их опорой, к нему обращались за советом высокопоставленные лица.

Количество переписанных его руками листов и списков Корана огромно. Что же касается рукописей Дала'ил, то это не поддается учету, так что сделанное им получило широчайшее распространение. Написанная им проза — ожерелье [этого] собрания. Со смертью Хасана-эфенди искусство каллиграфии выродилось.

Умер друг наш, искусный литератор, образованнейший и блестящий, жемчужина века и радость эпохи — 'Осман ибн Мухаммад ибн Хусайн аш-Шамси, а он один из четырех братьев — самый образованный из них. /212/ Он [отличался] наибольшей глубиной в установлении [значения] тонкостей в [334] умозаключениях. Мать всех их — благородная Рукайа — дочь сейида Таха ал-Хамави ал-Хусайни.

'Осман ибн Мухаммад родился в Каире и воспитывался в доме своего отца. С детства его влекло к знанию, к постижению неизвестных наук. Он преуспел в этом надлежащим образом, усваивая [все] наизусть. Специально изучил он установления относительно прав наследования, порядка раздела имущества.

Он питал склонность и к поэзии. Вот два его стихотворения и отрывок прозы из его введения к одной книге. (…)

Его племянник 'Осман ас-Сафа'и [рассмотрел] оба эти полустишия, но об этом пойдет речь в биографии [последнего] — да будет милостив к нему Аллах!

'Осман ибн Мухаммад превосходно знал язык, много читал, находил решения щекотливых вопросов, своей сообразительностью он раскрывал необычное в науке и находил желательные решения. [В стихах он излагал] обязанности, предписываемые верой; [он воспевал] имена [участников битвы при] Бадре и многое другое. В числе его произведений — касыда в честь сейида Ахмада ал-Бадави.

В общем ему принадлежит много произведений, он был украшением своего времени. Умер он от чумы в конце ша'бана. /213/ 'Осман ибн Мухаммад оставил двух сыновей — Мухаммада Чорбаджи и Хусайна Чорбаджи, здравствующих и поныне, — да дарует им Аллах счастливую жизнь!

Умер почтенный, уважаемый, единственный в своем роде среди предков и потомков, именитый, добродетельный и образованный шейх 'Абд ар-Рахман ибн Ахмад — шейх тариката, основанного его предком Сиди 'Абд ал-Ваххабом аш-Ша'рани. Отец 'Абд ар-Рахмана умер в [11]84 (1770-1) году, оставив его малолетним, задолго до совершеннолетия. Опекала его мать. Их родственник — шейх Ахмад, который стал главой тариката, женился на ней и поселился в их доме.

Когда 'Абд ар-Рахман вырос, то стал руководить делами тариката совместно с упомянутым шейхом Ахмадом. А когда тот умер, 'Абд ар-Рахман стал всем ведать самостоятельно. Рос он в благоприятных условиях, в добродетели, благочестии, дружелюбии и любви. Он сделал свой дом значимым и воскресил былую славу отцов, предков и предшественников.

Чтили его больше, чем предков и предшественников. Был он скромным, застенчивым, смиренным, кротким, робким, добрым, спокойным, благородного характера. Полнота его совершенства не истребила в нем непосредственности. [335]

'Абд ар-Рахман ибн Ахмад умер в расцвете лет. Закатилось солнце его жизни, оборвав [связанные с ним] чаяния. У него остался малолетний сын по имени Сиди Касим — да благословит его Аллах!

Умер один из самых дорогих наших друзей, образованнейший, даровитейший, благочестивый, преуспевавший собрат по духу, тот, чья дружба была благодатью и блаженством, обладатель разносторонних познаний — Сиди Ибрахим ибк Мухаммед ал-Газали ибн Мухаммад ад-Дада аш-Шара'иби. Он родом из богатой, знатной, могущественной и благородной семьи, прославленной своей щедростью. Он был последним отпрыском этого рода, прекратившегося с его смертью. Мы уже говорили о нем в жизнеописании покойного Сиди Ахмада — сотоварища теперь уже тоже покойного эмира Рид-вана Катходы ал-Джилфи. Мы описывали присущие Сиди Ибрахиму побуждения творить добро, его стремления к похвальным поступкам, к нравственности, быть готовым к загробной жизни, ко дню Страшного суда. Он творил благодеяния, тайно раздавал милостыню, и прежде всего помогал нуждающимся учащимся, одиноким; он сочувствовал и содействовал им. Он покупал в большом количестве книги, школьные пособия, [грифельные] доски и раздавал их доверенным для распределения в мактабах среди детей несостоятельных мусульман, чтобы [те] могли усвоить Коран. Он заботился о наполнении водоемов, предназначенных для утоления жажды.

От своих феллахов Сиди Ибрахим ничего не требовал сверх установленных податей. Он помогал тем из них, кто нуждался: давал им взаймы семена и все необходимое для земледелия и все прочее. Дары феллахов он засчитывал как погашение податей.

Законоведению он обучался у ученого — шейха Мухаммада ал-'Аккада, маликита; он ежедневно посещал его занятия. После же смерти [этого шейха] он занимался у шейха 'Абд ал-'Алима ал-Файйуми, [причем] давал ему на расходы, снабжал одеждой шейха и его семью.

Он оставался спокойным, улыбающимся, веселым, до тех: пор пока не сразила его чума. Смерть его была неожиданной, она положила конец зависти его противников. Да будет милостив к покойному Аллах!

Я бы отказался от всей жизни за удовольствие побыть с ним один день. Я отдал бы вторую жизнь за то, чтобы этот день повторился.

Умер также человек того же круга, благородный Ахмад [336] Челеби — сын эмира 'Али. Это был прекрасный юноша очень хороших качеств, приятного нрава, хорошо воспитанный.

Из лиц того же положения умер также эмир 'Осман ибн 'Абдаллах — вольноотпущенник покойного Мухаммада Чорбаджи, а это один из влиятельнейших домов. Эмир 'Осман — последний представитель этого дома. Он был лицом значительным, отличался скромностью, высоким достоинством, способностями.

Из лиц того же круга умер также эмир Ридван — зять упомянутого Ахмада Челеби. Покойный был порядочным человеком.

В этих же знатных семьях умерло за это время очень много женщин, детей и невольниц.

Умер брат наш, единственный в своем роде, способный, образованный, выдающийся, подобного которому нет, друг наш самый уважаемый, самый дорогой нам и высокопочитаемый Ибрахим Челеби — сын Ахмада Аги ал-Баруди. Он воспитывался в кругу своей семьи вместе со своими братьями 'Али и Мустафой. Когда в 1182 (1768-9) году умер их отец, то их мать вышла замуж. Она дочь /214/ Ибрахима Катходы ал-Каздоглу. Она вышла замуж за хазандара своего [покойного] мужа по имени Мухаммад Ага, который после этого стал известным. Он заботился о сыновьях своего патрона, особенно об образовании Ибрахима, о постижении тем наук. Ибрахим Челеби ежедневно посещал занятия в ал-Азхаре, слушал законоведение у сейида Ахмада ат-Тахтави, посещал занятия шейха Ахмада ал-Ханиунси, а науки умозрительные изучал у шейха Мухаммада ал-Хушани и у шейха 'Али ат-Таххана. Он занимался так, что в высшей степени преуспел и оказался способным держать ответ на вопросы, которые могли ставиться учеными в области умозрительных и традиционных наук. Он отличался высокими достоинствами. Смерть постигла его в расцвете молодости.

Спустя два дня после его смерти умер и его брат Сиди 'Али. Он отличался прекрасными свойствами, был преисполнен достоинством, обладал тонкой душой, услаждал слушателей великолепной речью. Умер он в расцвете юности.

Умер примерный друг, верх благородства, лишенный каких-либо недостатков Абд ар-Рахман-эфенди по. прозвищу ал-Халвати — старший катиб баб тюфекджийа 743 из числа высокопоставленных писцов Каирского дивана. Он занимался науками и посещал занятия шейхов, изучал науки умозрительные и традиционные, чем отличался от других [337] представителей своей профессии. Был он хорошего нрава, [обладал, прекрасными врожденными способностями. 'Абд ар-Рахман посещал занятия шейха Мустафы ат-Та'и, изучал у него Китаб ал-хидайа по законоведению, а у сейида Муртада — хадисы. Вместе со мной он слушал у него многие отрывки из ал-Мусалсалат, из ас-Сахихайн и другие.

'Абд ар-Рахман-эфенди составил комментарий на ал-Мараки ал-фалах 744. Он приобретал ценные книги, участвовал в обсуждениях. Спорил он сдержанно, не преступая пределы приличий, спокойно, дружелюбно, со всей обстоятельностью, пока спорящий не соглашался с ходом его рассуждений. С его смертью усложнилось положение отца, которого одолели долги; он страдал из-за того, что бывшие друзья сына сторонились и чуждались его. Тоскуя по сыну, он при каждом упоминании о гибели его все плакал. Так продолжалось до тех пор, пока он не умер примерно через два года.

Умер почтенный эмир, образованный, достойный человек 'Али ибн 'Абдаллах ар-Руми. По происхождению он — маула эмира Ахмада Катходы Салиха. Своим господином он был куплен совсем малолетним, рос в его гареме. Он изучил Коран и некоторые тексты по законоведению. Одновременно он обучался ратному делу, стрельбе из лука. Он настолько преуспел во всем, что стал хазандаром своего патрона. Его дом посещали ученые, которых он принимал с почетом. Он относился к ним с уважением, занимался с ними наукой.

Затем господин дал ему свободу и назначил правителем одной из своих деревень. Ценя его строгость и порядочность, патрон дал ему более высокое назначение, отправив начальником отряда, сопровождавшего дань для Высокой Порты.

[Выполнив это поручение], 'Али ибн 'Абдаллах возвратился в Каир. Он был одним из тех, кто уверовал в нашего шейха — сейида 'Али ал-Мукаддаси. Он часто общался с ним. Обладая отменной памятью, он отличался способностью к умозаключениям, к обобщениям. В стрельбе из лука он усовершенствовался в такой степени, что стал в этом деле мастером своего времени, не зная равного.

Но вот его поразила болезнь глаз. Он много лечился, но безуспешно. Несмотря на это, к нему продолжали обращаться за указаниями по поводу стрельбы и полагались на него. Во время его болезни к нему явился один турок по имени Хасан. 'Али ибн 'Абдаллах поселил его у себя и обучил этому делу — стрельбе из лука. За короткое время тот так [338] преуспел, что превзошел в этом учителя. Современники признали это. Тогда Хасан попросил у него иджазу на право заниматься этим делом [профессионально]. 'Али ибн Абдаллах призвал к себе людей этой специальности, чтобы они присутствовали на этом собрании. Он послал к сейиду Муртада попросил его составить текст иджазы соответственно этим обстоятельствам; тот написал, и со слов его она цитируется здесь. (…)

/216/…У 'Али ибн 'Абдаллаха ар-Руми имелись ценные книги по каждой отрасли знания — да смилостивится над ним Аллах!

Умер хорошо воспитанный юноша, вежливый, учтивый, скромный Мухаммад ибн ал-Хасан ибн 'Абдаллах ат-Тайиб. Его отец был маула ал-Касима аш-Шара'иби. Отец его умер, когда /217/ он был еще малолетним, а он родился в 1164 (1750-1) году. Заботу о нем взял на себя его шурин Сулайман ибн Мухаммад ал-Катиб, один из писцов дивана земельных поместий (ал-муката'ат).

Мухаммад ат-Тайиб рос в благополучии и довольстве. Он стремился к знанию, его усилия увенчались успехом, и это спасло его от петли невежества. Он чувствовал призвание к поэзии. Шейх Мухаммад ибн Ибрахим ал-'Ауфи, маликит, обучался у него стихосложению. Он достиг в этой области искусства и написал много поэтических произведений. Однако его поэзию критиковали из-за присущего ей необязательного. Друг наш искусный ученый сейид Исма'ил ал-Вахби по прозвищу ал-Хашшаб писал о диване Мухаммада ибн Хасана. (…) Он умер в начале ша'бана (5.IV. — 3.V.1791) этого года.

Умер единственный в своем роде человек, выдающийся, редкостный, проницательный, бесподобный, достойнейший, замечательный, превосходный стихотворец и прозаик Сиди 'Осман ибн Ахмад ас-Сафа'и ал-Мисри. Он был упомянут при описании биографии его отца Ахмада-эфенди — катиба ар-рузнамджи Каирского дивана.

Сиди 'Осман рос под сенью благоденствия и роскоши. Он изучал Коран, грамматику, логику у шейхов 'Али ат-Таххана, Мустафы ал-Мархуми и достиг совершенства в этом. Он участвовал в спорах и обсуждениях, оспаривая [мнения] ученых в вопросах, относящихся к наукам умозрительным и традиционным. Он изучал стихосложение и совершенствовался в постижении его сути. В своих поэтических произведениях он старался подбирать остроумные словечки. Было в нем что-то от небрежности и распущенности. Ему [339] принадлежат многие тонкие поэтические произведения. Вот стихи о нем 'Османа аш-Шамси. (…)

/218/…Он преуспевал и пользовался успехом, но важничал, пока его не постигла смерть в расцвете лет. Он умер от чумы в Малидже 745, когда он направлялся в Танту на праздник дня рождения Сиди Ахмада в месяце раджаб (6.III. — 4.IV.1791), а было ему под сорок. Тело его на верблюде доставили в Каир, где обмыли и предали погребению, похоронив рядом с отцом — да смилостивится над ним Аллах!

Умер почтенный, крупнейший купец сейид Ахмад ибн ас-Сейид 'Абд ас-Салам ал-Магриби ал-Фаси. Он вырос в отчем доме, воспитывался в роскоши и благоденствии вплоть до совершеннолетия. Он занимался торговлей, участвовал в [торговых] компаниях, действовал и стал известен среди купцов. Когда отец его умер, он занял его место, упрочил свою торговлю, став еще более известным людям. Ежегодно, подобно своему отцу, он ездил в Хиджаз. Дом, находившийся по соседству с ал-Фаххамин 746, он перестроил, сделав его более обширным, и присоединил к нему помещение для счетоводства. Он построил другой большой дом в квартале ас-Сакит в ал-Азбакийе.

Сейид Ахмад взял в компаньоны сейида Ахмада ал-Махруки, полюбил его и полностью объединил с ним свое дело. В Хиджазе жил его брат, известный там под прозвищем ал-'Араиши, который был богатейшим купцом, торговый дом его слыл крупнейшим. Случилось так, что в приезд сейида Ахмада в Хиджаз брат его умер. Он наложил свою руку на состояние покойного и его бухгалтерские книги, его имущество, женился на вдове и, забрав его невольниц и рабов, возвратился в Каир. Его возможности еще больше увеличились, и он стал вести дела на широкую ногу. Заняв ведущее положение среди купцов, он стал их главой (шахбендер). А они приветствовали его руководство, его решения были авторитетными для них. Свои дела и имущество сейид Ахмад ал-Фаси передоверил сейиду Ахмаду ал-Махруки, так как он был доволен им, его смелостью, выдающимися /219/ способностями, удачливостью и родовитостью. Он вел такой образ жизни, пока его не настигла смерть. Он умер от чумы в ша'бане этого года. Тело обмыли, завернули в саван и совершили над ним молитву в мечети Хусайна. Похороны обставили с большой торжественностью, вечером, при светильниках. Похоронили его рядом с отцом у завийи ал-'Араби, поблизости от ал-Фаххамин.

Сейид Ахмад ал-Махруки прибег к покровительству [340] Мухаммада Аги ал-Баруди — катходы Исма'ил-бея, стремясь к тому, чтобы его утвердили вместо покойного. Ахмад ал-Махруки женился на вдовах покойного, поселился в его доме. Он наложил свою руку на склады с товарами, завладел его состоянием. Развитие дел в Египте в то время: взятки, подношения, деяния эмиров и властителей — [все это] привело к тому, что сейид Ахмад ал-Махруки достиг того, чего достиг, и далось ему то, что не давалось другому, и о чем мы услышим и увидим, как это говорится: “Если богатство повернет свой взор в твою сторону, будь спокоен, все опасения превратятся в уверенность!”.

Умер высокопоставленный эмир Исма'ил-бей. Он из мамлюков Ибрахима Катходы, присоединившихся к 'Али-бею Балуту Кабану; [последний] сделал его своим доверенным, дав ему образование и подготовив к предстоящей деятельности. После смерти их патрона 'Али-бей отвел Исма'ил-бею санджак. Он женил его на дочери Ибрахима Катходы. По этому поводу 'Али-бей устроил большое торжество в Биркат ал-Фил, оно длилось целый месяц. Было это в [11]74 (1760-1) году, как упомянута выше. Это было колоссальное празднество. Впоследствии ничего подобного этому не наблюдалось в Каире.

Исма'ил-бей продолжал оставаться эмиром 'Али-бея. Тот его посылал с секретными поручениями и использовал для важных дел.

'Али-бей послал его с экспедицией против Сулайма ибн Хабиба, с кем он воевал, пока не нанес поражения. Тот бежал в Бухайру, но Исма'ил-бей настиг его и там, устроив засаду, схватил, убил и с его головой явился к своему господину. Это было в конце 1182 (1768-9) года.

Исма'ил-бей отправился в Сирию сопровождать Мухаммад-бея Абу-з-Захаба, чтобы воевать с 'Осман-пашой ибн ал-'Азамом. Они ввели в заблуждение Сирию и в течение четырех месяцев вели осаду Яффы 747, пока не овладели ею. До этого Исма'ил-бей [неоднократно] отправлялся с экспедициями в Верхний Египет и возвращался победителем в военных действиях, которыми он руководил вместе с Мухаммад-беем или независимо от него. Так было до тех пор, пока не началось отчуждение между Мухаммад-беем и его господином — ' Али-беем.

Исма'ил-бей вместе с Мухаммад-беем находились в Верхнем Египте, где договорились о том, что Аййуб-бей убьет 'Али-бея. А последний с большой торжественностью отправил огромную экспедицию против Мухаммад-бея, [341] командующим которой был назначен Исма'ил-бей. Когда войска пришли в соприкосновение, то последний, обуреваемый сомнением, восстал против своего господина и вместе со всеми находившимися при нем присоединился к Мухаммад-бею, помог ему, предав своего властителя, и произошли те перемены, которые произошли и о которых уже упоминалось.

Исма'ил-бей продолжал быть заодно с Мухаммад-беем, охраняя его неприкосновенность, он представлял его [во всех делах]. Все, что совершалось, осуществлялось лишь после совета с Исма'ил-беем и после рассмотрения им. В течение двух лет он был дафтардаром и амир ал-хаджжем и [выполнял эти обязанности] хорошо и доблестно.

После смерти Мухаммад-бея Исма'ил-бей не домогался выдающегося положения в руководстве, а предоставил это своим приближенным. Он был удовлетворен своим положением, поместьями и не требовал иного. Он оставался в своем доме, выстроенном им в ал-Азбакийе. Но ему досаждали, причиняли огорчения. Мурад-бей стремился погубить Исма'ил-бея, предательски убить его. Последний из-за преследований оставил Каир. На него имел свои виды Йусуф-бей и другие. А получилось то, что выглядит легендой и объяснение чему дано в своем месте: при содействии алавитов Исма'ил-бей захватил и убил Йусуф-бея и Исма'ил-бея младшего, а затем, вероломно преданный, вынужден был ходом событий оставить страну. Он направился в Сирию, расставшись со своими подчиненными, затем уехал в Стамбул в сопровождении некоторых его приближенных и мамлюков, большинство же из них бросило его.

В Стамбуле Исма'ил-бей пробыл некоторое время, а затем его выслали в Дарданелльскую крепость. Перехитрив ее коменданта, он выбрался оттуда и морем доехал до Дараны. Весть об этом дошла до эмиров Каира. Чтобы перерезать Исма'ил-бею дорогу в Верхний Египет, Мурад-бей устроил засаду, но прошли месяцы, а об Исма'ил-бее не было никаких вестей. Все это время он скрывался у бедуинов — ему пришлось даже свыше сорока дней провести в пещере. Наконец ему удалось перехитрить Мурад-бея — он подослал [человека], который сообщил, что Исма'ил-бей поедет якобы в таком-то направлении. /220/ Мурад-бей, полный ярости, тотчас выехал, чтобы перерезать тому дорогу. Отряд, размещенный на установленном наблюдательном пункте, тронулся [вслед за Мурад-беем]. Исма'ил-бей тут же пересек это [свободное от наблюдения] пространство. Несколько [342] бедуинов переправили его в безопасное место, откуда вела дорога в Верхний Египет.

Мурад-бей, отправившись в указанном ему направлении и не обнаружив следов Исма'ил-бея, возвратился к месту, где ему были доставлены ложные сведения о пути продвижения того. Здесь, при внимательном рассмотрении, он обнаружил следы стоянки, что подтвердило, что его перехитрили, а времени для преследования уже не было. Мурад-бей возвратился вне себя от гнева. Исма'ил-бей оставался в Верхнем Египте вплоть до прибытия Хасан-паши, как это уже описано. Он вступил в Каир, стал его правителем. Исма'ил-бей стал самостоятельным вершителем дел после девяти лет изгнания и тяжелейших бедствий. Он полагал, что для него настало безмятежное время. Он стал приобретать большое количество мамлюков. Вместо сгоревшего дома он построил дом еще лучше, еще красивее. Он возвел укрепления вокруг города — крепостные стены у Туры и Гизы, от ал-Джабала и до Нила, которые очень укрепили [Каир].

Но вот его настигла чума. Созвав к себе эмиров, он в их присутствии сказал 'Осман-бею Топалу: “Ты самый старший среди остальных, раскрой глаза, будь внимательным. Я так укрепил вам город, что его можно отстоять от всяких вторжений, если бы им управляла даже женщина. Враг не в состоянии взять Каир”.

Проболев два дня, он умер во вторник шестнадцатого ша'бана этого года (20.IV.1791).

Исма'ил-бей был великим эмиром, способным к руководству, очень энергичным, с громким голосом. Он был глубоким человеком, замышлял большие дела, любил людей благочестивых, улемов, был с ними вежлив и отзывчив, принимал их посредничество, много делал для них, чествовал их, питал к ним большое доверие.

Тело Исма'ил-бея обмыли, завернули в саван, совершили над ним молитву и похоронили в усыпальнице 'Али-бея, где покоится прах их господина — Ибрахима Катходы, на кладбище поблизости от мавзолея имама аш-Шафи'и.

Его преемник 'Осман-бей не преуспевал. Он упустил свои владения, передав их врагам Исма'ил-бея и врагам его патрона.

Умер эмир Ридван-бей, а он — сын сестры 'Али-бея старшего, который возвел племянника в сан эмира, отвел ему санджак, сделав одним из наиболее влиятельных. Когда дядя Ридван-бея умер и неограниченным правителем стал Мухаммад-бей, то он сместил Ридван-бея, лишив его сана эмира, [343] и тот остался не у дел, как и Хасан-бей ал-Джиддави. Так это было на протяжении всего времени правления Мухаммад-бея. Когда же последний умер и власть перешла к Ибрахим-бею и Мурад-бею, то Ридван-бей по-прежнему продолжал оставаться бездеятельным. Так продолжалось до столкновения между Ибрахим-беем и Мурад-беем, [с одной стороны], и Исма'ил-беем, [с другой стороны]. Тогда Ридван-бей и Хасан-бей присоединились к Исма'ил-бею, они поддержали его, а он восстановил их в правах эмиров и восхвалял за их дела. Они же лицемерили по отношению к Исма'ил-бею, а затем оставили его, когда он отправился вместе с ними в Верхний Египет. Оба они явились причиной длительного изгнания Исма'ил-бея, как об этом уже упоминалось.

Затем с ними произошло то же, что и со всеми мухаммадитами, — оба они отправились в Верхний Египет и обосновались там. Когда же Исма'ил-бей возвратился из своего изгнания, Ридван-бей и Хасан-бей присоединились к нему вторично и продолжали оставаться при нем. [Затем] Ридван-бей отделился от Исма'ил-бея и Хасан-бея, явился в Каир и примкнул к мухаммадитам.

Когда в Египет прибыл Хасан-паша, Ридван-бей вместе с мухаммадитами ушел из Каира, но вскоре он вторично возвратился туда, заручившись гарантией безопасности. Он оставался в Каире и по возвращении Исма'ил-бея, сохранил звание эмира и занимаемое положение, общался с этими двумя [правителями]. Он встречался с 'Али-беем — катходой чаушей и стал его побратимом. Часто разъезжая по провинциям, он чинил насилия.

После отъезда Хасан-паши, когда правителями стали Исма'ил-бей и Хасан-бей, Ридван-бей распоясался еще больше, он самовольничал, чиня жестокости, стал хватать людей, бросал их в тюрьму, отнимал у них состояния. Зло и насилия "причинял он и многим беднякам. Так он поступал, пока смерть не положила предел его действиям. Развязкой [явилась] чума, покончившая с его беззакониями, от нее он не ускользнул. Это принесло облегчение людям. Ридван-бей был скверным человеком. Он был белокурым.

Умер знатный эмир Ридван-бей ибн Халил ибн Ибрахим-бей Балгийа (В тексте здесь ошибочно — Балфийа). Он происходил из прославленной, могущественной семьи, занимавшей высокое положение. Дом их из знатнейших, старинных и хорошо известных в Египте. Не было в стране более укоренившегося в управлении и [344] господстве, чем этот дом и дом Касабы Ридвана. Все египетские эмиры ведут свое происхождение от этих двух домов, восходя к ним. Род ал-Каздоглийа своим происхождением и господствующим положением обязан /221/ дому Балгийа, как это следует из предшествующего изложения. Ибрахим-бей Балгийа — дед Ридвана, — был мамлюком, а последний был мамлюком Хасана ал-Балгийа, а он-то был патроном Мустафы Катходы ал-Каздоглу. Мустафа был сарраджем Хасана Аги, который продвигал его, возвел его в ранг эмира и далее до катходы мустахфазан. Дело его процветало, он занял важное положение, став родоначальником всего клана ал-Каздоглу — все они восходят к нему, как об этом уже упоминалось не раз.

Когда в [11]85 (1771-2) году в Хиджазе умер Халил-бей — отец описываемого здесь, а был он тогда амир ал-хаджжем, то после него остались его брат 'Абд ар-Рахман Ага и сын его — этот Ридван. Упомянутый 'Абд ар-Рахман возвратился с паломниками, после чего собрались знатные члены рода, они пожелали назначить 'Абд ар-Рахмана санджак-беем вместо его [умершего] брата, но тот отказался. Тогда договорились назначить [на этот пост] сына его брата — упомянутого Ридвана. Тот открыл свои дома, и они стали заполняться [толпами]. К Ридван-бею присоединились приближенные [рода], а он держал себя хорошо, руководил благоразумно. И это несмотря на недостатки речи.

В 1192 (1778) году Ридван-бей был назначен амир ал-хаджжем и выполнял это дело должным образом: он отправлялся и возвращался с [караваном паломников] в полном благополучии и спокойствии. Так он продолжал управлять [делами хаджа] вплоть до смерти, наступившей в этом году. Смерть Ридван-бея ознаменовала упадок этого рода, вымерли знатные и именитые представители его, он полностью рухнул. Исчез след их, угас их блеск, иссякли их добрые дела, их деятельность пришла к концу.

Из добрых дел Ридван-бея отмечу то, чему сам был очевидцем: во время совершения каждой из пяти ежедневных молитв постоянно у него находилось сто чтецов Корана, каждые двадцать чтецов читали Коран. (…)

Умер эмир Сулайман-бей по прозвищу аш-Шабури. По происхождению он из мамлюков Сулаймана Чауша ал-Каздоглу; он был хушдашем Хасана Катходы аш-Ша'рави. Эмиром и санджак-беем он был назначен в [11]69 (1755-6) году, а в [11]73 (1759-60) году был выслан вместе с упомянутым Хасаном Катходой и Ахмадом Чаушем [345] ал-Маджнуном, о чем уже говорилось. Во времена 'Али-бея, когда Порта потребовала присылки из Египта военных подкреплений, 'Али-бей послал за Сулайман-беем и назначил его командующим войском. Тот выступил с воинами в процессии, соответственно давнему обычаю. Он прибыл в Турцию в [11]83 (1769-70) году и пробыл там некоторое время, но по возвращении оставался почитаемым человеком, стоящим в стороне, не у дел. Перед сановниками Порты он лицемерил. Присоединившись к Мурад-бею, он все время проводил с ним в беседах, а тот оказывал ему почет.

Когда [в Каир] прибыл Хасан-паша, Сулайман-бей оказался в числе правящих. Когда же Исма'ил-бей утвердился в качестве правителя Египта, он отнесся со вниманием к Сулайман-бею. На всем протяжении своего правления Исма'ил-бей выдвигал его, вводил в состав правящих эмиров. По сущности своей Сулайман-бей был здравомыслящим, неплохим человеком. Он умер от чумы в этом году.

Умер знатный эмир 'Абд ар-Рахман-бей 'Осман. Он из мамлюков 'Осман-бея ал-Джирджави, который был убит в сражении у Карамайдан при Хамза-паше в [11]79 (1765-6) году, как это изложено выше. Вместо него и назначили этого 'Абд ар-Рахмана в качестве санджак-бея, и он был достойным [этого назначения].

'Абд ар-Рахман-бей был женат на дочери крупного купца 'Османа Хассуны, пользовавшегося известностью, умершего при эмире 'Осман-бее Зу-л-Факаре, от этой его жены остался сын Хасан-бей. 'Абд ар-Рахман-бей 'Осман был [человеком] верующим, хорошего поведения, здравым по своей сущности, любимым приближенными. Был он красив, хорошо сложен. Мухаммад-бей Абу-з-Захаб любил его, продвигал его на высокие посты, прислушивался к его словам и не отводил его посредничества. 'Абд ар-Рахман-бей обладал врожденной склонностью к знаниям, любил людей науки, достойных ученых. Он отлично играл в шахматы.

Из сооружений, воздвигнутых им, [отметим] построенную им мечеть Абу Хурайры, которая находится в Гизе, — она теперь в том виде, в каком была сооружена. Рядом с этой мечетью он построил в [11]88 (1774-5) году дворец.

/222/ Когда завершили сооружение дворца и побелку, то устроили большой пир, на котором собрали улемов ал-Азхара. После молитвы шейх наш 'Али ас-Са'иди поднялся на кафедру и в присутствии всех прочитал хадис о тех, кто сооружает мечети. Среди приглашенных был наш шейх Мухаммад Муртада, многие другие улемы и шейхи, в том числе [346] и я, ничтожный. Это я указал направление для михраба. Затем мы перешли [из мечети] во дворец, где был накрыт стол и даны шербеты и вкусные вещи. То был превосходный день.

'Абд ар-Рахман-бей умер — да будет милостив к нему Аллах — в ша'бане (5.IV. — 3.V.1791) в своем доме, находящемся в Кусуне по соседству с домом аш-Шабури. Похоронили его на кладбище рядом с его патроном. Вслед за ним умер и его сын — упомянутый Хасан-бей. Он был умным, даровитым, почерк у него был каллиграфический. По природе своей он был склонен к добродетелям и был лишен каких бы то ни было недостатков и пороков — да возместит ему Аллах раем юность!

Умер эмир Салим-бей ал-Исма'или из мамлюков Исма'ил-бея, который в [11]91 (1777) году возвел Салим-бея в ранг эмира. Вместе со своим патроном Салим-бей отправился в Сирию, а затем, после отъезда патрона в Турцию, возвратился в Каир и оставался не у дел. Он жил в своем доме, что по соседству с мечетью Хусайна. При нем состояло небольшое количество слуг. В часы пяти ежедневных молитв он отправлялся в мечеть и молился вместе со всеми собравшимися, и даже намного больше обязательного. Так он и жил, пока в Каир не возвратился его патрон, который восстановил его в правах эмира и водворил его в большой дом. В [120]2 (1787-8) году Салим-бей был назначен амир ал-хадж-жем. Он отправился в районы ал-Мануфийи и собрал там для хаджа деньги и верблюдов. По возвращении он отправился с караваном паломников и благополучно возвратился с ним. Он продолжал выполнять свои обязанности вплоть до самой смерти, наступившей в этом году от чумы. Добро в нем перевешивало зло.

Умер эмир 'Али-бей по прозвищу Черкес ал-Исма'или — он также из мамлюков Исма'ил-бея. В прошлом тот произвел его в эмиры и поселил в доме Салих-бея в ал-Кабше. Когда же Исма'ил-бей отправился на чужбину, то 'Али-бей явился в Каир и, праздный, поселился в [районе] ал-Ка'кийин. Он был человеком приятным, легкого нрава, весельчаком. Он любил улемов и [людей] благочестивых, был вежлив с ними, оказывал им почет.

После смерти своего хушдаша Ибрахим-бея Кишта 'Али-бей женился на его вдове — дочери Исма'ил-бея. Умер он спустя всего несколько дней после смерти своего патрона.

Умер эмир Гайтас-бей из дома Салих-бея — [347] приближенного Мустафы-бея “Обезьяны”. Сперва его именовали Гайтас Кашиф. Эмиром он стал в [1]200 (1785-6) году, а в 1201 году был назначен амир ал-хаджжем. Он хорошо выполнил свое дело, отправился в хадж и благополучно возвратился; эмиром он оставался до самой смерти. Умер он от чумы у себя в постели в своем доме в квартале Баб ал-Лук.

После него эмиром назначили его мамлюка Салиха, который жив и поныне. Гайтас-бей был важным эмиром. Однако он был застенчив, мало улыбчив, со стороны он мог казаться высокомерным, невозмутимо спокойным. А в общем он был человеком неплохим.

Умер эмир 'Али-бей ал-Хасани из мамлюков Хасан-бея ал-Джиддави. Во время правления Хасан-паши он стал эмиром. Он женился на вдове Мустафы-бея ад-Даудийа, именуемой ал-Искандарани. Он был человеком красивым, любезным, хорошего нрава, легко поддающимся внушению, не очень упорным. Умер он от чумы враджабе (6.III. — 4.IV.1791) и похоронен в мечети Хусайна в месте погребения кадиев. Жена его очень горевала по нем скорбью великой.

Умер эмир Ридван Катхода из мамлюков Ахмада Катходы Маджнуна. Он занимал много постов, вплоть до того, что стал катходой [мустахфазан]. Он держал себя скромно, благородно, мудро и спокойно. Когда Египтом стал управлять Исма'ил-бей, то он отметил Ридвана Катходу, полюбил его. Ридван Катхода стал собеседником Исма'ил-бея, советником в делах, влиятельным в руководстве и управлении. Он делал много добрых дел и прославился больше своего патрона.

У него были дети, родичи, приближенные, мамлюки. Для своих старших детей он построил дом у Дарб Са'ада, а сам жил в доме своего патрона. /223/ Умер он в конце ша'бана, умерли также его дети, невольницы, мамлюки. Менее чем за месяц их дома оказались опустошенными.

Умер эмир 'Осман ал-Джилфи — ага мустахфазан. Он из мамлюков Ридвана Катходы ал-Джилфи. Воспитывался он у Халил-бея ал-Каздоглу — шайх ал-балада.

Занимая посты, общаясь с эмирами, 'Осман-бей в правление Исма'ил-бея стал агой, затем был отставлен и вторично назначен на пост аги, который на этот раз занимал недолго. Умер он также от чумы.

После него осталось огромное состояние, которое полностью забрал Хасан-бей ал-Джиддави, считавшийся его покровителем. А у эмиров принято наследовать тем, к кому они имеют какое-либо отношение или с кем соседствуют. [348]

'Осман ал-Джилфи был приличным человеком, восприимчивым к добру. Он любил приобретать книги, любил и вечеринки [с обсуждением] новостей, [слушанием] анекдотов и с присущей этому глупостью.

Умер почтенный эмир Хасан-эфенди Шакбун, чиновник из ведомства по дани Порте, он был мамлюком Ахмада-эфенди, [являвшегося], в свою очередь, мамлюком Мустафы-эфенди Шакбуна. По своему положению он общался с высокопоставленными сановниками, с везирами [Порты]. Он обладал ценным книжным собранием, среди которого были книги и не на арабском языке, а на фарси; некоторые были написаны почерком та'лик, с позолотой и иллюстрациями, как, например, “Калила и Димна”, “Шах-Наме”, диван Хафиза, в этом же роде ат-Таварих 748, украшенная изображениями царей превосходного и совершенного исполнения. [Это были] дорогие и редко встречающиеся книги. Хасан-эфенди, скромный по натуре, был склонен к добру. Умер он также от чумы. И рассеялись книги и сокровища его.

Умер эмир Мухаммад Ага ал-Баруди из мамлюков Ахмада Аги, который, в свою очередь, был мамлюком Ибрахима Катходы ал-Каздоглу. Он воспитывался у своего патрона. Последний сделал его своим хазандаром и женил на своей дочери. Когда в [11]88 (1774-5) году умер Ахмад Ага, Мухаммад Ага развелся с женой и женился на вдове своего патрона Ханум — дочери Ибрахима Катходы, одной из женщин дома ал-Барудийа. Эта жена родила ему трех сыновей: Ибрахима, 'Али и Мустафу, о которых ранее уже говорилось. Первая его жена была дочерью не Ханум и вышла замуж за Хасана Кашифа — одного из их приближенных.

Мухаммад Ага выделялся своими способностями. Он стал эмиром, приобщился к высокопоставленным. Примкнул он к Хасану Катходе ал-Джарбану, который в то время был катходой Мурад-бея. Хасан Катхода назначил ему пост, поручал ему ведение разного рода дел. Его поражало, как тот справлялся с делами управления, как хорошо он работал. Катхода был им доволен. Случалось, что упомянутый Хасан Катхода из-за недомогания должен был не выходить из своего дома, и тогда он уполномочивал Мухаммада Агу выполнять его обязанности катходы Мурад-бея. Тот все делал умело и управлял делами наилучшим образом, обеспечивая интересы Мурад-бея. Последний полюбил его, поражался ему, поручал ведение важных дел, сделал его своим доверенным лицом. В это время возрос престиж Мухаммада Аги, он преуспевал, стал богатым. В его открытый теперь [349] дом устремились посетители, к нему стали обращаться и знатные для разрешения нужных дел. У дверей дома Мухаммеда Аги стояли теперь хаджибы 749. Он обзавелся приятелями и собеседниками из интересных лиц — жителей города, проводил с ними часть ночи, они занимали его беседой, разговорами, шутками, пили с ним. Умерла жена его — дочь его патрона, происходившая из дома ал-Барудийа. Мурад-бей женил его на своей главной наложнице — матери его сына Аййуба. Она принесла в его дом большое приданое. Благодаря этой женитьбе Мухаммад Ага стал свойственником Мурад-бея. Авторитет, его известность еще более возросли.

Когда же последовали события, связанные с приездом в Египет Хасан-паши, и Мурад-бей покинул Каир, то Мухаммад Ага не последовал за ним, а оставался в Каире. Исма'ил-бей схватил его и вместе с 'Омар Кашифом держал под арестом в своем доме. Спустя некоторое время Мухаммад Агу перевели в крепость в казармы мустахфазан. Он находился здесь в заключении, пока не внес за себя выкуп, и был выпущен на свободу, обязавшись служить Исма'ил-бею. Они сблизились до такой степени, что Исма'ил-бей назначил его своим катходой. Он полюбил его и очень ценил его ум. Исма'ил-бей передоверил ему управление всеми делами и был им доволен. Мухаммад Ага был назначен главой монетного двора и всего прочего. Он стал еще более влиятельным, слава о нем разнеслась по всей стране. Двери его дома в еще большей мере осаждали просители. Увеличился приток денег в его карман. Все доходы страны сосредоточились в его руках, он распоряжался и всеми расходами. Он выплачивал ал-джамакийу военным, посылал подати и дары Порте, ведал расходами по управлению и снаряжению военных походов, удовлетворял нужды амир /224/ ал-хаджжа и все прочее. Он делал все это осмотрительно, с тактом, без суеты, наилучшим образом. Он не чинил при этом насилий — ничего этого никто не ощущал. Его господин все спрашивал с него, а указания делал в соответствии с его желанием и действием. Мухаммад Ага всегда был безукоризнен.

Во время Исма'ил-бея амир ал-хаджжи не заботились ни о чем для хаджа. Именно Мухаммад Ага обеспечивал все необходимое: верблюдов, седла, бурдюки, меха для воды, палатки, фураж, снаряжение для путешествия по воде я по суше, вознаграждение для бедуинов, одежду для них, быстроходных верблюдов, мулов, погонщиков и все прочее. И днем и ночью в местах, отдаленных от его дома, действовали его исполнители, выполнявшие возложенные на них [350] обязанности. Если кому-нибудь из них требовалось что-либо, то он приходил к Мухаммаду Аге и шептал ему на ухо, и тот словом направлял его. Присутствовавшие при этом ничего не улавливали.

Когда наступало время выступления с махмалем, то все необходимое для этого амир ал-хаджж находил уже подготовленным и организованным самым лучшим образом. Когда его патрон выдал дочь замуж за своего хазандара — 'Али Агу, то Мухаммад Ага устроил им величественную свадебную церемонию, длившуюся ряд дней. На ней присутствовали Исма'ил-бей, эмиры, знать. Они прислали роскошные дары, равно как это сделали и все купцы, христиане, писцы-копты, шейхи страны. Несколько дней и ночей после заключения брачного контракта были заполнены развлечениями, представлениями, фейерверками. Свадебную процессию устроили великолепную, дотоле невиданную. В ней участвовали представители всех ремесел, цехов и производств. Каждой группе была предоставлена арба с установленными на ней необходимыми средствами труда, как, например, кахваджийа со своими приспособлениями и всем, что надлежит иметь, кондитер, пирожник, ткач, каззаз со своим ткацким станком, вплоть до лудильщика меди, прядильщика волокна, [лиц], изготовляющих бязи, лекарственные смеси. Здесь были и комедианты, женщины-певицы и другие. Таких арб было свыше семидесяти — это не считая акробатов, жонглеров, танцовщиков и джинк 750. За этой процессией следовали ага, женщины, слуги, посыльные и чауши. Затем следовал выезд невесты — она ехала в великолепной карете французского образца. За ней шли мамлюки казначейства, одетые в кольчуги; за ними следовала турецкая музыкантская команда и горнисты. Это была поразительная свадебная процессия, подобной впоследствии уже не бывало.

В это время Мухаммад Ага достиг такого величия, которого не знал никто из начальствующих лиц. Если его внимание останавливалось на чем-либо, то он неизменно добивался желаемого результата и получал вознаграждение за это. Человеку же, которого он жаловал, нужное тому дело он совершал безвозмездно.

Когда его патрон Исма'ил-бей умер, то назначенный вместо него 'Осман-бей Топал сделал Мухаммада Агу своим везиром и передал ему управление всеми делами. Это он посоветовал 'Осман-бею изменить отношение к эмирам Верхнего Египта, когда Хасан-бей ал-Джиддави досаждал Юсман-бею своими кознями. Мухаммад Ага тайно написал [351] эмирам Верхнего Египта, побуждая их приехать и обосноваться в Каире.

В это время Мухаммад Ага и умер — это было в начале рамадана, спустя четырнадцать дней после смерти Исма'ил-бея. С его смертью настал и конец [эпидемии] чумы.

Изречение поэта гласит:

Если жизнь завершается смертью,

то все равно, длинна ли она или коротка.

Умер столь же именитый человек, выдающийся по своей образованности, — Мухаммад-эфенди ибн Сулайман-эфенди ибн 'Абд ар-Рахман-эфенди ибн Мустафа-эфенди Какли-вийан, или, как его именовали по народному, — Джумлийан. Он рос здоровым, благополучным, благочестивым, стремился к знанию, занимался математикой; [в частности], Мухаммад-эфенди посещал моего покойного отца, много занимался с ним вычислениями, астрономией, составлением календаря. Во всем этом он преуспевал и стал первоклассным ученым.

Мухаммад-эфенди покупал ученые книги, делал много выписок, у него был прекрасный почерк. Он приобретал затейливые инструменты, занимался вычислениями. Он составил календарь на предстоявшее тогда десятилетие, к которому была приложена история жителей [страны], свершившихся событий, а также даны многочисленные чертежи /225/ удивительных инструментов. Его работа и вычисления отличались исключительной тщательностью, точностью и достоверностью.

По натуре он был добр, воспитан, имел хороших друзей. Умер он также от чумы. Это было в ша'бане (5.IV. — 3.V.1791). И остались втуне его книги, математические и астрономические инструменты.

Умер любящий друг, ему ровня, одаренный эмир Ридван ат-Тавил, в прошлом мамлюк 'Али Катходы ат-Тавила. С юных лет он страстно увлекался наукой. Он учился у выдающегося, очень способного шейха 'Османа ал-Вардани и других, преуспевал в занятиях по математике и астрономии. Днем и ночью его мозг работал в этом направлении. Он выполнил точные и совершенные квадранты — большой и малый. Ридван ат-Тавил сделал солнечные часы, мунхарафат 751 и многое другое из оригинальных инструментов и точных чертежей. Он прославился своим умением в этой области, стал широко известным, так что пожинал плоды блестящей славы. Ее погасила смерть.

Умер высокочтимый господин, один из главных [352] старшин — эмир Исма'ил-эфенди ал-Халвати — ихтийар чаушей. Он был из числа знатных старшин (ихтийарийа). Его очень почитали за благопристойность, солидность, умение управлять и руководить. Умер он от чумы в ша'бане 1205 (1790-1) года.

Умер также уважаемый господин — Мухаммад Баш Калфа, происходивший из мамлюков Йусуфа-эфенди Баш Калфы. Он был хушдашем Мухаммада-эфенди Сани Калфы и 'Абд ар-Рахмана-эфенди. Он был красив и обладал наилучшими качествами. Его назначили главой писцов при том, что сейид Мухаммад Баш Калфа возглавлял писцов ар-рузнама. Вел себя Мухаммад Баш Калфа наилучшим образом, был [полон] похвальных стремлений. Таким он оставался до самой смерти.

Умер также образованный и добродетельный человек Ахмад-эфенди — весовщик монетного двора. Он был прекрасным человеком, красивой внешности, тонкой души, скромным, смиренным, всеми любимым.

Год тысяча двести шестой

(31.VIII.1791 — 18.VIII.1792)

Месяц мухаррам начался в среду. В этот день Салиха Агу — катходу чаушей назначили сопровождать дары Порте. Это тот самый, кого посылали прежде с поручением добиться соглашения через Ну'мана-эфенди и Махмуд-бея. Он было добился этого, но все расстроилось из-за Хасан-паши, по этой-то причине сославшего Ну'мана-эфенди. А произошло это за четыре дня до смерти Хасан-паши.

По возвращении в Каир Салиха Агу на этот раз также назначили сопровождающим за опыт в прошлом и знание установлений. Салих Ага по возвращении жил в доме ал-Баруди — он женился на его вдове.

5 мухаррама (4.IX.1791) эмиры собрались, чтобы проводить Салиха Агу — они спустились в Старый Каир.

В это же время внезапно снизился уровень вод Нила. Случилось это во время праздника Салиб. Прекратился приток вод в ал-Халидж и остальные каналы. За очень небольшим исключением, земли остались неорошенными. Прекратилось поступление зерна на побережье и хлебные пристани. Люди встревожились, убедившись, что не миновать засухи. В отчаянии они молили о божьем милосердии.

Стоимость зерна поднялась с двух реалов [за ардабб] до шести. Бедняки подняли шум и обратились к [353] правителям. Ага объезжал хлебные пристани и побережье, избивая хлеботорговцев, прибивал из гвоздями за уши [к дверям].

Затем Ибрахим-бей отправился в Булак, чтобы на побережье установить цену в четыре реала за ардабб зерна. Превышать эту цену воспрещалось. Но это оказалось безрезультатным. Во время объездов торговцы проявляли повиновение, а вслед за тем продавали [зерно] по желательным им ценам. /226/ Так было, несмотря на наличие значительного количества зерна. Барки с зерном прибывали большей частью для эмиров. Оно переправлялось на склады и в дома.

В начале сафара (30.IX. — 28.Х.1791) приехал посланец с указом о помиловании эмиров. Сообщалось, что отношение к ним благожелательное. Устроили у паши диван, на котором указы были прочитаны. Они были вызваны вот чем. Когда в прошлом сейид 'Омар-эфенди приехал с письмами [эмиров Верхнего Египта], адресованными паше, в которых они просили его посредничать в целях мирного урегулирования, то паша, со своей стороны, написал об этом в Стамбул. В своем письме он указал, что находящиеся в Каире эмиры не могут противостоять [эмирам Верхнего Египта] и что те при любых обстоятельствах могут прибыть и вступить в город. Присланные указы — ответ на это письмо паши, из них следует, что его посредничество принято и что эмирам разрешается возвратиться в Каир при условии, что они раскаиваются и будут жить в согласии со своими братьями. По прочтении указов устроили фейерверк и пушечный салют.

Во вторник 12 сафара (11.Х.1791) в Каир приехал шейх ал-Амир, возвратившийся из Турции. Он привез указы, адресованные паше и эмирам. В сопровождении шейхов он из Булака отправился к себе домой. Никто из эмиров не явился, чтобы приветствовать его.

Порта наградила шейха ал-Амира тысячей пиастров и предписала выплачивать ему ежедневно по одному пиастру за счет монетного двора. Шейх ал-Амир [в Стамбуле] в Асар аш-Шарифа молился о ниспослании [турецким войскам] победы, он читал ал-Бухари.

В месяце раби' I (29.X. — 27.XI.1791) в ал-Азбакийе праздновали день рождения пророка. Сюда прибыл Мурад-бей, и состоялось примирение между ним и шейхом Мухаммадом-эфенди ал-Бакри. Они было стали враждовать по поводу того, что [имущество], оставленное Мурад-беем на хранение у шейха ал-Бакри, последний отдал Хасан-паше. Когда Мурад-бей возвратился в Каир, то он наложил руку на [354] селение, купленное ал-Бакри у Хасана Челеби ибн 'Али ал-Газзави. Мурад-бей потребовал у последнего сумму, выплаченную ему за селение шейхом ал-Бакри. По этой-то причине и затянулся раздор между ними. Они примирились на сумме, полученной Мурад-беем от обоих. [В день празднования] рождения пророка Мурад-бей приехал к шейху ал-Бакри, и тот устроил ему прием. Мурад-бей провел у него часть ночи и облачил шейха ал-Бакри в шубу почета.

Тогда же у паши собрался диван и составили прошение об отмене [на этот год взыскания] мири по причине засухи в стране.

Тогда же Мухаммад-бей ал-Алфи уехал в Шаркийу-Бильбейс.

Ибрахим-бей приехал в мечеть своего устаза для осмотра ее и книгохранилища при ней. Он провел здесь три дня. Забрав ключ от книгохранилища у Мухаммада-эфенди Хафиза, Ибрахим-бей вручил его своему доверенному Мухаммаду ал-Джарахи. Этому книгохранилищу им назначен вакф для приведения его в исправное состояние, а [здание] уже было превратилось в руины — уцелели лишь двери.

В месяце раби' II (28.XI — 26.XII.1791) с торговых людей ал-Гурийи, Тулуна и Хан ал-Халили потребовали денег. Ночью схватили нескольких людей и при факелах препроводили в тюрьму Булака, а затем освободили. Некоторые богатые купцы внесли причитавшееся с несостоятельных торговцев, разверстав эти суммы между собой. Это вызвало озлобление одних против других. Многие торговцы бежали, заколотив гвоздями свои дома и лавки. Многие другие честные люди, [в том числе и] причастные к оджакам, поступили точно так же. Люди роптали. В начале месяца джумада I (27.XII.1791 — 25.I.1792) был издан фирман о сборе податей и с неорошенных земель. Этот указ был обнародован по всем провинциям. Закончился коптский месяц кихак 752, но ни одного дождя не выпало. Земледельцы вспахивали [сухие] земли, примешивая часть той земли, которой коснулась влага. Но развелись черви, и появилось неимоверное количество крыс. Их было так много, что они объедали плоды самых высоких деревьев. Уцелевшие от червей злаки были истреблены крысами. Весной этого года нечем было кормить скот. Приходилось довольствоваться терновником и соломой, но и их очень трудно было достать. Ослиный вьюк пожелтевшей соломы, смахивавшей на мусор, прежде стоивший в такое время пять пара, теперь продавался за сотню пара.

Затем феллахи перестали появляться с чем бы то ни [355] было в городе, так как у них все отнимали правители и их солдаты. Фураж стал продаваться из-под полы по два пара за пригоршню.

Тогда же возвратился из Турции Салих Ага. /227/ В месяце шаввал (23.V. — 20.VI.1792) он снова уехал туда с дарами и посланиями Порте и ее сановникам. В месяце [зу-]л-ка'да (21.VI. — 20.VII.1792) стало известно об отставке великого везира Йусуфа-паши и о назначении вместо него Мухаммада-паши. К этому времени Салих Ага уже был в Александрии. В письма пришлось внести изменения и послать их ему. Тогда же прибыл ага с указами о продлении полномочий вали Египта на новый год. Торжественной процессией ага вступил в крепость, и в его честь устроили фейерверк.

В конце месяца [зу-]л-хиджжа (21.VII — 18.VIII.1792) Ибрахим-бей объявил о предстоящей свадьбе своей дочери 'Ади-лы-ханум, выдаваемой замуж за Ибрахим-бея ал-Вали, бывшего в прошлом амир ал-хаджжем. Специально для 'Адилы-ханум построили дом по соседству с домом шейха ас-Садат. Подготовили ей самое дорогое приданое: украшения, драгоценности, вазы, серебряную и золотую посуду. В Биркат ал-Фил стали готовить все для свадьбы. Перед домами знати натянули тенты, подготовили все для иллюминации, устроили места для игр и увеселений. В стране ввели обложение [специально для этого случая]. От эмиров, людей высокопоставленных, купцов стали поступать дары и подношения.

Ибрахим-бей пригласил на свадьбу пашу. Тот спустился из крепости с подарками для невесты, состоявшими из мехов и драгоценностей. Ибрахим-бей, [со своей стороны], подарил паше девятнадцать лошадей, из них десять со сбруей, жемчужные четки, индийские ткани, курительные трубки, украшенные драгоценными камнями.

4 мухаррама (3.IX.1792) в четверг состоялась свадебная церемония. Из дома своего отца невеста отправилась в великолепном экипаже европейского образца и производства. Кортеж выглядел весьма достойно — ему не предшествовали ни скоморохи, ни паяцы. Впереди экипажа невесты шли пешком все эмиры, кашифы, знатные и купцы.

Тогда же приехал 'Осман-бей аш-Шаркави в сопровождении заложников Хасан-бея ал-Джиддави — Шахин-бея и других. Они поселились в небольшом доме.

Тогда же стало известно, что 'Али-бей и те, что состояли при нем, отделились от Хасан-бея и отправились через ал-Кусайр в Джидду. [356]

Упоминание о тех, кто умер в этом году.

Что же касается умерших в этом году, то умер знаменитый имам, один из выдающихся ученых, прославившийся своими сочинениями, черпавший из собственных прозрачных источников, [обладавший] столь блестящими свойствами, что невозможно их преувеличить и обстоятельно постигнуть: полет его мыслей был недосягаем. Едва ли был на научном поприще ученый, которому в такой мере принадлежало первое место. Этот выдающийся, одаренный и известный ученый, отец знаний — наш шейх Мухаммад ибн 'Али ас-Саббан, шафиит. Он родился в Каире. Усвоив Коран, он изучил тексты и старался постичь науку. Он слушал выдающихся шейхов своего времени, которые были его наставниками, упоминаемыми в программе его шейхства. Он посещал занятия шейха ал-Маллави, кои тот вел по своему малому комментарию к ас-Суллам; занятия по комментарию шейха 'Абд ас-Салама к Джаухарат ат-таухид, по комментарию ал-Мак-вади к ал-Алфийе; по комментарию шейха Халида к основам грамматики. Он изучал у шейха Хасана ал-Мадабиги ас-Сахих ал-Бухари, который читал помногу; у шейха Мухаммада ал-Ушмави — аш-Шифа' кади 'Ийада, Джами' ат-Тир-мизи 753, ас-Сунан Абу Дауда; у шейха Ахмада ал-Джауха-ри — комментарий к У мм ал-барахин; у сейида ал-Балиди — ас-Сахих Муслима, комментарий к ал-'Ака'ид ан-на-сафийа Са'да ат-Тафтазани, Тафсир ал-Байдави, комментарий к Рисалат ал-вад' ас-Самарканди.

[Шейх Мухаммад ибн 'Али посещал занятия] шейха 'Аб-даллаха аш-Шубрави по Тафсиру ал-Байдави и Тафсиру ал-Джалалайн, по комментарию шейха 'Абд ас-Салама к Джа-ухаре. У шейха Мухаммада ал-Хифнави он изучал ас-Сахих ал-Бухари, ал-Джами' ас-сагир, Шарх ал-минхадж, комментарий аш-Шиншури к ар-Рахбине 754, Ми'радж ан-наджм ал-гайти 755, комментарий Шейх ал-ислама к ал-Хазраджийе, у шейха Хасана ал-Джабарти — ат-Тасрих 'алат-т-аудих 756, ал-Мутаввал, текст ал-Джагмини по астрономии и Шарх аш-ша-риф ал-хусайни и Хидайат ал-хикма 757.

[Шейх ас-Саббан] говорил, что воспринял [у Хасана ал-Джабарти] ал-микат 758 и все с Ним связанное, читая многочисленные послания, и посещал его занятия по книгам ханифитского толка, таким, как ад-Дурр ал-мухтар 'ала танвир ал-абсар, комментарий Муллы Мискина к Канз. У шейха 'Атийи ал-Уджхури /228/ Мухаммад ибн Али изучал Минхадж, прочитав его не больше двух раз, комментарий ал-Махалли к Джам' ал-джавами', комментарий ас-Са'да [357] к ат-Талхис ас-сагир, комментарий ал-Ушмуни к ал-Алфийе, комментарий ал-Маллави к ас-Суллам, комментарий Шейх ал-ислама к ал-Джазарийе, комментарий ал-'Исама к ас-Самаркандийе, комментарий ал-Хафси к Умм ал-барахин, комментарий Райхана Аги к ал-Аджуррумийе.

У шейха ал-'Адави [он изучал] Мухтасар ас-Са'да на ат-Талхис, комментарий ал-Кутба к аш-Шамсийе 759, комментарий Шейх ал-ислама к ал-Алфийе (…), комментарий [того же] Шейх ал-ислама к ал-Басмале Ибн 'Абд ал-Хакка 760, текст ал-Хикам Ибн 'Ата'аллаха — да будет к ним милостив всевышний Аллах! Шейх ас-Саббан рассказывал: “Я воспринял религиозное учение и зикр по тарикату аш-Шазили от наставника 'Абд ал-Ваххаба ал-'Афифи ал-Марзуки. Я посещал его занятия и долго пользовался его внутренней и внешней поддержкой”. Он говорил: “Я воспринял обрядность тариката от наших покровителей — рода Вафа, насыщающих из своего чистого кубка выдержанным питьем от плодов их предков и распространяющих свое благородство на больших и малых. Их потомком, привлекающим к себе взоры и умы, является Абу-л-Анвар Мухаммад ас-Садат ибн Вафа — да хранит Аллах его и нас во имя его деда Мустафы! Это он посвятил меня в религиозное учение своих предков, именующееся в честь Абу-л-'Ирфана. Он написал мне свой санад от [посвятившего в тарикат] его дяди по матери — Шамс ад-Дина Абу-л-Ашрака, от его дяди по отцу сейида Абу-л-Хайра 'Абд ал-Халика, от брата того — сейида Абу-л-Иршада Йусуфа, посвященного отцом шейха Абу-т-Тахсисом 'Абд ал-Ваххабом и отцом дяди — сейидом Иахйей Абу-л-Лут-фом, и так до конца. Это воспроизведено с написанного рукой покойного — да будет милостив к нему всевышний Аллах!”.

Шейх ас-Саббан не переставал служить науке, приобретать знания, пока не стал весьма искусным в науках умозрительных и традиционных. Он читал книги, почитаемые “го шейхами, воспитывал учеников.

Он прославился тщательным изучением теории, [искусством ведения] спора. Разнеслась молва о его славе, его выдающемся положении среди улемов Египта и Сирии.

Шейх ас-Саббан был другом покойного отца. Он стал встречаться с ним с 1170 (1756-7) года. Вместе с другими он посещал отца днями и ночами. Он [многое] воспринял от его нравственных качеств, его [душевной] тонкости. Он любил отца, а после его смерти [перенес] свою привязанность на меня, ничтожного. [358]

Сблизившись с нашим устазом — сейидом Абу-л-Анваром ибн ал-Вафа, шейх ас-Саббан все время посещал его, и свет того воссиял в нем, достоинства того стали его достоинствами, тайны его — тайнами шейха ас-Саббана.

Шейх ас-Саббан составил комментарий к ал-Ушмуни — произведение выдающееся; толкование к комментарию 'Исама на ас-Самаркандийу — достойные ученые засвидетельствовали тонкость этого труда; толкование к комментарию ал-Маллави на ас-Суллам; Рисала фи 'илм ал-байан; Рисала 'азима фи Ал ал-Байт, Манзума фи *илм ал-'аруд и комментарий к ней; Нузум ал-асма' ли-ахл Бадр; комментарий к Адаб ал-бахс, Манзума фи мусталах ал-хадис — в шестистах бейтах; Мусалсалат фи-л-луга; Рисала фи-л-хай'ат, комментарий к ас-Са'ду Фи-л-ма'ани ва-л-байан; два послания по поводу Басмала сугра ва кубра; Рисала фи муф'ал; Манзума фи дабтруват ал-Бухари ва Муслим. Ему принадлежат многие прозаические и поэтические произведения (…).

/232/…Достоинства его известны. А в раннюю пору своей жизни он пребывал в безвестности и нужде. В отношении средств существования он полагался на своего творца, выпрашивая их своей добродетельностью, [но получал он их] совершенно недостаточно. В какой-то период он занимался определением времени дня в мечети ас-Салахийе, что у усыпальницы имама аш-Шафи'и, — да будет доволен им Аллах! Было это в то время, когда 'Абд ар-Рахман Катхода обновил эту мечеть. Шейх ас-Саббан некоторое время жил при ней, а затем ее оставил.

Когда Мухаммад Абу-з-Захаб воздвиг свою мечеть напротив ал-Азхара, то описываемый шейх и здесь выполнял те же обязанности. На площади этой мечети ему построили жилье, в котором он поселился с семьей. С прекращением же вакфа, [приписанного к этой мечети], шейх ас-Саббан оставил ее. Мухаммад Абу-з-Захаб купил /233/ ему небольшой дом в квартале аш-Шанавани, и шейх ас-Саббан поселился здесь.

Когда в Каир приехал 'Абдаллах-эфенди ал-Кади, известный по прозвищу Татар-заде, хорошо осведомленный об учености и образованности шейха ас-Саббана, [а также] и шейха Мухаммада ал-Джанаджи, то он познакомился с ними. Оба они его поразили, и он их облагодетельствовал. Сулайман-эфенди ар-Ра'ис поступил точно так же. Тогда-то к шейху ас-Саббану усилился интерес. Положение его изменилось. Зажив в достатке, он стал носить красивые одежды, ездить на мулах. [359]

Шейх ас-Саббан свел также знакомство с Исма'илом — катходой Хасан-паши, к которому часто наведывался еще до того, как тот стал правителем Египта. Когда же состоялось это назначение, то Исма'ил-паша стал еще больше жаловать его. Он назначил ему достаточную ежедневную пенсию за счет монетного двора, джизйи и хараджа. Из кладовых Исма'ил-паши шейх получал мясо, масло, рис, хлеб и все прочее. Паша одаривал его и одеждой. Жизнь улыбнулась шейху ас-Саббану, слава его росла, он стал знатным и зажил в свое удовольствие. Он женил своего сына Сиди 'Али. По этому поводу люди шли к нему с многочисленными дарами и благопожеланиями. В день свадьбы паша подарил ему крупную сумму денег, а сына его облачил в шубу. Паша послал также своих барабанщиков, чаушей и гонцов, чтобы торжественно отвести невесту к жениху.

Была [эта свадьба] в самом начале появления чумы — в прошлом году. После этого шейх ас-Саббан занемог, стал кашлять, у него началось воспаление легких, так что больной стал призывать смерть. Кончина наступила в один из вторников джумада I этого года (27.XII.1791 — 25.I.1792). Моление над ним совершили в ал-Азхаре при большом стечении народа. Похоронили его в ал-Бустане — да будет Аллах милосерден и благосклонен к нему! У него остался сын, благочестивый ученый шейх 'Али — да благословит его бог!

Умер сейид, образованнейший имам, единственный для своего времени, явившийся опорой, одинаково близкий Сирии и Египту, свежий источник знания богословия; он разъяснял учение своего предка самым достоверным образом, а это выдающийся ученый Абу-л-Муадда Мухаммад Халил ибн ас-сейид ал-'Ариф ал-Мархум 'Али ибн ас-сейид Мухаммад ибн ал-Кутб ал-'Ариф биллах Та'ала ас-сейид Мухаммад Мурад ибн 'Али ал-Хусайни ал-Ханафи ад-Димашки — да будет над ними, как и над нами, божие благословение!

Он происходил из семьи ученых, лиц знатных, сейидов, бывших верховными руководителями.

Я не видел Мухаммада ал-Муради, но был наслышан о его знаниях, переписывался с ним, читал кое-какие исписанные им листы; мне передавали описание его красоты, благородства, его величественной сущности. Он был основным богатством Сирии, и все лучшее днями и ночами он посвящал Сирии. Как ствол дерева он покрывался листьями Сирии и плодоносил. Ал-Муради вырос в Дамаске, опекаемый своим отцом, [под сенью] благодетельной яркой эпохи. [360]

Коран он усвоил под руководством шейха Сулаймана ад-Дибарки ал-Мисри. Он изучал науки, литературу, турецкий язык, стиль и рифму. Преуспев в этом, он достиг совершенства. В нем воплотились лучшие моральные совершенства в сочетании с приятным характером. Люди добрые, стремившиеся взглянуть на него, останавливались, полные изумления, перед тонкой прелестью его красоты. Не довелось мне увидеть его своими глазами — слышал лишь отдельные рассказы о нем.

Когда умер его отец, то на посты муфтия ханифитов и на-киб ал-ашрафа Сирии, которые тот занимал одновременно, назначили Мухаммада ал-Муради, по единодушному мнению знатных и простонародья. Выполнял он эти обязанности наилучшим образом, украсив это оказанным на него влиянием традиционных наук.

Разумом Мухаммада ал-Муради, сверкавшего драгоценностями, Сирия прославилась перед всеми другими странами. Он был гордостью своего времени, он превознес его над другими эпохами. Голуби красноречия не переставая восхваляли его, а путешественники повторяли похвалы присущих ему достоинств, распространяя блеск его заслуг и [славу] о его гостеприимстве, которое он оказывал всем и каждому являвшемуся, как говорится: “Подобно солнцу на небе, освещающему как страны Востока, так и страны Запада”.

Шейх Мухаммед ал-Муради — да будет милостив к нему Аллах! — увлекался выяснением редких явлений, разузнаванием новостей, собиранием преданий, /234/ жизнеописаниями современников — при этом он пользовался [трудами] хронистов. Он переписывался с выдающимися учеными далеких стран, побуждая их к составлению жизнеописаний тамошних знатных лиц и описанию событий двенадцатого века хиджры 761 (1688-9 — 1784-5). Все это объясняется широтой его интересов и усердием.

Именно он — первопричина [появления] составленной по такому образцу [данной] хроники. Шейх Мухаммад ал-Муради переписывался с нашим шейхом сейидом Мухаммадом Муртада. Он просил его о чем-то подобном, тот ответил согласием. Тогда-то шейх ал-Муради стал присылать [Муртада] послания, подарки, следовавшие одно за другим. Наш шейх стал собирать просимое при помощи меня, презренного. Мне же он не сообщил причину этого. Я, ничтожный, собирал что мог. Однажды с такого рода материалами отправился я к шейху Муртада, а у него оказалось несколько сирийцев, я [361] показал шейху Муртада сделанное, он очень обрадовался этому, и мы поговорили в присутствии собравшихся.

Шейх Муртада прожил после этого недолго. После его смерти в течение нескольких месяцев это дело было предано забвению. До шейха ал-Муради дошла весть о смерти сейида и о том, как сложились обстоятельства. Бумаги же сейида были опечатаны. Тогда-то Мухаммад ал-Муради прислал мне письмо при посредстве купца сейида Мухаммада ал-Кавакиби. Он просил переслать ему собранные сейидом бумаги, относящиеся к нему, а также приобщить к ним и собранные мною, презренным. Он просил продолжать пересылать ему и впредь то, что я смогу вновь сделать в дальнейшем. В этом письме он писал: “По поводу того дела, что мы составляем, я не обращаюсь ни к кому из ученых или купцов, в этом деле наша опора — Вы. Мы исходим из дружбы, унаследованной от сейида, так как нам известно, что Вы играли главную роль в этом деле. От покойного сейида мы косвенно знаем, что Вы именно тот, кто может обеспечить выполнение этого дела. Должен поставить Вас в известность, что поручаемое Вам дело имеет для нас огромное значение. Ожидаем с нетерпением получения просимых материалов. Перешлите их как можно скорее. Сделав это, Вы меня очень обяжете. Знайте, что я не приму никаких извинений за опоздание с присылкой этих материалов, это очень огорчит меня. Получение же их очень обрадует и доставит удовольствие. От этой деятельности не надо отказываться, не надо пренебрегать ею, и да облегчит Аллах ее выполнение! Отнеситесь к этому делу со всем вниманием, да не оставит Вас благополучие, радость, здоровье, бодрость духа, [необходимые] для доведения [этой задачи] до полного завершения!” Вот как он мне писал.

Когда я получил доступ к собранным шейхом Муртада бумагам, то обнаружил около десяти куррас, расположенных в алфавитном порядке соответственно именам. А это биографии его шейхов: тех, кто обучался у него или соперничал с ним; бывавших у него друзей и собеседников; биографии лиц благочестивых; лиц, известных своим острым умом, преисполненных божией благодатью; его приятелей; жизнеописания лиц, чем-то им облагодетельствованных, или лиц, восхваленных мною; биографии тех, кого я ему описывал; жизнеописания и тех, кто до самого конца оказывал ему благодеяния и почет.

Упомянутые куррасы не были закончены, в них оказалось очень много пропусков. В этих куррасах большая часть — [362] биографии путешественников-чужестранцев: турок, сирийцев, хиджазцев, даже суданцев. Как живые, так и мертвые, они ничем не примечательны, мало что значат. Наряду с этим [шейх Муртада] пренебрег теми, чьи биографии достойны быть представленными: выдающимися улемами, крупными эмирами и тому подобными лицами.

Увидев это, поняв причину и удостоверившись в доброй воле и стремлении добивающегося [осуществить это дело], я собрал и сделал все, что было в моей власти, и даже больше того. Я составлял только жизнеописания, не описывая события и происшествия.

В то время когда я был занят этим делом, дошло до меня извещение о смерти шейха Мухаммада ал-Муради. Будучи обескуражен этим, я надолго предал все материалы полному забвению.

Так, заброшенными в беспорядке, они пролежали до тех пор, пока я не почувствовал собственного внутреннего побуждения к тому, чтобы собрать их. К биографиям, дополненным мною, я присоединил описание событий так, как это выглядит в данной книге. Помощи я просил у Аллаха вседарящего, всесильного!

В бумагах нашего покойного шейха я обнаружил письмо, адресованное ему Мухаммадом ал-Муради. Он прислал его, вернувшись после своей поездки в Стамбул. Я счел нужным воспроизвести его здесь, так как по ознакомлении увидел, что это образец прекрасной прозы, и вот копия его.

“Я возношу хвалу Аллаху неизменно, при любых обстоятельствах, в каком бы я ни был положении. Я призываю божие благословение на Пророка, пречистых членов его семьи, на его сотоварищей, /235/ преисполненных достоинств и заслуг.

Шлю приветствия благоухающие и сверкающие, проистекающие из чистых глубин, и воздаю честь. Это искреннее выражение волнующего меня и безудержного пыла любви к Господу. От него веет легкий ветерок признания достоверности в том, что он — устье, куда изливаются дождевые тучи совершенства.

Шлю привет ароматным даром сада в ранний час, под дождевыми тучами.

Приветствую того, в ком воплотилась наука, безукоризненные знания философии, риторического красноречия и постижение глубоких идей, кто является пристанищем беглецов, отрадой приобщенных, кто есть Ка'ба странствующих, источник мыслей и дел, где сливаются струи любезности, великодушия, кротости, кто предстает цветущим садом [363] благородных качеств, заводью для стоянки флотилий знаний и добродетелей, источником чистой воды и густой тени.

Да сохранит и защитит [тебя] Аллах от несчастий, огорчений и бед, да сбережет от изнурительной лихорадки. Да не оставит счастье, благополучие и безопасность пребывающих в шатрах и жилищах [твоих] мест.

Если наш господин учитель будет благосклонным, то соблаговолит сообщить о своем состоянии избранному союзнику, главному другу, преисполненному памятью о нем, ночью и днем тоскующему и обезумевшему от любви, сохраняющему верность крепкой и прочной дружбе, придерживающемуся драгоценного согласия, восхваляющему его непрерывно утром и вечером.

О себе [сообщаю], что благодаря всевышнему я в добром здравии, живу в благоденствии. С нетерпением жду момента получения вестей о тебе, прибытия твоего письма и твоего труда. Прошло уже много времени, с тех пор как воды бесед и переписки не протекали между нами. От невыпадения связующих дождей долина стала бесплодной и лишилась жатвы.

Во всяком случае, вина тут обоюдная. Затем, побуждением для составления этого письма, содержащего извинения и излияния души, явилась забота о положении дел, о возобновлении переписки красноречием сиих высказываний. Занятость малосущественными делами отодвинула переписку вплоть до настоящего времени, а также изучение прибывших ответов, вселяющих силы. Бог тому свидетель, что большую часть времени я помнил о тебе. Сердце твое подтвердит мною сказанное. Доказательство непоколебимой привязанности — самое сильное и обычное из доказательств.

Мой учитель убеждал меня не оставлять намерения вести расспросы, необходимые для составления по двенадцатому веку хиджры жизнеописаний египтян и хиджазцев и тех из ученых, кто осел в Египте. Он взял с меня обещание — да хранит его Аллах! — выполнять это дело. Но из-за преходящих забот этих лет, омрачавших мысли, из-за событий и дел, приведших к упадку значения литературы, из-за испорченности нравов и равнодушия к добродетелям переписка прервалась, запросы были отложены. Но остановить стремящегося к предмету желаний невозможно.

Когда в предыдущем году я был в Стамбуле и оказался в доме одного из сановных и доблестных лиц, то там упоминался учитель. Его долго и красноречиво восхваляли. Зашел разговор об истории, [хозяин дома] заметил, что в [364] настоящее время у современников нет желания заниматься этим, несмотря “а огромное значение истории для законодательства в целом, о чем он проявил сожаление. Среди присутствовавших был один из достойных ученых, страстно интересующийся летописями и разыскивающий их. Он сказал, что устаз Абу-л-Файд Муртада — да осуществит Аллах его стремления! — увенчает успехом его чаяния и [осенит] счастьем дни его жизни, так как сейид Муртада начал составлять большой исторический труд по 'совету вот этого [шейха], — и он указал на меня. Я сказал: "Действительно, я поручил сейиду Муртада собирать для этого [материал], но не знаю, как он это делает, засветились ли светильники над страницами, или же он испытывает затруднение из-за времени и обстоятельств".

[Человек этот] ответил: "Нет оснований для опасений, учитель усердствует наилучшим образом, с пользой и большим мастерством. Я видел превосходно переведенный им на арабский язык отрывок из поэтического произведения казненного великого везира Исма'ила-паши 762, упоминаемого в составленной им биографии паши". Вслед за тем он принялся восхвалять учителя на этом собрании, продолжая долго, вплоть до вечера, возносить ему хвалу.

/236/ Весть, исходившая от этого человека, ободрила меня, доставила большое удовольствие, укрепив мои надежды. Я сказал себе, что судьба становится ко мне благосклонной. По возвращении в Дамаск — да даст ему Аллах долговечность и беспредельную радость! — на меня обрушились дела, захватившие меня со всех сторон словно ловушка. Я забросил все без исключения науки, и, опасаясь разговоров и толков, я тратил свое время зря, добиваясь разрешения дел, стремясь посвятить себя благоденствию, счастью делать добро, быть приветливым, великодушным в своих усилиях, помогающим улаживать дела людей. Сведущий обладает дальновидностью, поэтому будущность принадлежит ему. Эта занятость — основная причина моего запоздания с возобновлением переписки в целях того, чтобы осведомиться у учителя о завершении жизнеописаний и просить о их пересылке.

А теперь я сделал первый шаг — наспех набросал садж'ем это письмо и с робостью пронумеровал его.

Я надеюсь, что жизнеописания, переписанные с черновиков набело, будут пересланы и тем самым мы завершим [сбор] материала для истории. Выражаю Вам свое сердечное почтение за эти занятия, имеющие мировое значение.

Уже завершено три больших тома и сверх того имеется [365] черновых набросков примерно на такое же количество томов. Это не считая жизнеописаний современников — поэтов, живущих и поныне, с которыми меня свела судьба, восхвалявших меня в стихах или прозе. Все написанное мной о них я собрал воедино, и это составит последний том. Во всяком случае, заслуга полностью принадлежит учителю. Если всевышний того пожелает, то с его помощью все завершится наилучшим образом.

Сильнейшее мое желание в том, чтобы узы привязанности охранялись бы Вашими благочестивыми молитвами, чтобы восхваления исходили от каждой частицы моего существа.

Надежда в том, что Вы прикроете глаза на погрешности, допущенные в спешке, что Вы накинете покрывало на обнаруженную на страницах написанного ограниченность и вялость мысли.

Хвала и привет благоухающие, [исполненные] все возрастающего интереса. Привет от чистого сердца, брызжущий' сиянием восхода, пением птиц, воркованием голубей, оплакивающих кончину голубки. Привет, благоухающий ароматом лаванды как туча, изливающая дождь.

Написано в конце раби' II 1200 (1.II — 1.III.1786) года.

Я не знаю, как распорядилась судьба с упомянутой историей, так как шейх ал-Муради вынужден был переехать из Дамаска в Халеб Серый. Он упомянул мне об этом в своем письме в 1205 (1790-91) году. А в Халебе смерть унесла плодоносящий сад его жизни, и обломилась рука, поддерживавшая спелый плод, созрев, он увял по воле всемогущего властителя.

Его могила — сад, который не перестает быть [среди]; райских садов, и не прекращается по нему течение потоков милосердия и милости [Аллаха].

Шейх Мухаммад ал-Муради умер в конце сафара этого года (30.IX. — 28.Х.1791), умер в расцвете лет. Не осталось после него преемника, подобного ему по добродетели и благородству. Смерть поглотила увлеченного возвышенным.

Умер ал-Хусайн ибн ан-Нур 'Али ибн 'Абд аш-Шукур ал-Ханафи ат-Та'ифи ал-Харири по прозвищу ал-Мутаки, заслуженный имам, выдающийся ученый, блестящий оратор, подобный Лабиду 763, если только тупое красноречие последнего можно приравнять к тому, чьи корни высоких стремлений подобны дереву. Хусайн ибн ан-Нур — сын шейха 'Али ал-Мутаки — смотрителя малой мечети, который был одним из близких друзей шейха сейида 'Абдаллаха Миргани. [366]

Хусайн ибн ан-Нур родился в Та'ифе, вырос здесь и усовершенствовался в науках и в познании, превосходно развил присущие ему дарования.

Сейид 'Абдаллах полюбил его, он испытывал привязанность к нему, и общение с ним доставляло ему удовольствие, как питье чистой родниковой воды. Хусайн ибн ан-Нур многое усвоил от некоторых благородных улемов Мекки и Медины, причастных к наукам. Он изучал содержание [текстов] и смысл догм до тех пор, пока не овладел суфизмом в совершенстве, он постиг его во всей полноте и чувствовал себя [в нем] свободно. Между Хусайном ибн ан-Нуром и нашим шейхом ал-'Идарусом [сложились отношения] глубокой симпатии, близкой дружбы, прочной любви. Они вели друг с другом беседы и обсуждения, ласковые обхождения, приветливость и искренность [царили в их] взаимоотношениях. В Египет Хусайн ибн ан-Нур приехал в 1174 (1760-1) году. Он поселился в доме шейха Мухсина у ал-Халиджа. здесь его навещали /237/ сейид ал-'Идарус, сейид Муртада и другие.

Хусайн ибн ан-Нур для развлечения посещал цветущие сады и чистые воды. Он ездил в Сирию, Халеб. Здесь он кое-что воспринял от [местной] общины [суфиев], в частности от сейида Исма'ила ал-Мавахиби, восхвалял включившего его в число своих шейхов.

Хусайн ибн ан-Нур приехал в Турцию и был здесь облагодетельствован. Возвратился он в святые места. Из-за разъездов обветшало его жилье. Хусайн ибн ан-Нур стал проживать в Медине Пресветлой.

Шейх сейид ал-'Идарус, остававшийся в Та'ифе, написал ему в стихах приглашение приехать в сад, именуемый аш-Шари'а. (…)

/238/…Сейидом ал-'Идарусом написана касыда, которую он переслал ему, — это очень значительное и большое по объему произведение, — а также много других составленных им та кого рода сочинений.

Хусайн ибн ан-Нур — автор прекрасных трудов, высоко оцениваемых людьми, знающими суфизм. В числе их — удивительный поэтический сборник под названием “Молитвенные [стихи]”. Им составлен комментарий к нему на народном языке, как и сам сборник. Когда шейх ат-Тауди ибн Суда совершал хадж, то он снял копию этого труда и увез в Магриб. Он так восхвалял это произведение, что многие переписали его для себя, а султан Марокко назначил Хусайну ибн ан-Нуру денежную сумму, которую доставляли ему ежегодно с караваном паломликов. [367]

Люди по-разному относились к Хусайну ибн ан-Нуру. Одни считали его превосходным человеком, воплощением совершенства. Это те, кто слушал его и кого он изумлял своей поэзией. Другие же отзывались о нем как [о человеке, лишенном] богобоязненности, покорности. Они считали, что им движет распущенность, но он — по соизволению Аллаха всевышнего — не повинен в том, что ему приписывалось.

Когда улем Мухаммад ибн Иа'куб ибн ал-Фадил аш-Шимшари познакомился с Хусайном ибн ан-Нуром, то посетил его дом, [не раз] встречался с ним при различных обстоятельствах и пристально изучал его, когда тот бывал и его гостем. Он говорил о нем: “Я присматривался к нему внимательнейшим образом и не обнаружил ничего, кроме будоражащего [умы] красноречия. Тогда-то я вынес решение о нем и взял его сторону”.

Шейх аш-Шимшари рассказывал мне удивительные вещи о делах Хусайна ибн ан-Нура, невозможных положениях [и испытанных им] затруднениях. Шейх говорил: “Воистину у наших магрибинских сейидов нет терпения выслушивать то, что он говорил им. Они приучены лишь к внешней стороне шариата, поэтому не по уму им рассказы людей знания, не в состоянии они проникнуть в их твердыни”.

В Турции же уверовали в Хусайна ибн ан-Нура, были признательны ему, и через небольшие промежутки времени он получал оттуда дары.

У Хусайна ибн ан-Нура есть сын по имени Джа'фар. В [11]85 (1771-2) году он приехал в Египет, оставался с нами некоторое время, бывал у нас в доме. Он наведывался и к некоторым друзьям своего отца в Каире. Иногда он вместе с нами отправлялся на прогулки.

А Хусайн ибн ан-Нур жил до тех пор, пока не умер, — да простит его Аллах! После него не осталось подобного ему.

Год тысяча двести седьмой

(19.VIII.1792 — 8.VIII.1793)

Мухаррам начался в четверг. Положение очень ухудшилось из-за возросшей дороговизны и из-за того, что произвол и разорение распространились по всей стране. Население провинций рассеялось и заполнило Каир. Мужчины, женщины и дети толпились на базарах и по переулкам, крича и плача от голода все дни и ночи. Очень много людей ежедневно умирало от голода.

Тогда же за десять дней до Салиба стал снижаться уровень вод Нила. Воды Нила не достигали своего [368] нормального уровня, он был ниже обычного на два локтя. Этот спад воды лишил людей их единственного утешения — надежды на подъем Нила. Когда же произошел спад воды и рухнули их надежды, усилились их горести, исчезло зерно с побережий и площадей, цены на него еще больше повысились. Стоимость ардабба пшеницы достигла восемнадцати реалов, ячменя — пятнадцати реалов, бобов — тринадцати реалов; точно так же повысились цены и на остальное зерно. Окка хлеба стал стоить полпара. Затем положение ухудшилось — четверть вайбы 764 продавалась уже по реалу. Дело дошло до того, что люди, разыскивающие зерно, не находили его [даже] по вздутым ценам. Днем и ночью велись разговоры, беседы о съестных припасах. /239/ Это было единственной темой. И на собраниях знати, и на прочих собраниях только и слышались упоминания о пшенице, бобах и всяких прочих продуктах. Люди становились скрягами и уединялись. Днем и ночью раздавалось все больше воплей и плача. На улицах нельзя было пройти, чтобы не наступить на человеческие существа. Если же случалось свалиться ослу или лошади, то голодающие набрасывались на [животное], давя друг друга, и поедали его сырым, ели они и гнилое мясо. Дошло до того, что стали есть детей.

Когда вода спала, люди посеяли клевер, но только он начал произрастать, как его поели черви, то же произошло и с зерновыми. Состоятельные землевладельцы перепахали свои земли заново, оросив их водой из сакий, шадуфов и поднимая воду при помощи наттала. Они купили семена по самым высоким ценам и посеяли, но и этот посев был съеден червями. С неба не падало ни капли дождя, не было и рос, не веяло прохладой — в начале месяца кихак дул знойный ветер и стояла тягостная жара.

В провинциях осталось очень мало феллахов — их унесли смерть и скитания.

В конце месяца раби' I (17.X. — 15.XI.1792) из Стамбула приехал Салих Ага с указами на руках о прощении эмиров и с дарами, из которых один предназначался паше, а два остальных — Ибрахим-бею и Мурад-бею. Собравшись в диване, прочитали указы. Дали пушечный салют.

Салих Ага привез указ о своем назначении представителем Порты. А занимал его Мустафа Ага, которого сместили.

В этом же месяце привезли из Турции зерно, оно появилось в большом количестве на побережье. Люди успокоились, обрели уверенность. Это совпало с жатвой маиса. Цены [369] на пшеницу упали до четырнадцати реалов за ардабб. Солому же достать было невозможно. Если добывалось какое-то количество соломы, то купившему ее невозможно было доставить к себе в дом: едва скотина сделает первые шаги [с грузом соломы], как на пути ее перехватят конюхи и подчиненные военачальников. Стоит им услышать или догадаться, что в каком-то месте имеется солома, как они окружают его и отбирают солому насильно.

Главным кормом скоту служили сухие стебли маиса. Многие бедняки и нищие в районах плотин выискивали сухую сорную траву, пырей и обходным путем шли с этим на рынок, где продавали по дорогой цене, а люди дрались из-за такой покупки. Если же встречались конюхи или каввасы, то стягивали с голов [вязанки] и отбирали насильно.

В этом же месяце были получены известия относительно 'Али-бея ад-Дафтардара. Уехав из Кусайра, он отправился в Мувайлих 765, а оттуда с бедуинами уехал в Газу. Тайком он послал в Каир к одному из своих подчиненных — христианину, и тот отправился к 'Али-бею на верблюде с нужными тому вещами. Приехав в район Газы, 'Али-бей послал к Ахмад-паше ал-Джаззару сообщение о своем прибытии, и тот направил к нему людей с лошадьми. 'Али-бей в сопровождении около тридцати человек отправился к Ахмад-паше. Когда 'Али-бей был уже поблизости от 'Акки 766, навстречу ему выехал Ахмад-паша. Встретив его, он послал 'Али-бея в Хайфу 767, назначив ему содержание.

Что же касается Мурад-бея, то он в начале года выступил в район Гизы и занял возведенный там Исма'ил-беем дворец. Он организовал изготовление боеприпасов, пороха, ядер и прочего военного снаряжения. Собрав мастеровых, кузнецов, Мурад-бей приступил к сооружению турецких судов-галиотов. Мурад-бей расширил дворец, заложил при нем огромный сад и построил все прочие [службы].

Осман-бей отправился в Александрию, собрав по пути налоги.

В среду 27 раби' II (12.ХП.1792), соответствующего по коптскому календарю 5 кихаку, пошел средний дождь — это обрадовало людей.

В субботу 1 джумада I (15.XII.1792) Мурад-бей переправился из Лизы и въехал в свой дом. Стало известно, что 'Осман-бей аш-Шаркави уехал в Розетту, а 4-го этого месяца упомянутый возвратился в Каир.

В четверг ночью Мурад-бей, Ибрахим-бей и их эмиры отправились в сторону ал- 'Адлийи, где пробыли несколько [370] дней. Затем Мурад-бей отправился в район Абу За'ил. А Ибрахим-бей ал-Вали в сопровождении группы эмиров отправился в район ал-Джазиры. /240/ Подчиненные эмиров разграбили все встречавшееся им по пути, отобрали скот. Оцепив торговые дворы (ал-вака'ил) у Баб аш-Ша'рийи, они забрали у приехавших сюда феллахов верблюдов и ослов, ограбили [их].

Что же касается Мурад-бея, то, приехав в Абу За'ил и застав там отряд бедуинов ас-Сауалиха 768, их палатки, он ограбил их, несмотря на то что они не совершили ничего преступного. Мурад-бей забрал их стада овец и другой скот и убил около двадцати пяти их юношей и стариков.

Мурад-бей пробыл в этом месте один день, арестовал шейхов селений Абу За'ил, бросил их в тюрьму, оштрафовал их на одиннадцать тысяч реалов. Мурад-бей не принял ходатайств их устаза. Он обругал его и избил палкой. Что же касается бедуинов ал-Джазиры, то они оставили свои места и перекочевали.

В ша'бане (14.III. — 12.IV.1792) внимание [правителей] было направлено к плотине канала ал-Фир'аунийа. Причиной тому — снижение вод в восточном рукаве Нила, появление больших наносов песка, достигнувших ниломера со стороны Средиземного моря. Западный рукав стал подобен извилистому ручью, через который можно было переправляться вброд даже малым детям. По нему могли проходить лишь небольшие лодки (ал-кавариб).

Привоз из всех районов прекратился, доставляли лишь то, что могло быть переправлено на малых судах. Повысилась плата за перевозки. Ведомства же по местным сборам оказались обреченными на бездействие.

На плотину канала послали мусульманина в сопровождении группы европейцев. Туда доставили большие балки и приступили к работе на плотине поблизости от Кафр ал-Хадрата. На барках установили разного рода орудия, необходимые приспособления. Из длинных, расположенных в три ряда балок сколотили хавабир. Когда это закончили, то из очень толстых досок, пригнанных друг к другу, умельцы сделали нечто вроде больших ворот, обитых огромными гвоздями. Их скрепили свинцом и обили брусками железа. В них были пробиты отверстия, по размеру соответствовавшие тем, что были заранее проделаны в центральной части хавабир, уже погруженной в воду. Спустив эту дверь, скрепили все вместе. С ее обеих сторон работники передавали друг другу мешки, наполненные галькой, щебнем, [371] булыжником и песком. Затем следовало большое количество людей, несших корзинки с землей и глиной, и все это ссыпалось здесь.

Так действовали до тех пор, пока до завершения оставалось сделать уже совсем немного, но тут допустили перерыв в работе. А произошло это вот по какой причине. Уполномоченный для этого дела человек послал к Мурад-бею, чтобы тот приехал и присутствовал при завершении работ, наградил бы уполномоченного и дал бы ему обещанное вознаграждение, но Мурад-бей не приехал. Между тем воды поднялись, повредив часть сделанного. Был при этом Аййуб-бей младший, но из-за своих поместий, не заинтересованный в успешном завершении этого дела, он уехал отсюда.

Растратив все собранное, дело это забросили. А занимались этим с начала ша'бана вплоть до середины шаввала. Впоследствии сюда прислали другую группу. Привезли какое-то количество барок, груженных камнями. После выгрузки отправили барки с требованием прислать еще, но каменотесы не помогли. Тогда стали разрушать старые постройки и мечети, находившиеся на побережье Нила. Выламывали камни, снося строения и в ближайшем от места работы городке. Так продолжали действовать, множа разрушения, а дела так и не завершили, как и в первый раз. Потратили же на это столько средств, принудительного труда, введенных для этого поборов, столько было повреждено барок, так безгранично много было изведено строительного леса, железа, что все это не поддается никакому учету.

В начале шаввала (23.V. — 20.VI.1792) была получена весть о том, что 'Али-бей уехал [из Палестины] от Ахмад-паши [ал-Джаззара] в Стамбул, сопровождаемый специально назначенным для этого капуджи. Ему дали въехать в Стамбул, а для постоянного местожительства 'Али-бея отправили в Бурсу 769. Ему назначено помесячное содержание в размере пятисот турецких пиастров.

Что же касается умерших в этом году из заслуживающих упоминания, то умер сейид — знающий имам, выдающийся человек 'Афиф ад-Дин Абу-с-Сийада 'Абдаллах ибн Ибрахим ибн Хасан ибн Мухаммад Амин ибн 'Али Миргани ибн Хасан ибн Мирхурд ибн Хайдар ибн Хасан ибн 'Абдаллах ибн 'Али ибн Хасан ибн Ахмад ибн 'Али ибн Ибрахим ибн Йахийа ибн 'Иса ибн /241/ Абу Бакр ибн 'Али ибн Мухаммад ибн Исма'ил ибн Мирхурд ал-Бухари ибн 'Омар ибн 'Али ибн 'Осман ибн 'Али ал-Муттаки ибн Хасан [372] ибн 'Али ал-Хади ибн Мухаммад ал-Джавад ал-Ху-сайни ал-Муттаки ал-Макки ат-Та'ифи, величаемый ал-Махджуб, ханифит. Он родился в Мекке, там вырос и там сперва учился. Он посещал занятия некоторых улемов Мекки, как, например, шейха ан-Нахли и других. Сейид 'Афиф ад-Дин познакомился с выдающимся человеком того времени сейидом Йусуфом ал-Махдали — искуснейшим в науке и образованнейшим человеком. Он привязался к нему, посещал его до тех пор, пока не продвинулся в своем развитии. После смерти ал-Махдали 'Афиф ад-Дин впал в экстаз, был поглощен следованием истине. Он видел то, что никакой другой глаз не видел, слышал то, что ни одно другое ухо не слышало, переживал то, что никакое другое сердце не переживало. Он уединился, оборвав связи [с людьми].

В это-то время ему стали слышаться [откровения] непосредственно от своего предка, [пророка Мухаммада], — да благословит и приветствует его Аллах! На это указывает наш шейх сейид Муртада. Он познакомился с сейидом 'Афиф ад-Дином в Мекке в 1163 (1749-50) году, тот показал ему свою благородную нисбу, извлеченную из сундука. Шейх Муртада говорит: “Я попросил у него иджазу и источники сборников хадисов, а он мне ответил, чтобы я ссылался на него, и тогда я узнал, что по происхождению он восходит к [пророку], своему предку, — да будет с ним мир и благословение!”

В [11]66 (1752-3) году сейид 'Афиф ад-Дин с семьей и домочадцами переехал в Та'иф. Здесь его очень чтили, он приобрел широкую известность, им здесь гордились, и он блистал, как солнце в середине неба, как полная луна во мраке. По временам он уединялся от людей знатных. Среди них он был известен своей отрешенностью от мира. Среди произведений сейида 'Афиф ад-Дина имеется книга — Китаб фара'ид ва ваджабат ал-ислам ли 'аммати-л-му'минин, на тыльной стороне которой автор собственноручно написал: “Религиозные обязанности разнообразны, а эта жемчужина — наичистейшая из них; их очень много, а это — самое понятное в ряду других”. Это замечательное произведение, в главах которого исследуются вопросы догматики и фикха. Упомянутый наш шейх [Муртада] составил весьма ценный комментарий [к этому произведению]. Оно охватывает все вопросы законоведения и догматики. В числе произведений 'Афиф ад-Дина есть трактат о величии пророков с повествованием о том, что внутренняя сущность [их величия] — это чудо. В конце трактата автор указал, что завершил его в [373] раджабе 1157 (10.VIII.1744 — 8.IX.1745) года. Ему же принадлежит произведение под названием ас-Сахм ар-рахид фи нахр ар-рафий. Он составил эту книгу после того, как покинул Мекку из-за истории, происшедшей между ним и жителями этого города в джумаде 1166 (1752-3) года.

Сейид 'Афиф ад-Дин — автор книги ал-Фуру ал-джаухарийа фи-л-асма ал-исна 'ашарийа и книги ад-Дурра ал-йатима фи ба'д фада'ил ас-сайида ал-'азима, написанной в 1164 (1750-1) году. Из других произведений сейида 'Афиф ад-Дина — ал-Каукаб ас-сакиб и комментарий к нему под названием Раф' ал-хаджиб 'ан ал-каукаб ас-сакиб. Ему принадлежат два дивана со стихами: ал-'Икд ал-муназзам (ала хуруф ал-му'джам и 'Икд ал-джавахир фи назм ал-мафахир. Шейху 'Афиф ад-Дину принадлежит также книга ал-Му'джам ал-ваджиз фи ахадис ан-наби ал-'азиз — да благословит его Аллах! — записи по ал-Джами'и и дополнения к ней, называемые Кунуз ал-хака'ик ва-л-бадр ал-мунир и состоящие из четырех частей. Их прокомментировал улем Сиди Мухаммад ал-Джаухари, который читал их на своих занятиях. Из других произведений Афиф ад-Дина — комментарий к выдающемуся Ибн Мушишу, который написан удивительным языком, имеется еще и Машарик ал-анвар фи-с-салат ва-с-салам 'ала-н-наби ал-мухтар. Сейид 'Афиф ад-Дин — да будет доволен им Аллах! — умер в этом году. (…)

Умер достойный и благочестивый шейх Ахмад ибн Йусуф аш-Шанавани ал-Мисри, шафиит, именуемый также Абу-л-'Изз, из школы писцов. Он известен также как хаджжи 770. По своей благородной матери /242/ Хаскийи — дочери Кади Челеби ибн Ахмада ал- 'Ираки — он один из потомков выдающегося Шихаб ад-Дина ал-'Ираки, погребенного в Шанаван ал-Гураф в ал-Мануфийи.

Аш-Шанавани усвоил Коран и совершенствовался в этом под руководством шейха ал-Мукри Хиджази ибн Ганнама — ученика аз-Зумайли. Аш-Шанавани занимался каллиграфией под началом шейха Ахмада ибн Исма'ила ал-Афкама, который выдал ему иджазу, когда он преуспел в этом деле. Его рукой сделано много списков Корана, книг большого объема, к том числе “Воскрешение наук о вере” ал-Газали, ал-Амсал ал-Майдани. Этим он принес пользу не одному поколению людей.

Вместе с тем аш-Шанавани слушал некоторых выдающихся шейхов: двух Шихаб ад-Динов — ал-Маллави, ал-Джаухари, и многое воспринял от них. Под конец [он посещал [374] занятия] аш-Шамса ал-Хифни, шейха Хасана ал-Мадабиги, Мухаммада ибн Ну'мана ат-Та'и, и они полюбили его.

В течение года аш-Шанавани жил в святых местах, а затем возвратился в Египет. Вместе со мной он часто посещал нашего шейха сейида Муртада — его занятия по хадисам. У него же он слушал ал-Бухари, Муслима — это полностью, большую часть аш-Шама'ил и приблизительно треть Сунан Абу Дауда, ат-Тирмизи, Саласийат ал-Бухари и Саласийат ад-Дарими, ал-Хилйа Абу На'има.

Аш-Шанавани был человеком хорошим, общительным. Он превосходно запоминал стихи и забавные истории. Как-то довелось услышать от него: “В Мекке человек из магрибинцев, имя которого я запамятовал, продекламировал мне стихи благочестивого ас-Субки, в которых прославляется имам ал-Газали него книга "Воскрешение" (…)

Шейха аш-Шанавани рано поразила слепота, но Аллах вознаградил его, отведя от него муки страданий и стенаний. Умер он 27 джумада I этого года (10.I.1793).

Умер имам, искусный законовед, знаток хадисов, марокканский ученый шейх Абу 'Абдаллах Мухаммад ибн ат-Талиб ибн Суда ал-Мурри ал-Фаси ат-Тауди.

Он родился в Фесе в 1128 (1715-6) году. Учился он у Абу 'Абдаллаха Мухаммада ибн 'Абд ас-Салама Баннани ан-Насири — автора комментариев на ал-Иктифа, аш-Шифа', Ламийу Ибн аз-Заккака 771 и другие тексты. Абу 'Абдаллах ат-Тауди учился и у Шихаба Ахмада ибн 'Абд ал-'Азиза ал-Хилали ас-Сиджилмаси, у них обоих он слушал ал-Муватта 772 и другие тексты.

Логику, догматику, богословие, тафсир и хадисы Абу 'Абдаллах изучал у аш-Шихаба Ахмада ибн Мубарака ас-Сиджилмаси ал-Ламати. У него Абу 'Абдаллах занимался больше всего. Еще при жизни ал-Ламати разрешил ему в своем присутствии вести занятия по ал-Бухари. Он очень любил [ученика], заботился о его процветании, выдвигал его перед другими слушателями.

Когда шейх умер от чумы в пятницу 19 джумада I -1155 (22.VII.1742) года, то многие хотели получить место при его гробнице, но лишь Абу 'Абдаллах ат-Тауди был удостоен этой чести, и все с этим согласились.

Он рассказывал, что однажды упомянул о желании отправиться в хадж, и сказал мне советчик шейха Сиди 'Абд ал-'Азиз ад-Даббаг то, о чем говорят люди: “Ты обязан нам, так не оставляй этот город, ты совершишь хадж, и мы дадим тебе тысячу динаров и тысячу мискалей 773, если это угодно [375] всевышнему!” Абу 'Абдаллах ат-Тауди сказал: “В свое время со мной поговорили относительно хаджа — вспомнили об этом, и я не беспокоился”.

Одним из шейхов, у которых занимался Абу 'Абдаллах ат-Тауди, был смиренный богослов, сочинитель Абу 'Абдаллах Мухаммад ибн Касим Джасус. Некоторое время он читал здесь тексты, в том числе Рисалу Ибн Абу Зайда 774, Мухтасар Халила, трижды прочитал с ним весь Коран /243/, изучая вместе с тем и комментарии. Абу 'Абдаллах ат-Тауди читал [у этого шейха] ал-Хукм, аш-Шама'ил, весь ас-Сахих, ничего не пропуская. Он читал Хафиза, ал-Мазхаб ал-фа-ких кади Абу-л-Бака Йа'иша Ибн Загави аш-Шавви 775, читал он у шейха и Раджаз Ибн 'Асима 777, Ламийу аз-Заккака и частью ас-Сахих.

[Этот его шейх] умер в 1150 (1737-8) году. Его жилище было расположено на окраине города, ночью сюда пробрались разбойники, он вступил, защищая своих женщин, в борьбу с теми и сам пал жертвой — да будет милостив к нему Аллах!

Среди тех, у кого обучался Абу 'Абдаллах ат-Тауди, — кади и муфтий общины Абу-л-'Аббас Ахмад ибн Ахмад аш-Шаддади ал-Хусни. С ним он читал ал-Мухтасар ал-Халили от начала и до ал-Вад'ийи или ал-'Арийи. Слушал он у него и некоторые тафсиры с самого начала. Среди [наставников Абу 'Абдаллаха] был богослов — подвижник кади Абу 'Абдаллах Мухаммад ибн Ахмад ат-Тамак — он читал с ним Рисалу Ибн Абу Зайда, Хукм, Тафсир — от начала до суры ан-Ниса [IV].

Из других, также обучавших шейха Абу Абдаллаха, [упомянем] имама, благочестивого подвижника Абу Мухаммад ибн Джаллуна. С ним он читал ал-'Аджуррумийу, дважды от начала до конца ал-Алфийу и ал-Мухтасар ал-Халила (от начала до клятвы). У шейха Абу 'Абдаллаха не было руководителя, который бы руководил им и направлял его совершенствование. [Этот] шейх был первым, кто еще до совершеннолетия Абу 'Абдаллаха взял это на себя. Бывало, что, поднимаясь после занятий, Абу 'Абдаллах оставался предоставленным самому себе, [шейх] не произносил ни слова.

Среди обучавших шейха Абу 'Абдаллаха в годы детства был и Абу 'Абдаллах Сиди Мухаммад ибн ал-Хасан ал-Джундуз. С ним он читал ал-Алфийу, и во время комментирования тот по памяти диктовал ему ал-Хаваши, Шурух ал-кафийа, Тасхил 778, ар-Рида 779, ал-Мугни, аш-Шавахид и все [376] другое, [необходимое] для совершенствования. Шейх читал с ним ас-Суллам, ат-Талхис. Когда уже близилось завершение [обучения], ему стало известно, что шейх Ибн Мубарак [также] собирается читать все это. Вместе со своей группой он отправился к тому, чтобы послушать и его занятия. И это воистину лучшее [проявление] беспристрастия и признания.

Среди наставников Абу 'Абдаллаха был и Абу-л-'Аббас Ахмад ибн 'Аллал ал-Ваджари. Он читал с ним ал-Алфийу, читанную им трижды. Читал он с ним кое-что из ат-Тасхила, ал-Мугни. Он упоминал ему некоторых шейхов из Ибн Хишама, так как тысячу раз читал ал-Алфийу. Кто-то из слушавших спросил: “Сколько раз ты читал ее?”. Он ответил: “Едва ли не сто с лишним раз, потому что эти десять шейхов [находили это] плодотворным для [получения] иджазы”. Шейх Абу 'Абдаллах получил [иджазу] от шейха Ахмада ибн 'Али 'Абд ал-Ваххаба ибн ал-Хаджжа ал-Фаси. Это произошло 9 джумада II 1003 (19.11.1595) года (Так в тексте — это явная опечатка).

Шейх Абу 'Абдаллах, совершая хадж, приезжал в Каир в [11]81 (1767-8) году, а возвратился сюда в 1183 (1769-70) году. Здесь он вел многолюдные занятия в мечети ал-Азхар — в магрибинском риваке, где он превосходно читал ал-Муватта.

На его занятиях среди присутствовавших бывало и большинство [каирских] улемов. Его чтение они находили прекрасным и полезным. Многие слушали, как он читал начало Кутуб ас-ситта, аш-Шама'ил, ал-Хукм и другое. Его наградили.

В Мекке шейх Абу 'Абдаллах встречался с Абу Зайдом 'Абд ар-Рахманом ибн Асламом ал-Йамани, с Абу Мухаммадом Хусайном ибн 'Абд аш-Шукуром — другом шейха 'Абдаллаха ал-Миргани; встречался с шейхом Ибрахимом аз-Замзами и другими. А в Медине он виделся с Абу 'Абдаллахом Мухаммадом ибн 'Абд ал-Каримом ас-Саманом, с Абу-л-Хасаном ас-Синди, 'Абдаллахом Джафаром ал-Хинди и другими. Они выдали ему иджазу и он, со своей стороны, [также] выдал им иджазы. [Потом] шейх Абу 'Абдаллах возвратился в Каир, где общался с такими выдающимися учеными, как ал-Джаухари, ас-Са'иди, Хасан ал-Джабар-ти, ат-Тахалави, сейид ал-'Идарус, шейх Мухаммад ал-Кур-ди, 'Иса ал-Баррави, ал-Байуми, ал-'Арийан и 'Атийа ал-Уджхури.

Шейха Абу 'Абдаллаха сопровождали его сыновья: [377] старший, Сиди Мухаммад, и младший, Сиди Абу Бакр, безусый юноша редкой красоты.

Абу 'Абдаллах часто приходил к шейху — моему отцу, у которого он занимался математикой.

Во время пребывания в Каире он оставлял упомянутых сыновей у нас. Вместе с ними в сопровождении шейха Салима ал-Кайрувани и шейха Ахмада ас-Суси мы поднимались на террасу и бодрствовали большую часть ночи, наблюдая за восходом, закатом и движением звезд к линии, где они скрываются. К шейху [моему отцу] мы обращались за разъяснением неясного, для понимания значения инонаправленного.

Сиди Мухаммад умер в Фесе /244/ в 1193 (1779) году. О нем написал его брат Сиди Абу Бакр, как это поведал он мне в словах, сказанных в 1205 (1790-1) году, приехав [в Каир], сопровождая караван паломников. (…)

Шейху Абу 'Абдаллаху принадлежат: комментарий в четырех томах к ал-Бухари; комментарий к аз-Зуркани; комментарий к ал-Халиду; два комментария к ал-Арба'ин ан-нававийа и к Манасик ал-хаджж 780; комментарий к ал-Джа-ми' Сиди Халила; комментарий к Тухфат Ибн 'Асима — о судейском деле и вынесении приговора; ал-Минхат ас-сабита фи-с-салат ал-фа'ита; Фатх ал-мута 'али фима йантазим мин-ху байт ал-мал. Его перу принадлежат [также] комментарий к Ибн Джузайу — комментатору 781; незавершенный комментарий к ал-Байдави; комментарий к ал-Машарик ас-Сагани 782 и стихи о женщинах (…)

… В 1203 (1788-9) году султан Марокко назначил шейха Абу 'Абдаллаха муфтием, и он неохотно принял это назначение. Обязанности муфтия он выполнял достойно. Руководство его было осторожным, охраняло порядок, в общем было совершенным.

Шейх Абу 'Абдаллах занимал главенствующее положение среди выдающихся людей своего времени, считался он весьма прославленным и высоко почитаемым и среди египтян. Он обладал внушительной внешностью, но величие преобладало над его красотой. Когда умер султан Марокко Мулай Мухаммад и между его сыновьями возникли разногласия и волнения, то знать и простонародье оказались единодушными в том, чтобы прибегнуть к мнению шейха Абу 'Абдаллаха. Последний избрал Мулая Сулаймана и привел его к присяге, обусловив, что тот будет править, следуя шариату и сунне 783 Мухаммада, установит торжество религии, отменит новшества, тиранию, не станет повышать налоги и не [378] будет совершать ничего запретного. Мулай Сулайман был избран единодушно и выполнял все это.

Шейх Абу 'Абдаллах жил, не переставая следовать благочестию, умер он в этом году. Его сын Абу Бакр последовал за ним, он умер в 1210 (1795-6) году.

Умер именитый имам, выдающийся проницательный ученый шейх Ахмад ибн Мухаммад ибн Джадаллах ибн Мухаммад ал-Ханани ал-Бурхани, маликит. Предок его именовался Абу Шуша. Его гробница у Умм Хунан в Гизе является местом паломничества.

Шейх Ахмад ибн Мухаммад [с юных лет] стремился к науке и [успешно] развивался. Он посещал занятия шейхов того времени, учился у сейида ал-Балиди. Занятия с ним в ал-Азхаре и в ал-Ашрафийе принесли шейху Ахмаду большую пользу. Он сблизился с сейидом, получил от него подробнейшую иджазу по его отрасли. Сейид ал-Балиди заботился о нем. Когда упомянутый шейх умер, то шейх Ахмад стал вместо него вести преподавание хадисов в мечети Хусайна. Люди собирались, чтобы послушать его, шли и те, кто посещал занятия его шейха: магрибинские купцы и другие. В благочестие шейха Ахмада уверовали, ему отовсюду стали присылать подношения, при нем давали обеты. Шейх Ахмад преподавал и в ал-Азхаре. Он часто посещал гробницы прославленных святых, проводя ночи в чтении Корана, в зикре. Вставал он всегда в последнюю треть ночи, направлялся в мечеть Хусайна, где в предрассветном сумраке совершал для общины раннюю молитву. Вера людей в него усилилась. Его возможности к добыванию мирских благ расширились, и он заботился об увеличении своего состояния. Закончил он приобретением большого дома поблизости от ал-Азхара. Дом этот расположен на улице Китама, теперь именуемой ал-'Айнийа. Шейх Ахмад переехал сюда и поселился. Каждую пятницу до восхода солнца он посещал кладбище ал-Муджавирин. /245/ В одну из пятниц он столкнулся здесь с сидящими в засаде бедуинами. Вознамерившись бежать, он из-за полноты свалился с мула, упал на бедро и расшиб его. Его перенесли в дом, и несколько месяцев он лечил себя, пока немного не поправился. Но болезни возобновились, и шейх Ахмад умер — да помилует его Аллах!

Видеть его мне приходилось лишь за чтением Корана или книги — да будет снисходительным к нему всевышний Аллах!

Умер выдающийся и даровитый ученый, благочестивый имам, успешно работавший в разных областях, — шейх [379] Мухаммад ибн Дауд ибн Сулайман ибн Ахмад ибн Хадр ал-Хирибтави, азхариот, маликит. Он усвоил Коран у своего отца, а [также] посещал занятия нашего шейха 'Али ал-'Адави ас-Са'иди и у него же закончил курс обучения. Он преуспевал в науках и превосходно писал прозой и стихами, приобретал ценные книги, числом больше им унаследованных от отца.

В многочисленных произведениях он прославлял пророка и род его. Ему принадлежит один из самых похвальных отзывов на Комментарий к Камусу нашего шейха сейида Мухаммада Муртада (…).

…Шейх Мухаммад ибн Дауд занимался своим делом и /246/ усердно вел занятая вплоть до смерти, последовавшей в этом году, — да будет милостив к нему Аллах!

Умер благочестивый подвижник, [человек] прекрасного образа жизни, сведущий, шейх Мухаммад ибн 'Абд ал-Ха-физ-эфенди Абу Закир ал-Халвати, ханифит. Сейидом Мустафой ал-Бакри и шейхом ал-Хифни он был посвящен [в орден ал-Халватийа]. Шейх Мухаммад ал-Халвати посещал занятия по законоведению ученого-шейха Мухаммада ад-Далджи и шейха Ахмада ал-Хамаки. Зрелости он достиг при ал-Иска-ти и ал-Мансури.

Шейх Мухаммад ал-Халвати никогда не был женат. В 1181 (1767-8) г. он лишился зрения. На протяжении двадцати одного года он жил в своем доме совсем один. Не было при нем ни родного, ни чужого человека, ни рабыни, ни раба, никого, кто бы обслуживал его. А жил он в довольно просторном доме, расположенном в ат-Таббане, дверь его всегда была открытой. И были у него и овцы и куры, гуси и утки, все, чему положено быть во дворе. Он сам давал им корм, поил водой. Сам готовил себе пищу, стирал одежду. Люди о нем говорили, что ему служат джинны, и не помогали ему. Он был одним из тех, кто сведущ в сокровенном.

Шейха Мухаммада ал-Халвати посещало много учеников, с которыми он занимался. Они воспринимали от него его обширные познания во многих науках, в которых он был сведущ. Он вполне был подготовлен к ответу на любой вопрос.

У шейха Мухаммада ал-Халвати было много кошек. Он узнавал каждую из них, /247/ называл их по кличкам, по цвету шерсти, рассказывал о происхождении каждой из них: это-де такая-то кошка, дочь такой-то, она такого-то цвета и так далее. [380]

Шейх Мухаммад ал-Халвати умер — да будет милостив к нему всевышний Аллах! — в месяце шаввале этого года (12.V. — 9.VI.1793).

[В этом же году умер] выдающийся проницательный ученый, много путешествовавший, престарелый шейх Мустафа ал-Мархуми, шафиит. Родился он в Махаллат ал-Мархуми в ал-Мануфийи. Здесь он отлично усвоил Коран. Затем он приехал в Каир, где изучал тексты. Богословию Мустафа ал-Мархуми обучался у выдающихся шейхов, таких, как ад-Дафри, ал-Мадабиги, у шейха 'Али Каитбея, у ал-Маллави, у ал-Хифни и других. Шейх Мустафа совершенствовался в науках традиционных и умозрительных. В ал-Азхаре и в мечети Азбак он вел занятия, которые были очень полезны слушателям. Шейх Мустафа бывал в доме многих знатных лиц, они его любили, оказывали ему почет. Здесь ценили его способность рассказывать забавные истории, его умение цитировать в подходящий момент стихи. Собеседник не скучал с ним из-за его остроумия.

Шейх Мустафа ал-Мархуми умер в этом году — да будет милостив к нему Аллах!

Умер выдающийся законовед, знающий грамматист, искусный и красноречивый мастер спора шейх 'Али по прозвищу ат-Таххан ал-Азхари ал-Мисри. Он слушал шейхов своего времени, посещал занятия шейхов ал-Маллави и ал-Джаухари и был помощником на занятиях у последнего. У него же он закончил курс. Он проводил занятия по книгам и повторные занятия без чтения.

Шейха 'Али большей частью одолевала скука, он был склонен к праздности и не воздерживался от каких бы то ни было земных благ — он добивался всего.

У него были превосходные способности и к прозе, и к поэзии. Ему принадлежат стихи по фикху, логике, стихотворные произведения, посвященные ат-Таухид кубра ва сугра 784, сочинения в стихах по метрике и риторике, стихотворные произведения по медицине. Он — автор двух сборников, посвященных подражанию ал-Ламийе Ибн ал-Варди, большой и малой 786, а также комментария к Шарху ал-Маллави на ас-Самаркандийу.

Шейх 'Али умер в конце ша'бана этого года (25.III. — 22.IV.1792).

Умер высокообразованный имам, выдающийся и именитый ученый шейх Йусуф ибн 'Абдаллах ибн Мансур ас-Санбулавини по прозвищу Рузза, шафиит.

Законоведению он обучался в своем городе у шейха Ахмада [381] Рузза, затем посещал занятия шейха ал-Хифни, шейха ал-Баррави, шейха 'Атийи, шейха ас-Са'иди и других шейхов. Он преуспевал в занятиях, посещал чтения. Шейх Йусуф был человеком знатного происхождения, скромным, спокойным. Лоб его был красивой формы. Он довольствовался своим положением и, не в пример другим, не вникал в мирские дела, не заботился об украшении себя одеждами; для верховой езды, когда по временам этого требовали некоторые дела и возникала в этом необходимость, он пользовался лишь ослом. Так он жил, пока не заболел. Умер он в этом году — да будет милостив к нему всевышний Аллах!

Умер выдающийся ученый, красноречивый шейх 'Абд ар-Рахман ибн 'Али — сын великого имама 'Абд ар-Ра'уфа ал-Башбиши. Он вырос под наблюдением своего отца. Усвоив Коран, он посещал [занятия] шейхов. Совершенствовался он по шафиитскому учению, которое исповедовали его отец и дед. Шейх 'Абд ар-Рахман встречался с шейхом, моим отцом, регулярно посещал его занятия по учению Абу Ханифы, он многое усвоил по этому толку и по математике. Мне — тогда еще ребенку — он читал немного Коран и обучал азбуке.

По легкомыслию шейх 'Абд ар-Рахман стал последователем учения Абу Ханифы, перешел в ханифиты. Он сообщил об этом моему отцу, полагая, что обрадует его. Но отец упрекнул его за этот поступок. Я слышал, как мой отец сказал ему:

Если человек уберег свою честь от позора,

то всякая одежда, какую бы ни надел он, хороша.

С этого времени шейх 'Абд ар-Рахман упал в глазах [моего отца]. Произошло это [уже] после смерти отца шейха 'Абд ар-Рахмана в 1187 (1773-4) году. Положение его ухудшилось, и рассудок помрачился.

К концу жизни шейх 'Абд ар-Рахман уехал в Дамиетту. На время он стал там муфтием ханифитов. Дела его продвинулись, там оказалось подходящее ему свободное место. Затем по своим делам он решил приехать в Каир, пожелал продать свой дом, чтобы эти средства потратить на свое дело, но не нашлось покупателя, который бы дал желаемую сумму.

Был он человеком хорошим и считался знающим, /248/ приносящим пользу. Был он сведущим, обладал здравым смыслом и, возможно, умел творить некоторые чудеса. Был он причастен к разного рода необыкновенным искусствам и [382] считался удачливым. Он сам как-то продекламировал мне бейт, которым прославлял кади порта по имени Мухаммад Насари, и вот текст этого бейта. (…)

Шейх 'Абд ар-Рахман умер в этом году. Смерть наступила, когда он сидел один.

Умер также святой человек сейид 'Али ал-Бакри. Многие годы своей жизни он провел в лишениях. Совершенно голым он ходил по улицам, что-то бессвязно выкрикивая. В руках он держал огромный посох, с которым никогда не расставался. Об этом человеке я уже упоминал, [так же как] и о женщине, постоянно следовавшей за ним. Она была известна под именем шейхи Амуны. Сейид 'Али ал-Бакри брил бороду. У него был брат, который был честным человеком и опекал сейида, запрещал ему расхаживать по улицам и одевал его.

Люди стремились к сейиду 'Али ал-Бакри, и он изрекал свои предсказания о грядущем, упоминал о свершаемых чудесах. Люди стекались к нему отовсюду и, согласно традиции, приносили ему дары, давали обеты. Они толпились вокруг 'Али ал-Бакри, в особенности женщины. Его брат этим пользовался для своего обогащения. Он держал 'Али ал-Бакри при себе в клетушке и запретил ему брить бороду — она стала очень длинной и пышной. Сейид Али ал-Бакри очень располнел, разжирел из-за избыточной еды и пребывания в покое, тогда как до этого он был очень истощен и всегда ходил голым. Раньше он проводил часть ночи без крова [где-нибудь] в переулке и едва не умирал от голода зимой и летом. Брат же нанял слугу для обслуживания и наблюдения за ним. Сейид 'Али ал-Бакри не переставал разговаривать с самим собой, речь его была путанной, он то смеялся, то выкрикивал ругательства и оскорбления. Случалось, что кое-какие произносимые им слова воспринимались как ответы на вопросы, задававшиеся ему кем-либо из его посетителей, и считались вещими, соответствовавшими тому, что владело их душами. Сердца их успокаивались, они воспринимали это как откровение, полагая, что сказанное им сбудется, что ум его поглощен наблюдением за их состоянием.

Причиной тому, что сейид 'Али носил имя ал-Бакри, было то, что он жил у небольшого рынка ал-Бакри. К бакритам же он не имел никакого отношения. Так он и существовал, пока не умер в этом году. Похоронили его в мечети аш-Шараиби, поблизости от мечети ар-Рава'и. Хоронили его при большом стечении народа. Над гробницей, ставшей местом [383] паломничества, устроили павильон. Брат сейида 'Али умер приблизительно на два года позже.

В определенное время по ночам у места погребения ал-Бакри люди собираются для совершения зикра. Здесь толпятся женщины вперемежку с мужчинами.

Умер весьма именитый, образованный человек, почтенный Мустафа ибн Садик-эфенди ал-Лазуджи, ханифит. Родился он в 1174 (1760-1) году и рос, опекаемый своим отцом. В детстве он воспринял Коран и некоторые тексты, а также усовершенствовался в турецком языке, [усвоил] барджали 787 и формулы обрядности. У отца он обучался законоведению и грамматике, а затем обучался у шейхов. Его приблизил к себе шейх Мухаммад ал-Фарамави. Под его руководством Мустафа ибн Садик усвоил синтаксис, Мухтасар ас-Са'да и другие тексты, изучавшиеся в риваке ал-Джабарти в ал-Азхаре.

Мустафа ибн Садик вел занятия турецким языком со слушателями ривака и читал проповеди в мечети ал-Му'айади — и это задолго до возмужания. Он был человеком красивой внешности, белокожим. Его проповеди и занятия привлекали многих слушателей, как арабов, так и турок, как эмиров, так и военных. Вел он занятия и читал проповеди как по-арабски, так и по-турецки с большим искусством и красноречием. Среди слушателей был и 'Али Ага — ага мустах-фазан, который слушал проповеди Мустафы ибн Садика, был очень привязан к нему и часто посещал его. Тот, со своей стороны, [также] бывал в доме 'Али Аги.

/249/ В то время отец Мустафы ведал вакфом Искандера и был шейхом такийи у Баб ал-Харк, на деле же управлением вакфа занимался сын. Осуществив однажды подсчет сборов распорядителя вакфа шейха Ахмада ас-Суфта, Мустафа ибн Садик востребовал задержанные этим шейхом суммы. Тот не внес их. Тогда Мустафа ибн Садик настроил против него упомянутого 'Али Агу. Последний потребовал к себе должника, и его привязали к окошку одного из общественных водоемов у Баб ал-Харк. В таком положении он простоял в течение всего дня на виду у публики, собравшейся сюда, чтобы поглазеть на него. Затем его отпустили.

Престиж Мустафы ибн Садика в глазах людей вырос, он еще больше стал вхож в дома эмиров, те полюбили его, оказывали ему почет, еще больше сблизились с ним из-за общности происхождения.

После смерти шейха [турецкого] ривака Мустафы-эфенди Мустафа ибн Садик осмелился выставить свою кандидатуру на этот пост. Он явился к Мурад-бею, который облачил [384] его в почетную одежду шейха ривака. Но слушатели из-за его молодости не захотели, чтобы Мустафа ибн Садик был им. Собравшись, они отправились к Мурад-бею заявить об этом. Встретил их Мурад-бей плохо, он изгнал их. Возвратились они огорченными и притихшими. А Мустафа ибн Садик продолжал выполнять свои обязанности. Ежедневно он являлся в ривак, проводил занятия [со слушателями], так же как делал это до того, как приобрел известность и стал знатным.

Мустафа ибн Садик занимал большой дом на улице ат-Табана, являвшийся вакфом турецкого ривака. Он часто устраивал празднества, на которые приглашал эмиров и высокопоставленных лиц и одаривал их. Мустафа Ага ал-Вакил, который пировал у него, способствовал ему в делах. Он сделал представление Порте в пользу Мустафы ибн Садика, и ему установили ежедневную пенсию в размере ста пятидесяти пара, которые он получал от монетного двора. Положение Мустафы ибн Садика улучшилось, возможности его во многом расширились. В 1204 (1789-90) году умер его отец. Он был корыстолюбивым и оставил сыну большое состояние, которое тот на протяжении всей своей жизни старался увеличить. Мустафа-эфенди был остер на язык, любил злословить по адресу ближних. В бытность Хасан-паши в Египте, когда тот однажды посетил мечеть Хусайна и находился в обществе шейха ас-Садат и шейха ал-Бакри, к ним подошел Мустафа-эфенди, но посидел недолго. Хасан-паша спросил о нем, и шейх ас-Садат осведомил его, рассказав при этом о злоязычии Мустафы ибн Садика и о его пристрастии злословить по адресу ближних. Хасан-паша приказал сослать Мустафу-эфенди. Его встревоженный отец отправился к Хасан-паше, переговорил с ним, и Хасан-паша, смягчившись, проявил милосердие к его старости и распорядился возвратить ему сына. Мустафа-эфенди так хитро стремился снискать благорасположение Хасан-паши, что тот даже побывал у него в доме, и между ними завязалась дружба. Мустафа ибн Садик стал сопровождающим Хасан-паши. Жизнь у него была бурной, престиж увеличивался, но смерть сразила его в этом году в расцвете молодости.

Умер также уважаемый и почтенный шейх Ахмад — сын выдающегося ученого имама Салима ан-Нафрави, маликит. Вырос он под опекой отца, в полном благоденствии и благополучии. После смерти отца шейху Ахмаду покровительствовал шейх 'Абдаллах аш-Шубрави, он обеспечил ему положение, которое занимал его покойный отец: шейх Ахмад [385] продолжал вести занятия отца. Аш-Шубрави приказал всем своим слушателям посещать эти занятия. В числе учащихся наиболее выдающимся был 'Али ас-Са'иди. Этот последний был самым лучшим учеником отца шейха Ахмада, он и имел наибольшие основания, чтобы заменить учителя и занять освободившееся после его смерти место, но шейх аш-Шубрави воспротивился этому и отдал этот пост сыну покойного, несмотря на недостаточную одаренность последнего и присущие ему недостатки речи. Шейх 'Али ас-Са'иди на многие годы затаил в сердце неприязнь к сопернику. Шейх Ахмад был человеком хитрым и коварным, во все вмешивался и распоряжался. Он обзавелся помощниками, приобрел известность. У него бывали эмиры и знатные люди.

Когда упрочилось дело 'Али-бея, то он стал заботиться о правах и положении шейха Ахмада. 'Али-бей представлял ему все, чего тот добивался, принимал его посредничество, был щедр к нему. Он даже посещал шейха Ахмада в его доме в Гизе. Когда же 'Али-бей умер и власть перешла к Мухаммад-бею, то последний стал покровительствовать шейху 'Али ас-Са'иди, стал прислушиваться к его словам. Сейид Мухаммад Бадави ибн Фатих ал-Кабани — мубашир мечети ал-Хусайна, знал о /250/ скрытой антипатии шейха ас-Са'иди к шейху Ахмаду, улучив время, доставил шейха ас-Са 'иди к эмиру и открыл прошлое. Он переговорил с Мухаммад-беем о правах шейха ас-Са'иди и о том, что ему пришлось перенести от шейха Ахмада. Содействуя ас-Са'иди, шейх упомянул о дурных поступках шейха Ахмада, перечислил незаконно присвоенные им посты, вакфы, которые тот взял в свои руки и разорил. Все это вызвало гнев эмира — он лишил шейха Ахмада должностей и раздал их тем, кто должен был занимать их. Опала шейха Ахмада послужила сигналом к тому, что на него обрушились многочисленные жалобы. Его лишили имущества. Осмелились выступить против него низкие, и посягнули на него презренные. Его дом в Гизе разрушили, так как при сооружении его шейх Ахмад захватил часть проезжей дороги. Шейх Ахмад впал в безвестность, так и продолжалась его жизнь, пока он не умер в этом году. Да простит его Аллах и да будет милостив к нему!

\

Год тысяча двести восьмой

(9.VIII. 1793 — 28.VII. 1794)

В этом году 16 мухаррама (24.VIII.1793), соответствующего 18 мисра по коптскому календарю, Нил достиг своего высшего уровня. Солнце вступило в созвездие Девы. [386]

В этом году упали цены на зерно. Сбор с каждого феддана превысил в пять раз обычный урожай. Нил оросил все земли. Это произошло благодаря тому, что люди уделили много внимания очистке каналов и ремонту дамб.

В первые дни месяца сафара (8.IX. — 6.Х.1793) приехал капуджи Порты, чтобы востребовать [причитающиеся] по соглашению суммы хулвана. Капуджи отвели один из домов, одарили подарками и выделили ему суммы на расходы.

Вот основные важнейшие события этого года. С огромным нетерпением ожидали чауша с вестями о возвращении паломников, но гонец не приехал. Ибрахим-бей направил посланца верхом на быстроногом верблюде, чтобы разузнать о караване. Этот человек возвратился 23 сафара (31.VIII.1793). Он сообщил, что бедуины, собравшись со всех сторон, окружили паломников неподалеку от пещер Ша'иба 788. Они ограбили их, разбили и сожгли махмал, истребили большую часть лаломвиков, включая и магрибинцев. Бедуины захватили скарб паломников, их животных, отобрали все, что было у них. Амир ал-хаджжа ранили тремя пулями. В течение трех дней не было известно, что с ним сталось, а после этого бедуины доставили его в тяжелейшем состоянии и голым. Бедуины захватили также всех женщин со всеми их украшениями. Уцелевших паломников держали в заточении в порту Акаба. Их оставили без пищи и воды. Эти известия ввергли людей в скорбь и печаль. В эту ночь люди так горевали, как никогда.

Мухаммад-бея ал-Алфи и 'Осман-бея ал-Ашкара назначили для того, чтобы те отправились [выручать оставшихся в живых паломников]. Из Каира они уехали в среду 27 сафара. Члены их свиты в этот день силой отнимали верблюдов, мулов и ослов у повстречавшихся им людей. У водоносов они отнимали бурдюки для воды. Они разграбили хлебопекарни, забрали в лавках все продукты питания, которые только могли найти.

В день отправки [отряда] в Каир вступила какая-то группа паломников. Они были в весьма плачевном состоянии: голые, голодные и измученные.

Отряды [ал-Алфи и ал-Ашкара], прибывшие в Нахл 789, встретили здесь остальных паломников, находившихся в подобном же положении, что и первая группа. Стало известно, что амир ал-хаджж отправился в Газу в сопровождении группы паломников и что он послал запросить покровительства. [387]

В этом году паломники не посетили Медины. Сумма в тридцать две тысячи реалов, предназначавшаяся для Медины, была переслана с бедуинами Харб и была утрачена в развернувшихся событиях. Говорили, что ярмарка этого года была грандиозной — такой не бывало с давних пор.

В понедельник 1 раби' I (7.X.1793) оставшиеся в живых паломники вошли в Каир. Они были в таком же состоянии, что и [группа паломников], вступившая в город до этого.

Во вторник утром в крепости устроили диван. Собравшимся здесь эмирам, начальникам оджаков, шейхам зачитали указ, доставленный уже упоминавшимся агой /251/ Порты. Этим указом предписывалось переслать [в Стамбул] суммы хулвана и ал-хазины 790, а это составляет девять тысяч четыреста кошельков и тысячу сорок пять пара. Надлежало незамедлительно вручить эти суммы аге, посланному Портой с настоящим фирманом.

В тот же день от жены амир ал-хаджжа потребовали сумму в тридцать тысяч реалов. Направились также в дом Хасана Кашифа ал-Ми'мара, чтобы забрать оттуда зерно и прочее имущество. Хасан Кашиф был убит в битве с бедуинами, напавшими на караван паломников. Вдову этого человека насильно обручили с одним из мамлюков Мурад-бея. Эта женщина — дочь 'Али Аги ал-Ми'мара. Она очень любила своего мужа и направила людей, которые доставили бы в гробу останки мужа из его могилы,

В тот же день эмиры стали вводить новое обложение для погашения востребованных [Портой] сумм. Установили [три категории]: высшей положено вносить по четыреста реалов, средней — по триста реалов, а низшей — по сто пятьдесят реалов. Составили бумаги с предписанием мултазимам о взыскании этих сумм.

В четверг Хасан — катхода Аййуб-бея — уехал в Газу с аманом для 'Осман-бея, чтобы тот смог выехать оттуда. В этот же день доставили останки Хасана Кашифа ал-Ми'мара.

20 джумада I (24.XII.1793) 'Осман-бей Топал ал-Исма'или — амир ал-хаджж въехал в свой дом. В тот же день великий везир Йусуф-паша, направлявшийся в Хиджаз, прибыл в Александрию. Эмиры позаботились о встрече его. Они послали дары, составили [для него] дворец Каср ал-'Айни. Йусуф-паша приехал в Каир и обосновался в Каср ал-'Айни. Ему прислали подношения и угощения, затем к нему явилось много посетителей для приветствия. [388]

Великий везир облачил в ценные одежды почета Ибрахим-бея и Мурад-бея, а также подарил каждому из них по богато оседланному коню.

Спустя два дня, чтобы приветствовать великого везира, спустился из цитадели паша Египта, а затем он возвратился. В качестве охраняющего к великому везиру приставили 'Абд ар-Рахман-бея ал-Ибрахими, который вселился во дворец, расположенный напротив Каср ал-'Айни. Возникло много разного рода предположений по поводу этого приезда великого везира.

В воскресенье 3 джумада II (6.I.1794) Йусуф-паша по приглашению паши Египта поднялся в крепость. Он оставался здесь до послеполудня, а затем, сопровождаемый большим торжественным кортежем, возвратился в Каср ал-'Айни.

Мурад-бей и Ибрахим-бей направили каждый со своим катходой дары Йусуф-паше. Они состояли из пятисот ардаббов пшеницы, ста ардаббов риса в мешках, а также из индийских тканей разных сортов и всего прочего.

Великий везир провел в Каср ал-'Айни еще несколько дней. За это время ему подготовили барки в Суэце. В середине джумада II великий везир отправился в Суэц, чтобы оттуда уехать Красным морем в Джидду.

И завершился этот год вместе со своими событиями, и начался следующий год.

Вот кто умер из числа знатных людей и тех, кто широко известен. Умер человек, редкий для своего времени, украшение эпохи, воплощение бесподобно составленного ожерелья благородства, душа Египта, тот, в ком были олицетворены добродетели и лучшие качества родовитости, кто с ранних лет был облачен [в тогу] образованности и кто с юности стал пользоваться славой, не умаляя славу своих предков, тот, кто был отмечен знатностью происхождения; прославленный своими действиями, даровитый и мудрый сейид Мухаммад-эфенди ал-Бакри ас-Сиддики — глава руководящей фамилии бакритов и накиб ал-ашраф Каира. Эти посты он унаследовал от своего отца, он занимал их, выполняя свои обязанности с честью. Своим поведением он уподобился властителям. Его великодушие превосходило море, оно не знало предела, а речь его была столь искусной, что приводила в восхищение сердца. В довершение сейид Мухаммад-эфенди был человеком красивой внешности, привлекавшей к нему взгляды, вызывавшей волнение, переполнявшее [сердца] через край. В покойном воплотились /252/ все совершенства, и никого [389] нельзя привести в пример, кто мог бы с ним состязаться. Он так широко известен, что нет нужды излагать его деяния — они запечатлелись в свитках его времени, испытывавшем на себе его влияние. Сейид ал-Бакри был всегда любим, вплоть до того времени, когда солнце его жизни стало клониться к закату. Оно скрылось после того, как сияло восходящим блаженством и он срывал розы юности. И покатились слезы любивших его. Сейид ал-Бакри умер в пятницу ночью 18 раби' II (23.XI.1793). При большом стечении народа погребальная процессия отправилась из его дома в ал-Азхар, где совершили моление над усопшим. Похоронили сейида ал-Бакри по соседству с его предками [на кладбище] имама аш-Шафи'и — да будет им доволен Аллах! В общем с ним ушла целая эпоха.

После его смерти двоюродный брат по материнской линии Сиди шейх Халил-эфенди наследовал сейиду ал-Бакри в качестве главы рода бакритов, а сейид 'Омар-эфенди ал-Асйути — в качестве накиб ал-ашрафа.

Умер также весьма выдающийся ученый, цветущий сад литературы, вобравший в себя непревзойденные достоинства, метеор бриллиантовой добротности, великий имам шейх Ахмад ибн Муса ибн Дауд Абу Салах ал- 'Аруси ал-Азхари, шафиит.

Родился он в 1133 (1720-1) году. Поступив в ал-Азхар, он учился у шейха Ахмада ал-Маллави, изучал у него в мечети Хусайна ас-Сахих. У шейха 'Абдаллаха аш-Шубрави ал-'Аруси изучал [также] ас-Сахих, ал-Джалалайн, ал-Байдави, у сейида ал-Балиди он изучал ал-Ашрафийу ал-Байдави. У Шамса ал-Хифни он изучал ас-Сахих вместе с комментарием на него ал-Касталани, Мухтасар Ибн Абу Джамра 791, аш-Шама'ил, [комментарий] Ибн Хаджара на ал-Арба'ин и Джами' ас-сагир. Законоведение он изучал у шейха аш-Шубрави, у ал-'Азизи, ал-Хифни, у шейха 'Али Каитбея ал-Ат-фихи, шейха Хасана ал-Мадабиги, шейха 'Исы ал-Баррави и у шейха Атийи ал-Уджхури.

По другим наукам ал-'Аруси занимался у 'Али ас-Са'иди. Последнего он посещал на протяжении многих лет, он стал его помощником на занятиях. Ал-'Аруси слушал у него ас-Сахих в мечети Мирзы в Булаке. У шейха Ибн ат-Тайиба, когда тот по пути в Турцию был проездом в Каире, ал-'Аруси слушал аш-Шама'ил.

Он посещал занятия шейха Йусуфа ал-Хифни, шейха Ибрахима ал-Халаби, Ибрахима ибн Мухаммада ад-Далджи. Он занимался и с шейхом — моим отцом, у которого он [390] изучал математику — алгебру, читал с ним Китаб ар-рака'ик Сибта и Каулали 792.

Кругозор и осведомленность ал-'Аруси расширились, он обрел способность выносить решения, научился довольствоваться малым. Он воспринял зикр и тарикат у сейида Мустафы ал-Бакри, который посвятил его в свой орден, его он посещал часто. Затем шейх ал-'Аруси познакомился с прославленным в то время шейхом Ахмадом ал-'Арийаном, который полюбил его. Он бывал у него часто, тот заботился о нем. Шейх ал-'Арийан отдал ему в жены свою дочь. Он предвещал шейху ал-'Аруси, что тот займет высокое положение шейха ал-Азхара. Это предсказание сбылось вскоре после смерти шейха ал-'Арийана. Когда умер шейх Ахмад ад-Даманхури, то вспыхнули разногласия по поводу назначения [нового] шейха мечети ал-Азхар, но появилось знамение, указывающее на шейха ал-'Аруси. Собрались у усыпальницы имама аш-Шафи'и — да будет доволен им Аллах! — и, как это следует из предыдущего изложения, избрали шейха ал-'Аруси благодаря великому предзнаменованию.

Шейх ал-'Аруси вполне соответствовал своему назначению: он осуществлял согласованное руководство, продолжал вести преподавание, приносил пользу.

На этом высоком посту он не переставал заботиться обо мне, ничтожном, во имя старой дружбы и прочной привязанности [к моему отцу]. Много я слышал о приносимой им пользе. Сам я посещал его занятия по ал-Мугни Ибн Хишама, [они отличались] совершенством, занятия по комментариям ал-Джалала ал-Махалли к Джам' ал-джавами', к ал-Мутав-вал 'Исама, к ас-Самаркандийе, [а также занятия] по комментарию к Рисалат ал-вад', комментарию к ал-Варакат 793 и многим другим [текстам].

Шейх ал-'Аруси был красивым человеком тонкой души, скромным, любезным и высокообразованным. В беседе он высказывал мысли, подобные жемчугу. Когда я встречался /253/ с ним, то это была встреча с добротой, оживлявшей и приносившей облегчение.

Шейх ал-'Аруси прославлен в звонких касыдах поэтами-современниками. (…)

/254/ Шейх ал-'Аруси широко известен как поэт и как про заик, но нет нужды упоминать здесь обо всем этом полностью. Однажды я слышал, как он сказал: “С появлением шейха Касима — литератора, [обладающего исключительным] даром слова, — я перестал писать стихи”.

Весь остаток своей жизни он продолжал вести обучение, [391] и достоинства его сказывались на его слушателях. Так продолжалось до тех пор, пока смерть не настигла его и всевышний Аллах призвал его к себе. Шейх ал-'Аруси умер 21 ша'бана (24.III.1794). Моление над ним совершили в ал-Азхаре при огромном стечении народа, а похоронили его рядом с его тестем — шейхом ал-'Арийаном — да будет Аллах милостив к ним обоим!

Среди сочинений шейха ал-'Аруси комментарий в стихотворной форме на Назм ат-танвир фи искат ат-тадбир шейха ал-Маллави 794, исследование комментария, выполненного также шейхом ал-Маллави к ас-Самаркандийе, и многое другое.

Шейх ал-'Аруси оставил четырех детей, все они высокообразованные и очень способные. Один из них — шейх Шамс ад-Дин Мухаммад, заменивший в преподавании в ал-Азхаре своего отца, — одаренный выдающийся ученый, человек проницательного и тонкого ума; брат Шамс ад-Дина сейида Мухаммада — Шихаб ад-Дин сейид Ахмад — образованнейший, талантливый ученый; сейид 'Абд ар-Рахман — способный, умный, проницательный, даровитый; сейид Мустафа — образованный, благочестивый и разумный — да будет с ними благословение божие!

Наш друг, ученый острого ума сейид Исма'ил ал-Вахби, известный по прозвищу ал-Хашшаб, написал стихи, в которых оплакивал смерть шейха ал-'Аруси, — да будет милостив к нему Аллах! (…)

Умер также крупный высокопоставленный купец, /255/ исполненный достоинств, высокочтимый Сиди ал-Хаджж Махмуд ибн Мухаррам. Его отец, уроженец ал-Файйума, переехал в Каир, чтобы вести здесь торговлю. Он часто ездил в Хиджаз, и судьба была благосклонна к нему. Сын его Махмуд рос в роскоши и благоденствии. Когда Сиди ал-Хаджж вырос, достиг совершеннолетия, стал общаться с людьми, он превратился в компаньона [отца]. Он покупал и продавал, проявив себя даровитым в торговом деле, преуспевал в этом. В его руках пыль превращалась в золото. Его отец отстранился от дел, передав сыну управление ими. Торговля разрослась, его имя, честность получили широкую известность в Египте, Сирии, Турции и Хиджазе — он стал доверенным лицом купцов этих стран. Эмиры Египта полюбили его, он стал вхож к ним. Они высоко ценили его ум, скромность, образ действий, проницательность, спокойствие, тактичность, любезность, вежливость, честность в солидных делах.

Сиди ал-Хаджж построил для себя обширный дом, который обставил художественными [392] произведениями-диковинками. Он возвел здесь огромный, великолепный зал с очень красивой передней комнатой. Зал с двух сторон окружен прекрасным садом.

Он женил своего сына Сиди Ахмада, живущего и поныне. Сиди ал-Хаджж устроил превосходную свадьбу, на которую пригласил всех знатных, влиятельных лиц города и купцов. На свадьбе важничали беспредельно.

По соседству со своим домом и поблизости от тюрьмы Рахба Сиди ал-Хаджж построил мечеть необычной красоты и великолепия. Для поддержания этой мечети он учредил вакф в некоторых местах, установил оплачиваемые должности и преподавание.

В общем это был хороший человек, скромный, добродетельный, хорошего нрава. Он совершил в этом году хадж через Красное море, а возвращался с паломниками сушей под началом 'Осман-бея аш-Шаркави. Случайно задул сирокко, отчего Сиди ал-Хаджж и умер. Он похоронен в ал-Хайуфе. И не осталось в его области подобного ему — да будет милостив к нему Аллах! Сиди ал-Хаджж воспет в выдающихся стихах шейха Мустафы ас-Савви. (…) Умер также Хасан Кашиф ал-Ми'мар /257/. Он был мамлюком Мухаммад-бея. Еще с детства он был отдан 'Али Аге ал-Ми'мару, воспитавшему его и введшему его в курс дел. 'Али Ага женил его на своей дочери, устроил им свадебные пиры. После смерти своего патрона Хасан Кашиф завладел всем его состоянием, наложив свою руку на все имевшее отношение к умершему, на его поместья. Хасан Кашиф продолжил дело своего патрона [в качестве] мултази-ма и эмира-мухаммадита, так как по происхождению своему он — мамлюк Мухаммад-бея и принадлежал к его хушда-шийе. Хасан Кашиф был разумным руководителем, умевшим справляться с волнениями. Был он человеком красивой внешности, с широко расставленными черными глазами. Когда он отправился в этом году в хадж и на паломников напали бедуины, то он сражался с ними и был убит, пав мучеником. Он был похоронен в пещерах Ша'иба. Все его имущество и багаж были разграблены. Его жена, дочь 'Али Аги, очень скорбела о нем. Она послала разыскивать его труп, который доставили в Каир и похоронили на кладбише рядом с отцом его жены. Последняя отныне стала женой Сулайман-бея ал-Муради.

Умер также эмир Шахин-бей ал-Хасани. Выше описано, как он приехал в Каир в качестве заложника и поселился поблизости от ал-Муски. Шахин-бей был мамлюком [393] Хасан-бея ал-Джиддави, который возвел его в ранг эмира при Хасан-паше. Жить он стал в доме Мустафы-бея старшего у Биркат ал-Фил, в прошлом именовавшимся Шакрфур, и стал влиятельным эмиром.

После смерти Исма'ил-бея и всего происшедшего с мухаммадитами, Шахин-бей приехал в Каир в свите 'Осман-бея аш-Шаркави. Его патрон направил своим заложником, и он остался в Каире. Он умер после рассказа о корне прекрасного цветка, растущего в садах, с плодом вроде черного паслена. Во время празднеств и свадеб гроздьями его окрашивают ложе, воду светильников. Кто же отведает его хоть немного, того очень сильно прослабит. Но об этом не упомянул бедняга, [поведавший об этом цветке], а может быть, он и не знал этого. Шахин-бей послал в. сад за этим растением и поел его. Оно вызвало у него сильнейший понос, он потерял сознание и умер. Действие этого растения снимается соком кислого лимона, [понос] приостанавливается, и человек приходит в себя, как будто с ним ничего не произошло.

В Верхнем Египте умер эмир Ахмад-бей ал-Вали. Он также из мамлюков Хасан-бея ал-Джиддави — выше уже упоминалось о нем и о его столкновении с населением [квартала] ал-Хусайнийа, когда он был вали [Каира].

Год тысяча двести девятый

(29.VII.1794 — 17.VII.1795)

В течение этого года не произошло никаких событий, за исключением произвола, совершаемого эмирами. Мурад-бей обосновался в Гизе и захватил большую часть земель этой провинции, выплачивая иногда незначительную часть их стоимости, а чаще всего отнимая землю силой или же выменивая на другие свои поместья. Салих Ага построил себе дом рядом с домом Мурад-бея и заселил его, переехав сюда со своим гаремом, чтобы быть /258/ поблизости от Мурад-бея.

27 мухаррама (24.VIII.1794), соответствующего 20 мисра по коптскому календарю, Нил достиг своего высокого уровня: в присутствии паши и эмиров утром открыли плотину, и воды потекли в канал.

В месяце сафаре сообщили о прибытии в Александрию Салих-паши, [вновь назначенного] вали Египта. Мухаммад-паша подготовился к отъезду и отправился в Александрию.

20 раби' I (15.X.1794) Салих-паша приехал в Каир и поднялся в крепость. [394]

К концу месяца (из Стамбула) было получено сообщение о назначении великим везиром Мухаммада 'Иззат-паши, уволенного в отставку с поста вали Египта. [К моменту] получения назначения Мухаммаднпаша 'Иззат находился в Александрии. Салих Ага ал-Ва'кил, который сопровождал Мухаммад-пашу в Александрию, получил по случаю нового назначения паши распоряжение об учреждении пенсии для него (на имя его жены) в тысячу пара в день за счет монетного двора.

В субботу ночью 15 раби' II (9.XI.1794), что соответствует концу коптского месяца бабех, полил обильный дождь.

В месяце зу-л-хиджжа произошло следующее событие. Шейх аш-Шаркави, владевший поместьем в одной из деревень провинции аш-Шаркийи-Бильбейс, как-то приехал туда. К нему явилась население этой деревни с жалобой на произвол, чинимый над ними Мухаммад-беем ал-Алфи. Упоминалось, что подчиненные ал-Алфи потребовали с населения [погашения] такого обложения, которое превышает все их возможности. Население молило о спасении. Шейх аш-Шаркави, рассвирепев, явился в ал-Азхар, собрал шейхов, двери мечети закрыли. Это произошло после того, как шейх аш-Шаркави уже вел разговор с Мурад-беем и Ибрахим-беем, а эти эмиры ничего не предприняли по этому поводу. На следующий день шейхи поступили точно так же: они закрыли мечеть и распорядились закрыть базары и ханы.

На другой день к собравшимся [у мечети] шейхам присоединились их подчиненные и большие толпы народа — все отправились к дому шейха ас-Садат. [Шейхи вошли в дом, а] толпы народа окружили дом шейха со стороны Баб ал-Биркат, чтобы быть на виду у Ибрахим-бея. Последний направил к шейхам Аййуб-бея ад-Дафтардара. Тот приветствовал их и спросил, чего же они добиваются. Шейхи ответили: “Мы добиваемся справедливости, отказа от произвола и насилия, мы хотим, чтобы не попиралась законность, мы добиваемся отмены несправедливо вновь введенных обложений и поборов”. Аййуб-бей сказал: “Принять эти [требования] невозможно, мы поступаем так под давлением обстоятельств жизни, из-за денежных затруднений при покрытии расходов”. Шейхи ему возразили: “Сказанное не извиняет вас ни перед богом, ни перед людьми, так как непонятны ни ваши чрезмерные расходы, ни ваше приобретение мамлюков. Тот эмир не эмир, который склонен лишь получать, а не давать”. Аййуб-бей заявил: “Я доведу ваши требования до сведения [Ибрахим-бея]”. Он уехал, но не возвратился с ответом. [395] Шейхи закрыли маджлис и отправились в ал-Азхар. Они провели здесь ночь, как и собравшиеся отовсюду толпы людей. [Тем временем] Ибрахим-бей дал знать шейхам о своем согласии на содействие им, заявив: “Я с вами — все происходящее не соответствует моим помыслам и стремлениям”. Мурад-бея же он напугал последствиями [этого выступления]. Мурад-бей заявил шейхам: “Я принимаю все упомянутое вами, за исключением двух вещей — [требования], относящегося к дивану, и вашего требования относительно ал-джамакийи; за исключением этого, мы отменим вновь введенное обложение и притеснения, выплатим вам ал-джамакийу за текущий год в три приема”. Затем Мурад-бей потребовал к себе четырех намеченных им шейхов поименно. Они отправились к нему в Гизу, он принял их хорошо, любезно и попросил посредничать в пользу соглашения на упомянутых им [основаниях]. Шейхи возвратились от него. Ночь прошла. На третий день в дом Ибрахим-бея приехал паша, туда собрались эмиры, пригласили шейхов. Явились шейх ас-Садат, накиб ал-ашраф, шейхи аш-Шаркави, ал-Бакри и ал-Амир. Приглашал их Ридван — катхода Ибрахим-бея. Шейхи отправились с ним, воспретив простонародью следовать за ними, а толпа имела такое намерение. [Собравшиеся в доме Ибрахим-бея] спорили долго, пока не договорились. Эмиры заявили, что раскаиваются в допущенных ими проступках и принимают условия примирения, [поставленные] улемами: последним эмиры [обещали] выплачивать семьсот пятьдесят кошельков несколькими взносами; эмиры обязались [регулярно] отправлять зерно в Мекку и Медину и поставлять в хранилища зерно, получаемое ими с земель ризк, выплачивать [налоги]; эмиры обязывались отменить /259/ вновь введенные ими повышенные обложения: ал-кушуфийу, ат-тафарид и мукус 795, за исключением того, что взимается диваном Булака; эмиры [обещали] обязать своих подчиненных не притеснять жителей и не присваивать имущество последних; эмиры обязались посылать в Мекку и Медину положенные ежегодные денежные суммы и все остальное, в соответствии с давними установлениями; эмиры обещали хорошо обращаться с населением. Кади, присутствовавший на этом собрании, составил обо всем документ. Ибрахим-бей подписал его и послал Мурад-бею, который также поставил свою подпись. Паша подтвердил [этот документ] своим фирманом. Так улеглась эта смута. На обратном пути каждого из шейхов окружала огромная толпа простонародья, которая выкрикивала: “По соизволению господ наших улемов все [396] налоги и подати в Египте отменяются”. В народе царила большая радость, договоренность казалась реальностью. Открылись базары и лавки. Примерно на протяжении месяца царил покой. Но вслед за этим все пошло по-старому, и даже хуже того. Мурад-бей отправился в Дамиетту и обложил [этот город] огромными податями.

В этом году умер выдающийся ученый, имам, [воплощавший] уравновешенность проницательности, последний из исследователей, опора их, почтенный престарелый шейх Шихаб ад-Дин Ахмад ибн Мухаммад ибн 'Абд ал-Ваххаб ас-Сама-нуди ал-Махалли, шафиит. Он принадлежал к благородной, образованной семье, происходившей из Самануда. Шихаб ад-Дин родился в ал-Махалле. Приехав в ал-Азхар, он посещал занятия аш-Шамса ас-Саджини, ал-'Азизн, ал-Маллави, аш-Шубрави.

Шихаб ад-Дин совершенствовался в малоизученных отраслях знания. Он занимался под руководством сейида 'Али ад-Дарира, шейха Мухаммада ал-Гайлани, ал-Кашнави — сотоварища шейха [моего] отца и шейха Ибрахима ал-Халаби.

Затем Шихаб ад-Дин возвратился в ал-Махаллу, где вел занятия в большой мечети. Но вскоре он переехал в Каир со всей семьей и обосновался там. Он вел курс в ал-Азхаре, посещал эмиров и знатных лиц. После смерти шейха аш-Шанвайхи шейх Шихаб ад-Дин вел курс по ал-Минхадж в мечети ал-Мухаммадийа. Он сблизился с шейхом Абу-л-Ан-варом ас-Садатом, которого посещал ежедневно.

Шейх Шихаб ад-Дин был человеком благожелательным, красивой и величественной внешности, приятного характера, а речь его была превосходной. Умер он из-за болезни 116 лет от роду без одного месяца. До самой смерти он сохранил [остроту] восприятия. Воскресни он, так поднимется юношей. Его похоронили в саду кладбища ал-Муджавирин. Годы своего возраста он скрывал — да помилует его Аллах!

Умер ученейший имам, одаренный, проницательный исследователь, руководитель и опора изучающих, грамматист, философ, законовед — шейх Ахмад ибн Йунус ал-Халифи, шафиит, азхариот — родственник Шихаба ал-Халифи. Он родился в 1131 (1718-9) году. По его словам, он сам усвоил Коран и тексты и учился у аш-Шубрави, ал-Хифни и у брата его — шейха Йусуфа, у сейида ал-Балиди, у Мухаммада ад-Дафри, у ад-Даманхури, у Салима ан-Нафрави, у ат-Тахалави, у ас-Са'иди. Хадисы шейх Ахмад изучал у двух Шихаб ад-Динов: ал-Маллави и ал-Джаухари.

Шейх ал-Халифи еще и сам вел занятия в ал-Азхаре и [397] был назначен муфтием мечети ал-Мухаммадийа. Это произошло тогда, когда Йусуф-бей стал плохо относиться к шейху Хасану ал-Кафрави, как это уже изложено. Тогда-то он предложил шейху Ахмаду Абу Саламе обеспечить это назначение из-за превосходной подготовленности шейха ал-Халифи в [различных] отраслях законоведения. Шейху ал-Халифи принадлежат сочинения: аннотация на комментарий Шейх ал-ислама на ас-Самаркандийу в литературном отношении; аннотация на комментарий ал-Маллави по метафорам; аннотации на комментарий ал-Маллави к ас-Сулам по логике; аннотация на комментарий Шейх ал-ислама на Адаб ал-бахс; аннотация на комментарий к аш-Шамсийе по логике; аннотация на комментарий к текстам ал-Иаеминийа по алгебре и уравнениям; комментарий к Асма' ат-тараджим 797; Рисала фи каулихим вахид ла мин кил-ла ва мауджуд ла мин 'илла; Рисала мута'аллика би-л-абхас ал-хамса, изданная шейхом ад-Даманхури.

Какое-то время шейх ал-Халифи посещал шейха, моего отца, и занимался у него по разного рода малоизученным отраслям знания. После смерти моего отца он продолжал заниматься у его ученика — Махмуда-эфенди ан-Ниши. Шейх ал-Халифи был очень способным и сведущим. По натуре своей он питал склонность /260/ к миловидным и прекраснолицым молодым людям и юношам. По возвращении с занятий Ахмад ал-Халифи снимал свою одежду, облачался в одежду простонародья и проводил время на базарах. Утонченный, он общался с простолюдинами. Между заходом солнца и наступлением вечера его можно было видеть шагающим в легкой одежде среди шорников, а временами в том же виде и в упомянутое время — в местах, весьма отдаленных от его дома.

При 'Абди-паше шейх Ахмад ал-Халифи однажды ездил к эмирам в Верхний Египет. Умер он в начале раджаба этого года — да простит его Аллах!

Умер знатный, почтенный, благородный, образованный выдающийся ученый, законовед, красноречивый шериф — слепец сейид 'Абд ар-Рахман ибн Бакр ас-Сафакси, обосновавшийся в Египте. Образование он получил в своей стране у улемов того времени. Он входил в состав [группы] турецких ученых, ему оказывали почет. Сняв с себя малрибинскую одежду, он заменил ее одеждой жителей Востока наподобие таджа, фараджийи и так далее. Разбогатев, он приехал в Каир и стал преподавать в мечети ал-Хусайна. Сейид 'Абд ар-Рахман женился, у него была достойная и знатного [398] происхождения жена и двое детей. Он сблизился с шейхом ас-Садат ал-Вафа'ийа — сейидом Абу-л-Анваром, и тот способствовал его преуспеванию. Влияние сейида 'Абд ар-Рахмана на его соплеменников увеличилось; он посещал эмиров и давал им советы.

Вел он изучение Китаб ал-гурар 798 по ханифитскому толку. После смерти шейха 'Абд ар-Рахма“ а ал-Банани сейид 'Абд ар-Рахман стал шейхом магрибинского ривака. На этом посту он вел себя наилучшим образом. Был он скромен и строг. Блестящий лектор, остроумный собеседник, был он человеком красивым, присутствие которого всегда было приятным; 'Абд ар-Рахман не был ни придирчив, ни невежлив. По природе своей он был склонен к наслаждению, распущенности, [любил] слушать напевы, музыку. Умер он в этом году. После него ривак [магрибинцев] возглавил шейх Салим ибн Мас'уд.

Умер также выдающийся ученый-законовед, благочестивый суфи — шейх Ахмад ибн Ахмад ас-Самалиджи ал-Ах-мади, шафиит — шейх мечети Сиди Ахмади ал-Бадави в Танте. Родился он в деревне Самалиджи [провинции] ал-Мануфийи. Здесь он усвоил Коран, а затем приехал в Каир, где посещал занятия шейха 'Атийи ал-Уджхури, шейха 'Исы ал-Баррави, шейха Мухаммада ал-Хушани и шейха Ахмада ад-Дардира. Затем он переселился в Танту, где вел занятия, полезные для слушателей. Он выносил фетвы по делам своего толка и разрешал разногласия, возникавшие между жителями этого города. Дела его развивались успешно, он пользовался славой по всей округе — его фетвам доверяли, полагались на сказанное им. Множество людей шло к месту его пребывания, именуемое ас-Суф, — оно расположено кверху от Баб ал-Масджид, перед домом ал-Халифы.

Шейх Ахмад ас-Самалиджи женился на красивой женщине родом из деревни ал-Фир'аунийа. От этой женитьбы он имел сына по имеии Ахмад, отличавшегося красотой. Когда его сын подрос, усвоил Коран и тексты, то по законоведению он стал заниматься у своего отца, у которого обучался и другим наукам. Сын этот был очень даровит, все услышанное усваивал с первого раза. Он писал стихи, не изучая метрики. Я увидел его впервые в 1189 (1775-6) году во время моего посещения [усыпальницы] Сиди Ахмада ал-Бадави. Сын шейха Ахмада ас-Самалиджи явился приветствовать меня и доставил мне удовольствие своей речью, он привлекал к себе. Вот как он обратился ко мне с письмом в стихотворной форме (…), чтобы напомнить о выполнении [399] обещания, которое я было дал ему во время уже упомянутой поездки “ о чем я позабыл. /261/ Когда сын шейха Ахмада возмужал, отец в течение одного года женил его дважды. [Молодой человек] продолжал усердно заниматься, пока не стал весьма знающим и не начал обучать группу студентов.

Вместе со своим отцом он часто приезжал в Каир, бывал у нас и общался с нами во время установленных праздничных ярмарок. Умер он молодым — при жизни своего отца — в 1203 (1788-9) году. От него остался малолетний сын, к которому очень привязался дед, поэтому терпеливо переносивший утрату сына и моливший о ниспослании милосердия.

Шейх Ахмад ас-Самалиджи умер в этом году — да будет милостив к обоим Аллах всевышний!

Умер также почтенный, тонкий и проницательный [человек] эмир Хусайн — сын сейида Мухаммада, известного по прозвищу Дарб аш-Шам'си ал-Кадири. Его отец Мухаммад-эфенди был младшим писцом оджака тюфекджийе, а он — сын Хусайна-эфенди, состоявшего главным старшиной этого корпуса, приближенным покойного Хасана Чорбаджи — члена свиты покойного Ридван-бея старшего, известного в качестве полновластного правителя [страны].

После смерти Мухаммада-эфенди собравшиеся старшины оджака назначили эмира Хусайна на пост, который занимал его отец. Это было в 1163 (1749-50) году, когда он был в расцвете молодости. Его хвалили, он занял высокое положение, стал знатным. Молва о нем ширилась. Он был способным и образованным человеком, могущественным и влиятельным в вершении дел. Когда независимым правителем Египта стал 'Али-бей, то он сослал эмира Хусайна вместе с его братьями в Хиджаз, где они жили в течение семи лет — вплоть до перехода власти к Мухаммад-бею. Последний вызвал их из ссылки, хорошо их принял, возвратил им все поместья. Они продолжали жить в Каире — не так как в свое время, но богато, с достоинством, к ним относились с уважением.

Эмир Хусайн был человеком хорошим, проницательным, ценившим добро, знавшим силу слов, отвергавшим произвол. Он приобретал много дорогих книг по различным отраслям знания, в особенности по медицине и малоизученным наукам. Он предоставлял свои книги тем, кто был в состоянии оценить их. Чувствуя приближение кончины, он завещал похоронить его не как обычно — он пожелал, чтобы сто человек из братства ал-Кадирийа шли впереди его погребальных носилок по дороге к мечети и читали бы [молитву] [400] ас-Самадийу. Он завещал им некоторую сумму денег. Его воля была выполнена.

Умер также эмир Мухаммад Ага — сын Мухаммада Катходы Абазы. Уже упоминалось, что при Хасан-паше он был назначен мухтасибом. Он держал себя так, чтобы своим поведением внушать страх торговцам — он наказывал и покрикивал. Случилось как-то, что, взвесив мясо, которое нес какой-то покупатель, Мухаммад Ага установил, что оно весит меньше указанного покупателем количества, тогда он пошел с ним к мяснику и заставил того добавить соответственно сумме, выплаченной покупателем.

Оставив пост мухтасиба, Мухаммад Ага был катходой Ридван-бея вплоть до смерти последнего. Он был в числе высокопоставленных эмиров до самой смерти, которая последовала в этом году.

Умер также благочестивый богобоязненный суфий слепец — шейх Мухаммад ас-Сакит ал-Халвати, магрибинец по происхождению — преемник нашего шейха Махмуда ал-Курди. Он приехал в Каир и учился в ал-Азхаре, посещал занятия шейхов-законоведов /262/ исповедуемого им толка и [по наукам] умозрительным. Мухаммад-Сакит был посвящен в тарикат ал-Халватийа нашим уже упоминавшимся шейхом Махмудом [ал-Курди]. Он просветил его относительно божественных сокровенных имен, соответствующего ритуала эикров. Шейх Мухаммад ас-Сакит отказался от магри-бинского одеяния, и шейх [ал-Курди] возложил на него ат-тадж — головной убор [тариката ал-Халватийа]. Шейх Мухаммад был [человеком] примерного поведения. Он регулярно посещал шейха [ал-Курди], проводя в его жилище большую часть времени. Его осенил дух божий, отметил его. Шейх разрешил ему наставлять и направлять на путь истины. После смерти шейха ал-Курди шейх Мухаммад единодушно, без какого-либо соперничества, был избран в качестве его преемника. [С этих пор] шейх Мухаммад ас-Сакит стал затворником в своем доме, куда дважды в день к нему собирались группой на послеполуденную и вечернюю молитвы. Он наставлял и посвящал в тарикат стремившихся вступить в него. Известность шейха росла, и люди отовсюду стремились к нему. Так это продолжалось до самой его кончины. Умер он в середине месяца раби' ал-аввала (26.IX. — 25.Х.1794) этого года. Моление над ним свершили в ал-Азхаре при большом стечении народа.

Умер также христианин му'аллим Ибрахим ал-Джавахири — глава писцов-коптов Каира. Насколько нам известно, [401] он достиг такого влияния и известности, был столь авторитетным, как никто из его единоверцев. Му'аллим Ибрахим ал-Джавахири сохранил это влияние до самой смерти. Начало его [карьеры] относится ко времени му'аллима Ризка, бывшего писцом 'Али-бея старшего. После смерти 'Али-бея и му'аллима Ризка значение Ибрахима ал-Джавахири продолжало возрастать и при Мухаммад-бее, а когда закончилось и его правление, то Ибрахим-бей поручил ему ведение всех дел, и он стал его советником в общем и в частностях, в большом и в малом, вплоть до того, что стал ведать делами рузнаме, мири, всеми статьями приходов и расходов. Все писцы и сборщиюи налогов состояли под его началом, и он распоряжался ими. Ибрахим ал-Джавахири был человеком выдающимся, всесторонних знаний, ничто не ускользало из поля его зрения, он не упускал ни одной детали в делах. Он знал, как подойти к каждому человеку, умел подладиться [к людям], быть предупредительным, выражать сочувствие, знал, как поступать надлежащим образом. Он привлекал к себе сердца, умел завоевывать благосклонность подарками и подношениями, добиваясь [таким образом] расположения высокопоставленных лиц. Он посылал свечи в дома эмиров, а с наступлением рамадана он посылал большинству авторитетных лиц свечи, подарки, рис, сахар, одежды. В его время были воздвигнуты церкви и христианские монастыри. Он обеспечил их, приписав к ним вакфы — огромные поместья, назначил им большое содержание, ризки и [выдачи] зерна.

Ибрахим-бей был очень опечален смертью ал-Джавахири — он отправился в Каср ал-'Айни, чтобы присутствовать при выносе на кладбище погребальных носилок. Ибрахим-бей очень сожалел об этой утрате. Му'аллим ал-Джавахири умер в месяце зу-л-ка'да этого года (20.V. — 18.VI.1795).

Год тысяча двести десятый

(18.VII.1795 — 6.VII.1796)

В течение этого года не произошло событий, заслуживающих быть отмеченными, за исключением притеснений и произвола со стороны эмиров.

В начале зу-л-хиджжи Салих-паше была дана отставка. Он оставил крепость и отправился в Каср ал-'Айни, чтобы подготовиться к отъезду. Пробыв здесь несколько дней, паша отправился в Александрию.

Умер имам, выдающийся и проницательный ученый, опора исследователей и изучающих, благочестивый, [402] богобоязненный, высокообразованный — шейх 'Абд ар-Рахман ан-Нахрави ал-Уджхури, известный в качестве помощника на занятиях шейха 'Атийи. Шейх ан-Нахрави служил науке, он посещал занятия выдающихся ученых своего времени, совершенствовался в науках умозрительных и традиционных. [Особенно] усердно он посещал занятия шейха 'Атийи ал-Уджхури, и сам под его руководством вел обучение. Он стал известным чтецом Корана и приближенным упомянутого шейха [ал-Уджхури]. Шейх 'Абд ар-Рахман вел занятия в мечети ал-Азхар на пользу обучающимся слушателям. Шейхом ал-Хифни он был посвящен в тарикат ал-Халватийа. Он наставлял его, обучал молениям, обрядил его во власяницу и возложил на него ат-тадж. Затем шейх ал-Хифни предоставил ан-Нахрави право самому посвящать и наставлять. Он был отличным чтецом Корана. Каждую субботнюю ночь он посещал гробницу имама аш-Шафи'и, где на протяжении всей ночи читал Коран вместе с лицами, знавшими его наизусть.

Шейх ан-Нахрави был хорошим человеком, скромным, не придававшим никакого значения своей особе. Он сам носил пекарю блюдо с тестом для выпечки хлеба /263/ и возвращался с [испеченным хлебом] к своей семье. Если же случалось повстречать кого-нибудь из знакомых, то он непременно останавливал того, задерживал его у пекаря, чтобы одарить хлебом. Шейх ан-Нахрави был очень щедрым по натуре — он делился и тем немногим, что было у “его.

Так он продолжал делать свое дело, [выполнять] свои обязанности, пока не простудился и его не разбил паралич. В таком положении он пребывал около года и умер по милости всевышнего — да простит его Аллах!

Умер также выдающийся, проницательный ученый, почтенный законовед — шейх Хасан ибн Салим ал-Хаввари, маликит. Он был одним из учеников нашего шейха ас-Са'иди и посещал его общие курсы. Вследствие усердия ал-Хаввари шейх ас-Са'иди, распознав его, обеспечил ему высокое положение. После смерти ас-Са'иди шейх ал-Хаввари возглавлялривак ас-Са'иди и руководил им наилучшим образом. Он посещал занятия, беседовал у себя в землячестве с возглавляющими и подчиненными.

Он был очень упрям, отличался твердостью духа и сильно выраженными коммерческими наклонностями. [Так], он приобрел развалины на базаре ал-Кашшашин, поблизости от ал-Азхара, и перестроил их в жилой дом для себя. [При этом] он расширил пределы своего владения за счет соседних [403] участков: он сломал мактаб медресе ас-Синанийа. Это был большой мактаб, имевший два фасада, с двумя колоннами каждый и четырьмя [каменными] скамьями. Была тут и завийа со стенами из тесаного камня, великолепно обработанного, представлявшего собой [образец] совершенства. Не стыдясь и не опасаясь порицаний людей и не страшась Творца, шейх ал-Хаввари разрушил [мактаб] и использовал все это для своей постройки.

Когда кто-нибудь из уроженцев Верхнего Египта, поглощенных делами благочестия и наукой, следовал — бедняки на ослах, а состоятельные на верблюдах, — помощники шейха ал-Хаввари задерживали и принуждали добром или силой [спешиться и отдать скотину] для доставки извести на строительство шейха. При этом же испрашивалось благословение. У людей зажиточных и торговых шейх ал-Хаввари брал деньги взаймы, которые не возвращал. Он брал и провизию на тех же основаниях. Таким образом он завершил сооружение дома и поселился в нем.

Шейха окружали земляки-слушатели, сопровождавшие его всюду [при разборах] тяжб и исков. Они брали взятки и получали вознаграждения от правого и неправого. Того же, кто пытался противостоять им, они избивали, оскорбляли; так же без стыда и зазрения совести они обращались и с именитым человеком. Против того, кто был им неприятен, они восстанавливали отовсюду собранных баввабов, простолюдинов, продавцов табака. Весь этот [произвол люди] относили [на счет] ал-Азхара.

Того, кто укорял и порицал их, они чернили, притесняли; они подвергали насилиям людей науки и шари'ата, издевались над ними. Каждый из возглавлявших эту клику становился как бы сам по себе шейхом. Садился, [бывало], такой у каких-нибудь торговых дворов, лавок и выносил решения, отменял [решения других шейхов], распоряжался. Дело дошло до крайности, и хаким аш-шурта 799 должен был вызвать их и пресечь [их злоупотребления].

На протяжении месяцев шейх ал-Хаввари болел судорогами, конвульсиями и умер в этом году — да помилует его всевышний Аллах!

Умер выдающийся имам, достойный, проницательный ученый, законовед 'Осман ибн Мухаммад ал-Ханафи ал-Мисри, именуемый аш-Шами. Он родился в Каире, где учение ханифитского толка изучал у таких улемов, как сейид Мухаммад Абу-с-Са'уд, у шейха Сулаймана ал-Мансури, у шейха Хасана ал-Мукаддаси и у шейха — моего отца. [404] Усовершенствовавшись, 'Осман ибн Мухаммад стал вести в ал-Азхаре обучение по некоторым разделам законоведения. Он приносил пользу людям. В мечети Кусуна он читал курсы полностью. "Осман ибн Мухаммад обладал превосходной памятью: во время чтения курса он все цитировал наизусть, не заглядывая в куррасы. Он — составитель полезных текстов [по своему] религиозному толку.

Совершив хадж ко гробу пророка — да благословит его Аллах и приветствует, — 'Осман ибн Мухаммад обосновался в Медине, куда через год затребовал и свою семью. Распродав все, что принадлежало ему, он всецело отдался делам благочестия, посещал чтения хадисов и занятия по мусульманскому праву в Дар ал-хиджра 800. Жители Медины полюбили его. Он женился, у него появились дети, затем женился на другой. Так он жил до тех пор, пока не умер в этом году, — да будет милостив к нему Аллах!

Умер наш друг — достойный, образованный, красноречивый [человек], хафиз 801, искусный и способный литератор — шейх Шамс ад-Дин ибн 'Абдаллах ибн Фатх ал-Фаргали ал-Мухаммади ас-Сибирба'и, шафиит. Нисба его от деревни Сибирба'и в провинции ал-Гарбийа, поблизости от Танты, Шамс ад-Дин родился здесь. /264/ Его родословная восходит к выдающемуся человеку — Сиди ал-Фаргали ал-Мухаммади — одному из потомков нашего господина Мухаммада ибн ал-Ханафийа, владельца деревни Абу Тайдж — одного из селений Верхнего Египта.

Шамс ад-Дин обучался у улемов своего времени. Он преуспевал в знании и умении, а также в постижении искусств. Его влекло к астрономическим вычислениям, и он добивался желаемого. Он составил астрономические таблицы, свидетельствующие об обширности и основательности его познаний в этой области, об овладении им всеми тонкостями вычислений.

Вместе с тем шейх Шамс ад-Дин следовал [своим наклонностям] к литературе, истории и поэзии и отлично преуспевал во всем этом. Он слагал много стихов, и я воспроизводил многие из них в биографиях прославленных им лиц. В числе его произведений ал-маздуджа под названием Наф-хат ат-тиб фи махасин ал-хабиб, которую он составил в честь эмира Хасан-бея Ридвана, она воспроизведена в биографии упомянутого эмира.

Шамс ад-Дин был моим другом. Мы часто встречались с ним, когда он приезжал в Каир или когда я приезжал в Танту на время установленных празднеств рождения. [405]

Шейх Шамс ад-Дин ас-Сибирба'и был большим человеком, основательно знавшим свое дело, добившимся успеха, и, наконец, последнее, но не менее важное, он был человеком многосторонним, благожелательным, приятного характера. Он занимался и судебными делами своего города.

В общем среди своих сверстников он был бесподобным. Я те видел никого, кто мог бы соперничать с ним в прекрасных качествах. Шейх Шамс ад-Дин — составитель многих произведений, в том числе ад-Давабит ал-джалийа фи-л-асанид ал-'алийа, сочинения, составленного им в 1176 (1762-3) году. В нем он упоминает свой санад, воспринятый им от шейха Нур ад-Дина Абу-л-Хасана Сиди 'Али — сына выдающегося ученого шейха Абу 'Абдаллаха Сиди Мухаммада ал-'Араби ал-Фаси ал-Магриби по прозвищу ас-Сикат.

Шейх Шамс ад-Дин питал склонность к приятной блестящей поэзии. Его поэтическое слово превосходно в различных жанрах: панегирике, элегии, ташбие, газели, ал-хамасе, джадве, хазале. Им составлен диван, в котором он собрал панегирики [в честь пророка], — да благословит его Аллах и приветствует. Своему дивану он дал название: 'Укуд ал-фара'ид. Шейх 'Абдаллах ал-Идкави в 1179 (1765-6) году составил в стихах хвалебный отзыв на этот диван. (…)

Шейху Шамс ад-Дину принадлежит элегия, написанная им [на смерть] его выдающегося шейха ал-Хифни, звучные касыды, несколько урджуз, в том числе урджуза, посвященная историческим событиям, /265/ связанным с 'Али-беем, Мухаммад-беем. Часть из нее я слышал от самого составителя. Шейх Шамс ад-Дин написал касыду размером тавил. В ней содержится описание того, что в [11]94 (1780) году произошло с эмиром Мустафой-беем — вольноотпущенником Мухаммад-бея, когда этот эмир возглавлял хадж. Это великолепное, плавное и легкое изложение имевших тогда место сражений между эмиром и бедуинами по дороге в Хиджаз. (…)

/267/

Годы тысяча двести одиннадцатый и двенадцатый

(7.VII.1796 — 25.VI.1797 и 26.VI.1797 — 14.VI.1798)

На протяжении этих двух лет не произошло сколько-нибудь значительных событий, которые запечатлелись бы, но проявились до того скрытые знамения грядущих бед, ниспосланных испытаний. Небесные явления предупреждали об ужасных опасностях. Все это обычные явления и знаки, даже не относящиеся к этим последствиям, [но они] ориентируют в том, что предстоит на небесах и на земле. Звезды угрожающе предостерегали. Важнейшее из знамений [406] последовало в [12]12 (1797-8) году в месяце [зу-]л-хиджжа ал-хитам 802, когда произошло полное солнечное затмение и солнце вступило в созвездие Близнецов. Это имело отношение к судьбам Египта. В начале следующего года в Египет вступили французы, о чем я поведую особо, если господь бог пожелает.

Упоминание о тех прославленных и достойных памяти, кто умер в течение этих двух лет.

Умер выдающийся ученый, проницательный [человек] — шейх 'Али ибн Мухаммад ал-Ушбули, шафиит. Его отец был судьей верховного махкама, он располагал большим состоянием и пользовался заслуженной репутацией.

Когда 'Али ал-Ушбули подрос, усвоил Коран, тексты, то посвятил себя науке. Он посещал занятия шейхов своего времени, изучал у них законоведение. У шейха 'Аббаса ал-Баррави он усовершенствовался в науках умозрительных. Преуспев, он занял почетное место, стал преподавать и вошел в число знатных, достойнейших ученых. Он стал известным и прославленным.

Когда умер отец, то ал-Ушбули наследовал ему, заняв его пост. Отец его имел дом в квартале Китама, известном теперь под названием ал-'Айнийа; дом этот поблизости от ал-Азхара. Другой большой дом принадлежал отцу [в районе] Канатир ас-Саба' у канала. Еще один дом был у отца в ал-Джазире на берегу Нила. 'Али ал-Ушбули переезжал из одного дома в другой. Он был женат на красивых женщинах. Вместе с тем он, оставаясь шейхом ал-Азхара, продолжал с пользой читать здесь курс и занимал несколько других должностей, как, например, в мечети ал-Асар и в ан-Низамийе 803, но свои обязанности выполнял лишь изредка, жалованье же получал исправно. Так он жил, пока не заболел и умер в 1211 (1796-7) году.

Умер искусный литератор, благой собеседник, дружелюбный сейид Ибрахим ибн Касим ибн Мухаммад ибн Мухаммад ибн 'Али ал-Хуони ар-Рувайди по прозвищу Абу-л-Фаттах. Он родился в Каире в 1127 (1715) году, это известно с его слов. Он усвоил Коран, а чтению его нараспев усовершенствовался у шейха ал-Хиджази Ганама. Каллиграфии он обучался у шейха Ахмада ибн Исма'ила ал-Афкама по методу ал-мухаммадийа. Он превосходно постиг это дело и получил у того иджазу. Своим удивительным красивым почерком сейид Ибрахим переписал много экземпляров Корана, шестидесятые части Корана, ад-Цала'ил [ал-хайрат] и множество молитв. Он безусловно стал главенствовать в этой области искусства. Сейид Ибрахим был хорошим человеком, [407] легко владевшим словом. Он хранил в своей памяти редкие поэтические произведения, забавные и удивительные истории, которые излагал в наилучшей манере и тем самым производил впечатление. Я часто слушал его поэмы, но в моей памяти ничего не сохранилось. Сейид Ибрахим уединялся, не искал сотрудничества со своими современниками. Он был безусловно скромным, и это было дополнением к его благородству, высокородности его происхождения.

В [12]11 (1796-7) году сейид Ибрахим /268/ умер — да будет милостив к нему всевышний Аллах!

Умер образованный, способный, даровитый, красноречивый поэт и прозаик Исма'ил-эфенди ибн Халил ибн 'Али ибн Мухаммад ибн 'Абдаллах, известный под именем аз-Захури — египтянин-переписчик, ханифит. Он был хорошим человеком, довольствовался малым. На жизнь он зарабатывал каллиграфией, которой владел превосходно. Он изучил ее под руководством Ахмада-эфенди аш-Шукри. Переписал он своим прекрасным почерком много книг: ас-Саб' ал-мунджий-ат, Дала'ил ал-хайрат, Коран. Исма'ил-эфенди имел и лавку, в которой продавался кофе в зернах. Она находилась у Викалат ал-Бакал, поблизости от Хан ал-Халили.

Исма'ил-эфенди хорошо владел гармонией, искусством мелодии, играл на лютне, сочинял панегирики и сатиры. Он написал стихи в честь эмира Хасан-бея Ридвана по поводу возвращения того в Каир из ссылки в Махаллат ат-Кубра, и вот они (…) /274/ Исма'илу-эфенди принадлежат макама и касыда, в которых он высмеял шейха 'Али 'Антара ар-Рашиди, от воспроизведения которых мы отказались из-за чрезмерной их невоздержанности. Кроме этих, Исма'илу-эфенди принадлежат и другие произведения. В 1211 (1796-7) году он умер — да будет милостив к нему Аллах!

Умер благородный, именитый, единственный в своем роде, почтенный Хусайн-эфенди — калфа аш-Шаркийи. Его отец — эмир 'Абдаллах, происходивший из мамлюков Дауда — сахиб ал-'ийар 804. Хусайн-эфенди воспитывался у Мухаммада-эфенди ал-Баркуки, который женил его на своей дочери. Мухаммад-эфенди привил своему воспитаннику навыки, необходимые писцам ведомства рузнаме, и тот преуспел в этом. Когда писцами рузнаме стал управлять Мухаммад-эфенди, он назначил Хусайн-эфенди калфой аш-Шаркийи.

Жизнь Мухаммада-эфенди не продлилась, он умер через два месяца. Хусайн-эфенди вступил во владение его имуществом и преуспел в делах. Он купил дом в районе Шайх Далам 805, переехал и поселился здесь. Стал он лицом [408] руководящим, известным, принятым среди знати. Он приобретал наложниц, рабынь, мамлюков и рабов. Был он неплохим человеком, общительным с друзьями, воспитанным, мягким по натуре, придерживающимся установлений шари'ата. Он не вмешивался в то, что не было его заботой. Хусайн-эфенди был человеком благообразной внешности и достойного образа жизни. Да будет милостив к нему Аллах! Он умер в 1211 (1796-7) г.

Умер выдающийся, образованный, проницательный ученый, потомок Хашимитов 806, красноречивый сейид Хусайн ибн 'Абд ар-Рахман — сын шейха Мухаммада ибн Мухаммеда ибн Ахмада ибн Ахмада ибн Хаммады ал-Манзалави, ша-фиит, проповедник мечети ал-Хусайна. Мать его отца — сейида Фатима — дочь сейида Мухаммада ал-Гамри — и от нее идет знатное происхождение, [которое восходит к Пророку].

Ал-Манзалави учился у шейха ал-Маллави, у ал-Хифни, у ал-Джаухари, у ал-Мадабиги, у шейха 'Али Каитбея, у ал-Басийуни, у Халила ал-Магриби. Он занимался также с Сиди Мухаммадом ал-Джаухари младшим, шейхом 'Абдаллахом — имамом мечети аш-Ша'рани 807 и шейхом Са'уди, жившим у Сук ал-Хашаб. Сейид ал-Манзалави стал сведущим в науках [овладел] знаниями, развил свои способности, память. Он был выдающимся оратором, вызывавшим удивление. Он превосходно писал стихами и прозой. Проповеди, большую часть которых он произносил в мечети ал-Хусайни, составлялись им блестяще, в манере, которой до него не бывало. Сейид ал-Манзалави сблизился с шейхом Абу-л-Анваром ас-Садат, отраженным светом которого он сиял.

Абу-л-Анвар ас-Садат, раскрывший его достоинства, обходился с ним благосклонно, [отзывался] о нем похвально. Сейид ал-Манзалави иногда, по праздникам, служил службу и произносил проповеди в их завийе, и в этих проповедях он возносил хвалу [дому] ас-Садат и их свершениям. Сейиду Хусайну принадлежат значительные стихи, составленные им в честь Садат ал-Вафа. Сейид Хасан ибн 'Али ал-'Ивади слышал их под названием 'Икд ас-сафа. Он упоминает об этих стихах в своей книге Манахил ас-сафа. (…) Сейиду ал-Манзалави принадлежат и другие поэтические произведения — да простит его всевышний Аллах!

Умер он в середине месяца ша'бана этого года (19.I. — 16.II.1798) — да простит Аллах грехи нам и ему и нашим родителям и всем мусульманам!

Конец второй части, за которой последует часть третья, начинающаяся в 1213 (1798-9) году.

(пер. Х. И. Кильберг)

Текст воспроизведен по изданию: Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Египет в канун экспедиции Бонапарта. М. Наука. 1978

'АДЖА'ИБ АЛ-АСАР ФИ-Т-ТАРАДЖИМ ВА-Л-АХБАР

(1798–1801)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Мы не знаем верно о том, в какой степени была действительна гениальность Наполеона в Египте, где сорок веков смотрели на его величие, потому что эти все великие подвиги описаны нам только французами.

Л. Толстой, “Война и мир”, т. IV, ч. II, гл. 8.

В Африке над безоружными почти жителями совершается целый ряд злодеяний. И люди, совершающие злодеяния эти, и в особенности их руководитель, уверяют себя, что это прекрасно, что это слава, что это похоже на Кесаря и Александра Македонского.

Л. Толстой, “Война и мир”, Эпилог, ч. 1, гл. 3.

Хроника египетского летописца 'Абд ар-Рахмана ал-Джабарти “Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хронике событий” занимает особое место в ряду сочинений арабских историков. Автор ее был современником последних мамлюкских беев, пережил бурный, насыщенный событиями период военной экспедиции Бонапарта и был свидетелем первых пятнадцати лет деятельности Мухаммада 'Али. Постоянное стремление к исторической правде и педантичная добросовестность ал-Джабарти, который не только изо дня в день фиксировал все известные ему события, но заносил в свою летопись и разнообразные документы (воззвания и приказы властей, а также письма высокопоставленных лиц), позволяют нам рассматривать хронику ал-Джабарти как ценнейшее свидетельство современника и отнести ее к наиболее надежным и фундаментальным арабским источникам по истории Египта второй половины XVIII — начала XIX в.

'Абд ар-Рахман ал-Джабарти родился в Каире в 1754 г. 1. По происхождению потомственный улем и преподаватель ал-Азхара он принадлежал к сословию высшего мусульманского духовенства. 'Абд ар-Рахман получил традиционное мусульманское образование: занимался дома под руководством отца и приходивших к отцу улемов, посещал начальную школу (а 11 лет будущий историк был уже “хафизом”, т. е. знал Коран наизусть), а позднее изучал в ал-Азхаре ханифитский толк мусульманского права.

В 1774 г. умер отец будущего летописца, оставив своему единственному наследнику крупное состояние: несколько домов (в Каире и Булаке), переданных в вакф земельных угодий, и илтизам, что позволило ал-Джабарти всецело посвятить себя научной деятельности.

Ал-Джабарти сумел довольно рано снискать себе в ал-Азхаре широкую известность ученого и преподавателя. Не случайно он был приглашен принять участие в написании биографии “выдающихся людей последних веков ислама”. Эта работа, по свидетельству самого ал-Джабарти, была предпринята после того, как один из высокопоставленных придворных султана пожаловался на упадок арабской письменности, вследствие которого нет человека, способного написать подробно историю ислама за последние столетия.

Впоследствии высокое общественное положение ал-Джабарти, принадлежавшего к богословской верхушке — главным шейхам ал-Азхара — побудило генерала Мену в последний период французской оккупации включить его в число семи постоянных [7] членов “Египетского дивана” — совещательного органа, созданного французскими властями. Сведения о последних годах жизни историка, к сожалению, не вполне достоверны. Видимо, после изгнания французов и англичан из Египта ал-Джабарти вместе — с другими шейхами ал-Азхара способствовал назначению арнаутского военачальника Мухаммада 'Али египетским пашой (1805 г.). Однако в дальнейшем, возмущенный политикой Мухаммада 'Али по отношению к духовенству и другим слоям населения, историк сурово критиковал его деятельность в своей хронике, чем вызвал сильное недовольство властей. Ослепший, опальный, одинокий, потерявший детей (сын ал-Джабарти был убит в 1822 г. в Каире при таинственных обстоятельствах), историк умер около 1826 г.

Главные шейхи ал-Азхара, к числу которых относился ал-Джабарти, играли в политической жизни мамлюкского Египта значительную роль. Знатоки Корана, сведущие во всех богословских и юридических вопросах, они представляли собой единственную образованную часть египетского общества и пользовались большим авторитетом, среди всех слоев населения. В руках улемов находились суд, просвещение, организация хаджа и т. д. Эта своеобразная египетская “интеллигенция”, сознававшая себя хранительницей арабской культуры и связанная бесчисленными каналами со всехми слоями египетского общества, часто выступала в роли защитницы интересов египтян против грабительской политики чужеземцев (турок, мамлюков, французов и т. д.). При этом шейхи опирались не только на свой религиозный авторитет, но и на прочные экономические привилегии, которыми они обладали в качестве распорядителей вакуфного имущества. Однако 'в то же самое время верхушка азхарских улемов в соответствии с интересами господствующего сословия, к которому она принадлежала, во многом поддерживала власть иностранных правителей, помогала им держать в повиновении население страны. Эта двойственность позиции мусульманского духовенства во многом определила отношение ал-Джабарти к бурным событиям, которые он описывает. Поэтому, возмущаясь бесчинствами мамлюкских беев, турецкой военщины, [8] французских завоевателей и аркаутско-черкесской придворной знати Мухаммада 'Али, открыто грабивших и разорявших страну, ал-Джабарти вместе с тем всякий раз, когда против иноземного господства поднималась волна народного возмущения, резко осуждал поведение “плебса” и всячески чернил действия вышедших из низших слоев общества народных вождей, если только эти действия не санкционировались верхушкой духовенства. Именно таким было отношение ал-Джабарти к магрибинцу Мавла-Мухаммаду, который не пожелал в период каирского восстания 1800 т. последовать совету азхарских шейхов и капитулировать, а, напротив, возглавил борьбу горожан против французов.

Из дошедших до нас произведений ал-Джабарти наибольшую ценность бесспорно представляет его историческая хроника. В арабской историографии XVI–XIX вв. едва ли можно найти какое-либо другое сочинение, которое могло бы сравниться с нею как по объему, так и по научному значению заключенного в ней материала.

Композиция хроники ал-Джабарти выдержана в традиционной форме средневековых арабских исторических сочинений. Автор начинает свой рассказ с короткого предисловия, в котором говорит о причинах, побудивших его взяться за написание хроники, высказывает свои соображения о значении исторической науки и перечисляет использованные им для этой работы источники.

Польза исторической науки, по мнению ал-Джабарти, заключается в ее назидательности, в том опыте, который люди приобретают в результате изучения событий прошлого и который помогает им избегать различных превратностей судьбы, погубивших ранее существовавшие народы, побуждает подражать хорошим примерам и избегать дурных поступков, а также учит презирать “бренную суетность” и стремиться к “вечному блаженству”.

В подкрепление своих мыслей ал-Джабарти ссылается на Коран: “Сам Аллах всевышний в своей священной книге рассказывает историю древних народов и при этом [9] говорит, что эта история полна поучительными примерами для людей, наделенных разумом” 2.

Интерес к исторической науке является, по мнению ал-Джабарти, результатом естественного стремления человека узнать неизвестное. Вместе с тем он связан с желанием правителей познакомиться с жизнью и дятельностью их предшественников. Поэтому только правители и ученые могут проявлять интерес к истории. Такой взгляд на науку был результатом не только “аристократического” мировоззрения ал-Джабарти, но и следствием глубокого культурного упадка, наступившего в Египте при поздних мамлюках (XVII–XVIII вв.), и всеобщей неграмотности, делавших науку достоянием узкого круга лиц. “Со времени сотворения человека богом, — писал ал-Джабарти, — люди никогда не переставали изучать историю… Только нынешнее поколение относится к ней с пренебрежением, считая это пустым занятием и называя историю легендами древних народов. Я прощаю людям нашего времени это пренебрежение, ибо у них есть более важные дела и они не хотят погружаться в подобные изыскания” 3.

Давая определение предмету истории, ал-Джабарти отмечает, что в задачу исторической науки входит изучение истории возникновения и гибели различных стран и народов, описание их обрядов, обычаев и занятий и воссоздание истории ушедших поколений. История, по определению ал-Джабарти, охватывает многие области знания, включая в себя священные предания (хадисы) с комментариями к ним, правила чтения Корана, жизнеописания пророков, святых, сподвижников Мухаммада, улемов, поэтов, царей и султанов (ученых и поэтов прежде, чем царей и султанов!) 4. Таким образом, ал-Джабарти очень широко представлял себе задачи исторической науки и включал в нее различные области богословия, филологии, географии и т. д. [10]

После короткого введения ал-Джабарти переходит к изложению событий египетской истории. Свой рассказ он начинает с глубокой древности, вскользь упоминает о деятельности Мухаммада и первых халифов, очень кратко останавливается на завоевании Египта арабами и завершает свой беглый вступительный очерк самыми общими сведениями о завоевании Египта турками-османами и о деятельности первых турецких правителей. С 1099 года хиджры (1688 г. н. э.) ал-Джабарти начинает фиксировать события из года в год, причем с каждым годом их описание становится все более обстоятельным, пока не приобретает характера подробной летописи событий.

Ал-Джабарти был знаком с основными классическими трудами арабской историографии. Из них он черпал фактический материал для вступительной части хроники (до 1688 г.). У своих предшественников он, по-видимому, воспринял также некоторые приемы исторической критики и структуру летописи. Во введении приводится длинный перечень авторов и сочинений, с которыми ал-Джабарти ознакомился, приступая к написанию своего труда 5. В этом перечне фигурирует и знаменитая “История пророков и царей” ат-Табари, и труды Ибн Халдуна, и “Некролог выдающихся людей” Ибн Халликана, и произведения историка и путешественника ал-Мас'уди. Особенно широко ал-Джабарти пользовался трудами египетских историков XV–XVI вв.: ал-Макризи, ал-'Айни, ас-'Сахави, ас-Суйути и др.

В соответствии с арабской средневековой летописной традицией ал-Джабарти строго придерживался хронологической последовательности фактов. Изо дня в день, из месяца в месяц, из года в год вел он свою летопись, соблюдая при этом предельную точность в датировке каждого исторического события. В конце каждого года, а иногда и месяца автор делал краткий обзор наиболее важных событий истекшего периода. Описание каждого года заканчивалось серией некрологов, в которых рассказывалось о лицах, умерших в истекшем году, об их жизни, деятельности, интеллектуальных и нравственных достоинствах [11] и т. д. Некрологи посвящались всем лицам, игравшим сколько-нибудь значительную роль в политической или культурной жизни страны: мамлюкским беям, выдающимся азхарским улемам, представителям крупного купечества, шейхам ремесленных и неремесленных цехов и корпораций и т. п. Удельный вес некрологов в сочинении столь велик, что некоторые исследователи (например, Макдональд) даже называли весь труд в целом “наполовину хроникой, наполовину некрологом” 6. Эти некрологи представляют для историков особый интерес. Они позволяют ознакомиться с историей высокопоставленных египетских семейств на протяжении многих поколений и, опираясь на эти сведения, сделать ряд выводов о характере и структуре египетского общества в разные исторические периоды. Содержащиеся в некрологах бытовые детали вводят исследователя в самую гущу египетской жизни, знакомят с обычаями, занятиями и интересами различных слоев общества, дают возможность воссоздать картину быта египетской семьи.

Хроника ал-Джабарти изобилует разнообразными историческими и литературными отступлениями. Летопись событий часто неожиданно прерывается, уступая место описанию какого-либо занимательного происшествия, бытовой подробности, историческому экскурсу, биографической справке или цитате из Корана или хадисов. Ал-Джабарти включил в свою хронику множество поэтических отрывков, позаимствованных им как из произведений средневековых арабских классиков (например, ал-Мутанабби), так и из сочинений современных ему арабских, в первую очередь египетских, поэтов (ал-'Аттара и др.).

Содержащиеся в хронике поэтические отрывки, пока еще слабо изученные, могут оказаться ценным источником по истории египетской литературы конца XVII — начала XIX в. — времени, получившего условное название “Периода упадка”. Вместе с тем эти поэтические отрывки, написанные, как правило, “на тему дня”, представляют не только историко-литературный, но и чисто исторический интерес, так как позволяют [12] выяснить отношение определенных слоев египетской “интеллигенции” к различным событиям внутренней жизни страны.

Наиболее интересной и важной частью хроники ал-Джабарти является третий том, посвященный событиям 1798–1805 гг. В настоящем издании публикуется перевод той части третьего тома хроники, который охватывает события 1798–1801 гг. и, таким образом, по существу представляет собой очерк историй Египта в период экспедиции Бонапарта.

* * *

Французской экспедиции в Египте посвящена обширная литература. Разнообразные, главным образом французские, источники весьма подробно освещают военную и дипломатическую сторону экспедиции и дают представление о политике французских властей по отношению к местному населению. К числу важнейших французских источников относится прежде всего изданная в 1858–1870 гг. переписка Наполеона 7. В этом издании содержатся все приказы и распоряжения Бонапарта, написанные им личные и официальные письма, дипломатические донесения и воззвания, а также документы за подписью Бонапарта, составленные по его личному приказу начальником штаба Бертье. К периоду египетского похода относятся IV–VIII тома этого издания. Продолжением этого издания в известной мере служит собрание писем Клебера и Мену — ценный источник для изучения второго периода французской экспедиции (1800–1801 гг.) 8. Известный интерес для характеристики деятельности французской армии в Египте представляют опубликованные в Лондоне в 1799 г. 9 письма французских офицеров и [13] генералов во Францию, перехваченные сторожевыми судами английского флота в Средиземном море.

Документальные материалы, относящиеся к французской экспедиции в Египте, издавались неоднократно. Наиболее полным собранием отрывков из опубликованных и извлеченных из французских архивов документальных и мемуарных материалов, сопровождаемых вводными историческими статьями, является пятитомный труд Ляжонкьера 10.

Самая многочисленная группа источников — мемуары: дневники, воспоминания и записки участников экспедиции. Большинство высокопоставленных лиц, принимавших участие в “Восточном походе” Бонапарта, постаралось увековечить свои имена при помощи различных более или менее соответствующих действительности воспоминаний. В мемуарах, посвященных наполеоновской эпохе в целом, египетской экспедиции, как правило, уделялось значительное место. Мемуары писали наполеоновские генералы и офицеры, чиновники и ученые. Даже сам Наполеон не составил в этом отношении исключения и продиктовал в ссылке на о. Святой Елены свои воспоминания о египетском походе 11. Имеются мемуары Бертье 12, Ренье 13, Бейара 14, [14] Мармона 15, Девернуа 16, Догеро 17, Руссильона 18, Савари (герцога Ровиго) 19, Вилье дю Терража 20, Жофруа Сент-Илера 21 и др. Ученые, принимавшие участие в походе, составили подробное и всестороннее описание Египта, опуликованное позднее в виде многотомного труда “Description de l'Egypte” 22. Многие английские офицеры — Уолс 23, Уилсон 24, Уиттмен 25, принимавшие участие в английской экспедиции в Египет в 1800–1801 гг., также оставили свои воспоминания.

Некоторые из мемуаров были написаны по записям, сделанным в Египте во время похода, другие составлялись по памяти. Одни авторы писали о событиях, свидетелями которых они являлись сами, другие получали сведения из вторых рук. Некоторые участники экспедиции писали о походе целые исследования (например, Мартен 26), привлекая для своей работы разнообразные документы и другие источники. [15]

Однако из многочисленных европейских источников никак нельзя почерпнуть то представление о событиях, которое дает арабская хроника, написанная египтянином — очевидцем и участником событий, знавшим страну и ее язык и смотревшим на происходящее глазами местного жителя. Хроника ал-Джабарти дает нам возможность воссоздать картину общественного строя Египта в мамлюкский период, увидеть иную, не освещенную во французских источниках сторону политики французских властей и тем самым раскрыть характер их политической и религиозной демагогии. Она дает также верную картину широкого освободительного движения, охватившего Египет в период французской экспедиции, показывает основных участников этого движения и его последствия как для судеб самой экспедиции, так и для дальнейшего развития Египта. В этом заключено научно-историческое значение хроники.

Египетская экспедиция генерала Бонапарта не была случайным эпизодом французской внешней политики. Проекты такого похода возникали во Франции еще задолго до революции 27. Однако, по словам министра иностранных дел Франции Талейрана, “старое правительство было слишком слабо, чтобы его осуществить. Осуществление его осталось на долю Директории…” 28.

Цели экспедиции лучше всего были сформулированы Бонапартом в написанных под его диктовку мемуарах: “Если бы Египет находился под французским управлением лет пятьдесят, население его значительно бы увеличилось и он явился бы рынком для наших мануфактур, что способствовало бы развитию нашей промышленности… Франция же со своей стороны получала бы из Египта хлеб, рис, соль и другие продукты [16] Африки и Азии… Если бы французы обосновались в Египте, англичане не сумели бы удержаться в Индии. Флот, построенный у берегов Красного моря, снабженный продуктами и нашими войсками в Египте, сделал бы нас, неожиданно для Англии, хозяевами Индии…” 29. Таким образом, главная цель экспедиции состояла в превращении Египта во французскую колонию — источник ценного сырья и широкий рынок для сбыта изделий французской промышленности. Владея Египтом, французская буржуазия рассчитывала захватить в свои руки торговлю со странами Ближнего Востока, Африки и Азии. Директория и Бонапарт рассчитывали также использовать Египет для развертывания дальнейших операций против Индии и тем самым нанести решающий удар своему главному сопернику в Европе — Англии.

Разумеется, ал-Джабартя, так же как и другие его соотечественники, не мог знать секретных планов французского правительства. Поэтому, говоря в хронике о причинах экспедиции, он наивно повторял официальную версию французской пропаганды, будто французская армия вторглась в Египет, чтобы защитить интересы французских подданных и спасти французских купцов от притеснений со стороны турецко-мамлюкских чиновников.

19 мая 1798 г. после напряженной подготовки, продолжавшейся несколько месяцев, эскадра с 38-тысячной французской армией вышла из Тулона. После кратковременной остановки на о. Мальта (Бонапарт принудил хозяев острова — мальтийских рыцарей — к сдаче и объявил остров владением Французской республики) 30 июня эскадра Бонапарта подошла к Александрии. 2 июля была закончена высадка войск в районе селения Марабут, в нескольких километрах западнее Александрии. В полдень 2 июля французская армия двинулась к городу.

Хотя слухи о подготовке французской экспедиции в Египет ходили в Александрии и раньше, тем не менее высадка застала египтян врасплох. Город не был подготовлен к обороне, [17] и после нескольких часов сопротивления жители вынуждены были капитулировать.

Бонапарт оставался в Александрии со 2 по 7 июля. В эти дни он развернул кипучую деятельность. Стремясь привлечь, на свою сторону верхушку египетского общества и обрести опору в лице представителей городской знати, Бонапарт вызвал к себе шейхов и других именитых горожан (Мухаммада ал-Масири, Мухаммада ал-Кураима и др.) и поручил им “управление и суд” в Александрии 30. От имени главных шейхов Александрии была выпущена “декларация”, в которой они обещали “не вступать ни в какой заговор против французской армии”, а Бонапарт со своей стороны обещал охранять жителей от каких-либо притеснений со стороны армии и покровительствовать религии 31. В другом обращении, написанном самим Бонапартом и отпечатанном на арабском языке при помощи специально приведенного из Италии шрифта, Бонапарт, выступая в роли “покровителя ислама”, обещал избавить население от мамлюкского гнета. Обращение оканчивалось угрозами по адресу тех, кто не подчинится французскому господству.

Турецкому наместнику в Египте Бакр-паше Бонапарт направил послание, в котором обещал восстановить “истинную” власть Порты и паши в Египте и “наказать” узурпировавших эту власть мамлюков 32. Аналогичное послание было направлено турецкому султану. Таким образом, в начале экспедиции Бонапарт упорно стремился убедить и турецкое правительство и египтян, что он “друг султана” и прибыл в Египет лишь для защиты интересов Турции 33. Внутренние и внешнеполитические затруднения, испытываемые Турцией в середине 1798 г., заставляли ее в начале экспедиции проявлять большую осторожность в отношениях с Францией. Однако известие об абукирском [18] поражении французского флота и дипломатический нажим Англии положили конец колебаниям турецкого правительства, и 9 сентября 1798 г. Турция объявила Франции войну.

3 июля 1798 г. авангарды французской армии выступили из Александрии на Даманхур. За ними с небольшими интервалами двинулась и вся остальная армия. Для непривычных к египетским условиям французов переход через пустыню под палящим летним солнцем, без воды, казался каким-то кошмаром. На всем пути из Александрии до Каира за армией следовали бедуинские отряды, которые убивали отставших солдат. “Эта война, по-моему, тяжелее войны в Вандее” 34, — писал участник похода генерал Дама.

9 июля французская армия достигла Даманхура, 11 июля вышла к ар-Рахманийе. Одновременно дивизия генерала Дюга заняла Абукир и Розетту. Таким образом, Бонапарт овладел устьем Нила, и флот его мог сопровождать армию на Каир.

Ал-Джабарти подробно и красочно описывает последние дни мамлюкского господства, предшествовавшие вступлению французов в Каир. Разумеется, сведения об этом коротком периоде не содержатся ни в одном европейском источнике. Из хроники, ал-Джабарти мы узнаем, что, как только известие о высадке французов в Александрии достигло Каира (4 июля), один из двух главных мамлюкских предводителей — Ибрахим-бей собрал на совет всю каирскую знать: мамлюкских беев, улемов, начальников янычарских корпусов, кашифов и ряд других высокопоставленных лиц. Общая опасность заставила мамлюков на время оставить раздоры и объединиться. Главный соперник Ибрахим-бея — Мурад-бей прибыл на совет из своей резиденции в Гизе. Был приглашен также не имевший реальной власти турецкий наместник в Египте Бакр-паша. На совете было решено поставить во главе мамлюкского войска Мурад-бея, славившегося своей опытностью в военных делах и колоссальной физической силой. Авангарды мамлюкского войска получили приказание немедленно выступить навстречу французам к Даманхуру. [19]

Первое сражение мамлюкской кавалерии с французами разыгралось 12 июля около деревни Шубрахит. Мамлюкская кавалерия, натолкнувшись на организованный огонь французской пехоты, выстроившейся в каре, отступила с потерями, бросив на поле боя всю свою артиллерию и снаряжение.

Известие о первых поражениях мамлюков достигло Каира 15 июля. Ибрахим-бей вновь собрал совет, на котором было решено спешно строить укрепления в окрестностях Каира. Население Каира, особенно каирская беднота — ремесленники, рабочие, мелкие торговцы, — начало деятельно готовиться к обороне города. Тысячи людей переселились в Булак и принялись за строительство укреплений. Чтобы прокормить тех, кто строил укрепления, шейхи цехов обложили членов цехов специальным налогом. Многие купцы добровольно вносили большие суммы для общего дела, вооружали за свой счет магрибинцев и сирийцев, находившихся в Каире, и брали на себя содержание вновь создаваемых отрядов. Духовенство организовало шествие по городу со знаменами, музыкой и молитвами о ниспослании победы. Однако строительство укреплений было организовано плохо. Не хватало продовольствия и оружия. Никто не позаботился об организации разведки, и защитникам города до последнего момента не было известно, по какому берегу французская армия приближалась к Каиру. Распри между мамлюкскими предводителями усугубляли положение. Вместо того чтобы организовать совместные действия, армия мамлюкских беев была разделена на две части. Ибрахим-бей с двумя тысячами мамлюков расположился в Булаке, а Мурад-бей с шестью тысячами мамлюков — на левом берегу Нила в Инбаба. 21 июля французская армия подошла к Каиру.

Сражение на подступах к Каиру, получившее название сражения у пирамид, в первой своей стадии мало чем отличалось от предыдущих сражений между мамлюкской кавалерией и французской пехотой 35. При приближении противника [20] мамлюкская кавалерия храбро атаковала врага, но выстроившиеся в каре французские дивизии заставили их отступить с большими потерями.

Отбив атаку мамлюков, французская армия в свою очередь атаковала Инбаба. В течение нескольких часов мамлюки и отряды жителей отбивали атаки французской пехоты. К вечеру сопротивление защитников города было сломлено. Мурад-бей вместе с остатками мамлюкского войска бежал в Верхний Египет 36. Ибрахим-бей, находившийся в Булаке, ничем не помог защитникам Инбаба; наоборот, получив известие о поражении Мурад-бея, он немедленно обратился в бегство вместе со своими мамлюками.

Известие о поражении Мурад-бея произвело в Каире потрясающее впечатление. Паша, эмиры, состоятельные горожане спешно собирались, прятали ценные вещи и покидали город. Среди всеобщей растерянности несколько шейхов ал-Азхара решили начать переговоры с Бонапартом. 22 июля шейхи Мустафа ас-Сави Сулайман ал-Файйуми прибыли в Гизу, где Бонапарт, верный своей тактике заигрывания с мусульманским духовенством, оказал им любезный прием и предложил написать шейхам, бежавшим с Ибрахим-беем, письма с советом вернуться в Каир. Тем временем основная масса бежавших каирских жителей — голодных, измученных и вдобавок ограбленных в дороге бедуинами — оказалась в безвыходном положении и начала возвращаться в город. 24 июля французская армия вступила в Каир. После занятия Александрии и Каира Бонапарт без труда занял Калйуб, Мануф, Махаллат ал-Кубра и другие населенные пункты Нижнего Египта.

11 августа разыгралось последнее сражение между французами и отрядами Ибрахим-бея. Ибрахим-бей потерпел поражение и бежал в Сирию. Захватом Каира и городов Дельты закончился первый этап французской экспедиции. Мамлюкские [21] военачальники оказались неспособными организовать египтян для сопротивления французскому нашествию. Придавленные тяжелым феодальным гнетом, замученные налогами, поборами и повинностями, слабо организованные и безоружные, жители деревень и небольших городов при приближении французов обычно обращались в бегство, угоняли скот и уносили свое имущество. Внутренняя политическая и экономическая слабость Египта в сочетании с несравнимым превосходством в вооружении и организации французской армии дали возможность Бонапарту в короткий срок сломить сопротивление египтян и занять главные города страны.

Молниеносный разгром мамлюкского войска, считавшегося ранее столь могущественным, произвел на египтян огромное впечатление. Комментируя происшедшие события, ал-Джабарти усматривает главную причину быстрого поражения египтян в распрях между мамлюкскими беями, в их самонадеянности, пренебрежении к противнику и нераспорядительности. Характеристики, которые ал-Джабарти дает мамлюкским военачальникам, не оставляют сомнения в его истинном к ним отношении. В некрологе, посвященном одному из двух главных мамлюкских предводителей — Мурад-бею, ал-Джабарти называет его “несправедливым и жестоким тираном”, высокомерие и подозрительность которого были, по его мнению, главными причинами поражения египтян. Вместе с тем ал-Джабарти отдает должное также военным достоинствам французской армии: преимуществу ее рассыпного строя, маневренности, умению французов расчленять силы противника, окружать его и, построившись в каре, отбивать кавалерийские атаки мамлюков.

В первый период экспедиции (до октября 1798 г.) Бонапарт потратил немало усилий, чтобы привлечь на свою сторону высшее мусульманское духовенство и зажиточную часть населения. Особенно большое значение в области взаимоотношений с местным населением он придавал религиозной политике французских властей. “Необходимо, — писал Бонапарт генералу Фюжьеру, — чтобы Вы с самым большим уважением относились к селению Танта, являющемуся объектом поклонения мусульман. [22]

Мы должны избегать действий, которые могли бы дать повод говорить, что мы не уважаем их религию и их законы” 37. Разыгрывая из себя “покровителя ислама”, Бонапарт надевал восточную одежду — чалму и халат — и посещал мечеть. Однажды в собрании шейхов он пообещал соорудить в Каире мечеть, которая затмила бы своей роскошью константинопольскую Ая-Софию 38.

В хронике ал-Джабарти великолепно показана “пропагандистская” деятельность Бонапарта и его преемников, их социальная и религиозная демагогия. Точно воспроизведя текст разнообразных листовок и воззваний французского командования “к египетскому народу”, в которых привычная фразеология первых лет революции — “смерть тиранам”, “свобода народу” и т. п., — а также заверения в “любви французов к мусульманам” и в их намерении “освободить Египет от турецкой и мамлюкской власти” причудливо переплетаются с приказами фискального и полицейского характера, ал-Джабарти иронизирует над ними, указывая на их лицемерную сущность.

Стремясь привлечь на свою сторону верхние слои египетского общества, Бонапарт решил создать диван — некое подобие совещательного органа с неопределенными функциями, — в который он включил главных шейхов ал-Азхара, представителей купечества, провинциальной администрации и деревенских шейхов 39. Коменданты провинций — французские генералы — должны были направить в Каир “представителей местного населения” из числа лиц, лояльно относившихся к французским властям.

По образцу центрального египетского дивана Бонапарт при-. казал создать местные провинциальные диваны, в задачу которых входило “наблюдение за интересами провинций, пересылка жалоб Бонапарту и предотвращение войн между деревнями” 40. [23]

Отношение ал-Джабарти к учрежденным французами диванам носило двойственный характер. С одной стороны, летописец прекрасно понимал, что игра в “самоуправление” и религиозная демагогия предназначены были лишь замаскировать истинный характер французской политики. Он показал, как французские власти через специальных комиссаров направляли деятельность диванов в своих интересах, пресекая какое бы то ни было проявление самостоятельности их членов, а иногда и вовсе распуская их на неопределенное время. С другой стороны, ал-Джабарти вместе с другими шейхами ал-Азхара заседал в диване и охотно принимал различные знаки внимания со стороны французской администрации. Здесь, как и при других обстоятельствах, сказалась непоследовательность верхушки каирского духовенства, привыкшей постоянно идти на компромиссы в отношениях с иноземными правителями.

Особенно большой интерес для исследователя представляет содержащийся в хронике ал-Джабарти материал, характеризующий французскую экономическую политику в Египте. В противоположность французским мемуарным источникам, приукрашивавшим деятельность завоевателей, хроника беспощадно раскрывает ее истинный характер.

Уже первые дни пребывания французской армии в Египте сопровождались мародерством, грабежами и насилиями. В дальнейшем ограбление страны приняло организованный характер. Бонапарт приказал конфисковать в пользу Франции движимое и недвижимое имущество мамлюков. Египетское купечество было обложено огромными налогами. Французские власти захватили в свои руки все доходы с таможен. Налоги взимались также с каирских ремесленных цехов. Специальные фуражиры производили в египетских провинциях конфискацию лошадей и продовольствия. Особым приказом Бонапарт установил награду в 600 ливров для лиц, которые укажут дом или склад, где хранится “значительное количество” подлежащих конфискации товаров 41. [24]

Несмотря на многочисленные декларации французского командования об освобождении Египта от мамлюкского гнета, французы не только ничего не сделали для ликвидации жестокой феодальной эксплуатации, но, наоборот, усилили ее путем общего увеличения налогового гнета. Изменение существующей налоговой системы сводилось лишь к ее приспособлению для нужд французской армии. Главным лицом по сбору налогов в Египте был назначен копт Джурджис ал-Джаухари, исполнявший эти функции еще при мамлюках. Остались на своих местах также и другие коптские чиновники, заведовавшие сбором налогов в провинциях. Сборщики налогов получили ряд привилегий, право носить оружие и постоянно пользовались поддержкой французских властей. По свидетельству ал-Джабарти, они действовали “как высокопоставленные чиновники”, подвергали жителей телесным наказаниям и бросали их за неуплату налогов в тюрьму.

“Политика Бонапарта, — писал Наполеон в своих мемуарах, — состояла в том, чтобы не зависеть исключительно от туземцев-арабов… Копты, видя, что мамлюки уничтожены, не имели другого выхода, кроме как пойти на службу к французам. В результате этого наша армия имела во всех частях Египта шпионов, наблюдателей и контролеров, независимых и враждебных туземному населению” 42.

В результате истребления и изгнания большей части мамлюков и конфискации их имущества две трети лучших, годных к обработке земель, принадлежавших ранее мамлюкским помещикам-мултазимам, перешли в руки французской казны 43. Оставшимся мултазимам было предложено представить документы, удостоверявшие их права на недвижимость, и уплатить хулван — налог, взимавшийся в прошлом только при переходе собственности из одних рук в другие. Собственность, не прошедшая регистрации, подлежала конфискации. Перерегистрации подлежали также земли мусульманских религиозных учреждений — [25] вакфы. Мусульманское духовенство, находившееся в период мамлюкского господства в привилегированном положении, не могло, конечно, равнодушно пройти мимо этого посягательства на свои старинные привилегии.

В октябре 1798 г. собрался египетский диван. Несмотря на тщательный подбор его участников французскими властями, члены дивана высказались против перерегистрации имущества и за сохранение старой, основанной на мусульманском праве, системы наследования. В середине октября французские власти приступили к проведению переписи имущества жителей Каира (домов, постоялых дворов, бань, лавок, закусочных, мельниц и т. д.) и к определению его доходности. 14 октября Бонапарт издал приказ, устанавливавший размеры и порядок сбора поземельного налога. Новый единый поземельный налог был равен сумме всех налогов, которые собирались при мамлюках (мири, кашифийа, баррани и т. д.). В новый поземельный налог были включены все незаконные дополнительные поборы, установленные мамлюкскими феодалами. Специальные агенты должны были каждые пять дней докладывать комендантам провинций о деревнях, не уплативших в срок налогов, и туда должны были направляться для их сбора воинские части.

Все возраставшие налоги, контрибуции и грабежи вызывали недовольство трудящихся классов деревни и города: феллахов, ремесленников и рабочих. Оставшиеся в Египте помещики-мул-тазимы были недовольны перерегистрацией собственности и сопровождавшими ее налогами. Они со страхом ожидали дальнейших мер французских властей по захвату их владений.

Торговцы — крупные и мелкие — разорялись от бесконечных контрибуций и принудительных займов, а также от вызванного морской блокадой застоя во внешней торговле. Мусульманское духовенство было недовольно посягательством на его старинные привилегии. Таким образом, политика французских властей вызвала среди египтян недовольство, которое привело к широкому антифранцузскому движению, охватившему все слои египетского общества.

Организуя экспедицию в Египет, правительство Директории [26] не рассчитывало столкнуться с серьезными трудностями. В письме Бонапарту правительство выражало надежду, что “три-четыре месяца — достаточный срок, чтобы заложить в Египте базу, на которой другие генералы возвели бы здание” 44. Однако надеждам французского правительства не суждено было осуществиться. С первых же дней похода французская армия столкнулась с сопротивлением местного населения, не прекращавшимся вплоть до конца французской экспедиции. В хронике ал-Джабарти содержится материал о таких народных выступлениях, существенно дополняющий сведения, имеющиеся в официальных донесениях французских комендантов египетских городов и провинций. Коммуникации французской армии постоянно подвергались нападению феллахов и бедуинов. Жители угоняли и прятали скот, убивали французских курьеров и фуражиров, истребляли мелкие французские отряды. Отдельные разрозненные выступления против французов начали постепенно приобретать организованный характер. Летом 1798 г. произошли антифранцузские выступления сельских и городских жителей в районе Розетты, в Александрии, Даманхуре и в других местах. Бонапарт ответил на них свирепыми репрессиями: казнями, арестом заложников, контрибуциями, массовыми обысками. “Каждый день я приказываю отрубить пять-шесть голов на улицах Каира. До настоящего времени мы должны были щадить их, чтобы уничтожить страх, который нам предшествовал. В настоящее время, напротив, нужно взять тон, который необходим, чтобы этот народ повиновался. А повиноваться для них — значит бояться” 45, — писал Бонапарт.

Особенно широкий размах антифранцузские выступления приняли в центральных провинциях Дельты: ал-Мануфийе, ал-Гарбийе и ал-Мансуре. Все эти области в июле — августе 1798 г. фактически не подчинялись французским комендантам, власть которых распространялась лишь на города, где были расположены французские гарнизоны. Полученное в августе [27] 1798 г. известие об абукирском поражении французского флота и о вступлении Турции в войну дало новый толчок освободительному движению.

Все антифранцузские выступления этого периода, как правило, возглавлялись представителями старой администрации, шейхами племен, старыми правителями городов или какими- нибудь другими должностными лицами. В Александрии, например, сопротивление французским властям возглавил оставленный Бонапартом на своем посту старый правитель города Мухаммад ал-Кураим, который призывал жителей к неповиновению и подготавливал восстание. По свидетельству арабского летописца, современника событий Никулы ат-Турки, ал-Кураим вступил в переписку с Мурад-беем, обещая сдать город, если тот прибудет в Александрию 46. Французский комендант Александрии Клебер раскрыл этот заговор, арестовал ал-Кураима и отправил его в Каир. Все попытки заставить его уплатить контрибуцию оказались тщетными, и 6 сентября 1798 г. ал-Кураим по приказу Бонапарта был казнен 47. Жители селений уничтожали находившиеся поблизости французские отряды, а затем строили укрепления, переходили к обороне и ждали прихода французских карателей.

Наиболее значительным событием этого периода явилось каирское восстание в октябре 1798 г. 48. Каирцы страдали от французской оккупации не меньше, чем жители провинций. Однако присутствие в Каире главных сил французской армии удерживало жителей от открытого выступления. Положение изменилось, когда осенью 1798 г. в результате волны возмущения, охватившего египетские провинции, Бонапарт вынужден был перебросить на подавление восстаний часть расположенных в Каире войск. [28]

Осведомленные о настроении каирских жителей, французские власти усиленно готовились к обороне: были спешно снесены уличные ворота, на минаретах установлены пушки, каирская крепость перестроена и снабжена артиллерией, а проживавшие в ней каирцы выселены в город. Для наблюдения за порядком к каждому кварталу был приставлен французский комендант, у городских ворот были выставлены часовые, а специальные патрули начали объезжать улицы. В конце июля 1798 г. был издан приказ, согласно которому жители Каира должны были в трехдневный срок сдать все имевшееся у них оружие. За невыполнение этого приказа полагалось наказание плетью и штраф. Однако, несмотря на все эти меры, Бонапарту не удалось предотвратить восстание.

Первое каирское восстание вспыхнуло 21 октября 1798 г. Описывая его, французские мемуаристы рисуют нам лишь внешнюю, военную сторону событий. Главным источником, позволяющим нам более или менее полноценно воспроизвести общую картину восстания и выяснить социальную принадлежность его участников и руководителей, является хроника ал-Джабарти. Из нее мы узнаем, что в числе руководителей восстания были шейхи некоторых городских цехов и корпораций, представители низшего мусульманского духовенства (муэззины), некоторые тарифы — представители многочисленной касты “потомков Мухаммада” и т. д. Основными участниками восстания были каирские ремесленники и мелкие торговцы, члены разнообразных городских корпораций, рабочие и т. д. Главные шейхи ал-Азхара, представители высшего мусульманского духовенства, хотя и не принимали участия в восстании, но, по свидетельству ал-Джабарти, “одобряли” действия повстанцев.

Жители города атаковали французов почти во всех районах: Каира. Нападению подверглись дома, в которых жили французы или были расположены французские учреждения: дом начальника инженерной службы Кафарелли, военный госпиталь, дом Касим-бея, где находилась комиссия искусств, и т. д.

21 октября восставшие заняли всю центральную часть [29] Каира и укрепились здесь, окружив весь занятый ими район кольцом баррикад.

В первый день восстания французы попытались предпринять наступление против повстанцев, но потерпели поражение. Ночью 22 октября французы перегруппировали силы и подтянули артиллерию. Утром начался артиллерийский обстрел районов, занятых повстанцами. В эти дни шейхи ал-Азхара неоднократно пытались начать переговоры с французами, но восставшие им решительно противодействовали. К вечеру 22 октября стало ясно, что почти безоружные повстанцы не в состоянии противостоять артиллерийскому обстрелу, и шейхам удалось начать переговоры с Бонапартом. 23 октября французы вступили в кварталы, занятые повстанцами. Французские солдаты обходили улицы, производили обыски, отнимали оружие и попутно грабили жителей. Была разграблена мечеть ал-Азхар. Лица, схваченные с оружием в руках или заподозренные в участии в восстании, беспощадно расстреливались.

Каирское восстание сопровождалось волнениями в ряде городов и провинций Египта (ал-Калйубийа, ал-Мансура и Др.). Однако восставшим не удалось прийти на помощь жителям Каира, и французские власти без труда подавили разрозненные выступления египтян. Подавление восстаний в Каире и провинциях Египта сопровождалось жестокими репрессиями и массовыми казнями. “Ежедневно, — писал Бонапарт, — мы рубим по три десятка голов… Это им послужит уроком” 49. “Вы хорошо сделали, что приказали отрубить головы всем взятым а плен с оружием в руках” 50, — писал Бонапарт генералу Бертье.

Каирское восстание в октябре 1798 г. мало чем отличалось по своему характеру от многочисленных выступлений жителей, происходивших в то время в других городах и селениях Египта. [30]

Каирские жители повторили все ошибки феллахов, бедуинов и горожан провинций. Неясность целей повстанцев, неорганизованность и разрозненность их действий, отсутствие опытного руководителя — вот основные особенности всех народных выступлений этого периода.

Время с октября 1798 г. по март 1800 г., прошедшее между первым и вторым каирскими восстаниями, характеризуется расширением масштабов освободительного движения, к которому присоединяются теперь и жители провинций Верхнего Египта. Военно-стратегическое положение французских войск в этот период заметно ухудшается.

Каирское восстание заставило Бонапарта, опасавшегося новых антифранцузских выступлений, принять ряд дополнительных военных мер. Ал-Джабарти подробно рассказывает о том, как оборонительные мероприятия французов изменяли облик города и сопровождались разрушением замечательных произведений средневековой арабской архитектуры. В Каире и других городах Египта спешно воздвигались крепости и форты, пробивались широкие улицы, строились казармы; вдоль сирийской границы возводились новые укрепления; кроме того, были созданы вспомогательные части из греков, сирийцев, коптов, суданских негров, мамлюков и некоторых бедуинских племен. Подготавливая поход в Сирию и испытывая нужду в средствах на содержание армии, Бонапарт все увеличивал налоги и контрибуции, прибегая к новым ухищрениям для изыскания дополнительных источников доходов. Французы взяли в свои руки чеканку монеты, составлявшую до того существенный источник доходов для египетских откупщиков 51. Контрибуции и принудительные займы обрушились на сирийских, коптских и мусульманских купцов, мултазимов, жен бежавших мамлюков и других состоятельных жителей Египта. В конце 1798 г. французы изменили способ собирания основного земельного [31] налога — мири. Старый метод, состоявший в посылке сборщиков-коптов в деревни, перестал давать нужный результат. Крестьяне отказывались платить налоги, прогоняли, а иногда и убивали сборщиков, прятали урожай и скот. Для сбора налогов в провинции отправлялись большие отряды, снабженные артиллерией. Часто разыгрывались настоящие сражения между французскими войсками и жителями провинций. В конце 1798 г. Бонапарт направил для сбора налогов и реквизиции лошадей на нужды армии несколько подвижных колонн. Генерал Андрсоси был послан в Гизу, генерал Леклерк — в Калйуб, генерал Мюрат — в Розетту 52. Колонны были многочисленны и хорошо вооружены. Так, например, колонна Мюрата состояла из двух батальонов и была снабжена артиллерией. Однако крестьяне при поддержке бедуинов оказывали французам сопротивление. 8 декабря 1798 г. Бонапарт издал приказ, в котором говорилось: “В случае восстания какой-либо деревни комендант провинции должен взять в качестве заложников всех детей от 12 до 16 лет и отправить их к главнокомандующему… Если какую-либо деревню надо будет сжечь… то в ней также следует собрать всех детей” 53. Карательные экспедиции сопровождались арестами “подозрительных людей” и казнями. Так, 26 января 1799 г. в Каире состоялась казнь 90 человек, объявленных “мамлюкскими агентами”.

В феврале 1799 г. Бонапарат начал Сирийский поход. Бесспорно, одной из главных причин похода явилось стремление Бонапарта избежать столкновения с англо-турецкой армией на территории Египта в условиях широкого освободительного движения, охватившего страну 54. Поэтому он попытался [32] перенести военные действия в более благоприятную для него обстановку. Перейдя сирийскую границу, французские войска взяли ал-'Ариш, Газу, Яффу, Хайфу и осадили 'Акку. Однако упорное сопротивление защитников крепости, эпидемия чумы, а также волнения в Египте вынудили Бонапарта прекратить осаду и начать отступление.

По свидетельству ал-Джабарти, в период Сирийского похода французские власти действовали в Египте с большой осторожностью. Почти полностью были прекращены сборы налогов. Влиятельным египтянам оказывались всевозможные знаки внимания. Регулярно и широко обнародовались сообщения об успехах французской армии в Сирии. Бонапарат стремился убедить египтян, что Сирийский поход ведется в их интересах. Отправляя в Каир несколько захваченных в Сирии турецких знамен и взятых в плен мамлюков, Бонапарт писал генералу Дюга: “Я надеюсь, что вы пригласите шейха ал-Махди и членов дивана и устроите маленький праздник в связи с получением знамен. Вы поместите эти знамена в мечети ал-Азхар в качестве трофеев победы, одержанной армией Египта над Джаззаром и врагами египтян” 55.

В конце 1798 г. Бонапарт начал готовиться к экспедиции в Верхний Египет, ставший в тот период главным очагом освободительного движения. Туда после занятия французами Каира бежал мамлюкский предводитель Мурад-бей. Для покорения Верхнего Египта был направлен 4-тысячный отряд генерала Дезе. Отряд Дезе поднялся по Нилу до суданской границы, разбил мамлюкские отряды Мурад-бея и отбросил их к Джирдже. На оккупированной территории Дезе, действуя теми же средствами, что и в Нижнем Египте, организовал сбор налогов. В ответ на мероприятия французского командования по Верхнему Египту прокатилась волна восстаний, а к концу 1798 — началу 1799 г. феллахские и бедуинские восстания охватили весь Верхний Египет. Египтяне истребляли мелкие французские гарнизоны, обстреливали плывшие по Нилу французские лодки, убивали сборщиков налогов и фуражиров. [33] Наиболее крупные сражения разыгрались в районе Асйута, Джирд-жи, Бани-Сувайфа и в других местах. Повстанческое движение в Верхнем Египте приняло столь широкий размах, что Бонапарт вынужден был в разгар Сирийского похода направить туда 4,5 тысячи отборных солдат 56. Однако мамлюкские предводители не сумели организовать жителей Верхнего Египта и возглавить их борьбу. Напротив, своими бесчинствами, грабежами они повсеместно вызывали к себе ненависть жителей 57. К маю 1799 г., потеряв значительное количество солдат, французское командование сломило сопротивление жителей, и Верхний Египет был на короткий срок покорен.

Жители Нижнего Египта также не оставались безучастными в период Сирийского похода. Особенно значительным было восстание в западной части Дельты в провинции ал-Бухайра. Восстание возглавил магрибинец Мавла-Мухаммад, провозгласивший себя “махди”. К нему примкнули тысячи жителей ал-Бухайры и соседних провинций. Повстанцам удалось захватить город Даманхур и истребить французский гарнизон 58. Восстание было подавлено французами, причем город Даманхур был сожжен. События в Верхнем и Нижнем Египте показались Бонапарту столь грозными, что он вынужден был прервать Сирийский поход. “Природа восстания заставила меня ускорить возвращение в Египет” 59, — доносил Бонапарт Директории 19 июня 1799 г.

После Сирийского похода изменился характер французской пропаганды в Египте. Отныне во всех документах и воззваниях подчеркивалась враждебность турецкого правительства египтянам и провозглашалась политическая и религиозная эмансипация Египта. “Коменданты провинций, — писал Бонапарт в одном из своих приказов, — должны дать почувствовать [34] жителям страны, что время правления турок, которые были еще большими тиранами, чем мамлюки, наконец окончилось; что, когда турки и люди из Константинополя приезжали судить народ, язык которого они никогда не слышали, это противоречило духу Корана; что Константинополь стал мусульманским городом лишь через три-четыре века после смерти пророка, что если бы пророк пришел на землю, то не Константинополь он избрал бы своим местопребыванием, а святой Каир на берегах Нила (! — И. Ф.); что глава мусульманской религии шериф Мекки — наш друг; что истинная мудрость сосредоточена в собрании улемов Каира, бесспорно наиболее ученых людей во всей империи, и что главнокомандующий желает, чтобы все кади были по рождению египтянами или чтобы они по меньшей мере были родом из святых городов Мекки и Медины” 60.

Сирийский поход опустошил казну Бонапарта. В поисках средств Бонапарт обрушивал на египтян новые контрибуции, реквизиции и налоги. Сбор налогов, как и прежде, носил характер военных экспедиций. Карательные отряды рыскали по всем провинциям страны. Казни не прекращались.

12 июля 1799 г. перед Абукирской крепостью появился турецкий флот. Турецкое правительство, ободренное поражением Бонапарта под 'Аккой, решило перенести военные действия на территорию Египта. 15 июля 20-тысячная турецкая армия высадилась, уничтожила слабый гарнизон форта Абукир и заняла Абукирский полуостров.

При первом же известии о появлении турецкого флота у египетских берегов Бонапарат с французской армией двинутся к Абукиру. Борьба продолжалась с 26 июля по 2 августа и носила исключительно ожесточенный характер. Французы понимали, что их поражение могло бы привести к всеобщему восстанию в Египте. Со всех сторон Бонапарту доносили о готовящемся восстании. “Весь Египет должен был принять участие в большом восстании, сигнал к которому должен был подать Каир, — писал участник французской экспедиции Виго [35] Руссильон — В большой мечети нашли 5 тысяч ружей, много патронов, пики и копья” 61. 26 июля французы овладели турецкими позициями, а через неделю принудили к капитуляции защитников Абукирской крепости.

Несмотря на временный успех, Бонапарту было ясно, что крах экспедиции неизбежен. Французская армия, не получавшая подкреплений, таяла на глазах. Из Франции приходили сообщения о поражениях французской армии и о слабости Директории. Французская буржуазия нуждалась в “сильном человеке”, который сумел бы отстоять ее завоевания в Европе. Бонапарт готов был предложить свои услуги. 18 августа он покинул Каир, а 23 августа отплыл во Францию. Сваи намерения Бонапарт держал в глубокой тайне, и, по свидетельству французских источников, для всех его приближенных, даже для генерала Клебера, назначенного им своим преемником, его отъезд был полной неожиданностью.

Политика “республиканца” и “демократа” генерала Клебера в Египте ничем не отличалась от политики его предшественника 62, стремившегося к диктатуре. Еще более усилился налоговый гнет 63. Однако истощенный Египет уже не мог удовлетворять нужды французской армии, и касса французского командования почти всегда пустовала. Во французской армии, [36] уставшей от тяжелых сражений и эпидемий, участились случаи неповиновения, невыполнения приказов, открытого проявления возмущения. Эти обстоятельства, а также известие о концентрации в Сирии турецких войск во главе с великим везиром Йусуф-пашой, предназначавшихся для похода в Египет, побудили Клебера предпринять новую попытку предотвратить военное столкновение и направить Йусуф-паше соответствующее предложение. 16 января 1800 г. в ал-'Арише начались переговоры между представителями французского и турецкого командований. 24 января была подписана конвенция, по которой французская армия должна была в 90-дневный срок эвакуировать Египет на французских и турецких судах. Великобритания и Россия гарантировали французам безопасный путь во Францию.

Во второй половине февраля Насиф-паша с частью турецкой армии и мамлюками прибыл в ал-Матарийу. 13 марта турки должны были вступить в Каир. Однако 11 марта Клебер неожиданно отдал приказ о приостановке эвакуации и о проведении оборонительных мероприятий. Изменение намерений Клебера было вызвано позицией англичан, которые считали, что эвакуация французов из Египта могла привести к возобновлению дружественных франко-турецких отношений и к выходу Турции из антифранцузской коалиции 64. По мнению английского министерства иностранных дел, только капитуляция французских войск в Египте могла сделать невозможным какое-либо франко-турецкое сближение. Поэтому английское средиземноморское командование получило от своего правительства приказ не допускать эвакуации французских войск и добиваться от французов полной капитуляции. Извещенный об этом, Клебер начал деятельную подготовку к борьбе. Он потребовал от везира дополнительного времени на эвакуацию Каира и отвода турецких войск в ал-'Ариш. Везир согласился на отсрочку французской эвакуации, но отвести войска отказался. Клебер [37] использовал полученную отсрочку для того, чтобы стянуть всю французскую армию в Каир, укрепить крепость и приготовиться к дальнейшей борьбе. 19 марта Клебер известил везира о прекращении состояния перемирия и о том, что до получения пропуска от английского командования французы останутся в Каире. Клебер решил уничтожить турецкую армию по частям. 19 марта он опрокинул слабые авангарды турецкой армии в ал-Матарийе и двинулся к лагерю великого везира. В райоие ал-Ханаки между французами и турецкой армией разыгралось главное сражение. Турки были разбиты и отброшены в Сирию. Гораздо более грозным противником оказались каирские жители. При первом же известии о начале сражения в районе — ал-Матарийи жители Каира восстали. Хроника ал-Джабарти содержит подробное описание событий, происходивших в лагере повстанцев в период восстания, и этим материалом она существенно дополняет сведения, содержащиеся в европейских источниках. Во главе восстания стали 'Омар-эфенди — старейшина тарифов, предводитель каирских купцов Ахмад ал-Махруки и Хусайн Ага Шанан — один из мамлкжских беев. Таким образом, в начале восстания руководство попало в руки высшего духовенства, купечества и мамлюков. Ал-Джабарти подчеркивал, что среди повстанцев было много представителей беднейшей части каирского населения, которых он именует в своей хронике “чернью и бродягами”. К восставшим примкнуло также 6 тысяч турок и мамлюков во главе с Насиф-пашой, уцелевших после разгрома турецкой армии, и около 8—10 тысяч жителей соседних деревень. Турецкие военачальники и мамлюкские беи вместо того, чтобы сосредоточить все силы повстанцев, на уничтожении французского гарнизона в Каире, призвали жителей к избиению христиан, о чем ал-Джабарти писал с явным осуждением. Весь день 20 марта шла борьба в христианских кварталах города. Французы использовали это время, чтобы укрепить свои позиции. 21 марта Насиф-паша приказал начать наступление на главный штаб французских войск в Каире, находившийся на площади ал-Азбакийа. Французский гарнизон, хорошо укрепленный и вооруженный, отбил все атаки. [38]

Тогда повстанцы перешли к оборонительной тактике и приступили к сооружению баррикад.

23 марта французы начали из крепости и фортов артиллерийский обстрел квартала ал-Джамалийа, где была сосредоточена основная масса повстанцев. Турецкие и мамлюкские военачальники собирались прекратить борьбу и покинуть город, однако их намерение вызвало такое негодование каирских жителей, что Насиф-паше и его приближенным пришлось отказаться от своих планов.

Судя по сообщениям ал-Джабарти, энтузиазм жителей был неописуем. Только больные оставались дома, все остальные принимали участие в сражениях. Из тайников выкапывали спрятанные пушки. Торговцы приносили гири, которые теперь употреблялись в качестве ядер. Весь город был окружен кольцом баррикад. Восставшие организовали производство пороха. Через несколько дней после начала восстания в Каир прибыл магрибинец Мавла-Мухаммад — тот самый знаменитый “махди”, который возглавил во время Сирийского похода Бонапарта восстание египтян в провинции ал-Бухайра. Вокруг “его объединились проживавшие в Каире магрибинцы и большая часть каирской бедноты. Активное участие в восстании принимали также прибывшие в Каир мамлюки. Например, Исма'ил Кашиф руководил наступлением повстанцев в районе Расиф ал-Хашшаб, кашифы Мухаммад-бея ал-Алфи участвовали в боях на площади ал-Азбакийа и т. д. Одновременно подобное же восстание вспыхнуло в Булаке.

События в Каире беспокоили Клебера больше, чем действия разбитой им турецкой армии. Поэтому после занятия ас-Салихийи Клебер ускоренным маршем двинулся к Каиру. Убедившись, что прямая атака укрепленных повстанцами районов грозит большими потерями 65, Клебер решил задушить город голодной блокадой. Каир и Булак были окружены плотным [39] кольцом французских войск. Ежедневно город подвергался ожесточенной бомбардировке. Доставка продовольствия из соседних деревень прекратилась. В городе начался голод, ощущался недостаток воды. В первых числах апреля французы перешли в наступление. Бои носили исключительно ожесточенный характер. Некоторые здания и баррикады переходили из рук в руки по нескольку раз.

В середине апреля по инициативе Клебера между французскими властями и защитниками города начались мирные переговоры. Со стороны повстанцев в них участвовали шейхи ал-Азхара. Стремившийся к скорейшему завершению переговоров, Клебер соглашался пропустить в Сирию остатки турецкой армии и мамлюков. О жителях города в намечавшемся соглашении говорилось довольно неопределенно. Известие о начавшихся переговорах вызвало среди каирцев взрыв негодования. Шейхи, принимавшие участие в переговорах, были избиты. Вновь появился на арене магрибинец Мавла-Мухаммад, который призвал повстанцев к возобновлению военных действий и фактически возглавил восстание.

Расправившись с разрозненными восстаниями в провинциях (одновременно с каирским восстанием имели место волнения в Дамиетте, Мануфе, Саманхуде, Танта и Махаллат ал-Кубра), Клебер стянул все силы к Каиру и начал подготовку к решительному штурму города. Первый удар он решил нанести по Булаку.

15 апреля французы начали штурм Булака. Бои в Булаке также носили ожесточенный характер. В разгар борьбы французы предложили булакцам капитулировать, но защитники города отвергли это предложение, предпочитая погибнуть в бою. 16 апреля вечером французы заняли большую часть города. Началась расправа над жителями — грабежи, насилия 66. Руководитель булакских повстанцев Мустафа ал-Баштили был казнен. На город была наложена огромная контрибуция. [40]

Расправившись с восстанием в Булаке, Клебер сосредоточил все свои войска против Каира. Артиллерийский обстрел города еще более усилился. Французы сжигали целые кварталы при помощи специального легко воспламеняющегося состава. Положение населения усугублялось поведением турецких солдат, грабивших жителей и отнимавших у них продовольствие.

18 апреля французы начали генеральный штурм Каира. Еще до начала штурма Клебер начал вести переговоры с Насиф-пашой и Ибрахим-беем. Клебер не скупился на угрозы и обещания. Турки, заинтересованные в скорейшем прекращении военных действии, охотно пошли на уступки. 20 апреля в разгар Французского наступления представитель Насиф-паши привез в осажденный Каир текст договора капитуляции, согласно которому турки и мамлюки должны были покинуть Каир в трех Дневный срок. Возмущение каирских жителей капитуляцией турок было столь великого что один из турецких предводителей, Осман Катхода, едва спасся от разгневанной толпы. 25 апреля остатки турецкой армии покинули город. С турками ушли мамлюки и многие жители Каира.

Каирское восстание 1800 г. было бесспорно наиболее крупным выступлением египтян против французских завоевателей были в период первого каирского восстания во главе оказать шейхи ал-Азхара, то теперь в числе руководителей были глава корпорации торговцев Ахмад ал-Махруки и руководитель каирской бедноты магрибинец Мавла-Мухаммад. Особенностью второго каирского восстания было то, что оно совпало с прибытием в Каир отряда турецких солдат и мамлюков, которые боролись за восстановление своего былого господства в стране турки желали вернуть себе провинцию, утерянную в результате французского вторжения. Нужды и интересы египтян им были совершенно чужды. Поэтому при первом же сообщении о неудаче армии везира турецко-мамлюкские предводители начали подготавливать капитуляцию, и только страх перед гневом каирских жителей заставлял их медлить. Роль турецких солдат в обороне Каира была ничтожна, а грабежи и насилия, [41] чинимые ими в городе, вносили лишь дезорганизацию в ряды восставших.

Позиция, занимаемая в этот период автором хроники, представляет значительный интерес для выяснения отношения духовенства к восстанию. По мере изложения событий сочувствие к повстанцам и их турецко-мамлюкским союзникам постепенно сменяется у ал-Джабарти острой неприязнью к каирскому “плебсу”, перешедшему “границы дозволенного” и начавшему действовать самостоятельно. “Этот магрибинец, — писал ал-Джабарти о Мавла-Мухаммаде, — был из тех, кто в момент, когда было заключено перемирие и шейхи вели переговоры о мире, провозгласил: „Мир расторгнут, и вы должны вести священную войну, а кто отступится, тому отрубят голову". Он присваивал чужие права и вмешивался в то, что его не касалось, в то время как в городе были такие люди, как паша, катхода и мамлюкские беи… Но ведь во время смуты иной раз случается, что мелкие птицы превращаются в орлов, особенно когда поднимается простонародье и чернь, ибо это именно то, что им нужно…”.

С другой стороны, ал-Джабарти был возмущен “союзниками” каирцев — турецкими солдатами, разграбившими город и предавшими горожан. В своей хронике он воспроизводит текст письма шейха ас-Садата турецким военачальникам, в котором автор письма проклинает турок, выражая общее возмущение верхушки каирского духовенства их поведением, объявляет их главными виновниками обрушившихся на жителей бедствий.

Как и после каирского восстания 1798 г., французское командование обложило горожан огромной контрибуцией — 10 миллионов франков. Состоятельные жители Каира, принимавшие участие в восстании, были обложены особой контрибуцией. Имущество многих участников восстания было конфисковано.

14 июня 1800 г. главнокомандующий французской армией генерал Клебер был убит неким Сулайманом из Алеппо, подосланным из Сирии одним из турецких военачальников. Сулайман и несколько шейхов ал-Азхара, знавшие о готовящемся [42] покушении, были казнены. Процедура организованного французскими властями суда над убийцей Клебера произвела на ал-Джабарти столь большое впечатление, что он счел необходимым включить в хронику все опубликованные французами на арабском языке материалы дела (протоколы допросов обвиняемых и свидетелей, протоколы судебного процесса, речи прокурора и т. д. Чуждый какого-либо религиозного фанатизма или нетерпимости и наделенный высоким чувством справедливости, ал-Джабарти указывал на преимущества французского судоустройства, основанного на началах разума, и отмечал, что порядок разрешения судебных дел у “неверных” французов выгодно отличался от произвола, который чинили позднее турки, “считавшие себя мусульманами”. Вообще следует отметить, что, не питая никаких иллюзий относительно истинных намерений французов в Египте и сурово осуждая их оккупационную политику, ал-Джабарти вместе с тем умел оставаться объективным судьей и с уважением относился к деятельности принимавших участие в походе французских ученых и врачей, хвалил основанные французами библиотеки, восхищался их лабораториями и обсерваториями, с сочувствием отзывался о санитарных мерах французских властей.

После убийства Клебера во главе французской армии стал генерал Мену, один из самых больших поборников сохранения Египта в качестве французской колонии. Он прервал переговоры, которые велись с англичанами об эвакуации Египта, и объявил, что всякое соглашение, подписанное главнокомандующим, может вступить в силу лишь после его ратификации правительством республики. Практически это означало отказ от какого-либо соглашения, так как англо-французские переговоры могли вестись только в связи с заключением общего мира. Одновременно Мену производил строительство ряда военных сооружений. Он сносил целые кварталы в Каире, создавал широкие магистрали (узкие улицы способствовали обороне восставших), завершил строительство ряда крепостей, начатое еще Клебером, комплектовал новые отряды из коптов, греков и сирийцев. [43]

Экономическое положение Египта в последний период экспедиции было особенно тяжелым. Налоги и контрибуции, упадок сельского хозяйства и ремесла, вызванный непрерывными войнами и карательными экспедициями, кризис внутренней и почти полное прекращение внешней торговли — все это привело экономику Египта в состояние полного развала. Но Мену не обращал внимания на бедственное положение страны и вводил все новые налоги. В августе 1800 г. Мену обложил деревенских шейхов налогом в 3 миллиона франков. В конце 1800 г. он обложил миллионным налогом каирских ремесленников и торговцев. 20 января 1801 г. Мену издал приказ об установлении единого земельного налога, пропорционального количеству и качеству земли владельцев. Новый земельный налог был больше всех прежних налогов вместе взятых. Вечно нуждавшийся в деньгах Мену облагал высокими налогами даже христиан — сирийских и коптских купцов и откупщиков, которым Бонапарт предоставлял некоторые привилегии.

В ноябре 1800 г. Мену основал новый диван. Это была последняя попытка привлечь мусульманское духовенство на сторону завоевателей. В диван вошли только мусульмане, представители высшего мусульманского духовенства — шейхи ал-Азхара. Как указывалось выше, одним из членов дивана был автор настоящей хроники ал-Джабарти. Однако все попытки Мену удержать Египет в качестве колониального владения Франции успеха иметь не могли 67. Ослабленная широким повстанческим движением жителей и не получавшая подкрепления из Франции, [44] армия Мену не могла оказать серьезного сопротивления англотурецкому вторжению 68.

В начале марта 1801 г. английский флот появился перед Абукиром. Английский десант отбросил французский гарнизон и занял город. Англичане заняли также Розетту, а генерала Мену заставили отступить в Александрию. Одновременно из Сирии в Египет вторглась турецкая армия.

Египтяне не прекращали борьбы с французами и в последний период экспедиции. Волнения в окрестностях Каира и угроза нового восстания были столь серьезны, что французы вновь обратились к старому методу: брали заложников и облагали деревни и города контрибуцией. Резкое падение дисциплины во французской армии и внутренние распри среди высшего командования еще более ухудшили положение. В середине лета 1801 г. английская армия с севера и турецкая с востока подошли к Каиру и окружили его. В конце июня каирский гарнизон капитулировал и был отправлен во Францию. Спустя два месяца капитулировал гарнизон Александрии. Власть в Египте вновь на время перешла к туркам и их союзникам-англичанам.

Так окончилась авантюра Бонапарта на Востоке — первая попытка европейской державы превратить Египет в колонию. В истории Египта трехлетний период оккупации оказался переломным. Борьба с иноземцами развязала скованную многовековым турецко-мамлюкским господством инициативу жителей, побудила их перейти от пассивного созерцания к активному участию в происходящих событиях, заставила поверить в свои силы. Как ни кратковремен был этот период, как ни малы были его политические и экономические последствия, влияние бурных событий этого времени ощущалось в Египте на протяжении всего XIX в. во всех сферах экономики и культуры. Образование в первой половине XIX в. фактически независимого египетского государства явилось непосредственным результатом событий этого периода.

'АДЖА'ИБ АЛ-АСАР ФИ-Т-ТАРАДЖИМ ВА-Л-АХБАР

(1798–1801)

Том третий исторического сочинения, названного "Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хронике событий", принадлежащего перу выдающегося ученого, который, шествуя в облачении мудрости, украсившей его всеми своими драгоценными сокровищами, и первенствуя в науках, изучал необыкновенные события своего времени, — одаренного талантами шейха 'Абд ар-Рахмана ал-Джабарти ханифита 1, — да осыплет его бог всевышний милостями и да ниспошлет ему незримые благодеяния свои. [49]

/2/ Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

Год тысяча двести тринадцатый

(15.VI.1798—4.VI.1799)

Это первый год великих кровопролитных сражений, выдающихся событий, горестных происшествий и ужасающих бедствий, год, когда возрастало зло, а испытания и невзгоды следовали одно за другим, когда ничто не было прочным и нарушился обычный ход вещей, год крушения устоев, непрерывных ужасов, многих перемен, расстройства управления, огромных разрушений и всеобщего разорения. Напряженность дошла до предела.

"Господь твой не был таким, чтобы погубить селения несправедливо, раз жители их творили благое" (Коран, XI, 119).

Воскресенье, 10 числа священного месяца мухаррама 2 1213 года (24.VI.1798). Прибыли курьеры из Александрии с письмами, в которых содержалось сообщение о том, что в четверг 7 мухаррама десять английских кораблей прибыли в порт и остановились на некотором расстоянии от берега, так что жители порта видели их. Спустя некоторое время прибыли еще пятнадцать кораблей.

Жители города ожидали их дальнейших действий. В это время со стороны англичан отчалила маленькая лодка, в которой находилось десять человек. Англичане высадились на берег, встретились со знатными людьми города и его правителем, которому принадлежала в городе вся власть. Правителем [50] города в это время был сейид 3 Мухаммад Кураим 4, о котором мы будем говорить в дальнейшем.

Представители местной власти беседовали с англичанами и осведомились о цели их прибытия. Те сообщили, что они прибыли для поисков французов, так как последние отплыли в составе большой эскадры в неизвестном направлении. "Мы не знаем, куда они направились, — говорили они. — Возможно, они нападут на вас, а вы не будете в состоянии отразить их натиск и "е сможете помешать им".

Однако сейид Мухаммад Кураим не поверил их словам, заподозрив в них ловушку, и потому александрийцы разговаривали с англичанами грубо.

Тогда посланцы англичан сказали: "Мы расположим наши корабли в море для охраны порта и просим лишь снабдить нас водой /3/ и провизией за свою цену". Представители местной власти отказали им в этом, говоря: "Эта страна принадлежит султану, и ни французы, ни иные чужестранцы не имеют здесь прав. Уходите от нас!"

С этим посланцы англичан возвратились на корабль, и англичане отплыли в море, чтобы запастись провизией за пределами Александрии. "Бог совершает дела, которые записаны в его предначертаниях" (Коран, VIII, 46).

Жители Александрии написали кашифу 5 провинции ал-Бухайры 6, чтобы он собрал бедуинов 7 и привел их для защиты города, а также отправили множество писем в Каир.

Когда жители Каира прочли эти письма, они заволновались и начали обсуждать между собой содержание этих писем. В городе начались различные толки и поползли тревожные слухи.

На третий день после получения первых писем в город были доставлены новые письма, содержавшие сообщение о том, что прибывшие в Александрию английские корабли покинули порт. Жители успокоились, и всякие разговоры прекратились. Что касается мамлюкских беев 8, то они полагались на свою силу и потому, не придавая никакого значения этим [51] сообщениям, вовсе ими не интересовались, считая, что если бы даже все европейцы высадились в Египте, то и они не сумели бы устоять при встрече с мамлюкским войском, которое растоптало бы их своей конницей.

В среду, 20 числа упомянутого месяца (4.VII.1798), прибыли письма из Александрии, Розетты и Даманхура 9. [В них говорилось] о том, что в понедельник 18 числа большая французская эскадра прибыла в Александрию и стала на рейде. Несколько французов высадились на берег и потребовали встречи с консулом 10 и некоторыми из жителей города, а когда последние явились, французы задержали их у себя.

С наступлением ночи французские корабли направились в сторону острова ал-'Аджами 11 и выгрузили на египетский берег солдат и военное имущество, и к утру, незаметно для жителей Александрии, французские солдаты, подобно саранче, распространились вокруг города.

Тогда жители Александрии вместе с бедуинами провинции ал-Бухайры и кашифом этой провинции вышли против французов, однако отразить их натиск и остановить их не сумели. Войско александрийцев отступило, а кашиф и бывшие с ним бедуины потерпели поражение.

Жители Александрии вернулись под прикрытие своих домов и стен. Тогда французские солдаты вступили в город, и значительное их число рассеялось по всей его территории. В течение всего этого времени жители города нападали на них, чтобы защитить себя и свои семьи, и, сражаясь, оказывали сопротивление врагам. Но когда жители Александрии дошли до изнеможения и поняли, что им в любом случае придется сдаться и что они не подготовлены к борьбе, так как в их укреплениях отсутствует военное снаряжение и порох, а к тому же увидели, что враг многочислен и превосходит их количеством, они запросили мира.

Французы гарантировали им безопасность, прекратили военные действия и приказали жителям покинуть укрепленные позиции. Затем они объявили в городе "аман" 12 и подняли свои флаги. Они потребовали к себе знатных людей города, а когда [52] те явились, обязали их собрать все оружие и сдать его. Они потребовали также, чтобы жители носили на груди поверх одежды кокарду. Кокарда состояла из трех кусочков сукна, шелка или какой-либо другой ткани черного, красного и белого цветов, в форме круга, величиной с реал 13, наложенных один на другой. Каждый круг был меньше, чем тот, который был под ним, так что эти три цвета были расположены тремя окружностями, одна вокруг другой.

Когда известия обо всем этом достигли Каира, жителей города охватил страх. Большинство их решило бежать из города. Что касается мамлкжских беев, то Ибрахим-бей 14отправился в Каср ал-'Айни 15. К нему прибыл Мурад-бей 16, проживавший в Гизе 17. Там же собрались остальные эмиры, улемы 18 и кади 19. Они обсудили создавшееся положение и приняли решение послать в Стамбул письмо с сообщением о происходящих событиях. Они поручили также Мурад-бею подготовить войско, выйти навстречу французам и сразиться с ними. На этом совет закончился.

Письмо было написано, и Бакр-паша 20 отправил своего курьера сухопутным путем в Стамбул, "чтобы привезти противоядие из Ирака" (Пословица со значением: "как будто оттуда могла прийти помощь" (пока противоядие привезут из Ирака — укушенный змеей умрет). Встречается у Са'ди (см.: Са'ди, Гулистан. Критический текст, перевод, предисловие и примечания Р. М. Алиева, М., 1959, стр. 71 и 81).

Затем мамлюки начали готовиться к отправке в Александрию. На все необходимые приготовления они потратили пять дней. Они начали конфисковать имущество жителей и брали бесплатно большую часть того, в чем нуждались.

В пятницу после молитвы Мурад-бей выступил в ал-Джиср ал-Асвад 21, где и разбил лагерь. Он провел там два дня, пока не собрались полностью его солдаты и санджакское войско 22.

/4/ Сюда же прибыли его приближенные, жившие с ним в Гизе,

'Али-паша ат-Тарабулуси 23 и Насиф-паша (В тексте иногда Насух-паша). Он взял с собой также большое количество пушек и пороха. [53]

Мурад-бей двигался по берегу с кавалерией, в то время как, пехота, состоявшая из турецких солдат, греков и магрибинцев 24, передвигалась по реке на маленьких галиотах, которые приказал построить упомянутый эмир.

Когда Мурад-бей покидал ал-Джиср ал-Асвад, он по совету

Али-паши отправил в Каир приказ об изготовлении очень толстой и прочной железной цепи длиной в сто тридцать локтей.

Эту цепь собирались протянуть с одного берега Нила на другой возле башни Мугизал 25, там, где река суживается, чтобы таким образом помешать французским кораблям подняться вверх по Нилу.

Мурад-бей приказал также вдоль цепи поперек реки расположить корабли, соорудить на них укрепления и установить пушки. Он полагал, что французы не решатся вступить в бой с мамлюками на суше, а будут наступать по реке и сражаться с мамлюками только на кораблях и что мамлюки сумеют выдержать натиск французов и вести с ними бой до прибытия помощи. Но дело обернулось не так. После того как французы заняли Александрию, они двинулись по западному берегу Нила, не встречая никаких препятствий.

Когда Мурад-бей покидал город, на улицах Каира воцарялось уныние. Жители волновались, по городу поползли тревожные слухи. Дороги стали небезопасны, и в ночное время на окраинах города стали появляться разбойники. Люди перестали ходить по улицам и дорогам после захода солнца.

[В связи с таким положением дел] ага 26 и вали 27 распорядились открывать рынки и кофейни в ночное время и вывешивать фонари на домах и лавках. Это делалось, во-первых, чтобы успокоить и ободрить жителей, а во-вторых, из страха перед приходом иноземцев в город. В понедельник было получено сообщение о том, что французы находятся около Даманхура и Розетты. Большая часть Жителей этих городов в беспорядке бежала в Фувва 28 и его окрестности, а некоторые жители попросили "аман" и остались в городе. Так поступили самые разумные.

За время пребывания в Александрии французы написали [54] манифест, отпечатали его 29 и для успокоения жителей стали рассылать в города, к которым подходили. Эти листовки попали

в Каир с группой военнопленных, которых французы обнаружили на острове Мальта и привезли с собой 30. Часть их за день или за два дня до вступления французов прибыла в Булак 31, принеся с собой несколько листовок. Среди них были магрибинцы. Некоторые из них были шпионы. По религии они, как и жители Мальты, были христиане и знали иностранные языки.

Вот текст этой прокламации:

"Во имя бога милостивого, милосердного. Нет бога, кроме Аллаха. Хвала Аллаху, который не брал себе детей, и не было у него сотоварища в царстве…" (Коран, XVII, 111)

От имени французского народа, опирающегося на принципы свободы и равенства, Бонапарт, верховный главнокомандующий и эмир французской армии, доводит до сведения всех жителей Египта, что с давних пор санджаки, которые управляют Египтом, унижают французский народ и относятся с пренебрежением к его правам, чиня по отношению к французским купцам различные обиды и злоупотребления. Но час возмездия настал.

Вот уже много веков эта клика, состоящая из привезенных с Кавказа и из Грузии рабов, угнетает самую лучшую в мире страну. Но всемогущий бог, властитель вселенной, повелел, чтобы их государство было уничтожено.

Египтяне! Вам было сказано, что я прибыл в эту страну, чтобы уничтожить вашу религию. Но это явная ложь — не верьте ей. Скажите тем, кто распространяет эти слухи, что я прибыл сюда лишь для того, чтобы освободить ваши права из-под власти тиранов, и что я больше, чем мамлюки, поклоняюсь богу всевышнему и почитаю пророка его и великий Коран. Скажите им также, что все люди равны перед богом и отличают одних от других только разум, достоинства /5/ и знания.

Но мамлюки бесконечно далеки от всего, что составляет разум и человеческое достоинство. Что же так отличает их от [55] других людей, что дает им исключительное право владеть Египтом и всем лучшим, что есть в стране: прекрасными рабынями, чистокровными конями, роскошными жилищами?

Если египетская земля является поместьем мамлюков, то пусть они нам покажут документ на право владения, который написал бы для них бог.

Но повелитель вселенной милостив, милосерден и справедлив, и при могущественном содействии всевышнего отныне и впредь всякий житель Египта сможет занимать выслав должности и добиваться высших почестей 32. Наиболее образованные, справедливые и умные из вас будут управлять делами, и тахим образом улучшится положение всего народа.

Прежде были на египетской земле крупные города, широкие каналы, велась оживленная торговля. Что уничтожило все это, если не тирания и алчность мамлюков? Шейхи 33, кади, имамы 34, чорбаджи 35, знатные вельможи государства! Скажите своему народу, что французы также истинные мусульмане. Доказательством этого является то, что они пришли в Великий Рим и уничтожили власть папы 36, который постоянно подстрекал христиан к войне против мусульман, а после этого отправились на остров Мальту и изгнали оттуда рыцарей, утверждавших, что бог всевышний повелел им вести войну с мусульманами.

Вместе с тем французы во все времена были истинными друзьями его величества турецкого султана, — да продлит бог его царствование, — и врагами его врагов. Мамлюки же, напротив, отказываются повиноваться султану, не подчиняются приказу его и повинуются только лишь своим собственным прихотям.

Да будут дважды благословенны те жители Египта, которые без промедления перейдут на нашу сторону, — их положение улучшится, и они повысятся в чинах. Да будут благословенны также те, которые останутся у себя дома и не присоединятся ни к одной из воюющих сторон. Когда они нас узнают лучше, они поспешат стать на нашу сторону от всего сердца. Но горе, горе тем, которые станут на сторону мамлюков и [56] будут сражаться против нас. Не найдут они после этого пути к спасению и бесследно исчезнут.

Статья первая. Все деревни, расположенные на расстоянии трех часов пути от места, где проходят французские войска, должны послать к французскому главнокомандующему делегацию, чтобы сообщить ему, что они повинуются и что они вывесили французский флаг — белый, синий и красный.

Статья вторая. Всякая деревня, которая 'восстанет против французской армии, будет сожжена.

Статья третья. Каждая подчинившаяся французской армии деревня должна вывесить также флаг почитаемого нами турецкого султана, — да продлит бог его жизнь.

Статья четвертая. Шейхи каждой деревни немедленно опечатают все имущество мамлюков (ризки 37, дома и прочее имущество) и будут старательно следить за тем, чтобы ничего не пропало.

Статья пятая. Шейхи, улемы, кади, имамы должны продолжать исполнять свои обязанности. Каждый должен спокойно оставаться "а своем месте. Молитвы будут читаться в мечетях, как обычно. Все египтяне должны благодарить бога всевышнего за избавление от власти мамлюков, произнося громким голосом: "Вечная слава султану Османской империи, вечная слава французской армии, проклятие мамлюкам, счастье народу Египта!"

Написано в ставке главнокомандующего в Александрии 13 мессидора VI года Французской республики, или в конце мухаррама 1213 года хиджры. Конец. Точно соответствует оригиналу".

В четверг 22 мухаррама (6.VII.1798) в Каир поступило сообщение, что французы достигли района Фувва и ар-Рахманийи 38.

Месяц сафар 39 1213 г. (15, VII. — 12.VIII.1798).

В воскресенье, первый день месяца сафара (15.VII.1798). поступило сообщение о том, что в пятницу, 29 мухаррама, /6/ египетская армия встретилась с французской армией. После короткой стычки, продолжавшейся менее часа, Мурад-бей и его отряд [57] обратились в бегство. Это было не настоящее сражение, а лишь столкновение передовых частей двух армий, так как с обеих сторон было незначительное количество убитых. В этом сражении сгорели корабли Мурад-бея с находившимися на них боеприпасами и морским снаряжением. Погиб также начальник артиллерии Халил ал-Курдли, храбро сражавшийся в этом бою на реке.

Богу было угодно, чтобы во время сражения загорелся парус и огонь попал в пороховой склад. Пламя охватило весь корабль, и находившиеся на нем солдаты и их начальник загорелись и взлетели на воздух.

Когда Мурад-бей это увидел, его охватил ужас. Оставив пушки и тяжелое снаряжение, он обратился в бегство. За ним последовала его кавалерия. Пехотинцы сели на лодки и направились к Каиру.

Известие о происшедшем достигло Каира и усилило тревогу жителей. Ибрахим-бей направился в Булак. Туда прибыли также паша, улемы и другие видные жители города. Они обсудили это важное событие и пришли к единому мнению о необходимости построить укрепления от Булака до Шубра 40. Ибрахим-бею с его кашифами и мамлюками было поручено остаться в Булаке.

После отъезда Мурад-бея улемы собирались каждый день в ал-Азхаре 41 и читали сочинение ал-Бухари 42 и другие молитвы. Шейхи ал-Ахмадийи, ар-Рифа'ийи, ал-Барахимы, ал-Кадирийи, ас-Са'дийи 43 и других дервишских сект собирались в мечети ал-Азхар и молились богу. То же самое делали учащиеся в школах, упоминая имя Милостивого и другие имена бога.

В понедельник Мурад-бей прибыл в Инбаба 44 и приказал приступить к постройке укреплений от Инбаба до Баштила 45. Работой руководил он лично, его санджаки, эмиры и хушдаши 46. Общую организацию дела и наблюдение за порядком взяли на себя он сам, Али-паша ат-Тарабулуси и Насух-паша. Они приказали доставить большие корабли и галиоты, которые были построены в Гизе, и расположили их у берега около Инбаба. Они погрузили на них солдат и пушки. Западный и [58] восточный берега реки были заполнены кавалерией, пехотой и артиллерией и покрыты укреплениями.

Однако все эти приготовления не успокоили эмиров. Как только прибыло первое известие из Александрии, они начали перевозить свое имущество из больших, всем известных домов в маленькие, про которые никто не знал. Перевозка вещей продолжалась целые ночи напролет. Они размещали свое имущество также у друзей и доверенных лиц, а некоторые из них отправляли свои вещи в деревню. Они начали также спешно отправлять грузы, готовить грузовых животных и снаряжение для отъезда.

Когда жители города увидели это, их охватил большой страх. Богатые люди начали готовиться к бегству, и если бы эмиры не удерживали их, не ругали и не грозили тем, кто хотел уехать, в Каире не осталось бы ни одного состоятельного человека.

Во вторник протрубили сигнальные трубы, и жителям было объявлено, чтобы они выходили из города и направлялись к укрепленным позициям. Эти призывы повторялись каждый день. Жители запирали лавки и рынки и отправлялись все в Булак. Члены ремесленных цехов 47 собирали между собой деньги и на них делали палатки для защитников города или, сидя в раз рушенных домах и мечетях, изготовляли все, в чем те нуждались.

Некоторые каирцы изъявили желание взять на себя расходы по содержанию солдат, и среди них были такие, которые снабжали целый отряд магрибинцев или сирийцев оружием продовольствием и тому подобным, так что все жители отдавали все свои силы и делали все, что только могли и что разрешали им их средства. В это время никто ничего не жалел для общего дела. Но судьба не благоприятствовала жителям

Факиры и дервиши вышли с барабанами, дудками, флагами и кастаньетами. Они вопили, кричали, молились, произнося хором имя Аллаха.

/7/ Сейид 'Омар-эфенди, накиб ал-ашраф 48 поднялся в крепость и вернулся оттуда с большим знаменем, которое народ [59] называл "знаменем пророка", и пронес его от крепости до Булака. Перед ним и вокруг него шли тысячи людей из простого народа с дубинами и палками. Они шумели и выкрикивали: "Нет бога, кроме Аллаха", "Аллах велик". Они несли барабаны, дудки и другие инструменты.

Что касается Каира, то улицы его опустели и в домах не осталось никого, кроме женщин, маленьких детей и больных, которые не могли двигаться и потому прятались вместе с женщинами. Рынки опустели. Улицы стали грязными, так как их не подметали и не поливали.

В городе поднялись цены на порох и свинец. Ратл 49 пороха стоил шестьдесят пара 50, а ратл свинца — девяносто пара. Подорожало также оружие всех видов, и его стало мало. Большинство жителей ушли с дубинами, палками и кнутами погонщиков скота.

Шейхи улемов 51 поместились в небольшой мечети 'Али-бея 52 в Булаке. Они молились богу и просили его о победе. Некоторые жители также расположились для молитвы в домах, молельнях и в палатках.

Таким образом, все мужчины Каира перебрались в Булак и жили там с того момента, как был разбит лагерь Ибрахим-бея, и до самого поражения. Только небольшое количество людей, не сумевших найти себе места и ночлега в Булаке, возвращались вечером в свои дома, ночевали в них, а утром приходили в Булак.

Бедуинам, кочевавшим в окрестностях Каира, Ибрахим-бей приказал находиться в авангарде в районе Шубра и по соседству. Мурад-бей собрал также значительное число бедуинов ал-Бухайры, Гизы, Верхнего Египта 53, племена ал-Хабирийа, ал-Ки'ан, Авлад 'Али, ал-Ханади и другие.

В Булак с каждым днем прибывало все больше и больше народа, и страх людей возрастал. Положение бедняков, добывающих ежедневно средства к существованию, ухудшилось из-за отсутствия работы и из-за большого скопления людей в одном месте.

Дороги стали небезопасны. Люди нападали друг на друга, [60] так как власти, занятые неожиданно обрушившимся на них бедствием, не обращали "а это внимания.

Жители селений также поднялись. Люди убивали и грабили друг друга, а бедуины нападали на окраины и окрестности селений. По всему Египту совершались убийства и грабежи, пути были перерезаны. Везде царило зло. Имущество подвергалось разграблению, и угодья приходили в упадок. Нет возможности перечислить все то, к чему приводило в это время падение нравов.

Мамлюкские беи приказали собрать находившихся в Каире европейских купцов и заключить их в крепость или в дома самих беев. В домах европейцев, христиан — сирийцев, коптов 54, греков, а также в церквах и монастырях были произведены обыски: везде искали оружие. Простой народ хотел перебить всех христиан и евреев, но власти воспрепятствовали этому, а если бы не вмешательство властей, народ перебил бы их всех во время смуты.

Между тем слухи о приближении французов к Каиру все росли. Среди жителей высказывались различные мнения о том, по какой дороге продвигаются французы. Некоторые говорили, что они идут по западному берегу Нила. Другие полагали, что они приближаются по восточному берегу. Были, наконец, такие, которые считали, что французы двигаются сразу по обоим берегам.

Но ни один из мамлюкских военачальников не постарался выслать разведчика или отряд, чтобы начать сражение с противником до его приближения к окрестностям Каира и вступления в город — напротив, и Ибрахим-бей, и Мурад-бей, собрав войско, оставались без движения на своих местах и ожидали, что произойдет. Кроме того, на пути противника не было ни крепости, ни укреплений, ни траншей. Все это было результатом плохого управления мамлюков и их пренебрежения к противнику.

В пятницу, 6-го числа того же месяца (20.VII.1798), французы подошли к селению ал-Джиср ал-Асвад, а в субботу утром подступили к Умм Динар 55. [61]

В это время собралась огромная толпа, состоявшая из солдат, жителей города и крестьян из селений, находившихся по соседству с Каиром. Однако между солдатами начались раздоры, и их решимость истощилась. Они пришли в замешательство и дрожали за свою жизнь, благополучие и удобства. Вместе с тем они кичились /8/ своим одеянием, обольщались своей численностью и с презрением и пренебрежением относились к силе врагов. Все это было причиной их поражения и разгрома.

Существовало предположение, что французы подойдут к городу, двигаясь по обеим сторонам реки. В лагере Ибрахим-бея даже распространился слух, что они уже наступают по обоим берегам. На самом деле французы двигались только по западному берегу.

В полдень отряд кавалерии, находившийся на западном берегу Нила, направился в сторону Баштила — селения, расположенного около Инбаба, встретился с авангардом французов и атаковал его в конном строю. Французы открыли по всадникам непрерывный ружейный огонь. Обе стороны храбро сражались. Аййуб-бей ад-Дафтардар 56, 'Абдаллах Кашиф ал-Джарф 57, множество кашифов Мухаммад-бея ал-Алфи 58 и их мамлюков были убиты. Остатки мамлюкского отряда преследовал отряд французских войск в количестве около шести тысяч человек, во главе с генералом Дезе 59, который после завоевания Верхнего Египта был назначен его правителем. Что касается великого Бонапарта, то он при сражении не присутствовал, а находился на большом расстоянии от поля боя и прибыл лишь после поражения мамлюков.

Когда отряд французов приблизился к укрепленным позициям Мурад-бея, между противниками началась артиллерийская перестрелка. Моряки также приняли участие в сражении. Большое число солдат-арнаутов 60, прибывших из Дамиетты и высадившихся в Инбаба, присоединилось к пехоте и вместе с нею сражалось на укреплениях.

Когда собравшиеся на восточном берегу реки простолюдины и разный сброд увидели, что началось сражение, и услышали его шум, они начали кричать и шуметь. Они выкрикивали: "О [62] боже милосердный! О люди божьи!" и всякие тому подобные восклицания, как будто они сами сражались и хотели одолеть врага своими воплями и шумом. Разумные люди останавливали их, приказывая прекратить весь этот крик. Они объясняли им, что посланник божий, его сподвижники и воины сражались не воплями и криками, а ударами мечей и копий. Однако никто не слушал их, и все продолжали шуметь, так что ничего нельзя было разобрать.

Большая группа эмиров и солдат из восточного лагеря, в том числе Ибрахим-бей ал-Вали 61, пытались переправиться на западный берег на лодках. На берегу получилась страшная давка, так как было только одно место для переправы и очень мало лодок. Переправляющиеся достигли противоположного берега лишь тогда, когда войско Мурад-бея уже потерпело поражение. Поднялся ветер, который усилил волнение на реке и поднял тучи песчаной пыли. Ветер дул со стороны противника в сторону египтян, так что те не могли открыть глаз от пыли. Как было установлено, это была одна из главных причин поражения.

Затем авангард французов, выступивший для сражения с войском Мурад-бея, разделился на части, согласно военной тактике, принятой во французской армии. Французы приблизились к укреплениям таким образом, что армия Мурад-бея оказалась окруженной.

Забили барабаны, один за другим следовали ружейные залпы, грянули пушки. Подул сильный ветер, поднял тучи пыли, так что от порохового дыма и пыли все потемнело. От непрерывных выстрелов заложило уши, и людям казалось, что земля сотрясается и небеса падают на землю.

Сражение продолжалось около трех четвертей часа. Армия, находившаяся на западном берегу, потерпела поражение, множество мамлюкских всадников потонуло в Ниле, так как они были окружены противником, а кругом было темно. Некоторые попали в плен к французам. Французы захватили укрепленные позиции. Мурад-бей со своей свитой бежал в Гизу. Он поднялся в свой дворец, пробыл в нем около четверти часа, а затем отправился в сторону Верхнего Египта. [63]

На поле боя в Инбаба остались трупы убитых, одежда, различное военное имущество, оружие и домашняя утварь. Все это валялось под ногами.

Среди тех, кто бросился в реку, были Сулайман-бей, известный под именем Ага 62, и брат его Ибрахим-бей ал-Вали. Сулайман-бей сумел спастись, а Ибрахим-бей младший утонул. Он был зятем Ибрахим-бея старшего.

После того как армия, находившаяся на западном берегу, потерпела поражение, /9/ французы перетащили на восточный берег свои пушки и ружья и открыли из них огонь. Убедившись в поражении мамлюков, люди, находившиеся на другом берегу, Подняли страшный крик.

Ибрахим-бей, паша, эмиры, солдаты и жители оставили в Булаке все тяжелые вещи, палатки и тому подобное, не взяв ничего, и сразу же обратились в бегство.

Ибрахим-бей, паша и эмиры направились в сторону ал-'Адлийи 63. Что касается жителей, то они в страшной панике устремились в сторону города. Группа за группой входили они в Каир, охваченные страхом и ужасом и ожидая гибели. Они вопили, плакали и просили бога избавить их от напастей этого ужасного дня. В домах женщины рыдали во весь голос. Все это происходило перед заходом солнца.

После того как Ибрахим-бей обосновался в ал-'Адлийе, он послал за своим гаремом 64. Так же поступили и другие эмиры. Некоторых женщин посадили верхом на лошадей, других — на мулов, ослов и верблюдов, а некоторые, например рабыни и служанки, пошли пешком. В продолжение всей ночи множество жителей уходило из города. Некоторые увозили свои семьи, а другие спасались сами. Никто не интересовался судьбой остальных, так как каждый был занят тем, чтобы спасти себя и своих близких. В эту ночь большая часть жителей Каира покинула город. Некоторые отправились в Верхний Египет, а многие пошли на Восток.

В Каире остались лишь люди, которые шли навстречу опасности, или те, которые не могли уйти, так как у них не было сил и средств для того, чтобы перевезти семью и детей и жить на [64] чужбине, поэтому они покорно ожидали своей участи. Они покорились своей судьбе и положились на бога, который является вершителем всех дел.

Больше всего люди были напуганы распространивши, шея среди жителей слухами о том, что французы вечером вошли в Булак и сожгли его и Гизу и что их передовые части достигли Баб ал-Хадид 65. При этом говорили, будто на своем пути они все сжигают, всех убивают и насилуют женщин.

Основанием для этих слухов послужило то обстоятельство, что некоторые моряки из армии Мурад-бея, находившиеся на галиоте возле пристани в Инбаба, удостоверившись в поражении мамлюков, подожгли свой галиот. Так же поступил и Мурад-бей. Покидая Гизу, он приказал вывести большой галиот, который стоял перед его дворцом, чтобы он сопровождал его по пути в Верхний Египет. Его немного сдвинули с места, но из-за низкого уровня воды в реке он сел на мель. На нем находилось значительное количество военного имущества и боеприпасов. Мурад-бей приказал также сжечь его. Пламя пожара поднялось со стороны Гизы и Булака. Жители Каира думали, даже были убеждены, что французы сожгли оба города, и потому пришли в волнение; их беспокойство еще более возросло.

Знатные люди города, эфенди 66, солдаты янычарских корпусов 67 и их начальники, накиб ал-ашраф и некоторые из влиятельных шейхов покинули город.

Когда простые люди увидели это, их беспокойство и страх возросли еще более. Они решили присоединиться к тем, кто покидал город, и бежать вместе с ними. Но трудность их положения состояла в том, что они не знали, куда идти, какую дорогу избрать и где обосноваться. Не зная пути, они следовали друг за другом и пробирались украдкой.

Даже хромого осла или какого-нибудь немощного мула можно было купить лишь за двойную цену. Большинство жителей уходило пешком. Свой скарб мужчины уносили на голове, а жены несли детей. Те, кому было на чем ехать, усаживали своих жен и дочерей верхом, а сами шли пешком следом. Большинству женщин пришлось брести в ночной темноте, лица их были [65] печальны, а за спинами их плакали дети. Все это происходило в ночь на воскресенье и в воскресенье утром.

Покидая город, каждый брал с собой столько вещей, сколько мог унести. Когда жители города выходили за городские ворота и оказывались в пустыне, на них нападали бедуины и феллахи и отбирали у них вещи, одежду и припасы, так что им больше нечем было прикрыть свою наготу и утолить голод.

Бедуины награбили такое огромное количество вещей, что и сосчитать невозможно. В ту ночь из Каира, без сомнения, было вынесено в два раза больше богатств, чем оставалось в городе, так как большую часть ценностей, принадлежавших эмирам, знатным лицам и их женам, /10/ захватили с собой их друзья и большинство состоятельных людей. Последние вынесли также и свои ценности. Немощные люди, которые не в состоянии были уехать, доверили свои деньги, ценности, а также заклады и вещи, отданные им на хранение отправившимися в хадж 68 магрибинцами и другими людьми, находившимися в отъезде, своим соседям или друзьям, покидавшим город. Все это пропало.

Говорили, что бедуины убивали тех, кто пытался защитить себя и свое имущество. Они срывали одежду с женщин, среди которых были жены высокопоставленных лиц и знатные женщины, и насиловали их.

Были такие, которые покинули город позднее других и потому не успели уйти далеко. Когда до них дошли сведения о том, какая судьба постигла ушедших ранее, они вернулись. Были и такие, которые все же отважились идти дальше, полагаясь на свою многочисленность, силу и охрану. Некоторые из них спаслись, иные погибли.

Ночь и утро следующего дня были наполнены самыми ужасными происшествиями. Никогда ничего похожего не случалось в Египте, мы не слышали, чтобы прошлые поколения переживали что-либо подобное. А ведь пережить — это не то, что слышать.

Когда наступило утро упомянутого воскресенья, люди не знали, что с ними дальше произойдет, и ожидали вступления французов и всяческих бедствий. [66]

Многие из покинувших город вернулись в печальном состоянии. Они были полураздеты и напуганы. Выяснилось, что французы не перешли на восточный берег Нила и что горели корабли, как мы об этом говорили выше.

Некоторые улемы и шейхи собрались в ал-Азхаре, посовещались между собой и решили отправить письмо французам и ожидать их ответа. Они написали письмо, а повезли его один магрибинец, знавший французский язык, и его друг. Посланцы отправились, а через некоторое время возвратились и сообщили, что их встретил лично главнокомандующий, которому они и вручили письмо. Переводчик прочел ему это письмо. В письме шейхи спрашивали французов об их намерениях.

Тогда Бонапарт сказал через переводчика: "А где наши руководители и шейхи и почему они не торопятся прибыть к нам? Мы сумели бы их успокоить". Он улыбался и утешал их.

Тогда посланцы сказали: "Мы хотим получить от вас, аман"".

Бонапарт ответил: "Мы уже посылали вам его". Онимел в виду листовку, о которой мы говорили выше.

Посланцы сказали: "Для успокоения жителей напиши им другую бумагу". [Бумага была написана]. Вот ее содержание:

"Ставка верховного главнокомандующего в Гизе.

Обращение к жителям Египта.

Мы вам уже посылали письмо, в котором было все изложено. В нем мы сообщали, что цель нашего прибытия в вашу страну состоит в уничтожении власти мамлюков, которые унижали французский народ, относились к нему с пренебрежением и захватывали имущество французских купцов и султана.

Когда мы прибыли на западный берег Нила, мамлюки атаковали нас. Мы встретили их так, как они того заслуживали. Некоторых из них мы убили, других взяли в плен. Мы их будем преследовать до тех пор, пока хоть один из них будет оставаться на египетской земле.

Что касается шейхов, улемов, должностных лиц и населения, то пусть они успокоятся и остаются в своих жилищах", — и так далее, как уже упоминалось. [67]

Затем Бонапарт сказал: "Необходимо, чтобы шейхи и чорбаджи явились к нам для организации дивана 69, в который мы изберем девять человек, благоразумных и достойных, чтобы они управляли делами".

Получив ответ, жители успокоились. Шейх Мустафа ас-Сави и шейх Сулайман ал-Файйуми и другие отправились верхом в Гизу. Бонапарт принял их и шутил с ними.

Он спросил: "Это вы и есть великие шейхи 70?" Прибывшие заявили ему, что великие шейхи испугались и бежали. Тогда Бонапарт сказал: "Зачем же они бежали? Напишите им, чтобы они вернулись. Мы создадим для вас диван, который, действуя согласно закону шариата 71, обеспечит покой вашего народа и вас самих".

От имени Бонапарта шейхам было написано несколько писем с приглашением вернуться и с обещанием безопасности, затем, после захода солнца, посланцы покинули французский лагерь и вернулись в Каир. Их возвращение успокоило жителей, которых крайне волновало и пугало их отсутствие.

Когда наступило утро, делегаты послали бежавшим шейхам письма, в которых говорилось, что им ничто не угрожает.

Шейх ас-Садат, шейх аш-Шаркави, другие шейхи и присоединившиеся к ним жители, бежавшие в ал-Матарийу 72, возвратились в Каир.

Что касается 'Омара-эфенди, старейшины тарифов, то он не доверился французам и не вернулся. Так же поступали рузнамджи 73 и другие высокопоставленные турецкие чиновники.

В этот же день собрались бродяги и всякий сброд и разграбили дома Ибрахим-бея и Мурад-бея, находившиеся в квартале Кусун 74, и сожгли их. Они разграбили также многие дома других эмиров, забрав все, что там было из домашней обстановки, медной утвари и других вещей, а потом продавали все это за бесценок.

/11/ Во вторник французы подошли к Каиру. Бонапарт поселился в доме Мухаммад-бея ал-Алфи в ал-Азбакийе 75 в квартале ас-Сакит 76. Вышеупомянутый эмир построил его в прошлом году. Он истратил большие деньги на украшение дома и его [68] великолепную домашнюю обстановку. Едва он закончил все это и поселился в нем, произошли все описываемые события, и он покинул дом и оставил все, что в нем было. Вышло так, что он построил его для французского главнокомандующего. То же самое получилось с домом Хасана Кашифа Черкеса 77в ан-Насирийе 78.

В то время как главнокомандующий французской армией прибыл в ал-Азбакийу и обосновался там, как мы об этом уже говорили, большая часть французской армии продолжала оставаться на другом берегу реки, и в город вошла лишь незначительная ее часть.

Французские солдаты прогуливались по улицам Каира без оружия, не нарушая порядка. Они даже шутили с жителями и покупали то, в чем нуждались, по самой высокой цене. Один из них купил курицу, заплатив за нее французский реал 79а за яйцо отдал полпара согласно ценам на эти продукты в их стране.

Когда простой народ увидел это, он все забыл и успокоился. Жители вынесли французам различные лепешки, пирожки, хлеб, яйца, кур и другую провизию, а также такие товары, как сахар, мыло, табак, кофе в зернах, и начали брать за это ту цену, какую хотели. Большинство торговцев открыло свои лавки и кофейни.

В четверг, 13 сафара, заместитель верховного главнокомандующего потребовал к себе шейхов и начальников янычарских корпусов. Когда те собрались, французы начали с ними переговоры, совещаясь по поводу назначения десяти лиц из числа шейхов в диван и правительство.

Решили включить в него шейхов 'Абдаллаха аш-Шаркави, Халила ал-Бакри, Мустафу ас-Сави, Сулаймана ал-Файйуми, Мухалшада ал-Махди, Мусу ас-Сирси, Мустафу ад-Даманхури, Ахмада ал-'Ариши, Йусуфа аш-Шубрахити, Мухаммада ад-Давахили. На заседании присутствовали также Мустафа, катхода 80 Бакр-паши и кади 81.

Мухаммада Ага ал-Муслимани назначили начальником полицейских отрядов, 'Али Ага аш-Ша'рави — начальником [69] полиции, Хасана Ага Мухаррама — мухтасибом (В тексте — амин ихтисаб, что соответствует термину мухтасиб (см. прим. 256)). Это было сделана по совету членов дивана. Французы сперва противились назначению мамлюков на эти должности, но их убедили в том, что египетская чернь не боится никого, кроме турок, и что, кроме них, ею никто не может управлять. Французам сказали, что все упомянутые лица происходят из древних семей и не осмелятся совершить какое-либо злодеяние подобно другим мамлюкам.

Зу-л-Факар 82, катхода Мухаммад-бея 83, был назначен на должность катходы Бонапарта. В качестве советника в диван были назначены также французы: Муса и Ханна Пино. Последний был назначен также помощником председателя дивана.

В тот же день члены дивана собрались у председателя. Последний рассказал им о происшедших грабежах. Члены дивана сказали ему: "Это дело рук сброда и бродяг". Тогда председатель спросил: "Почему вы это допустили? Мы ведь дали вам указание охранять дома и опечатать их?" Члены дивана ответили: "Не в наших силах помешать грабежам. К тому же это — обязанность властей".

Тогда было отдано распоряжение аге и начальнику полиции, чтобы они объявили "аман" и приказали жителям открыть лавки и рынки и прекратить грабежи. Но никто не выполнял их приказов, и все оставалось по-старому. Большинство лавок и рынков продолжало оставаться закрытыми, и жители не успокаивались.

Французы открыли некоторые запертые дома эмиров, вошли в них и, забрав многие вещи, ушли, оставив их открытыми. После их ухода в эти дома проникли бродяги и полностью их разграбили. Все это продолжалось несколько дней.

Затем французы обошли дома беев и их ближайших сторонников и некоторые из них опечатали, а в других поселились. Те люди, которые опасались нападения янычар или жителей на свои дома, вывешивали на двери французский флаг ила получали у французов бумагу, написанную последними, и приклеивали ее на дверях. [70]

В тот же день грек Бартелеми-христианин 84 был назначен помощником начальника полицейского отряда. Простой народ дал ему кличку "зерно граната" (Происхождение этой клички трудно установить. По-видимому, она имела оскорбительный смысл). В этот день он выехал из дома верховного главнокомандующего во главе процессии. /12/ Впереди шел отряд солдат. На голове Бартелеми был шелковый разноцветный султан, а на спине — дорогая меховая шуба. Перед ним шли слуги с посеребренным оружием. Его возвели в чин однобунчужного 85 паши. [В помощь] ему были выделены полицейские, которых он назначил в разные кварталы города, где они и разместились. Сам Бартелеми поселился в доме Йахйи Кашифа старшего 86 в квартале 'Абдин. Он забрал себе домашнюю обстановку, имущество, рабынь и все остальное, находившееся в этом доме. Бартелеми был выходцем из самых низших слоев греков-христиан, военных, проживавших в Каире. Он служил в качестве артиллериста у Мухаммад-бея ал-Алфи. У него была лавка в квартале ал-Муски, в которой он в свободное время торговал стеклянными изделиями.

Были назначены также французы на должности амир ал-бах-райна 87 и начальника государственной канцелярии.

Было решено перевести диван в дом Ка'ида Ага 88, расположенный в ал-Азбакийе, около квартала ар-Рувай'и. В этом доме поселился председатель дивана. Ротуи 89 — комендант Каира — поселился в доме Ибрахим-бея ал-Вали, выходящем на Биркат ал-Фил 90, шайх ал-балад 91 занял дом Ибрахим-бея старшего, Магалон 92 поселился в доме Мурад-бея на Расиф ал-Хашшаб 93, наконец, Буслик 94, управляющий финансами, — в старом доме шейха ал'Бакри. У последнего ежедневно собирались христиане-копты со своими бухгалтерскими книгами.

Между тем французские солдаты начали мало-помалу входить в город. Они заполнили улицы города, поселились в домах, но никого не тревожили.

Французы за все платили повышенную цену. Это развратило торговцев. Булочники уменьшили размер лепешек и при помоле [71] не очищали зерно. Жители открыли множество лавок по соседству с казармами французских солдат и продавали в них разнообразное продовольствие: хлеб, лепешки, жареную рыбу, мясо, домашнюю птицу и все остальное.

Христиане-греки открыли также несколько лавок для продажи различных напитков, вин и кофе. Некоторые европейцы, местные жители, открыли дома, в которых готовили различные кушанья и напитки на европейский лад. Для этой цели они покупали овец, кур, овощи, рыбу, мед, сахар и все необходимое, а повара готовили из этого различную пищу и кондитерские изделия.

На дверях этих домов вывешивался специальный знак. Если французы проходили около этого дома и хотели есть, они входили в него. Там имелись места различных категорий, низшие и высшие. На каждом месте был специальный знак с указанием цены, которую должен был уплатить посетитель. Тот входил и занимал место по своему вкусу. Посреди сидений находилась деревянная скамья. Это был обеденный стол, куда ставили пищу. Вокруг него стояли стулья, на которые садились посетители. Кушанья по европейскому обычаю приносили слуги. Посетители ели и пили по порядку, который не нарушался. Насытившись, они платили то, что следовало, не больше и не меньше, и уходили по своим делам.

В этот же день члены дивана обратились к французам с ходатайством за пленных мамлюков. Французы удовлетворили их просьбу и выпустили мамлюков, большая часть которых отправилась в мечеть ал-Азхар. Мамлюки были в самом жалком состоянии. Одеты они были в синюю разорванную одежду, а питались подаянием бедных студентов и просили милостыню у прохожих. В этом — поучительное назидание для тех, кто умеет извлекать уроки.

В субботу собрался диван. Французы потребовали займа в размере пятисот тысяч реалов от купцов мусульман и христиан — коптов, сирийцев и европейцев. Члены дивана просили уменьшить размеры займа, но их просьбу оставили без внимания и приступили к сбору требуемых денег. [72]

В тот же день французы объявили, что все участвовавшие в грабеже домов должны принести награбленное имущество к дому коменданта, а тот, кто не вернет взятое, будет жестоко наказан.

Французы объявили также, что женам эмиров гарантируется безопасность и что они могут жить в своих домах. Жены эмиров обязаны были указать местонахождение имущества своих мужей. Если они не имели ничего принадлежащего их мужьям, то им разрешалось после уплаты контрибуции вернуться в свои дома.

Так произошло с госпожой Нафисой 95 — женой Мурад-бея. На нее и на сопровождавших ее других жен эмиров и кашифов наложили выкуп, достигавший суммы в сто двадцать тысяч французских реалов. Эту сумму начали собирать с нее и с жен других эмиров.

Требование об уплате денег французы направили /13/ Нафисе так же, как и другим женщинам, через специальных лиц из числа христиан-сирийцев и европейцев местного происхождения 96, а также через других лиц. Последние начали оказывать, на них давление и запугивать их.

Контрибуцию должны были уплатить также турки и скрывавшиеся, бежавшие или отсутствующие по какой-либо причине солдаты.

Таким образом французы собрали большие деньги. Французы написали отсутствующим бумаги, в которых обещали последним "аман" после уплаты выкупа. Эти бумаги были скреплены печатью дивана.

В воскресенье французы приказали собрать [всех] лошадей, верблюдов и оружие, — а всего этого было много, — а также коров и быков и заставили заплатить за все это выкуп.

Для этого французы произвели всеобщий обыск. Они взломали несколько лавок на Сук ас-Силах 97 и в других местах и забрали оружие, которое там нашли.

Ежедневно они перевозили на верблюдах и ослах имущество, домашнюю обстановку, ящики, седла и другие вещи в [73] несчетном количестве. Они находили даже те вещи, которые были спрятаны или отданы на хранение.

Французы вызвали архитекторов, строителей и слуг, хорошо знакомых с расположением комнат в домах своих господ, и потребовали, чтобы те шли вместе с ними и указывали места, где могли быть спрятаны ценности. Приглашенные выполняли требования французов, надеясь таким образом сблизиться с ними, достичь высокого положения, приобрести их благосклонность, и добиться осуществления своих целей.

В тот же день французы арестовали шайх ал-джу'идийа 98и с ним другого человека и расстреляли их около озера ал-Аз-бакийи, а других лиц — на площади ар-Румайла 99. Люди были охвачены страхом и доносили друг на друга, и потому многое из награбленного имущества было возвращено.

Во вторник французы собрали членов ремесленных цехов и. обложили их под видом займа и ссуды таким налогом, которого те не были в состоянии собрать. Для уплаты этих денег французы назначили шестидесятидневный срок.

Ремесленники заволновались и отправились в мечети ал-Азхар и ал-Хусайни 100 попросить шейхов о заступничестве. Шейхи вступили в переговоры с французами и добились уменьшения суммы налога вдвое и отсрочки уплаты.

В тот же день французы начали ломать ворота, преграждавшие вход в улицы и переулки 101. Для этого был послан отряд французских солдат. Они вырывали или взламывали ворота, отделявшие улицы, переулки и кварталы. Эта работа заняла у них несколько дней.

Эти меры внушили жителям сильный страх и множество опасений. Всяческие мысли стали приходить им в голову.

Возникали самые дурные предположения и подозрения, которые высказывались вслух и оттого представлялись еще более возможными. Жители, например, передавали друг другу, будто французские солдаты намереваются в пятницу во время молитвы перебить всех мусульман. По городу ходили и всякие другие слухи. Все это случилось после того, как уже наступило некоторое успокоение и торговцы открыли свои лавки. Но увидав, [74] как сносятся ворота улиц, люди снова притихли, и сердца их затрепетали.

20 сафара (3.VIII.1798) были получены письма от паломников, извещавших о своем прибытии в ал-'Акабу 102. Члены дивана отправились к верховному главнокомандующему, сообщили ему об этом и попросили разрешить амир ал-хаджжу 103 прибыть в Каир. Бонапарт отказался и заявил: "Я дам ему такое разрешение при условии, что с ним прибудет лишь небольшое количество паломников, мамлюков и солдат". Тогда шейхи спросили: "А кто же будет сопровождать паломников?" Он ответил им: "Я пошлю им четыре тысячи солдат, которые проводят их в Каир".

Шейхи написали амир ал-хаджжу любезное письмо, в котором предлагали ему прибыть с паломниками в ад-Дар ал-Хамра 104. Там все должно было благополучно разрешиться.

Этот ответ не успел прибыть к паломникам, когда они получили письмо от Ибрахим-бея, который требовал, чтобы они направились в сторону Бильбейса 105. Паломники прибыли в Бильбейс и расположились там на несколько дней. А в это время Ибрахим-бей и сопровождавшие его мамлюки уехали из Бильбейса в ал-Мансуру 106, а гаремы свои отправили в ал-Курайн 107.

23 сафара (6.VIII.1798) отряд французских солдат направился в сторону ал-'Адлийи. Отряды французов ежедневно, один за другим, отправлялись на восток.

В среду ночью французский главнокомандующий Бонапарт выехал из Каира. В это время передовые части французов достигли ал-Ханаки и Абу За'бала 108. Они потребовали у жителей Абу За'бала продовольствия, но те отказались его дать. Тогда французы напали на жителей, перебили их, разграбили и разорили деревню, а затем сожгли ее. После этого они направились в Бильбейс.

Что касается паломников, /14/ то, прибыв в Бильбейс, они наняли крестьян и бедуинов, и те проводили их до их селений в провинциях ал-Гарбийа, ал-Мануфийа и ал-Калйубийа и в другие места. Так поступило большинство паломников. Таким [75] образом, паломники вместе со своими семьями рассеялись по всей стране. Некоторые из них остались в Бильбейсе.

Что касается амир ал-хаджжа Салих-бея 109, то он вместе с сопровождавшими его купцами и другими лицами присоединился к Ибрахим-бею.

28 сафара (11.VIII.1798) французы без боя заняли город Бильбейс и застали оставшихся там паломников. Они не причинили им вреда, а, напротив, отправили в Каир с барабанным боем 110 в сопровождении отряда солдат.

В ночь на воскресенье к эмирам в ал-Мансуру прибыл разведчик и сообщил о приближении французов, которые находились уже неподалеку от города. Мамлюки оседлали коней в полночь и направились в сторону ал-Курайна. В городе они оставили бежавших с ними купцов и тех, кого обременяла тяжелая поклажа.

На следующее утро к купцам пришли бедуины и предложили им проводить их в ал-Курайн. Они поклялись, что не предадут их. Но, пройдя половину пути, бедуины нарушили свою клятву и ограбили их. Они сняли с купцов одежду и поделили между собой их имущество.

Среди пострадавших был глава каирских купцов сейид Ахмад ал-Махруки. Он потерял около трехсот тысяч французских реалов наличными деньгами и множество различных товаров из Хиджаза 111. Так бедуины совершили этот недостойный поступок.

Французский отряд догнал караван купцов. Сейид Ахмад ал-Махруки отправился к верховному главнокомандующему в сопровождении группы бедуинов-клятвопреступников и имел с ним свидание. Он пожаловался на то, что произошло с ним и с его спутниками.

Генерал упрекнул купцов за то, что они покинули ал-Мансуру и доверились мамлюкам и бедуинам, затем он приказал арестовать Абу Хашаба, шейха селения ал-Курайн, и сказал ему: "Укажи нам место, где спрятано награбленное". Тот сказал: "Пошли со мной отряд в ал-Курайн". Генерал отправил с ним отряд, и шейх указал, где найти часть товаров. Французы [76] забрали их. Затем они последовали за ним в другое место. Шейх дал французам понять, что он войдет в тайник один и вынесет товары. Так он и вошел один, но затем вышел через другой выход и скрылся.

Солдаты вернулись лишь с двумя верблюдами, из которых один был нагружен только наполовину. Они сказали генералу: "Это все, что мы нашли, а шейх ускользнул из наших рук". Верховный главнокомандующий сказал: "Необходимо разыскать это имущество".

Купцы попросили у генерала разрешения возвратиться в Каир. Их сопровождали несколько солдат с барабанщиком впереди. Солдаты проводили их до Каира. Купцы были в жалком состоянии. С ними была группа женщин, покинувших город в ту ночь, когда произошли эти события 112. Они также имели ужасный вид, на них нельзя было смотреть без слез.

Месяц раби' ал-аввал 113 1213 года начался в понедельник (13.VIII.1798).

2 раби' ал-аввала (14.VIII.1798) французы подошли к предместьям ал-Курайна. Ибрахим-бей со своими сподвижниками бежал в ас-Салихийу 114. Они оставили в ал-Курайне под охраной бедуинов и нескольких солдат свое имущество и свои гаремы. Однако кое-кто из бедуинов сообщил французам о местоположении обоза. Верховный главнокомандующий отправился с отрядом кавалерии, намереваясь напасть на обоз. Ибрахим-бей также узнал об этом. Он отправился с Салих-беем, несколькими эмирами и мамлюками и сражался с французами в течение часа. Французы были уже близки к поражению, так как они сражались верхом, как вдруг неожиданно Ибрахим-бей получил известие о том, что бедуины напали на обоз, желая разграбить его.

Тогда Ибрахим-бей бросился со своими сподвижниками обратно и оставил поле боя французам. Мамлюки догнали бедуинов, отогнали их от своего имущества, некоторых из них убили и направились в Катийа 115.

Верховный главнокомандующий вернулся в Каир. Часть своих солдат он оставил в разных местах страны. Он вступил в Каир в четверг вечером, 4 раби' ал-аввала. [77]

В пятницу, 5 раби' ал-аввала, соответственно 13 мисра 116 коптского календаря (17.VIII.1798), вода в благодатном Ниле достигла наивысшего уровня 117. Верховный главнокомандующий приказал сделать необходимые приготовления и украсить плотину, как принято по обычаю. Были украшены также несколько кораблей и галиотов. Жителей призывали выйти на прогулку по Нилу и к ниломеру 118 в ар-Рауда 119, согласно обычаю.

Верховный главнокомандующий послал /15/ катходе паши 120, кади, членам дивана, высокопоставленным и знатным лицам и другим жителям приглашение прийти на праздник.

Бонапарт и его приближенные устроили парадное шествие солдат с барабанами и духовыми инструментами ко дворцу около моста плотины. Плотина была разрушена на глазах у собравшихся, и в тот момент, когда вода пошла по каналу, был произведен артиллерийский салют и в толпу бросали монеты. После этого Бонапарт со свитой вернулся в свой дворец.

Что касается жителей города, то никто из них не совершав в эту ночь прогулки на лодках, как это полагалось по обычаю, если не считать христиан — сирийцев, коптов, греков и местных европейцев с их женами. Только немногие бездельники пришли к реке в это утро.

В этот день непрерывно поступали сообщения о том, что корабли английского флота прибыли в александрийскую гавань и вступили в бой со стоящим там французским флотом 121. Эти новости распространялись и раньше — жители рассказывали об этом друг другу. Французам это было неприятно.

Случилось так, что некоторые христиане-сирийцы почерпнули эти сведения от одного шарифа по имени сейид Ахмад аз-Зарв, известного купца мыльного торгового двора. Шарифу приказали прийти и напомнили ему об этом. Ахмад аз-Зарв сказал: "Я рассказал то, что слышал от одного христианина".

Привели также и того христианина и приказали в качестве строгого наказания и чтобы другим неповадно было вмешиваться в то, что их не касается, отрезать у обоих языки или заставить каждого из них заплатить по сто французских реалов. Шейхи заступились за них, но безуспешно. Некоторые из шейхов [78] сказали:

"Выпустите их, и мы принесем вам деньги". Но французы не согласились на это.

Тогда шейх Мустафа ас-Сави послал за деньгами, принес двести реалов и тут же заплатил их.

Заместитель главнокомандующего взял деньги, затем вернул их обратно и сказал: "Раздайте их бедным".

Шейх сделал вид, что он их роздал, как ему было приказано на самом деле вернул деньги владельцу, после чего жители перестали вести разговоры на подобные темы.

Английские корабли действительно прибыли в александрийскую гавань вслед за французским флотом. В разыгравшемся между противниками сражении англичане нанесли французам поражение и сожгли их большой крейсер, который назывался "Полмира" 122. На этом корабле находилось имущество и военное снаряжение французов. Корабль был покрыт броней из красной меди. Английские корабли обосновались в александрийском порту. По утрам они выходили в море, вечером возвращались и таким образом вели наблюдение за французами.

В этот же день отряд французских солдат выступил по направлению к Нижнему Египту и к провинции аш-Шаркийа.

Когда вода пошла по каналу, французы преградили ей доступ в пруд аз-Азбакийи и закрыли шлюз ад-Дикка 123, так как в этом районе находились их лагерь, пушки и военное снаряжение.

В тот же день верховный главнокомандующий спросил, по" чему не отмечается, как обычно, день рождения пророка 124. Шейх ал-Бакри сослался на застой в делах и неустойчивость положения. Однако Бонапарт не принял этих отговорок и сказал: "Это необходимо сделать". Он дал шейху ссуду в триста французских реалов и приказал украсить город и вывесить фонари.

В день рождения пророка французы собрались и устроили на площадях парад. Играла музыка, был дан артиллерийский салют. Бонапарт послал к дому шейха ал-Бакри большой оркестр, который поместился около пруда, находящегося возле дома, и беспрерывно играл весь день и всю ночь. Этот оркестр состоял, [79] из больших барабанов, похожих на турецкие сигнальные барабаны, нескольких инструментов и труб с различными тембрами. Всю ночь напролет французы жгли бенгальские огни и пускали в воздух ракеты.

В тот же день Бонапарт пожаловал шейху Халилу ал-Бакри шубу на меху и назначил его главой тарифов. В городе было объявлено о том, что каждый, кто претендует на право носить почетное звание тарифа, должен явиться к ал-Бакри.

В тот же день прибыло сообщение о том, что Ибрахим-бей и мамлюкские беи обосновались в Газе 125.

15 раби' ал-аввала (27.VIII.1798) большой отряд французских солдат под начальством генерала Дезе выступил в сторону Верхнего Египта. Французов сопровождал Йа'куб-копт 126, который должен был ознакомить их с положением дел и осведомлять обо всех тайниках.

В тот же день прибыл посланец, которого французский главнокомандующий отправил в 'Акку 127 к Ахмад-паше ал-Джаззару 128 с письмами и подарками, когда французы заняли Каир. Его сопровождало несколько купцов, христиан-сирийцев, которые везли с собой рис. Они отплыли из Дамиеттской гавани на одном из кораблей Ахмад-паши.

Когда посланцы прибыли в 'Акку и Ахмад-паша узнал о их прибытии, /16/ он приказал, чтобы французского посланца перевезли в определенное место, отказался его принять, не взял от него ничего и приказал ему возвратиться туда, откуда он приехал. Христиан-сирийцев, которые сопровождали посланца, он задержал.

В тот же день отряд французских солдат в сопровождении переводчика и инженера прибыл к дому Ридвана Кашифа 129 около Баб аш-Ша'рийа 130. Жена Ридвана встревожилась, так как за несколько дней до этого она уплатила тысячу триста реалов выкупа за себя и за свой дом и получила от французов бумагу, которую приклеила к двери своего дома. После этого она перевезла домой деньги и вещи, которые раньше были отданы на сохранение друзьям, и успокоилась.

Когда вышеупомянутый отряд прибыл к ее дому, ей [80] сказали:

"До верховного главнокомандующего дошли сведения, что у тебя хранится оружие и одежда мамлюков". Жена Ридвана отрицала это. Тогда ей сказали: "Мы должны произвести обыск". Она ответила: "Вот тебе и на!"

Французы вошли в дом, открыли тайник и нашли в нем двадцать четыре пары шаровар, куртки и другие вещи. В самом низу тайника они обнаружили другой тайник, в котором оказалось большое количество оружия: ружья и пистолеты, бочки с порохом и другие вещи. Все это они вынули из тайника. Затем они спустились под лестницу, вскопали землю и извлекли оттуда большое количество денег и золотых кувшинов, наполненных динарами 131.

После этого французы вывели владелицу дома вместе с ее белой служанкой, чернокожих служанок собрали тоже и увели всех вместе. Арестованные находились у французов в течение трех дней.

Французы разграбили дом, забрали находившуюся в нем обстановку и утварь и наложили на владелицу дома контрибуцию в размере четырех тысяч реалов. Когда жена Ридвана выплатила эту сумму, ее выпустили, и она вернулась в свой дом.

Из-за этого случая начались усиленные поиски оружия. Французы повсюду оповещали, что через три дня они начнут обыскивать все дома. Жители говорили, что это только предлог для того, чтобы разграбить дома, однако впоследствии оказалось, что это было неверно. На самом деле жена Ридвана поссорилась со своим управляющим-коптом. Последний пошел, донес на нее и указал эти тайники.

20 раби' ал-аввала (1.IX.1798) Мустафа-бей, катхода паши, был назначен амир ал-хаджжем. Его привели в помещение суда к кади, и он надел там почетное платье в присутствии шейхов дивана. Бонапарт взял на себя обязательство ускорить снаряжение хаджа и приготовил новое место [для торжественной церемонии отправки священного покрывала] 132.

В тот же день владельцы илтизамов 133 попросили издать распоряжение, подтверждающее их права на получение доходов. От них потребовали уплаты хулвана 134, но они не согласились [81] на это. Французы назначили им срок для окончательного составления и заполнения документа. Они объявили о том, что каждый, кто имеет записанный на его имя откуп, должен прийти и заполнить эти бумаги. Французы занимались этим в течение нескольких дней.

В тот же день французы издали распоряжение, определяющее размер денежной контрибуции, налагаемой на деревни и города. В нем говорилось, что требуемая сумма будет взыскана в счет податей. Для сбора этой контрибуции они назначили сборщиков налогов — коптов. Последние отправились в провинции и повели себя там как полновластные правители. Они заключали жителей в тюрьму, били их и занимались вымогательством.

В тот же день верховный главнокомандующий Бонапарт вызвал к себе шейхов. Когда они собрались, Бонапарт поднялся и вышел, а затем вернулся с трехцветными лентами в руках. Каждая лента состояла из трех полос: белой, красной и синей.

Одну из этих лент Бонапарт возложил на плечо шейха аш-Шаркави, но тот пришел в ярость, сильно покраснел, и настроение его омрачилось. Он сбросил ленту и попросил избавить его от этого. Тогда переводчик сказал: "Шейхи! Вы стали друзьями верховного главнокомандующего, и он хочет возвеличить и почтить вас, жалуя свою одежду и знаки. Если вы будете носить эти отличия, солдаты и жители будут относиться к вам с уважением и вы займете в их сердцах почетное место". Шейхи ответили: "Но тогда мы уроним свое достоинство перед богом и братьями нашими — мусульманами".

Тогда Бонапарат рассердился и заговорил на своем языке. Некоторые из переводчиков передавали, будто он сказал, что шейх аш-Шаркави не может быть главою дивана, и что-то еще в этом роде.

Остальные шейхи начали вежливо разговаривать с Бонапартом и извинились перед ним. Тогда Бонапарт сказал: "Если вы не хотите носить ленту, то должны по крайней мере носить на груди кокарду", — а кокарда — это значок, который называют розеткой. Шейхи ответили: "Дайте нам время, чтобы [82] подумать".

Договорились о сроке в двенадцать дней. В это время пришел приглашенный Бонапартом шейх ас-Садат и столкнулся с шейхами, которые как раз в тот момент выходили. Когда ас-Садат сел рядом /17/ с верховным главнокомандующим, тот встретил его с улыбкой и обратился к нему с любезными словами, которые переводчик передавал шейху по-арабски. Бонапарт подарил ему перстень и велел ему прийти на следующий день. После этого он приказал принести кокарду и прикрепил ее к халату шейха. Тот молча на все соглашался, а потом встал и ушел. Выйдя от Бонапарта, шейх снял кокарду, хотя ношение кокарды не является нарушением законов религии.

В тот же день отряд полицейских призывал жителей в знак повиновения и дружбы с французами надеть упомянутые значки, известные под названием "розетка". Большая часть жителей не пожелала их носить, а некоторые надели, считая, что они, делая это против воли, не нарушают законов религии, между тем как непослушание французам может навлечь на них беду.

В середине того же дня было объявлено об отмене этого распоряжения для простого народа. Надевать кокарду были обязаны лишь некоторые знатные лица и те, кому нужно было по какому-либо поводу явиться к французам. Приходя, они надевали кокарду, а уходя — снимали. Все это продолжалось лишь несколько дней, а потом, когда произошло событие, о котором мы расскажем ниже, от этого отказались.

В конце месяца раби' ал-аввала солнце вошло в созвездие Весов 135, и наступило время осеннего равноденствия. Французы начали готовиться к празднованию дня основания республики во Франции, который был объявлен у них национальным праздником, и в ознаменование его воздвигли сооружение на площади ал-Азбакийи.

Французы принесли деревянный столб, выкопали яму и водрузили его посреди площади наподобие огромной мачты с механизмом и пристройкой. Затем обнесли столб большой земляной насыпью высотой в сажень. К вершине столба они прикрепили заостренное сверху древко четырехгранной формы и надели на него плотную ткань красного цвета. У подножия столба они соорудили постамент и разрисовали его черным по [83] белому. На площади напротив Баб ал-Хава 136 они установили нечто вроде огромных и высоких ворот из выгнутого дугой дерева и покрыли их тканью, выкрашенной в тот же цвет, что и столб. В верхней части триумфальной арки черной краской по белому фону были изображены эпизоды войны египетских мамлюков с французами. На этих картинах было представлено поражение мамлюков: некоторые из них падали друг на друга, а иные обращались в бегство. По другую сторону арки около моста ад-Дикка, под которым вода течет в пруд, были сооружены другие ворота. Они были совсем иной формы и предназначались для сжигания бенгальских огней. Французы установили на площади много столбов. Они шли от одних ворот до других большим кругом, обрамлявшим открытое пространство площади, в центре которой высилась большая мачта. Между этими столбами были протянуты веревки, на которые повесили гирлянды из лампочек, а посредине установили подставки для сжигания бенгальских огней. На все эти работы потребовалось несколько дней.

Месяц раби' ас-сани 137 1213 года начался в среду (12.IX.1798).

В этот день было получено сообщение о том, что Мурад-бей и его спутники, получив известие о прибытии французов в Верхний Египет, возвратились в Файйум 138 и что 'Осман-бей ал-Ашкар 139 бежал на восточный берег Нила и направился дорогой, лежащей за горами, к своему господину Ибрахим-бею в Газу.

Отряд французских солдат с верблюдами и грузом выступил на восток. На отряд напали мамлюки и сопровождавшие их бедуины и захватили несколько верблюдов с грузами. Догнать их французам не удалось.

3 раби' ас-сани (14.IX.1798) было получено письмо от Ибрахим-бея, адресованное шейхам и другим лицам. В нем мамлюки призывали шейхов сохранять спокойствие и беречь себя и жителей. Они писали так: "Господин наш и повелитель султан направил к нам войско, и — если этого пожелает бог всевышний — близок час нашего прибытия к вам". [84]

Когда это письмо было получено, Бонапарт пожелал с ним ознакомиться. Ему переслали письмо и прочли. Узнав его содержание, Бонапарт сказал: "Мамлюки лгут".

Случилось так, что в тот же день прибыл турецкий ага, задержавшийся в Александрии. Он шел по улице, направляясь в мечеть ал-Хусайни. Когда жители его увидели, они удивились и обрадовались. Они говорили: "Это посланец, который привез письмо султана /18/ французам. В нем султан приказывает им покинуть Египет".

Мнения, рассказы и слухи были различными, и люди один за другим собирались в мечети ал-Хусайни. Случилось так, что как раз в это время до Бонапарта дошли ходившие среди жителей слухи о том, что шейхи якобы получили еще одно письмо и спрятали его.

Бонапарт немедленно направился к дому шейха ас-Садата в мечети ал-Хусайни. Это произошло во второй половине дня. Приезд Бонапарта застал шейха врасплох — до этого Бонапарт никогда его не посещал. Бонапарта сопровождало большое количество кавалеристов и пехотинцев.

Шейх был в это время болен. Визит Бонапарта в такое время и с такой свитой его взволновал, так как он не знал его причины.

Увидев шейха, Бонапарт спросил его о письме, но шейх сказал, что он ничего о нем не знает. И действительно, известие о письме до него еще не дошло. Бонапарт находился у него около часа, а затем вышел со своими солдатами и свитой из ворот мечети.

Между тем в мечети и вокруг нее собиралось все больше и больше народа. Из толпы доносились крики и шум. Когда Бонапарт увидел толпу, в его душу закралось беспокойство. Увидев его, люди громко закричали: "Читайте ал-Фатиху 140!".

Бонапарт внимательно посмотрел на толпу и стал спрашивать у своих спутников, чем вызвано такое скопление людей.

Сопровождавшие его лица смягчили смысл этих слов, сказав: "Жители благословляют тебя". После этого Бонапарт [85] отправился в свой дом. Эта странная шутка и удивительная случайность едва не явились причиной восстания.

В тот же день французы приказали снять городские ворота, а также ворота, разделявшие улицы, и перевезти их к пруду в ал-Азбакийу, к Расиф ал-Хашшабу. Большие ворота разламывались надвое, а затем переносились к пруду носильщиками. В результате этого набралось много обломков, заполнивших пространство от Расиф ал-Хашшаба почти до середины пруда.

В субботу, 11 раби' ас-сани (22.IX.1798), был французский праздник 141. Утром французы стреляли из множества пушек. На каждый столб они повесили трехцветный флаг. Раздалась барабанная дробь. Французское войско, состоявшее из кавалерии и пехоты, собралось около пруда и выстроилось, согласно их правилам, в ряды.

Французы пригласили шейхов, представителей мусульманской знати, коптов и сирийцев принять участие в празднестве. Приглашенные собрались в доме верховного главнокомандующего Бонапарта и провели там часть дня. Все присутствующие были в этот день празднично одеты. Так, му'аллим 142 Джурджис ал-Джаухари надел меховую шубу, расшитую золотом от плеч до манжет, а на груди украшенную солнцами из золотых ниток с пуговицами. Так же был одет и Фалтиюс 143. На голове у каждого из двух названных была кашемировая чалма. Они разъезжали верхом на быстрых мулах, и радость и веселье их в этот день были безграничны.

Затем высокопоставленные лица из французов в сопровождении шейхов, кади и катходы паши вышли [из дворца, где жил Бонапарт], сели на мулов и направились к большой мачте, расположенной в середине площади, около которой было расстелено много ковров. Солдаты устроили на площади парад: они показали военные упражнения и стреляли из ружей и пушек. По окончании парада солдаты выстроились в ряды вокруг мачты с флагом. Главный священник французов прочитал на французском языке обращение 144, смысл которого никто, кроме французов, не понял и которое, очевидно, содержало какое-то приказание или поучение. [86]

После этого все поднялись и разошлись. Верховный главнокомандующий вернулся в свой дворец, где для приглашенных был накрыт большой стол.

После захода солнца были зажжены все лампы, подвешенные на веревках и привязанные к поставленным столбам и к домам. Вечером был устроен фейерверк, пускали ракеты и так далее. Ночью стреляли из больших пушек в течение двух часов, а лампы продолжали гореть до утра. После этого отвязали веревки и сняли подвески, убрали все сооружения и оставили лишь триумфальную арку, находившуюся против Баб ал-Хава', и высокую мачту с флагом, под которым день и ночь стоял почетный караул из французских солдат, так как французы считают, что их флаг символизирует образование их государства.

В следующую ночь французский верховный главнокомандующий отправился на берег Гизы и послал отряд солдат для преследования Мурад-бея. Другой отряд с пушками на колесах он направил в сторону провинции аш-Шаркийи. В тот же день /19/ Бонапарт послал коменданта Дюпюи к госпоже Нафисе и потребовал от нее, чтобы она прислала к нему жену 'Осман-бея ат-Танбурджи 145. Последняя обратилась к шейхам за помощью. Шейхи Мухаммад ал-Махди и Муса ас-Сирси пришли к ней и пытались уговорить ее не ходить, но не смогли этого сделать. Тогда они отправились вместе с ней.

Французы допросили ее. Выяснилось, что ее заставили явиться потому, что у одного человека — слуги — были обнаружены табак и одежда. Французы арестовали его и допросили. Арестованный сообщил, что он — слуга жены 'Осман-бея, что она дала ему все это и обещала после его возвращения дать ему табаку, шубу на меху и пятьсот золотых монет, чтобы он переправил все это своему господину. Вот почему ее вызвали.

Тогда шейхи спросили: "А где слуга?" Французы велели привести его. Допросили жену 'Осман-бея, но она отрицала все это. Шейхи ожидали прихода слуги до захода солнца, но тот не пришел. Тогда шейхи сказали французам: "Отпустите эту женщину домой. Завтра она придет, и тогда мы все выясним". [87] Дюпюи ответил: "Нон, нон", — что означает на языке французов отрицание, то есть что она не уйдет.

Тогда шейхи сказали ему: "Отпустите ее домой, а мы проведем здесь ночь вместо нее". Но он на это также не согласился. Сделав все, что было в их силах, и потеряв надежду помочь чем-либо, шейхи оставили ее и удалились.

Жена Осман-бея провела ночь у французов в отведенных ей покоях. С ней находилось несколько мусульманских и европейских женщин.

Утром шейхи поехали к катходе паши и кади, а затем вместе с ними направились в дом верховного главнокомандующего. Последний приказал привезти жену 'Осман-бея и передал ее в руки кади. Хотя ни одно из предъявленных ей обвинений не подтвердилось, французы потребовали у нее уплаты трех тысяч французских реалов. Жена 'Осман-бея отправилась в один из своих домов, расположенный по соседству с домом кади, и обосновалась там, чтобы быть под его защитой.

В четверг глашатаи объявили на улицах о том, что все жители должны привести своих мулов к дому коменданта в Биркат ал-Фил и получить там их стоимость. У того, кто не сделает этого добровольно, конфискуют мула, и, кроме того, владелец должен будет заплатить штраф в триста французских реалов.

Тот, кто приведет своего мула добровольно, получит пятьдесят реалов независимо от стоимости его мула. Таким образом, владелец плохого мула выигрывал, а владелец хорошего — терпел убытки. Позднее власти отменили это распоряжение.

В тот же день через глашатаев приказано зажигать в ночное время лампы на дорогах и улицах города. Жители должны были повесить по одной лампе на каждый дом и по одной лампе на каждые три лавки. Кроме этого, им вменялось в обязанность подметать и поливать улицы и очищать их от мусора и нечистот.

В тот же день было объявлено, что все иностранцы (магрибинцы и другие), а также слуги, оказавшиеся без господ, должны выехать к себе на родину и что тем из них, кого по истечении трехдневного срока обнаружат в Каире, придется пенять [88] только на себя. Этот приказ был объявлен потом вторично, причем упомянутым лицам разрешили отложить отъезд еще на двадцать четыре часа.

Группа магрибинцев отправилась к верховному главнокомандующему и заявила ему: "Покажи нам дорогу, по которой мы можем уехать. По суше путь закрыт, а по морю не пропускают англичане. Не можем мы остаться и в Александрии из-за дороговизны и из-за отсутствия воды". Тогда Бонапарт разрешил им остаться в Каире.

В тот же день Ибрахим Ага — архитектор был назначен правителем Суэца. Он отправился туда в сопровождении отряда с французским флагом. В дороге на отряд напали бедуины, разграбили его и убили упомянутого Ибрахима Ага и большую часть его спутников. Лишь немногим удалось спастись.

К этому времени французы начали проявлять пренебрежение к дивану, на заседания которого шейхи сходились в доме Ка'ида Ага. В течение многих дней шейхи продолжали собираться, но никто к ним не обращался. Тогда они прекратили свои заседания, и французы не требовали, чтобы они их продолжали.

В тот же день французы распорядились о создании другого дивана и назвали его трибуналом. По этому поводу ими был написан документ, содержавший регламент работы трибунала, в состав которого французы ввели шесть христиан-коптов и шесть купцов-мусульман. Главным кади был назначен Малти-копт 146, который в прошлом был писцом у Аййуб-бея ад-Даф- тардара.

Трибуналу были предоставлены права решать торговые и гражданские дела, дела о наследстве, разбирать жалобы и так далее. Для этого дивана был разработан устав, вводивший дурные новшества. Французы изготовили много копий с текста устава и разослали их знатным лицам. Кроме того, они расклеили копии устава на перекрестках дорог, у входов в переулки и на воротах мечетей.

Весь устав был разделен на параграфы, а эти параграфы в свою очередь — на пункты. /20/ Текст был написан плохо. [89] Составитель документа не знал правил грамматики арабского языка, так что понять их смысл можно было только с большим трудом.

Этот устав являлся лишь хитрой уловкой для того, чтобы захватить имущество жителей. Например, в уставе говорилось, что владельцы недвижимой собственности должны представить документы, подтверждающие их права на владение. Если они представят документы и покажут, каким образом они получили эту собственность — купили или унаследовали, то и этого еще не будет достаточно. Устав требовал проверки документов по. реестру и уплаты за эту проверку указанной в нем суммы.

Если окажется, что документ зарегистрирован в реестре, то владелец должен после этого доказать подлинность документа. После того как подлинность документа будет установлена и документ принят, владелец должен уплатить определенную сумму за его освидетельствование и получить об этом справку. После этого владельцу выпишут документ на право владения, установят стоимость его имущества и возьмут с него налет в размере двух процентов.

Если же у владельца нет документа, удостоверяющего его право на владение, или владелец имеет документ, но последний не внесен в реестр, или документ внесен в реестр, но нельзя доказать его подлинность, то недвижимое владение его конфискуется в пользу правительства Республики и становится собственностью французов.

Доказать же свои права жителям было трудно, так как они приобрели имущество либо посредством покупки, либо по завещанию своих родственников, либо каким-нибудь еще подобным способом, а имеющиеся у владельцев документы в некоторых случаях были составлены недавно, а иногда в далеком прошлом. В последнем случае они были написаны на имя предков, завещавших имущество. Установить подлинность этих документов было делом трудным или даже невозможным из-за смерти или отъезда свидетелей. Могло случиться и так, что свидетели нашлись бы, но их показания по тем или иным причинам не могли быть приняты во внимание. Но в случае, если даже [90] права владельца были бы признаны, последнему пришлось бы проделать все, о чем было сказано выше.

Этот устав устанавливал также налоги на наследование и на умерших. Размеры этих налогов колебались. Например, каждый случай смерти подлежал регистрации, и за регистрацию взималась определенная сумма. Завещание должно было быть вскрыто в течение двадцати четырех часов. По прошествии этого срока наследник терял свои права на наследство, и последнее переходило в распоряжение дивана.

Если завещание оказывалось вскрыто в положенный срок по разрешению дивана, то за это разрешение, как и за удостоверение подлинности наследников, надо было заплатить определенную сумму. Наследники платили также определенную сумму после того, как каждый из них вступал во владение своей частью наследства.

Таким же образом, если умерший остался кому-либо должен, то кредитор обязан был удостоверить подлинность своего долгового обязательства в диване и уплатить за это определенную сумму. После этого кредитору должны были выдать специальный документ, по которому он мог получить долг. При получении долга кредитор также платил определенную сумму. То же самое, но лишь в другой форме и другими способами происходило при получении пенсии, доходов с земельных угодий и так далее. Определенная сумма платилась также при дарении, торговых сделках, судебных процессах, гражданских и уголовных, при выставлении свидетелей. Путешественник не мог отправляться в путь без специального документа, за который он должен был уплатить определенную сумму. При рождении ребенка выдавался специальный документ, называемый "свидетельством о рождении". За этот документ также платилась определенная сумма. Налог платился также во всех случаях аренды недвижимости, при получении арендной платы за недвижимость и так далее.

В тот же день полицейские объявили простому народу, чтобы он не проявлял любопытства и прекратил всякие разговоры о государственных делах. Если мимо проходила группа раненых [91] или потерпевших поражение солдат, жители не должны были насмехаться над ними и рукоплескать, как они это обычно делали.

В тот же день французы разграбили имущество моряков, находившихся ранее на службе у эмиров. Они захватили торговые дворы 'Али-бея 147 на берегу в Булаке и в ал-Джамалийе 148 и забрали их имущество, а также имущество их компаньонов под тем предлогом, что они сражались вместе с мамлюками и бежали с ними.

В тот же день французы приказали привести Мухаммада Катходу Абу Сайфа, который ранее был сардаром 149 в Дамиетте, назначенным мамлюкскими беями, и в прошлом был катходой Хасан-бея ал-Джиддави 150. Когда тот явился, они заключили его в крепость 151. Вместе с ним они посадили в крепость слугу Ибрахим-бея.

В тот же день французы приказали жителям крепости покинуть свои жилища и переселиться в город. Жители покинули крепость. Французы подняли в крепость пушки и установили их в нескольких местах. Они разрушили многие здания и приступили к сооружению стен, оград и валов. Они снесли также высокие здания и засыпали низкие места, застроили район возле Баб ал-'Азаб 152 в ар-Румайле. В результате это место совершенно преобразилось и утратило всю свою красоту.

Французы снесли много памятников, воздвигнутых во времена прежних правителей и напоминавших о деяниях мудрых и великих людей. Они разрушили огромные ворота, на которых было изображено оружие — кожаные щиты, боевые топоры, а также различные исторические события и сцены из индийской войны. Они разрушили также дворец Йусуфа Салах ад-Дика 153 и прекрасные дворцы /21/ с огромными колоннами, принадлежавшие правителям и султанам.

В тот же день были посланы солдаты для преследования Мурад-бея. Они отправились в сторону Файйума по реке Йусуфа 154.

В четверг, 16 раби' ас-сани (27.IX.1798), было объявлено, что каждый, у кого возникла ссора с христианином или евреем, [92] может пригласить в качестве свидетеля любого из присутствовавших при этом и потребовать, чтобы свидетеля вызвали в дом верховного главнокомандующего.

В тот же день были казнены два человека, и головы их были пронесены по городу под крики: "Такова будет участь всякого, кто будет передавать послания мамлюков!"

В тот же день жителям было дано указание не хоронить покойников в местах, расположенных поблизости от жилья, например в районе площади ал-Азбакийа и ар-Рувай'и, а хоронить их только на отдаленных кладбищах. Жители, не имевшие места на кладбище, могли хоронить своих покойников на земле мамлюков. Во всех случаях для покойника должна быть вырыта глубокая могила.

Было объявлено также распоряжение о том, что жители обязаны в течение многих дней проветривать на крышах своих домов принадлежащие покойнику одежду, вещи и предметы домашнего обихода и для уничтожения заразы окуривать дома дымом. Все это делалось для того, чтобы предупредить распространение чумы.

Говорили, что продукты гниения загрязняют впадины в земле, что с наступлением зимы воды Нила, дожди и сырость охлаждают землю и скрывающиеся в ней гнилые испарения выходят на поверхность и вызывают эпидемию чумы.

Говорили также, что необходимо сообщать властям о каждом случае заболевания, для того чтобы власти могли послать врача, который осмотрит больного и определит, болен ли он чумой или какой-нибудь другой болезнью, а потом сообщит свое мнение.

В субботу, 18 раби' ас-сани (29.IX.1798), отряд находящихся на службе у французов стрелков был послан для того, чтобы уничтожить могилы на кладбище в ал-Азбакийе и выровнять землю. Известие об этом распространилось среди передававших его друг другу жителей, родственники которых были там-похоронены. Люди сбегались со всех сторон. Большую часть собравшихся составляли женщины, проживавшие на улицах ал-Мадабиг, Баб ал-Лук, Кум аш-Шайх Салама, ал-Фаввала [93] ал-Манасира, Кантарат ал-Амир Хусайн, Кал'ат ал-Килаб 155. Они шли, как надвигающаяся саранча, с криками и воплями, собрались на площади ал-Азбакийа и расположились около дома верховного главнокомандующего.

К собравшимся вышли переводчики. Они заявили, что верховный главнокомандующий не знает о разрушении могил и подобного приказания не отдавал, а лишь приказал запретить новые погребения. После этого собравшиеся разошлись по домам, а французы приказали приостановить разрушение могил.

В тот же день французы заставили шейхов написать и отправить письма султану и шарифу Мекки 156. Затем они изготовили с них несколько копий и расклеили их вдоль дорог и на перекрестках. Вот краткое содержание этих писем: после предисловия в них рассказывалось о прибытии французов в Египет, сражении их с мамлюками, о бегстве последних, о том, как группа улемов перешла к ним на западный берег, и о том, как французы обещали им и всем жителям Египта, за исключением мамлюков, безопасность. В письмах говорилось также о том, что французы — близкие друзья турецкого султана и враги его врагов, что монеты, как и раньше, чеканятся с его изображением, хутба 157 читается с его именем, а мусульманские обряды строго соблюдаются.

Дальше письма были написаны в том же духе. В них говорилось, что французы — мусульмане, что они почитают Коран и пророка, что они помогли паломникам вернуться домой и почтили их, дали коня пешему, накормили голодного и напои \и жаждущего, что они позаботились о том, чтобы отметить праздник Нила, и постарались придать этому дню надлежащую торжественность и блеск на радость мусульманам, что они отпускают средства на раздачу милостыни бедным, празднуют день рождения пророка и берут на себя все расходы по организации празднования этого дня. "Мы согласны были с французами, — писали шейхи, — в вопросе о назначении уважаемого Мустафы Ага, катходы Бакр-паши, правителем Египта в настоящее время и одобрили этот выбор для того, чтобы сохранить [94] хорошие отношения с Высокой Портой". В письмах говорилось также, что французы старательно снаряжают караван с паломниками в священные города Мекку и Медину. Свои письма шейхи заканчивали словами: "Французы приказали нам довести все это до Вашего сведения. Салам".

В тот же день произошло следующее незначительное событие. Один меняла, проживавший по соседству с улицей ал-Джавванийа 158, необдуманно заявил, что [покоящиеся в могилах святые] Ахмад ал-Бадави на Востоке и Ибрахим ад-Дасуки 159 на Западе убивают каждого /22/ христианина, который проходит мимо них.

Этот разговор имел место в присутствии каких-то христиан-сирийцев. Один из них ответил говорящему непристойными словами. Между ними возникла ссора. Христианин встал и отправился с жалобой к Дюпюи. Последний приказал схватить менялу, арестовать его, забить двери его лавки и опечатать его дом. Шейхи несколько раз ходатайствовали за него. Через два дня французы выпустили менялу и отправили его в дом шейха ал-Бакри, чтобы тот наказал его несколькими палочными ударами или заставил заплатить пятьсот французских реалов. Шейх дал ему сто ударов плетью, а затем отпустил его на все четыре стороны. В тот же день выпустили на свободу всех других арестованных.

В понедельник полицейские обошли кварталы города и торговые дворы и переписали названия последних и имена их привратников. Привратники получили приказ не сдавать помещения посторонним и не разрешать никому уезжать без разрешения начальника полиции.

Во вторник отмечался праздник дня рождения Хусайна 160. Решили в этом году не праздновать этот день, однако один из предателей донес французам о том, что обыкновенно день рождения Хусайна празднуют после дня рождения пророка. Бонапарт спросил: "А почему не празднуют его в этом году?" Тогда тот сказал: "Шейх ас-Садат хочет его праздновать только после прихода мусульман". Этот разговор дошел до шейха ас-Садата, и последний, чтобы не раздувать это дело, распорядился [95] праздновать этот день. Верховный главнокомандующий явился на праздник, присутствовал на иллюминации и вернулся в свой дом только после вечерней молитвы.

В тот же день по приглашению верховного главнокомандующего из Александрии, Розетты, Дамиетты и других крупных провинциальных городов прибыли улемы и представители знати, чтобы принять участие в заседаниях законодательного дивана, созываемого для подготовки нового законодательства, как мы об этом говорили выше.

В тот же день отряд французских солдат выступил против Мурад-бея и его спутников. Французы встретились с мамлюками и перестреливались с ними в течение часа. После этого мамлюки обратились в бегство и завлекли французов в ловушку. Последние преследовали мамлюков до подножия горы ал-Лахун 161. Тут мамлюки повернули обратно, спешились, укрепились и устояли против французов, а затем сами обрушились на них, одержали верх и перебили их в большом количестве.

В тот же день обрушилась триумфальная арка, сооруженная французами в дни их праздника на площади ал-Азбакийа напротив Баб ал-Хава'. Ранее мы уже говорили о ней и описывали ее. Арка обрушилась вследствие того, что французы преградили доступ воде в пруд при помощи плотины, как говорилось выше. Уровень воды поднялся, вода размыла землю, и арка упала.

В пятницу, 24 раби' ас-сани (5.X.1798), шейхи, представители знати, купцы и лица, прибывшие из различных областей страны для участия в заседании Большого дивана и Верховного трибунала, были предупреждены, что его открытие состоится на следующий день в доме Марзук-бея 162 на улице 'Абдин.

В субботу утром, однако, было объявлено о том, что они должны собраться в доме Ка'ида Ага в ал-Азбакийе в помещении старого дивана. Каирские шейхи, лица, прибывшие из различных портов и городов, начальники янычарских корпусов, знатные купцы, христиане — копты и сирийцы, руководители дивана из числа французов, а также большое количество других лиц направились туда. [96]

Когда собравшиеся заняли свои места, Малти-копт, назначенный на должность кади, начал зачитывать регламент, который был предназначен для обсуждения. В это время один из [французских] начальников принес другой документ и передал его переводчику для обнародования, и тот прочел его. Вот краткое содержание этого документа:

"Египет — единственная в своем роде плодороднейшая страна. Когда-то в Египет привозили товары из самых далеких стран. Науки, ремесла, грамота, являющиеся в настоящее время достоянием всего мира, были заимствованы у предков современных жителей Египта. Все эти особенности Египта вызывали в других государствах стремление захватить его. Египтом владели вавилоняне, греки, арабы, и, наконец, до недавнего времени он находился в руках турок. Однако господство последних полностью разорило страну, так как турки "в погоне за плодами подрубали корни дерева" (Арабская пословица). Вот почему жители Египта почти ничем не владели и стремились укрыться под покровом бедности, чтобы защитить себя от тирании турок.

После того как французский народ /23/ уладил свои внутренние дела и когда возрос его военный авторитет, у него появилось сильное желание вызволить Египет из беды и избавить его жителей от господства этого пребывающего в невежестве и тупости правительства. Поэтому французы пришли и одержали победу. Вместе с тем они не причиняют никому из жителей беспокойства и никого не притесняют. Цель их — навести в Египте порядок в делах и сделать то, что необходимо для восстановления каналов, которые были разрушены, и открыть Египту два пути: в Средиземное море и в Красное море. В результате этого возрастет плодородие страны и увеличатся ее доходы. Французы не позволят сильному притеснять слабого и тому подобное. Всем этим они привлекут к себе симпатии жителей страны и оставят по себе хорошие воспоминания.

Самое лучшее для жителей Египта — это отказаться от мыслей о восстании и выказать французам искреннюю преданность. На лиц, приглашенных из провинции, возложена большая [97] ответственность.

Они люди образованные и умные, и у них можно будет спросить о важнейших делах. В зависимости от их ответа верховный главнокомандующий сделает вывод о том, что следует делать…" и так далее, как уже писалось раньше.

Но больше всего в этом сочинении мне понравились их слова о "пребывающем в невежестве и тупости правительстве" после их слов о том, что у них "появилось сильное желание [вызволить Египет из беды и избавить его жителей от господства]", а также их слова о том, что "они не причиняют никому из жителей беспокойства".

После того как документ был прочитан, переводчик сказал: "Мы хотим, шейхи, чтобы вы выбрали из своей среды одного: человека, который будет среди вас главным и приказам и указаниям которого вы будете подчиняться".

Некоторые из присутствующих предложили шейха аш-Шаркави. Тогда переводчик сказал: "Нон, нон! Это надо решить тайным голосованием". После этого было проведено голосование при помощи специальных бумажек. Большинство голосов оказалось за шейха аш-Шаркави. Тогда переводчик сказал: "Будет шейх 'Абдаллах аш-Шаркави. Он председатель".

Это заседание продолжалось до захода солнца. После этого присутствующим разрешили разойтись, но обязали их приходить каждый день.

В тот же день приключилось происшествие с купцом из Триполи по имени хаджи 163 Мухаммад Бен Киму ал-Магриби. Между ним и одним христианином — сирийцем, переводчиком, была тяжба. Последний донес французским военачальникам, что Мухаммад очень богат и что он был компаньоном 'Абдал-лаха ал-Магриби, одного из приближенных Мурад-бея.

Французы приказали ему явиться. Тогда купец отправился в дом своего родственника, шейха 'Абдаллаха аш-Шаркави. Последний спросил присланных за купцом стражников, по какой причине его вызывают. Те ответили: "По делу, которое не имеет никакого отношения к шариату". Тогда шейх сказал: "Пришлите ко мне завтра противника Мухаммада, и пусть он в его присутствии предъявит свои обвинения. Если окажется, что [98] купец виноват, он будет наказан". Стражники ушли, а испуганный купец убежал.

Примерно через час после этого к дому шейха прибыло около пятидесяти французских солдат, которые потребовали выдачи купца. Шейх сообщил им, что купец бежал, но этот ответ их не удовлетворил, и они продолжали настойчиво требовать выдачи беглеца, угрожая шейху своими ружьями.

Тогда шейхи ал-Махди и ад-Давахили отправились к верховному главнокомандующему, рассказали ему о всем происшедшем и сообщили о бегстве купца. Бонапарт спросил: "А почему он бежал?" Шейхи ответили: "Из страха". Тогда Бонапарт в сильном гневе и раздражении сказал: "Если бы он не совершил тяжелого преступления, он бы не бежал. А вы его покрываете!" Тогда оба шейха обратились к главнокомандующему с вежливой речью. И попросили переводчика успокоить его. Тот заговорил с Бонапартом, и гнев последнего утих. После этого Бонапарт спросил, где находятся дом и лавка беглеца. Шейхи сообщили требуемые сведения, и тогда он сказал: "С вами отправятся люди, которые опечатают его дом и лавку и будут стеречь их до тех пор, пока беглец не появится". Это успокоило шейхов. Они вернулись с заходом солнца. Лавка и дом беглеца были опечатаны. На следующий день купец не появился, и найденные у него дома и в лавке товары и хранившееся там имущество были конфискованы.

В воскресенье диван опять собрался и занялся тем же, чем и на первом заседании. Проверили присутствие лиц, избранных в состав египетского дивана из различных областей Египта: шейхов, начальников янычарских корпусов, коптов, сирийцев и купцов-мусульман. Устройство нового дивана отличалось от устройства прежнего.

В понедельник члены дивана опять собрались на заседание. В этот день глашатаи объявили жителям на улицах, что все владельцы недвижимой собственности должны представить документы, удостоверяющие их права на собственность, в диван. Был установлен срок для представления документов — тридцать дней для жителей Каира и шестьдесят дней для жителей всех [99] других населенных пунктов. Лица, пропустившие установленный тридцатидневный срок, должны были уплатить налог в двойном размере.

Когда члены дивана собрались полностью, Малти приступил к чтению параграфов циркуляра, касавшихся трибуналов, дел, относящихся к юрисдикции шариата, документов на недвижимость /24/ и вопросов наследования. Присутствовавшие некоторое время совместно обсуждали эти четыре вопроса, а затем решили, что члены особого дивана предварительно их обдумают, подготовят наиболее подходящее и наилучшее их решение, которое соответствовало бы интересам и французов, и жителей Египта, и доложат свое мнение в четверг на заседании дивана, а до четверга обсуждение этих вопросов решено было отложить. На этом заседание закончилось.

Месяц джумада ал-ула 164 1213 года начался в четверг (11.X.1798). В этот день собрался диван. Члены дивана пришли и высказали свои предложения по обсуждаемым вопросам. Что касается вопроса о трибуналах и процедуре рассмотрения дел, то члены дивана сочли за лучшее оставить существовавший раньше порядок и сохранить прежнюю организацию этих трибуналов, о чем они и поставили в известность французов. То же самое они предложили в отношении провинциальных судов. Французы одобрили эти предложения, но заявили, что необходимо установить точно размеры судебных издержек, чтобы кади и их заместители не превышали их. Так было решено, что если [размер иска по делу] не превышает десяти тысяч пиастров 165, то судебные издержки на каждую тысячу должны равняться тридцати пиастрам. Если [размер иска по делу] не превышает ста тысяч, то судебные издержки на каждую тысячу должны равняться пятнадцати пиастрам. Если [размер иска по делу] превышает сто тысяч, то судебные издержки должны равняться десяти пиастрам на каждую тысячу. Договорились также в отношении судей и их заместителей.

Что касается представления документов на право владения недвижимостью, то члены дивана решили, что это трудное, требующее большого времени дело и что лучше всего для [100] облегчения сбора налога с самого начала установить на недвижимость определенный налог и на этом с делом покончить. Было предложено разделить всю недвижимость на три категории — высшую, низшую и среднюю — и для каждой категории установить определенный налог в зависимости от местности. Это предложение было записано, а решение вопроса было отложено до тех пор, пока остальные члены дивана не выскажут по этому поводу свое мнение. После этого заседание дивана закончилось.

В тот же день было объявлено на улицах, чтобы жители на пятнадцать дней развесили для проветривания одежду и вынесли имущество. Шейхи и полицейские кварталов и улиц обязаны были проверять выполнение этого приказа и производить обследование домов. В каждый квартал была назначена одна женщина и двое мужчин, которые ходили по домам и наблюдали за выполнением этого приказа. Женщина поднималась на чердак дома, а затем сообщала, развешена ли в действительности одежда жителей для проветривания. После этого указанные лица еще раз предупреждали жителей домов, чтобы они не прекращали проветривать свое имущество, а затем уходили. Все это делалось для предотвращения распространения чумы. Французы напечатали в связи с этим листовки и по своему обыкновению расклеили их по улицам на стенах домов.

В тот же день к дому шейха ал-Бакри пришла большая толпа, состоявшая из учащихся начальных религиозных школ, факихов 166, слепых, муэззинов, чиновников, пенсионеров, больных дома умалишенных ал-Мансури и тех, кто пользовался доходами с вакфов 167 'Абд ар-Рахмана Катходы. Они жаловались, что им более не выдают пенсию и хлеб, так как доходы с вакфов перестали поступать и управление ими захвачено христианами — коптами и сирийцами. Ал-Бакри посоветовал им обратиться с жалобой в диван и обещал свое содействие. После этого они ушли.

В тот же день прибыли лодки с ранеными солдатами из Верхнего Египта.

В тот же день были вывешены белые флаги на окружающих [101] Каир холмах. Среди жителей по этому поводу было много разговоров, но никто не знал причины этого.

В воскресенье собрался диван и продолжил свою работу. Приступили к обсуждению вопроса о наследовании. Малти спросил: "Шейхи, сообщите нам, как вы производите раздел имущества между наследниками". Шейхи ответили ему: "В соответствии с предписаниями шариата". Тогда он спросил: "Откуда вы берете это?" Они ответили: "Из Корана", — и прочли ему несколько стихов Корана о наследовании.

Тогда французы заявили: "У нас, французов, имущество родителей наследует не сын, а дочь. Мы поступаем таким образом с учетом их способностей, потому что сын может заработать на жизнь скорее, чем дочь". Тогда сказал Миха'ил Кахил 168, сириец, — а он был одним из членов дивана —: "Мы, сирийцы, так же как и копты, предпочитаем для себя систему наследования мусульман". После этого шейхов попросили представить в письменном виде законы, содержащие порядок распределения наследства и разъяснение к ним. Шейхи дали свое согласие и обещали это сделать. На этом заседание окончилось.

В тот же день Мухаммад Ага ал-Муслимани был отстранен от должности начальника полицейских отрядов и назначен на пост катходы амир ал-хаджжа. Его место занял Мустафа Ага, один из приближенных 'Абд ар-Рахмана, бывшего начальника полицейских отрядов. Об этом назначении было повсюду объявлено.

В понедельник собрался диван, на который шейхи представили законы о наследовании /25/ в соответствии с мусульманским правом и относящиеся к ним стихи Корана. Эти законы были одобрены присутствующими.

В субботу, 10 джумада ал-ула (20.Х.1798), [вновь] собрался диван, на который был представлен описок налогов на недвижимое имущество. Высшую категорию обложили восьмью французскими реалами, среднюю — шестью и низшую — тремя. Недвижимость, доход с которой менее одного реала в месяц, освободили от обложения. Торговые дворы, постоялые дворы, бани, маслодельни, лавки облагались налогом от тридцати до [102] сорока реалов в зависимости от оборота, спроса на товары и размера имущества владельцев. Обо всем этом составили официальные объявления и, как обычно, расклеили их на перекрестках и улицах и разослали высокопоставленным лицам. Затем назначили обмерщиков и дали им в помощь людей для различения высшей и низшей категорий недвижимости. После этого начали производить измерение и подсчет и обошли несколько районов для составления реестров и уточнения имен владельцев собственности.

Когда известие об этом распространилось среди жителей, поднялся шум, так как они сочли это дело весьма серьезным. Некоторые покорились судьбе, а группа людей из простонародья отошла в сторону и тайно совещалась. Некоторые лица из числа тех, кто носил чалму 169, не учитывавшие последствий и не понимавшие, что они связаны по рукам и ногам, одобряли это дело. Собралась большая толпа, но у нее не было вождя, который бы ею руководил, и военачальника, который бы ее повел.

В воскресенье повстанцы сплотились и преисполнились решимости продолжать борьбу. Извлекли спрятанное оружие и военное снаряжение. Прибыл сейид Бадр 170 в сопровождении толпы простых людей квартала ал-Хусайнийи 171 и бродяг соседних кварталов. Все они громко кричали и шумели. С криком: "Да ниспошлет Аллах победу исламу!" — двинулись они к дому кади ал-'аскара 172 и окружили его. К ним примкнули другие жители, и число собравшихся превысило тысячу человек.

Кади испугался последствий, запер двери и поставил сторожей. Тогда из толпы стали бросать камни и кирпичи. Кади пытался бежать, но не смог.

Огромная толпа собралась также в ал-Азхаре. В это время прибыл Дюпюи в сопровождении отряда отборных конных и пеших солдат. Он проехал по улице ал-Гурийа, повернул оттуда к улице ас-Санадикийа 173 и направился к дому кади. Там он увидал толпу, испугался и поехал в сторону Байна-л-Касрайн 174 и Баб аз-Захума 175, но эти кварталы тоже были полны народа. Жители бросились к нему, избили его и сильно изранили. Многие из его отборных всадников и солдат были убиты. [103]

После этого мусульмане приняли меры предосторожности. Они рассыпались во все стороны и, заняв большинство кварталов Каира, образовали кольцо. Они захватили Баб ал-Футух, Баб ан-Наср и [Баб] ал-Баркийа до Баб Зувайла 176 и Баб аш-Ша'рийа, заняли район ал-Бандаканийин 177, а также соседние улицы и не выходили за пределы занятых ими районов.

Восставшие разрушили каменные мастабы 178 лавок, а из камней сделали баррикады, которые должны были защищать их и помешать наступлению врага во время боя. За каждой баррикадой расположилась большая толпа жителей.

Что же касается пригородов Каира и районов, лежащих выше, то там никто не испытывал страха, не двигался и не спешил к восставшим на помощь. Таким образом, от участия в событиях отстранились жители кварталов Старого Каира 179 и Булака, и единственное оправдание их состояло в очень большой близости этих районов от солдатских казарм.

В то время как группы воюющих находились на улицах у баррикад, прибыл отряд французов со стороны ал-Манахилийи и открыл огонь из винтовок по баррикаде квартала аш-Шавва'ин, за которой находились магрибинцы квартала ал-Фаххамин 180. Последние сражались до тех пор, пока не отбросили французов из квартала ал-Манахилийи. После этого положение осложнилось. Возбуждение и шум усилились. Простонародье вышло за пределы дозволенного и позволило себе крайности при отражении врага и его изгнании. Руки протянулись к грабежам и захватам. Восставшие напали на квартал ал-Джавванийа и полностью разграбили дома христиан — сирийцев и греков, а также находившиеся по соседству дома мусульман и унесли оттуда вещи и ценности. Они захватили в плен женщин и девушек, разграбили /26/ склад шелка, захватили имущество, которое там находилось, и совершили много постыдных дел, не помышляя об их последствиях. Всю ночь они не смыкали глаз и творили подобные бесчинства.

Что же касается французов, они подготовились, расположились на холмах ал-Баркийи 181 и в крепости, подвезли сюда оружие и снаряжение, пушки, бомбы и ядра и в полной готовности [104] ожидали приказа начальника. А еще до этого глава французов послал шейхам послание, но те не ответили, и ему эта проволочка надоела. Стрельба продолжалась с обеих сторон, и положение становилось все более серьезным. После полудня борьба ожесточилась. Французы открыли огонь из пушек по жилым кварталам, при этом они особенно стремились попасть в мечеть ал-Азхар, для чего подтянули к тому месту, где она находилась, пушки и ядра. Они старались также попасть в места, где находились восставшие, по соседству с ал-Азхаром, как, например, в рынок ал-Гурийа или в квартал ал-Фаххамин.

Когда все это обрушилось на восставших (которые никогда в жизни ничего подобного не видели), то они с криками: "Спаси нас от этих страданий, о милостивый! Избавь нас от того, чего мы боимся!" — разбежались с улиц и попрятались в щелях.

Между тем из крепости и ал-Лимана 182 продолжалась такая стрельба, что содрогались здания и разрушались стены домов. Снаряды падали на дворцы, дома, торговые дворы и оглушали людей своим страшным грохотом.

Когда же эти горести и несчастья стали нестерпимыми, шейхи отправились к французскому военачальнику просить, чтобы он избавил жителей от этого бедствия, запретив своим солдатам вести непрерывный огонь и удержав их от боя, а они в свою очередь удержат мусульман. Успех на войне ведь [как известно] обманчив и имеет переменный характер.

Когда шейхи пришли к французскому главнокомандующему, он упрекнул их за промедление и обвинил в том, что они не исполнили того, что надлежало. Шейхи попросили прощения, он простил их и приказал прекратить стрельбу. После этого шейхи ушли от него, крича по дороге: "Перемирие!" Люди слышали и спешили передать друг другу радостную весть. Все приободрились и успокоились. Это произошло перед заходом солнца.

Окончился день, и наступила ночь, но были основания предполагать, что события этим не кончатся.

Что касается жителей квартала ал-Хусайнийи и соседних [105] переулков, то они все еще стреляли и сражались, продолжая сопротивляться. Но у них кончился порох, а цель их не была достигнута. Французы же не прекращали стрельбы, забрасывая их бомбами и ядрами до тех пор, пока не прошло еще около трех часов после наступления ночи. Но когда у восставших кончились боеприпасы, они не могли уже более ничего сделать и вынуждены были уйти. Собравшиеся жители отделились от них и также разошлись.

После очередной ночной стражи 183 французы ворвались в город и, как поток, не встречая никакого сопротивления, подобно дьявольскому войску, прошли по переулкам и улицам, разрушая все преграды на своем пути.

Группа французов вошла через Баб ал-Баркийу и проникла в ал-Гурийу. Они беспрерывно то бросались вперед, то возвращались и таким образом узнали наверняка, что в этом районе нет засады и отразить их некому. Послав вперед группы пеших и конных, французы проникли в мечеть ал-Азхар, причем въехали туда верхом, а пехотинцы ворвались, как дикие козы. Они рассыпались по всему зданию мечети и по двору и привязали лошадей своих к кибле 184. Они буйствовали в галереях и проходах, били лампы и светильники, ломали шкафы студентов и писцов, грабили все, что находили из вещей, посуды и ценностей, спрятанных в шкафах и хранилищах. Разорвав книги и свитки Корана, они разбрасывали обрывки по полу и топтали их ногами. Они всячески оскверняли мечеть: испражнялись, мочились, сморкались, пили вино, били посуду и бросали все во двор и в сторону, а если встречали кого-нибудь — то раздевали и отнимали одежду.

Наступил вторник, и отряд французов выстроился у ворот мечети, /27/ так что каждый, кто приходил на молитву, увидев их, поспешно поворачивал обратно.

Группы французов разделились на отряды и начали обходить Город и везде рыскать. Они кольцом окружили кварталы у ал-Азхара и под предлогом поисков награбленного, розысков оружия и преследования лиц, которые стреляли, разграбили некоторые дома. Жители этого района бежали, ища спасения. [106] Осквернено было самое священное место в городе, где люди всегда желали жить и куда отдавали на хранение вещи, которых боялись лишиться. Раньше французы приходили сюда редко и относились с уважением к этому кварталу, в противоположность всем другим. Но с последними событиями все изменилось, и нормальный ход вещей нарушился.

Потом французы разошлись по улицам, выстроились там рядами, по сотням и тысячам, и, обыскивая каждого проходившего мимо, забирали все, что у него было, а иногда и убивали. Они убрали убитых французов и мусульман, а группы солдат принялись расчищать от баррикад улицы, удаляя сваленные на них землю и камни и складывая их в стороне, с тем чтобы освободить проход.

Христиане-сирийцы и группа греков, дома которых были разграблены в квартале ал-Джавванийи, объединились, чтобы пожаловаться французскому военачальнику на постигшие их бедствия. Воспользовавшись удобным случаем, они выказали неприязнь к мусульманам, таившуюся в их сердцах. Они рассказывали различные небылицы, уверяя, будто они делили с французами бедствия, а мусульмане злоумышляли против них и грабили их имущество только из-за того, что они связаны с французами, хотя мусульмане, которые жили по соседству, были также разграблены бродягами. Был разграблен также расположенный у ворот греческого квартала 185 известный склад шелка, в котором находились товары мусульман и отданные на хранение вещи отсутствующих лиц. Но, несмотря на большое горе, пострадавшие молчали и просили бога возместить им потерю, ибо, если бы они и осмелились заговорить, никто бы не услышал их слов и никто не обратил бы внимания на их жалобы.

Бартелеми был уполномочен разыскивать тех, кто носил оружие или укрывал его. Он повсюду разослал своих помощников, которые шпионили на улицах и по своему собственному усмотрению или по указанию доносивших из ненависти христиан арестовывали жителей. Бартелеми судил арестованных, отнимал у них все, что хотел, и поступал с ними, как находил нужным. [107]

Бартелеми выезжал со своими людьми, приказывал связывать арестованных веревками, а его помощники тащили их насильно, терзали, бросали в тюрьму, требовали у них награбленное, подвергали их наказанию, избивали их и допрашивали их об оружии и военном снаряжении. Некоторые арестованные указывали на других жителей, и тех тоже арестовывали.

Таким образом, Бартелеми совершал то же самое, что делал и проклятый Ага (Так автор называет начальника полицейских отрядов по имени Мустафа Ага). Он вел себя как тиран и чинил всякие несправедливости.

Многие из жителей Каира были убиты и брошены в Нил. Только один бог может сосчитать, сколько людей погибло в эти два дня и в следующие дни. Неверные еще долго с большим упорством притесняли мусульман и добивались от них всего, чего хотели.

В среду все шейхи собрались и отправились к дому верховного главнокомандующего. Они встретились с ним и, обратившись к нему, просили его о милости и полной пощаде, которую для успокоения жителей объявили бы окончательно через глашатаев на двух языках (Т. е. арабском и французском).

Бонапарт в уклончивых выражениях обещал им это. Он потребовал, чтобы ему указали лиц из числа тех, кто носит чалму, которые были причиной восстания и подстрекали к нему простой народ. Шейхи пытались ввести его в заблуждение относительно этого, но Бонапарт сказал им через переводчика: "Мы знаем их всех до единого".

Шейхи попросили его вывести войска из мечети ал-Азхар. Бонапарт согласился удовлетворить эту просьбу и приказал немедленно вывести солдат. Он оставил в этом квартале в качестве охраны для наблюдения и управления только семьдесят солдат.

После этого начали разыскивать тех, кого подозревали в подстрекательстве к восстанию. /28/ Были арестованы и посажены под арест в доме ал-Бакри: Сулайман ал-Джаусаки — шейх [108] корпорации слепых 186, шейх Ахмад аш-Шаркави 187, шейх 'Абд ал-Ваххаб аш-Шубрави 188, шейх Йусуф ал-Мусайлихи 189, шейх Исма'ил ал-Баррави 190.

Что касается сейида Бадра ал-Мукаддаси, то его искали, но не нашли, так как он скрылся и бежал в Сирию. Шейхи несколько раз обращались к французским властям, пытаясь спасти арестованных, но ничего не добились.

Ибрахима-эфенди, таможенного чиновника, заподозрили в том, что он во время восстания собрал группу бродяг и роздал им оружие и палки. У него в доме нашли нескольких скрывающихся мамлюков и известных людей. Он был арестован и посажен в дом Ага.

В воскресенье, 18 джумада ал-ула (28.X.1798), шейх ас-Садат и остальные шейхи отправились к дому верховного главнокомандующего французов и ходатайствовали перед ним за группу арестованных, находившихся в домах Ага, у коменданта и в крепости. Им было сказано: "Подождите, не торопитесь". После этого они встали и ушли.

В тот же день глашатаи объявили на улицах "аман". Они сообщили также, что впредь жителей никто не будет беспокоить. Тем не менее власти продолжали аресты среди горожан и по малейшему поводу обыскивали дома. Многие жители возвратили вещи, награбленные ими у христиан.

Год тысяча двести тринадцатый

(15.VI.1798—4.VI.1799)

В тот же день 'Омар ал-Калакджи обратился к магрибинцам квартала ал-Фаххамин, выбрал из их числа, а также и из числа других лиц изрядное количество людей и представил их верховному главнокомандующему. Последний в свою очередь отобрал из них наиболее сильных молодых людей, роздал им оружие и снаряжение и организовал из них отряд, во главе которого был поставлен упомянутый 'Омар. Вновь сформированный отряд выехал в соответствии с обычаем магрибинских солдат с сирийским барабаном (впереди и направился в сторону Нижнего Египта, так как во время восстания некоторые тамошние города также поднялись против французской армии. Подверглись нападению также две французские баржи, и находившиеся на них солдаты были перебиты. [109]

Магрибинский отряд прибыл туда и подавил восстание. Магрибинцы напали на селение 'Ашма 191, убили шейха этого селения по имени Ибн Ша'ир, разграбили его дом, захватив его имущество, деньги и скот. А всего этого там было очень много. Магрибинцы привели его братьев и детей и всех их перебили. Они пощадили только одного маленького мальчика, которого назначили шейхом вместо отца.

Солдаты-магрибинцы расквартировались в доме около Баб ас-Са'ада 192. Было выделено несколько французов, которые приходили к ним каждый день, чтобы обучать их французскому военному искусству, тактике, строю и командам. Обучаемые выстраивались в шеренгу перед обучающим. В руках они держали ружья. Обучающий подавал им команду на своем языке. Например, когда он подавал команду "Взять оружие!", солдаты поднимали ружья на плечо и держали их за приклад. Затем он говорил: "Марш!" — и они шли рядами, и так далее.

В тот же день Бартелеми отправился с отрядом солдат в Сирийакус 193, чтобы арестовать лиц, убежавших на Восток, но не догнал их. Он захватил в селении тех, кто остался, собрал налоги и чинил при этом насилия. Через несколько дней он вернулся.

В среду шейх Мухаммад ал-Махди обратился к верховному главнокомандующему по делу Ибрахима-эфенди, чиновника на внутренней таможне. Верховный главнокомандующий милостиво разговаривал с ал-Махди в присутствии Пусьельга, управляющего таможен, то есть начальника финансового управления, и приказал перевести арестованного из дома Ага в его собственный дом. Ибрахима-эфенди обязали сделать выписку из таможенных реестров, касающуюся всего, что связано с мамлюкскими доходами 194.

В четверг около сорока барж с французскими солдатами отплыли в Нижний Египет.

В ночь на субботу, 24 джумада ал-ула (3.XI.1798), из Сирии прибыл с письмами курьер на верблюде. Он привез фирман 195 с печатью султана, письмо от Ахмад-паши ал-Джаззара, письмо Бакр-паши к его катходе Мустафа-бею, а также письмо [110] Ибрахим-бея к шейхам. Все эти письма были написаны на арабском языке. В этих письмах имелось искусно написанное предисловие, содержавшее цитаты из Корана, хадисов 196 и известные выражения, относящиеся к священной войне, а также проклятия по адресу французов и нападки на них, напоминания об их ложной вере, обманах и хитрости. В таком же духе были все письма.

Мустафа-бей катхода собрал эти письма и отправился с ними к верховному главнокомандующему. Когда Бонапарт ознакомился с ними, он сказал: "Это подделка Ибрахим-бея. /29/ Он хочет посеять вражду и раздоры между мною и вами. Что же касается Ахмад-паши, то он занимается не своим делом. Он не является правителем ни Сирии, ни Египта, так как в настоящее время правитель Сирии Ибрахим-паша. Что же касается Египта, то его правитель 'Абдаллах-паша ибн ал-'Азм 197, который в настоящее время управляет Сирией. Мне об этом известно лучше, чем кому бы то ни было. Он прибудет сюда через несколько дней, займет должность правителя, и Бонапарт будет играть при нем ту же роль, какую играли мамлюки при вали".

Прибыло также известие об отставке Мухаммад-паши 'Иззата 198 с поста великого везира, а также о смещении ряда крупных турецких государственных чиновников.

В эти дни прекратились обычные заседания дивана. Французы были поглощены укреплением Каира и его окрестностей. Они: построили фортификационные сооружения на холмах, окружающих город, и расположили на них пушки и снаряды. Французы разрушили в Гизе ряд зданий и сильно ее укрепили. Таким же образом они поступили со Старым Каиром и окрестностями Шубра.

Французы разрушили некоторые мечети. Так, они полностью снесли мечеть, расположенную около моста Инбабат ар-Римма, разрушили мечеть ал-Макасс, известную в настоящее время, под названием Авлад 'Инан и расположенную на канале ан-Насири около Баб ал-Бахр 199. Они вырубили множество пальм и деревьев для сооружения укреплений и траншей, разрушили мечеть ал-Казруни, расположенную на острове [111] ар-Рауда, и вырубили деревья в Гизе возле Абу Хурайра, а на их месте выкопали множество траншей и так далее. В ал-Хилли 200 и Булаке французы вырубили пальмы, разрушили много домов, выломали окна и двери, а деревянные части использовали для строительных работ и в качестве топлива.

В воскресенье в середине ночи отряд французских солдат прибыл к дому ал-Бакри. Французы потребовали выдать им арестованных шейхов под тем предлогом, что с ними собирается побеседовать верховный главнокомандующий. Как только шейхи вышли из дома, они были схвачены множеством солдат, ожидавших их, и отведены в дом коменданта на улице ал-Джамамиз 201, где прежде была резиденция убитого коменданта Дюпюи. Теперь там жил тот, кто был назначен вместо него.

Когда туда привели арестованных, с них сорвали одежду и препроводили в крепость, где и продержали до утра. Утром их. вывели и расстреляли, а тела их бросили около крепостной стены, причем в течение многих дней большинство жителей не знало о постигшей их участи.

В этот день несколько шейхов, думая, что арестованные еще живы, явились к Мустафа-бею, катходе паши, и уговорили его отправиться с ними к верховному главнокомандующему и ходатайствовать за них. Мустафа-бей отправился с шейхами к Бонапарту, и они все вместе говорили с ним. Переводчик им сказал: "Потерпите. Сейчас не время". После этого Бонапарт их. оставил и ушел по своим делам. Шейхи также поднялись и разошлись по домам.

Во вторник прибывший в город отряд французских солдат расположился на улице ал-Азхара. Жители решили, что французы имеют дурные намерения, и, испугавшись, закрыли лавки и разбежались по домам и мечетям. Самые различные толки ходили по этому поводу. Расстроенному воображению горожан представилось, что французы прибыли с какой-то определенной целью.

Несколько шейхов отправились к верховному главнокомандующему, сообщили ему об этом деле и о страхе жителей. Бонапарт приказал солдатам уйти. Солдаты ушли, а жители [112] вернулись и открыли лавки. Ага, вали и Бартелеми сделали обход и объявили "аман". Наступило спокойствие.

Говорили, что один из французских начальников отправился с визитом к полицейскому начальнику, проживавшему в ал-Машхаде 202 и пока он у него сидел, сопровождавшие его солдаты расположились в ожидании его. Возможно, также, — и это более вероятно, — что солдаты прибыли с целью устрашить жителей, так как французы опасались, что известие о казни шейхов может вызвать восстание.

В тот же день французы составили обращение к населению и копии с него расклеили на улицах. В нем объявлялся "аман" и жители предостерегались против мятежей, а также сообщалось, что мусульмане казнены за то, что они убили французов.

В тот же день власти начали перепись недвижимости и сбор налога. Эти действия не встретили никаких возражений: никто не промолвил ни единого слова. Как говорят, "тот, кто не довольствуется плодами тута, вынужден довольствоваться его дровами" (Арабская пословица).

В тот же день были снесены ворота улиц и тупиков. Эти ворота были еще до событий оставлены в виде уступки их владельцам, которые просили об этом и дали взятку полицейским. /30/ Так случилось, например, на улицах квартала ал-Хусайнийа. Но после событий полицейские прибыли снова, снесли эти ворота и перевезли их на площадь ал-Азбакийа, где находились все собранные ранее ворота. Затем их сломали, отделили деревянные части, погрузили на телеги и перевезли в разные места, где французы их использовали для своих работ, а частично продали на дрова. Так же поступили с железными и другими частями этих ворот.

В четверг вечером шайка солдат напала на рынок Тулун 203 сломала ворота и проникла внутрь. Солдаты разбили фонари, взломали три лавки и забрали находившиеся в них товары магрибинских купцов. Они убили сторожей, охранявших этот рынок, и ушли, не встретив никакого сопротивления. [113]

В тот же четверг шейхи отправились к верховному главнокомандующему ходатайствовать за сына ал-Джаусаки, шейха корпорации слепых, отец которого был расстрелян. Он содержался под арестом в доме ал-Бакри. Бонапарт принял ходатайство, и его освободили.

Месяц джумада ас-санийа 204 1213 года начался в субботу (10.XI.1798).

В этот день французы написали от имени шейхов обращение в нескольких экземплярах и разослали его по городам, а также расклеили на рынках и улицах Каира. [Вот его текст:]

"Совет всех мусульманских улемов Каира.

Мы просим бога уберечь нас от искушения явного или скрытого. Да избавит нас бог от сеющих раздоры на земле!

Мы доводим до сведения жителей Каира, что разные проходимцы и злодеи посеяли вражду между горожанами и французскими солдатами, которые до этого находились в дружественных отношениях и были едины.

Это привело к убийству нескольких мусульман и разграблению многих домов. Но благодаря скрытой милости всевышнего восстание улеглось, и в результате нашего заступничества перед главнокомандующим Бонапартом, человеком совершенного ума и милосердным, испытывающим сострадание к мусульманам и любовь к беднякам и обездоленным, это бедствие удалось прекратить. Если бы не его вмешательство, солдаты сожгли бы весь город, разграбили бы все богатства и перебили бы всех жителей Каира.

Вы не должны подстрекать к восстанию и слушать советы смутьянов и речи предателей. Если вы хотите спасти свою родину и быть спокойными за свои семьи и свою веру, вы не должны следовать за злодеями и уподобляться потерявшим разум глупцам, которые не умеют предвидеть последствия своих действий. Поистине бог всевышний и славный передает свою власть кому желает и управляет по воле своей.

Мы доводим до вашего сведения, что лица, подстрекавшие к восстанию, истреблены все до последнего. Бог избавил от них своих рабов и страну. Не вступайте на гибельный путь. [114] Занимайтесь майтесь своими земными делами, исполняйте свои религиозные обряды и платите налоги, которые для вас установлены. Вера в бога — лучший советчик. Салам!"

В тот же день было приказано горожанам, которые еще проживали около площади ал-Азбакийа, переехать и освободить свои дома для французов, поместившихся далеко от своих соотечественников, с тем чтобы они все собрались в одном месте. Это было вызвано тем страхом, который французы [со времени восстания] испытывали перед мусульманами. Никто из французов не выходил теперь на улицу без оружия, в то время как раньше с самого их прихода они, за исключением особых слуг чаев, никогда не ходили по городу с оружием. А сейчас даже те из них, кто не носил с собой оружия, брали с собой в руки палку, хлыст или что-либо подобное. Они стали испытывать ненависть к мусульманам и остерегаться их. Мусульмане перестали выходить на улицы после захода солнца и до наступления дня. Среди тех, кто переехал из ад-Дарб ал-Ахмар 205 в ал-Азба-кийу, был Кафарелли, прозванный Абу Хашаба, так как у него была деревянная нога 206. Тем не менее он ходил без костыля и быстрее всякого здорового поднимался и спускался по лестнице, а также прекрасно ездил верхом. Имя его мы уже упоминали. Кафарелли возглавлял все дела, связанные со строительством укреплений, и был специалистом по военной тактике. Французы относились к нему с огромным уважением и проявляли к нему большое внимание. Ранее он жил в доме Мустафы Кашифа Тура 207. Во время событий толпа жителей напала на его дом, разграбила его и убила там нескольких французов. Остальные /31/ французы бежали и сообщили о случившемся в большую крепость. Из крепости прибыло значительное число солдат, некоторые из них остановились перед входом в дом, открыли огонь из ружей и разогнали теснящуюся перед дверью толпу. После этого остальные солдаты вошли в дом и убили оказавшихся там мусульман. А последних было там немало.

В этом доме было много европейских приборов и оптических, астрономических, геометрических и математических инструментов. Каждый такой прибор не имел себе равного и [115] представлял большую ценность для того, к го умеет с ними обращаться. Толпа разбросала их и разбила вдребезги. Это очень огорчило французов. Они долго разыскивали эти приборы и обещали тому, кто принесет их, большое вознаграждение. В числе тех, кто был убит во время стычки в доме Кафарелли, был шейх Мухаммад аз-Захар.

5 джумада ас-санийа (14.XI.1798) был выпущен на свободу и вернулся в свой дом Ибрахим-эфенди, чиновник внутренних таможен.

8 джумада ас-санийа (17.XI.1798) было казнено четверо коптов. Двое из них были столярами. Говорили, что они напились допьяна в винной лавке, взломали несколько лавок и украли различные товары. В прошлом они также не раз совершали подобные дела. Это рассердило коптов.

В тот же день французы написали обращение, разослали копии с него по стране и расклеили их на улицах города. Это обращение также было написано от имени шейхов, но было более пространным, чем предыдущее. [Вот его текст: ] "Совет мусульманских улемов Каира.

Мы доводим до сведения мусульман — жителей городов, а также бедуинов и феллахов провинций, что Ибрахим-бей, Мурад-бей и остальные мамлюки разослали во все провинции Египта письма и обращения, стремясь вызвать смуту среди населения. Они утверждают, что эти письма написаны повелителем нашим султаном и некоторыми из его везиров. Это ложь и клевета. Мамлюки были очень огорчены и опечалены, а также охвачены сильным гневом против улемов и народа Египта за то, что те не согласились покинуть свои семьи и родину и бежать с ними. Они хотели, чтобы поднялось восстание и вспыхнула вражда между жителями и французской армией, чтобы государство было опустошено, а все его жители погибли. Они желали этого, так как были сильно раздражены тем, что их господство над Египтом окончилось.

Если бы эти письма исходили на самом деле от его величества султана султанов, то последний послал бы их открыто с назначенным для этой миссии агой. [116]

Мы сообщаем вам, что французская нация, единственная среди всех европейских наций всегда любила мусульман и их религию и ненавидела язычников и их суть. Являясь верными друзьями повелителя нашего султана, французы стоят на страже его интересов, а также интересов его друзей и неустанно добиваются его милости, добрых с ним отношений и помощи его. Они любят того, кто ему друг, и ненавидят того, кто ему враг. Потому-то так сильна ненависть между французами и московитами, — она вызвана той враждой, которая существует между султаном и этими неверными московитами. Французский народ поможет его величеству султану захватить их страну, если того пожелает бог всевышний, и истребить их всех до единого.

Мы вам советуем, жители провинций Египта, не поднимать восстаний, не сеять зла между людьми, не оказывать противодействия французской армии и не наносить ей ущерба, так как это принесет вам лишь вред и гибель. Не слушайте слов людей, разжигающих смуту. Не повинуйтесь воле тех, кто, не отдавая себе отчета в своих действиях, сеет раздор на земле и не совершает ничего благочестивого. Иначе вам придется раскаиваться в своих поступках.

Платите сполна налоги, которые взимают с вас мултазимы, и тогда вы будете жить спокойно на вашей родине, а ваши семьи и имущество будут в безопасности и спокойствии, ибо его превосходительство верховный главнокомандующий Бонапарт обещал нам, что он не помешает никому исповедовать ислам, не будет препятствовать нам исполнять законы, предписываемые богом, облегчит положение народа, ограничится собиранием поземельного Налога и ликвидирует дополнительные поборы, созданные мамлюкской тиранией.

Не связывайте своих надежд с Ибрахимом /32/ и Мурадом и положитесь на вашего господа и создателя рода человеческого. Пророк и почитаемый посланник бога сказал: "Смута спит, проклятие бога тому, кто возбудит ее между народами". Самое лучшее что есть на свете — это молитва и мир".

13 джумада ас-санийа (22.XI.1798) были казнены два [117] человека у ворот Баб Зувайла. Один из казненных был еврей. Причина их казни неизвестна.

В тот же день из дома зятя Ибрахима Катходы 208 было вывезено много сундуков с драгоценными камнями и украшениями, золотой и серебряной посудой, множеством одежды и другого имущества.

15 джумада ас-санийа (24.XI.1798) отряд французских солдат прибыл к Баб Зувайла. Французы взломали двери нескольких лавок, в которых продавался сахар, и забрали его. Владельцы лавок ничего не получили за него.

В тот же день донесли на человека, у которого были спрятаны два сундука с имуществом, отданные ему на хранение Аййуб-беем ад-Дафтардаром. Этого человека вызвали и приказали ему привезти сундуки. Он долго отрицал свою вину и не признавался, но в конце концов вынужден был их привезти. В сундуках нашли оружие и кинжалы с инкрустацией из драгоценных камней, жемчужные четки и другие предметы.

20 джумада ас-санийа (29.XI.1798) французы отпечатали несколько листовок и расклеили их на улицах. В них содержалось сообщение о том, что в пятницу 21 джумада ас-санийа они намереваются отправить с площади ал-Азбакийа в полет воздушный корабль французского изобретения. В связи с этим, как обычно, среди жителей было много разговоров.

В назначенный день после полудня множество горожан и европейцев собралось, чтобы увидеть это чудо. Я там был также и видел сделанный из ткани купол, прикрепленный к установленной мачте. Этот купол был трех цветов — красного, белого и синего — и похож на круглое решето. В середине его находилась лампа с фитилем, погруженным в какое-то масло. Эта лампа была прикреплена железной проволокой к обручу, к которому были привязаны блоки и веревки. Концы веревок тянули люди, стоявшие на крышах соседних домов.

Спустя час после полудня фитиль подожгли. Дым от него поднялся в этот купол и наполнил его. Ткань вздулась и приняла форму шара. Дым стремился подняться еще выше, но, не находя выхода, тянул шар вместе с собой ввысь. [118] Однако удерживающие его люди не выпускали веревок до тех пор, пока он не оторвался от земли. Тогда они обрезали веревки, и он поднялся в небо, наполненный воздухом. Некоторое время воздушный шар плавно летел, потом обруч с фителем упал, а затем упал и шар, причем из него высыпалось множество отпечатанных листовок.

После того как все это произошло и шар упал, французы почувствовали себя неловко. Все, что они говорили о мудро изготовленном воздушном шаре в форме корабля, который поднимется в воздух и в который сядут несколько человек и улетят на нем в далекие страны, для того чтобы узнать там новости и отправить письма, оказалось выдумкой. На самом деле их воздушный шар напоминал бумажные змеи, которые пускают на праздниках и свадьбах.

В ту же ночь французы совершили обход улиц. Они несли корзины с отравленным мясом, которое бросали собакам. От этого погибло множество собак.

На следующее утро жители нашли на улицах валявшихся мертвых собак. Они наняли людей, которые выбросили их на свалку.

Побудило к этому французов то, что, когда они по ночам молча проходили по улицам города, собаки бросались на них, следовали за ними по пятам и докучали своим лаем. Поэтому французы отравили собак не только к своему удовольствию, но и к удовольствию жителей.

25 джумада ас-санийа (4.XII.1798) отряд французских солдат выступил против Мурад-бея. Также были отправлены солдаты в Кирдасу 209, Суэц и в ас-Салкхийу в связи с появлением там бедуинских племен. Французы отобрали у водовозов верблюдов и ослов и уплатили им за это. И тогда в городе стала ощущаться нехватка воды, которая сразу подорожала. Цена бурдюка с водой достигала теперь десяти серебряных пара.

В тот же день французы обнаружили имущество, отданное на хранение и спрятанное в различных домах, в том числе большое количество сундуков, оружия, мебели, фарфоровой и медной посуды и так далее. [119]

Окончился месяц, на протяжении которого произошло так много событий, что их трудно передать даже частично, а полностью охватить просто невозможно.

Из этих событий [можно упомянуть следующие:]

Французы построили /33/ в Гайт ан-Нуби 210, поблизости от ал-Азбакийи, особое здание, предназначенное для увеселений. В нем собирались в определенное время женщины и мужчины. Каждый, входящий сюда, должен был предъявить специальный билет, за который он обязан был уплатить деньги, или получить особое разрешение на вход.

В этом же месяце французы сделали новый ниломер на острове ар-Рауда вместо старого, который они сломали. Они разрушили много зданий в Гизе, выровняли холм возле моста ал-Лимун и соорудили на его вершине ветряную мельницу диковинного вида. Эта мельница перемалывала много ардаб-бов 211 зерна и состояла из четырех камней. Другую мельницу они построили на острове ар-Рауда против Масатиб ан-Нашшаб.

Французы разрушили мечеть, расположенную около моста ад-Дикка, и начали засыпать район около пруда ал-Азбакийа. Они разрушили здания напротив дома верховного главнокомандующего, так что перед ним образовалась широкая площадь, разрушили также и дом, примыкающий к дому главнокомандующего, уничтожили расположенные позади парки, вырубили в них деревья и сделали земляную насыпь по прямой линии, начиная от дома верховного главнокомандующего и до моста ал-Магри-би 212. Этот полуразрушенный мост они восстановили, а затем построили новую огромную широкую дорогу, ровную и длинную, соединявшую по прямой линии ал-Азбакийу с Буланом. Около Булана эта дорога раздваивалась: одна вела к Абу-л-'Ала 213, а другая — в сторону ат-Таббана 214 и к берегу Нила. Эту дорогу пересекала другая, связавшая Абу-л-'Ала и мечеть ал-Хатири 215 с районом дубилен. По обеим сторонам этой дороги на всем ее протяжении французы вырыли два рва и обсадили их деревьями. Другую дорогу они проложили между Баб ал-Хадид и Баб ал-'Адави около места, известного под названием аш-Шайх [120] Шу'айб 216, где находились гончарные мастерские. Они сделали насыпь и выровняли длинную дорогу, протянувшуюся от упомянутого места и до района бойни за кварталом ал-Хусайнийа, причем снесли все находившиеся на пути постройки, огороды, деревья, холмы. Они снесли также значительную часть большого холма около моста ал-Хаджиб 217, засыпали часть канала Биркат ар-Ратли 218, вырубили деревья в расположенном против плотины Биркат ар-Ратли саду, принадлежавшем чиновнику таможни, а также деревья, которые росли на берегу канала. Кроме того, они снесли здания, расположенные между Баб ал-Хадид и площадью около мечети ал-Макасс, засыпали низину, и, таким образом, дорога протянулась по прямой линии от ал-Азбакийи до Куббат ан-Наср, известного под названием Куббат ал-'Азаб 219 в районе ал'Адлийи.

Французы назначили определенных людей, которые должны были заняться этими дорогами и ремонтировать участки, пострадавшие от хождения и езды на мулах и ослах. Эту большую и важную работу они выполнили в самый короткий срок. Они никого не принуждали работать бесплатно, а, напротив, платили рабочим повышенную, по сравнению с обычной, плату, причем выплачивали деньги ежедневно после полудня.

Для ускорения дела и облегчения труда французы прибегали к помощи простейших машин. Так, вместо корзин и носилок они изготовили маленькие тележки с двумя ручками позади. Рабочий без труда наполнял переднюю часть тележки землей, песком или камнями. Каждая такая тележка вмещала столько земли, сколько вмещалось в пять корзин. После этого рабочий брался за деревянные ручки и толкал тележку вперед. Таким образом рабочий катил эту тележку без особых усилий. Потом рабочий наклонял ее одной рукой и легко высыпал из нее содержимое. Столь же удобны и искусно сделаны были и мотыги и кирки. Работали в основном французы. Они кололи камни и распиливали дерево исключительно по правилам геометрии, под прямыми углами и по прямым линиям.

Французы превратили мечеть Бейбарса 220, расположенную за пределами квартала ал-Хусайнийа, в крепость, а минарет [121] ее — в башню. На крышах мечети они расположили пушки и поместили отряд солдат. Внутри мечети они построили казармы /34/ и разместили в них солдат. До того эта мечеть долгое время бездействовала, в ней не совершалось богослужение. Смотритель ее продал обломки мечети и многие ее колонны.

[Следует также упомянуть], что французы построили на холме, известном под названием Талл ал-'Акариб 221 и расположенном в ан-Насирийе, крепость со сторожевыми башнями и траншеи. В эту крепость они завезли военное снаряжение и расположили там гарнизон. Они разрушили некоторые принадлежавшие мамлюкским беям дома и использовали битый камень и мрамор для строительства своих зданий.

Для представителей администрации, ученых — математиков и астрономов, специалистов по строительному делу — инженеров, архитекторов, а также художников, скульпторов, чертежников, писарей, бухгалтеров и писцов французы отвели новую улицу квартала ан-Насирийа и [лучшие] ее здания, подобные дому Касим-бея, амир ал-хаджжа, известного [под именем] Абу Йусуф 222, старый и новый дома Хасана Кашифа Черкеса. На постройку и украшение этого дома Хасан Кашиф потратил большие средства, добытые им при помощи угнетения народа. Когда побелка и меблировка дома были закончены, произошли описанные выше события. Хасан Кашиф бежал с другими мамлюками и бросил свой дом.

В этом доме французы основали библиотеку с большим количеством книг. Они назначили хранителей и смотрителей, в обязанности которых входило стеречь книги и выдавать их читателям. Посетители библиотеки могут смотреть любые книги, какие пожелают. Читатели собираются в библиотеке каждый день за два часа до полудня и рассаживаются на стульях, расставленных вокруг широких прямоугольных столов в большом зале, расположенном напротив помещения, где хранятся книги, и просят принести им те книги, которые они хотят просмотреть. Хранитель приносит их. Все читатели (даже простые солдаты) внимательно перелистывают их, просматривают и делают выписки. [122]

Если в библиотеку приходит кто-либо из мусульман, желающих на "ее взглянуть, ему разрешают занять самое лучшее место, встречают его приветливо, с улыбкой, выражают радость по поводу его прихода, особенно если обнаружат в нем способности к наукам, знания и любознательность. Французы в этом случае проявляют любезность и дружелюбие и приносят ему различные печатные книги с разнообразными иллюстрациями, на которых изображены земля с расположенными на ее поверхности странами, животные, птицы и растения. Там имеются также книги по древней истории и по истории отдельных народов, книги, содержащие рассказы об апостолах с изображением их и сотворенных ими чудес, а также рассказы о событиях из жизни этих народов. Все это достойно изумления.

Я был в этой библиотеке много раз. Там мне показали, среди многого другого, большую книгу, посвященную жизнеописанию пророка, — да благословит его Аллах и приветствует 223. Художники нарисовали его благородный облик, как то позволили их знания и усердие. Пророк был изображен там стоящим во весь рост и с благоговением взирающим на небо. В правой руке он держал меч, а в левой — книгу. Вокруг стояли с мечами в руках его сподвижники, — да благословит их Аллах. На других страницах были изображены четыре праведных халифа 224, вознесение Мухаммада на небо и Бурак 225, на котором Мухаммад, — да благословит его Аллах и приветствует, — совершил путешествие на скалу Иерусалимского храма, а также Иерусалимский храм, священные земли Мекки и Медины, изображения великих имамов и других халифов и султанов.

В библиотеке имелся также вид Стамбула с его великими мечетями, такими, как мечеть Ая-София и мечеть султана Мухаммада 226. Здесь же была изображена церемония празднования дня рождения пророка и толпы жителей, присутствовавших при этой церемонии. Мечеть султана Сулаймана 227 была изображена в момент пятничной молитвы, а мечеть Абу Аййуба ал-Ансари 228 — во время заупокойной молитвы.

В этих книгах были также изображения других городов, морей и побережий, пирамид, древних памятников Верхнего [123] Египта со скульптурными украшениями и картинами, а также изображения животных, птиц, растений и трав разных стран.

Я видел там книги по медицине, анатомии, инженерному делу, механике и много книг по исламу, переведенных на французский язык. Я видел также Китаб аш-шифа' кади 'Ийада 229, которую французы называют Шифа шариф, и поэму ал-Бурда ал-Бусири 230. Французы сохранили все ее бейты 231 и перевели ее на свой язык. Я убедился, что некоторые из них помнят наизусть суры Корана. Словом, у них большие знания в науках, главным образом в области математики и филологии. Они делают большие усилия в изучении языка и логики и тратят на это дни и ночи. У них имеются редкие книги по грамматике /35/ и этимологии различных языков, что позволяет им в кратчайший срок делать переводы с других языков на свой язык.

У Тота, астронома 232, и его учеников в специальном месте хранятся совершенные европейские астрономические инструменты большой точности, великолепные телескопы изумительной конструкции и очень дорогие, изготовленные из желтой меди и позолоченные. Эти приборы закреплены хорошо пригнанными винтами. Каждый прибор состоит из нескольких частей, соединенных друг с другом скрепами и тонкими винтами. Когда прибор собран, он становится большим и занимает много места. В нем имеются подзорные трубы, через которые можно видеть наблюдаемый предмет. Если разобрать такой прибор, то окажется, что он помещается в небольшом ящике.

При помощи телескопов можно наблюдать за звездами, определять расстояния до них, их размеры и высоту, взаиморасположение и противостояния.

Там находятся также очень ценные песочные и другие разнообразные часы, указывающие секунды с удивительной точностью, и другие приборы.

Французы выделили для одной из своих групп дом Ибрахима Катходы ас-Саннари. Это были художники разных специальностей. Среди них был художник Араго 233, который очень искусно рисует портреты: изображение человека так рельефно [124] выделяется на чистом фоне, что смотрящему на него кажется, будто он вот-вот заговорит.

Араго рисовал портреты шейхов и других знатных лиц, каждого в отдельной рамке. Эти портреты вывешивались в залах заседаний верховного главнокомандующего и в других местах.

Некоторые художники рисовали животных и насекомых, другие — рыб и морских животных различных пород и названий. Когда они находили необычное животное или рыбу, каких нельзя встретить в их стране, они клали их в особую жидкость, чтобы форма и состояние их не изменялись, а тело их сохранялось и не разлагалось, даже если бы оно находилось в таком положении длительное время.

Особое помещение было выделено также для инженеров и специалистов по точной механике. Поблизости, в доме Зу-л-Факара Катходы, разместился врач Руа 234. Свои инструменты, порошки и ступки он расположил в отдельном углу. Для него были сооружены печи, очаги, большие котлы и сосуды для перегонки воды, изготовления мазей и получения солей. Ему построили на первом и втором этажах две лаборатории с полками, на которых стояли сосуды, наполненные составами, лекарственными смесями и бутылками различных видов. В этих лабораториях находились также и другие врачи и хирурги.

В доме Хасана Кашифа Черкеса было отведено также место для ученых, врачей и химиков. В этом доме соорудили симметрично расположенные печи, установили различные удивительной формы приборы для фильтрования, выпаривания, получения вытяжек и эссенций, дистилляции, добывания солей из пепла, полученного из трав и растений, для извлечения воды, удаления жидкости из раствора и приготовления растворов. Внутри помещения на полках вдоль стен были расставлены бутылки и стеклянная посуда различной формы и вида с разнообразными экстрактами.

Но больше всего меня поразило, когда один из помощников взял бутылку, содержавшую какой-то раствор. Часть этого раствора он перелил в стакан. Затем он вылил в него часть [125] содержимого другой бутылки. Вода поднялась кверху, и из смеси стал выделяться цветной дым. Затем дым исчез, то, что находилось в стакане, высохло, и содержимое его превратилось в твердый камень желтого цвета, который выпал из перевернутого стакана. Мы брали этот камень в руки и рассматривали его. Затем то же самое было сделано с другой жидкостью, из которой получился синий камень. Из третьей жидкости получился камень красный, как рубин.

После этого помощник взял немного белого порошка, положил его на наковальню и слегка ударил по нему молотком. Раздался ужасный звук, похожий на звук выстрела из карабина. Мы испугались, а присутствовавшие французы, глядя на нас, рассмеялись.

Производящий опыты снова взял пустую бутылку удлиненной формы длиной в пядь с узким горлышком, и погрузил ее в чистую воду, находившуюся в деревянной ванночке, покрытой изнутри свинцовыми пластинками. После этого он погрузил в воду другой сосуд иной формы. Он опустил оба сосуда в воду, а затем поднял их таким образом, что в одном из них задержался воздух. В это время другой помощник принес зажженный фитиль, и, когда первый высунул горлышко бутылки из воды, он немедленно приблизил к нему пламя. Воздух, находившийся в бутылке, вышел, и раздался оглушительный взрыв.

/36/ Кроме этого, французы показали множество опытов и научных экспериментов, основанных на соединении различных элементов и соприкосновении различных пород.

Нам показали вращающийся ролик, на который была насажена бутылка. При соприкосновении вращающейся бутылки с каким-то твердым предметом из нее вылетали искры и раздавался какой-то звук и потрескивание. Если кто-либо дотрагивался до той части машины, на которой был закреплен ролик, или хотя бы до конца прикрепленной к ней тончайшей проволоки, касаясь в то же время другой рукой конца вращающейся бутылки или ближайшей части машины, он сразу же чувствовал сильное сотрясение, дрожь во всем теле, треск в костях плеча и [126] рук. То же самое происходило с каждым, кто дотрагивался до того, кто касался бутылки, или какой-либо части его одежды, или какого-либо предмета, соприкасающегося с ним. То же самое произошло бы от прикосновения тысячи человек или даже более того.

Были показаны и другие опыты, вызывающие столь же удивительные результаты, которые умы, подобные нашим, не могут ни понять, ни объяснить.

Отдельное помещение было предоставлено также столярам, изготовлявшим орудия, деревянные изделия, ветряные мельницы, повозки и все, что необходимо французам в их работе, строительстве и для их ремесленников.

Другое помещение было отведено для кузнецов. В нем были построены большие печи с огромными кузнечными мехами, которые непрерывно гонят в печь воздух в большом количестве и которые приводит в движение рабочий легким движением сверху вниз. Были сооружены наковальни, большие молоты для изготовления железных изделий, машины и огромные токарные станки для вытачивания больших железных винтов. На них имеются тяжелые колеса, которые крутит рабочий для мастера, обтачивающего железное изделие грубым крепким резцом. Над рабочим местом подвешена маленькая баночка с отверстием, наполненная водой, которая сочится на обтачиваемый предмет для охлаждения его, так как он от трения нагревается.

В самой верхней части этого помещения расположились механики, изготовляющие изделия, требующие большой точности, например циркули, часы, точные геометрические приборы и другие инструменты.

Месяц раджаб 235 1213 года начался в воскресенье (9.XII.1798).

3 раджаба (11.XII.1798) был казнен один военный. Говорили, что это Мустафа Кашиф из отряда Хусайн-бея, известного под именем Шифт 236. Он бежал с другими беглецами, а затем без разрешения вернулся и скрывался в течение нескольких дней в доме шейха Сулаймана ал-Файйуми, который передал [127] его Мустафе Ага — начальнику полицейских отрядов, чтобы тот дал ему охранное свидетельство. Последний сообщил французам об этом деле и настроил их против Мустафы Кашифа. Французы приказали Мустафе Ага казнить Мустафу Кашифа. Последнему отрубили голову и пронесли ее по городу с криком: "Такова будет судьба тех, кто прибудет в Каир без разрешения французов".

В четверг прибыл французский офицер, командовавший французскими войсками в районе Калйуба 237. Его сопровождал Сулайман аш-Шавариби — шейх этого района и его правитель. Сразу же после прибытия в Каир шейх был заключен в крепость. Говорили, что французы случайно нашли письмо, отправленное им во время прошлого восстания в Сирийакус, в котором он побуждал жителей этого района к мятежу и приказывал им выступить, как только они увидят поражение французов. Вместе с Сулайманом аш-Шавариби французы заключили в крепость четырех мамлюков.

В тот же день французы распорядились ежедневно в полдень трубить в рожок, так как у них это время считается началом дня.

Во вторник, 10 раджаба (18.XII.1798), было объявлено на улицах о том, что желающие приобрести лошадей или ослов могут прийти в пятницу, 13 раджаба, в Булак и купить у французов то, что им нравится. Французы отпечатали по этому поводу объявления и расклеили их на улицах и в переулках. Вот их текст:

"Доводится до сведения всех жителей Египта, что в пятницу, 13 раджаба, в 2 часа в Булаке французские власти будут продавать лошадей. Каждый, кто пожелает их купить, может это сделать".

В понедельник, 16 раджаба (24. XII.1798), верховный главнокомандующий Бонапарт отправился в Суэц. Он взял с собой сейида Ахмада ал-Махруки, Ибрахима-эфенди — чиновника внутренних таможен — и других чиновников, инженеров и художников, Джурджиса ал-Джаухари, Антуна Абу Такийа 238 и других лиц. /37/ Его сопровождало множество конных и пеших [128] солдат с обозом, в котором были пушки, повозки, паланкины и верблюды для перевозки провианта, воды и амуниции.

В тот же день французы приказали организовать диван по-новому. В него было назначено шестьдесят человек, четырнадцать из коих образовали особый, или постоянный, диван, который заседал постоянно. Остальные должны были собираться лишь в случае необходимости.

В число четырнадцати членов постоянного дивана вошли шейхи — аш-Шаркави, ал-Махди, ае-Сави, ал-Бакри и ал-Файйуми; купцы — ал-Махруки и Ахмад Мухаррам; христиане — копт Лутфаллах ал-Мисри и сирийцы Йусуф Фарахат и Ми-ха'ил Кахил, [Из европейцев — ] англичанин Раваха 239 и французы Бодини и Муса Кафф 240. В состав дивана 241 вошли также французские комиссары 242 и переводчики. Что касается главного дивана, то большинство его членов состояло из шейхов ремесленных цехов.

В связи с созданием дивана французы написали большой указ и, отпечатав его в большом количестве экземпляров, разослали знатным лицам и по своему обычаю расклеили на улицах. Лицам, назначенным в диван, они вместе с вводной частью указа разослали бумаги с их именами, вроде удостоверений. Я пишу об этом указе так подробно, желая показать, что он был рассчитан на то, чтобы ввести в заблуждение жителей и обмануть знатных людей при помощи различных хитростей, которые видны не только изощренному уму, но и простому взгляду.

Этот документ написан от имени верховного главнокомандующего французской армией Бонапарта. Вот его текст: "Во имя бога милостивого и милосердного! От имени главнокомандующего французской армией мы обращаемся ко всем жителям Египта, к простым и знатным людям.

Мы доводим до вашего сведения, что некоторые потерявшие разум люди, невежественные и не отдающие себе отчета, к каким это приведет последствиям, посеяли смуту и беспорядки среди жителей Каира, но бог покарал их за их действия и дурные намерения. Создатель всевышний и славный повелел мне [129] быть снисходительным и милосердным к его рабам. Я выполнил его волю и оказал вам милосердие и простил вас. Однако я испытывал гнев и сильное огорчение из-за того, что вы подняли восстание, и поэтому два месяца тому назад я уничтожил диван, учрежденный мною для поддержания порядка в вашей стране и устройства ваших дел. В настоящее время мы намереваемся восстановить существовавший ранее диван, так как ваше достойное поведение и хорошее отношение к нам в упомянутый период заставили нас забыть совершенные ранее злодеями и мятежниками преступления.

Улемы, тарифы, сообщите вашему народу и всему населению, что те жители, которые по заблуждению и недомыслию будут враждебно относиться ко мне и ссориться со мной, не найдут убежища и не укроются от меня на этом свете, и если они будут противодействовать воле бога всевышнего и славного, то не спасутся и от карающей десницы божьей. Всякий разумный человек знает, что мы не делаем ничего, что не совпадало бы с волей бога всевышнего и славного, с желаниями и предписаниями его. Кто сомневается в этом — неразумен и слеп.

Сообщите также вашему народу, что бог еще до создания мира предначертал гибель врагам ислама и уничтожение всех крестов от моих рук. Еще до создания мира предопределил он, что я приду с запада на египетскую землю, чтобы, погубив тех, кто установил на ней гнет тирании, выполнить его волю. Разумный человек не сомневается в том, что все это делается по воле бога и так, как он хотел и предопределил.

Сообщите также вашему народу, что во многих стихах великого Корана говорится о том, что произошло, а другие стихи предвещают дела, которые произойдут в будущем, а ведь слова бога в его книге правдивы и истинны и всегда сбываются. Если вы это твердо знаете и стихи эти глубоко запечатлены в вашей памяти, то пусть весь ваш народ станет вновь благонамеренным и чистосердечным.

Если среди вас есть такие, которые воздерживаются от искушения и не проявляют ко мне враждебности только из страха перед моим оружием и перед силой моей власти, не понимая, что [130] богу известно все сокровенное и что он видит вероломных людей и читает в глубине их душ, то тем самым они противодействуют заповедям бога. Пусть будут прокляты лицемеры, и да покарает их бог, которому ведомо все скрытое и затаенное. Знайте также, что я могу открыть то, что /38/ таится в сердце каждого из вас, потому что, как только я взгляну на человека, я проникаю в его душу и познаю то, что в ней сокрыто, хотя бы я ни словом не обменялся с ним. Однако придет время, настанет день — и вы убедитесь воочию, что все сделанное и учрежденное мною есть предначертания бога, которые неминуемо осуществляются.

Как ни старайся человек — он не может уйти от своей судьбы или воспрепятствовать исполнению предначертаний божьих, которые всевышний осуществляет моими руками. Хвала и честь тем, кто, поспешив объединиться со мной, проявит усердие вместе с благонамеренностью и чистосердечием души. Салам".

Для членов дивана было установлено ежемесячное жалованье, которое выплачивал им французский казначей за их труды во имя всеобщего блага, а также за то, что они поддерживали порядок в отношениях между французами и мусульманами.

18 раджаба (26.XII.1798) французы объехали мельницы, отобрали на каждой из них по лошади и увели их.

24 раджаба (1.I.1799) сейид ал-Махруки и чиновник внутренних таможен вернулись из Суэца. Когда верховный главнокомандующий отправился в Бильбейс, они попросили у него разрешение на отъезд в Каир. Бонапарт разрешил им уехать и послал для их сопровождения пятьдесят солдат.

По возвращении в Каир они рассказали, что жители Суэца, получив сообщение о приближении французов, бежали из города. Некоторые из них отправились в ат-Тур 243, а некоторые уехали в пустыню к бедуинам. Французские солдаты разграбили все, что нашли в городе: кофе, товары различных сортов, домашнюю утварь. Они разрушили дома, разломали склады лесоматериалов и чаны с водой.

Бонапарт отстал от солдат и прибыл в Суэц позднее. [131] Прибывшие с ним купцы рассказали ему о происшедшем и пожаловались ему на поведение солдат. Бонапарт приказал солдатам частично возвратить награбленное и обещал купцам либо вернуть остальное, либо оплатить стоимость пропажи по возвращении в Каир. Он приказал также составить опись похищенного имущества.

В это время в Суэц прибыло два корабля с кофе и другими товарами. Один из них затонул. Группа французов спустилась в шлюпки, подплыла к затонувшему судну и вытащила его при помощи приспособлений, которые они изготовили на основании законов механики.

Во время своего пребывания в Суэце верховный главнокомандующий день и ночь ездил верхом, осматривая окрестности.: район морского побережья и суши. Из провизии он взял с собой в поездку только три жареные курицы, завернутые в бумагу. С ним не было ни поваров, ни слуг, он не возил с собой ни постели, ни палатки. Каждый солдат его отряда вез на конце штыка большой каравай хлеба, а пил из легкой оловянной фляжки, подвешенной на шее.

В субботу из Бильбейса прибыло несколько французских солдат. Они привели в Каир около тридцати связанных веревками бедуинов и их детей — мальчиков и девочек. Впереди шли барабанщики. Французы- привели с собой также несколько верблюдов и доставили три вьюка, которые были отобраны бедуинами у возвращавшихся из хаджа купцов.

В ночь на понедельник, последний день раджаба, в Каир из Бильбейса возвратился верховный главнокомандующий. Он привез с собой в качестве заложников несколько бедуинов, 'Абд ар-Рахмана Абаза, брата Сулаймана Абаза — шейха племени ал-'Айайида — и других лиц. Французы напали на деревни Абу За'бал и ал-Мунайр 244, забрали скот у жителей и пригнали его в Каир. За ним следовали владельцы — мужчины, женщины и маленькие дети.

В тот же день были казнены шейх бедуинов Сулайман аш-Шавариби, шейх Калйуба и с ними еще трое мужчин. Говорили, что это бедуины из провинции аш-Шаркийа. Их вывели из [132] крепости на площадь ар-Румайла и передали в руки Ага. После этого им отрубили головы. Останки аш-Шавариби положили в гроб, привезли в город Калйуб, чтобы похоронить там рядом с его предками.

Так закончился этот месяц, богатый большими и малыми событиями, из которых можно упомянуть еще следующее.

В ночь на 27 раджаба (4.I.1799) французы пришли к дому шейха Мухаммада ибн ал-Джаухари 245, находящемуся в ал-Азбакийе около Баб ал-Хава', выставили окно, выходящее на пруд, залезли в дом и поднялись на верхний этаж. Там находились три служанки, девочка — дочь одной из них — и привратник /39/ дома. Владельца дома с его гаремом там не было, так как он переехал в другой дом, когда большая часть французской армии разместилась в ал-Азбакийе. Женщины проснулись и стали кричать. Французы стали их бить и убили одну из них. Девочка испугалась и спряталась. Французы учинили в доме бесчинство, забрали имущество и ценности и ушли. Привратник также проснулся и, испугавшись их, спрятался.

Когда настало утро, стало известно об этом происшествии. В это время верховный главнокомандующий был в отъезде, и никто ни словом не обмолвился о случившемся. Когда верховный главнокомандующий вернулся из поездки, шейхи дивана отправились к нему и рассказали о том, что произошло. Услышав об этом, Бонапарт пришел в ярость, осудил сделавшего это и, сказав, что этот поступок позорит его самого, настоятельно потребовал разыскать виновного и приказал его казнить.

В это время усилились несправедливости и притеснения со стороны полицейских надзирателей. Они стали очень строго следить за тем, чтобы жители зажигали лампы в переулках. Эти надзиратели были из числа местных жителей. Если во время ночного обхода оказывалось, что вследствие ветра или из-за отсутствия масла лампа потухла, они заколачивали гвоздями двери лавки или дома, на котором она висела, и не вытаскивали' гвоздей до тех пор, пока владелец не выплачивал назначенную ими сумму денег. Часто они намеренно разбивали лампы, чтобы получить деньги. [133]

Однажды ночью дождь потушил несколько ламп на улице Амир ал-джуйуш 246, так как они были под колпаком из бумаги и пальмовых веток. Бумага намокла, вода протекла и потушила огонь. Полицейские надзиратели забили двери лавок по всей улице. На следующее утро жители заплатили за это штраф. То же самое произошло во многих других улицах, переулках и тупиках, так что в этот день надзиратели собрали большую сумму денег. В результате жители только и делали, что следили за своими лампами, посвящая этому много времени, особенно в долгие зимние ночи.

Месяц ша'бан ал-му'аззам 247 1213 года начался во вторник (8.I.1799).

В этот день были казнены три француза. Их расстреляли на площади около крепости. Ходили разговоры, что они принимали участие в ограблении дома.

В тот же день один путешественник привез известие о том, что Мурад-бей и его спутники поднялись в Верхний Египет и прибыли в 'Акабат ал-Хава 248, и что всякий раз, как к ним приближалась французская армия, мамлюки передвигались все дальше в Верхний Египет — столь велик был внушенный им французами страх, — и что до сих пор между противниками не произошло ни одной встречи и ни одного сражения.

В тот же день в Каир прибыл караван с кофе, доставленным в Суэц на корабле. Для охраны от разбойников его сопровождал французский отряд.

В воскресенье, 6 ша'бана (13.I.1799), французский капитан, проживавший в мечети ал-Хусайни, объявил жителям этого квартала и кварталов, расположенных по соседству с ним, чтобы они открыли лавки и рынки на время церемонии празднования дня рождения Хусайна. Он строго настаивал на этом и грозил заколотить лавки и наложить в виде наказания штраф в размере десяти французских реалов на тех владельцев, которые нарушат этот приказ.

Вот каково происхождение этого праздника. Некий сейид Бадави ибн Фатих был основателем и управляющим вакфа мечети ал-Хусайни. Он заболел французской болезнью и дал обет [134] учредить этот праздник, если бог всевышний поможет ему излечиться. Через некоторое время, частично выздоровев, он устроил этот праздник: зажег в мечети и под ее сводом светильники и свечи, нанял чтецов читать Коран днем и молитвы Дала ил ал-хайрат ал-Джазули 249 — ночью.

Позднее количество лиц, соблюдавших этот праздник, увеличилось. К ним присоединилось много еретиков, таких, как дервиши — последователи ал-'Афифи, ас-Саммана, ал-'Араби и ал-'Иса 250. Одни из них становились в круг и поминали бога, искажая имя его. При этом они заставляли исполнителей духовных песен петь касыды и оды. Некоторые читали стихи из ал-Бурды с прославлением Мухаммада из сочинений ал-Бусири, другие, сидевшие напротив, вторили им, вознося молитвы пророку, — да благословит его Аллах и приветствует.

Дервишами ал-'Иса именуются магрибинцы с примкнувшими к ним по собственному желанию лицами, принадлежащие к секте магрибинского шейха по имени Сиди Мухаммад ибн 'Иса. Они обычно садятся в два ряда друг напротив друга и читают наизусть молитвы на своем языке, коверкая слова и напевая по своему обычаю. В руках они держат барабаны и тамбурины и громко бьют в них в такт пению, /40/ при этом постепенно повышая голос.

Напротив тех, кто бьет в барабаны, располагается, тесно прижавшись плечом к плечу, другая группа, так что никто не выходит из рядов. Они поднимаются и опускаются, поворачиваются, топают ногами и делают резкие движения с такой все увеличивающейся силой, какая свойственна лишь очень сильному человеку. Все эти движения производятся в такт ударов в тамбурины. Мечеть наполняется страшным шумом и криками этих людей, а также [присутствующих там] дервишей, при этом у каждого из них свои особые приемы и манеры.

К сборищу присоединяется также простой люд, собирающийся в мечети, чтобы поговорить между собой. Шум, разговоры и смех усиливаются. Собравшиеся следуют за красивыми мальчиками, пришедшими, чтобы поразвлечься, и обольщают их. Народ бросает в мечети шелуху арбузных семечек, орехи и [135] остатки пищи. В толпе ходят продавцы провизии и разносчики воды. В мечети скапливаются нечистоты и мусор, в результате она начинает походить на грязный рынок. Но тут ничего не поделаешь, на все воля бога всевышнего.

Еще более ухудшалось положение с приходом дервишей из расположенных в отдалении и поблизости кварталов. В руках они держали горящие светильники, факелы, барабаны, дудки и большие фонари, которые носят обычно мужчины. Они произносили какие-то бессвязные слова, полагая, что это слова из молитвы и зикра 251, за которые они будут вознаграждены. Тем, кто порицал их или противодействовал им, они приписывали отход от религии и обвиняли их в ереси и неверии. Большинство их состояло из простонародья, людей низших профессий, не имеющих на ужин куска хлеба. Каждый из них прилагал все усилия, чтобы собрать деньги: продавал свое имущество, занимал в долг, — и тратил их на масло для светильников и расходовал на барабанщиков и дудочников. Вокруг каждого такого дервиша собирались подобные ему подонки общества, и они проводили ночи бодрствуя, а по утрам испытывали головокружение и вялость. При этом они считали, что служат богу и возносят молитвы.

Этот праздник отмечался в течение десяти лет, но дары этих людей ничего им не приносили, кроме болезней и горестей. Смотрители гробницы вытягивали у глупых людей сколько хотели свечей и денег. Они хитро пользовались этим, чтобы вымогать деньги.

После того как в Египте произошли описываемые события, жители перестали отмечать этот праздник и предали его забвению, как и многие другие обычаи. Потом вспыхнул мятеж, и французский офицер, назначенный управлять этим районом, поселился в квартале мечети ал-Хусайни. Это был человек обходительный и хорошо воспитанный, он выказывал мусульманам симпатию и ласково обращался с ними.

Этот офицер начал посещать дома соседей и принимал прошения о заступничестве. Он с уважением относился к улемам, оказывал им почет, хорошо принимал их. В отличие от [136] французов, живущих в других кварталах, он перестал выставлять часовых с оружием и не позволял притеснять жителей полицейским, которые делали это различными способами, например штрафуя за потухшие лампы. Жители квартала успокоились, начали ходить по утрам на молитву в мечеть, в то время как раньше, после того как в квартале разместились французские солдаты, жители боялись их и выходили из дому только днем. Но теперь, когда обитатели квартала привыкли к этому офицеру и узнали его характер, они вернулись к своим старым привычкам и, ничего не опасаясь, выходили на улицу даже ночью.

Переводчик этого офицера вел себя таким же образом. Это был уважаемый человек из Алеппо 252, попавший в плен на Мальту. Французы освободили его вместе с другими военнопленными и привезли с собой в Египет. Когда офицер был назначен в этот квартал, переводчиком здесь был еврей. Несколько знатных жителей квартала для успокоения жителей прибегли к хитрости и добились назначения упомянутого благородного человека. Новый переводчик открыл кофейню в квартале около дома своего начальника. Там жители собирались посидеть и провести часть вечера.

Офицер приказал жителям держать лавки открытыми до ночи, что соответствовало их древнему обычаю. Жители радовались сборищам, развлечениям и увеселениям, которые происходили теперь во всем квартале, так как это соответствовало нраву простого народа, в большинстве своем от природы склонного к распущенности и легкомыслию. Таковы по характеру и французы.

Жители стали /41/ собираться у переводчика для вечерней беседы, развлечений и шуток. Сюда приходил также французский офицер с женой — уроженкой Египта, распутной женщиной. В один из таких вечеров разговор зашел об этом ежегодном празднике и о народных сборищах и гуляньях, которые происходили обычно в праздничные ночи. Собравшиеся рекомендовали офицеру возобновить этот обычай. Он согласился и приказал, объявив об этом, открыть лавки и зажечь светильники. Во всем этом он принял самое деятельное участие. [137]

В среду французы расклеили листовки, в которых сообщалось о предстоящем запуске на площади ал-Азбакийа воздушного шара, подобного тому, о котором говорилось ранее и который оказался негодным. В полдень жители собрались, и шар был запущен. Он поднялся вверх, полетел в сторону холмов ал-Баркийи и там упал. Если бы помог ветер и шар скрылся из виду, хитрость бы удалась, и французы могли бы говорить, что он улетел в далекую страну, как они утверждали раньше.

В тот же день господин Магалон отправился в Верхний Египет в качестве правителя Джирджи для того, чтобы принять управление областью, конфисковать владения мамлюков и собрать налоги, не уплаченные в срок туркам.

В тот же день отправился караван с большим количеством носильщиков, скота и грузов. В караване были европейские женщины. Говорили, что они отправляются в ат-Тур. Карааан сопровождали французские солдаты.

В четверг, 10 ша'бана (17.I.1799), отряд французских солдат прибыл к торговому двору Зу-л-Факара, расположенному в квартале ал-Джамалийи. Французы открыли склады, принадлежавшие катходе 'Али-паше ат-Тарабулуси, забрали находившееся там имущество и опечатали несколько складов и этажей этого торгового двора, склады нового торгового двора и помещения с товарами приезжих лиц, беглецов и военных моряков и конфисковали то, что в них находилось.

Французы арестовали группу турок и торговцев-моряков и посадили их в крепость. Они начали разыскивать тех из них, кто остался в Каире и Булаке, особенно картолийцев 253, служивших ранее в армии Мурад-бея. Они арестовали многих турецких христиан и военных моряков, которые раньше служили Мурад-бею и часть которых находилась в это время в Каире, и, включив их во французское войско, одели в свою форму и выдали им оружие. С тех пор те начали служить французам.

В тот же день непрерывно поступали известия о том, что Али-паша и Насух-паша в конце месяца раджаба отделились от Мурад-бея и в сопровождении отряда Ибрахим-бея, объехав горы 254, отправились на верблюдах в Сирию. [138]

В тот же день было объявлено об отмене распоряжения, касающегося вывешивания в "очное время ламп над домами и лавками. Вместо них в середине улицы на расстоянии тридцати локтей друг от друга должны были зажигаться уличные фонари из четырех светильников каждый. Расходы по их содержанию предстояло нести только состоятельным людям, а полицейским запрещалось вмешиваться в это дело. Бедняки были очень обрадованы этим сообщением: кончились их мытарства.

В тот же день было объявлено, что жители, которые желают подать жалобу или предъявить иск по делу, находящемуся в ведении шариата, должны обращаться к улемам или кади.

В тот же день отряд французских солдат выступил из Каира, напал на бедуинское племя ал-Кавамил и вернулся с награбленной добычей: овцами, козами, курами, гусями, верблюдами и т. д.

В тот же день прибыл человек из Газы и привез шейху Халилу ал-Бакри письмо, в котором содержалась просьба, чтобы последний походатайствовал за госпожу Фатиму 255, жену Мурад-бея, за дочь покойного Мухаммада-эфенди ал-Бакри, ее мужа эмира Зу-л-Факара и всех его хушдашей и добился для них "амана".

Халил ал-Бакри показал письмо верховному главнокомандующему и ходатайствовал за них. Бонапарт разрешил им вернуться, обещал им полную безопасность и приказал отправить им деньги на дорожные расходы. Но все это было с их стороны одной только хитростью, задуманной с тем, чтобы добиться присылки необходимых им денег.

Посланец сообщил также, что 'Абдаллах-паша ибн ал-'Азм находится в Газе, а Ибрахим-бей и его свита — за пределами города. Они пребывают там в весьма стесненном положении. Их ограничивают в передвижении и запрещают им въезд в город.

В тот же день несколько французских солдат отправились в Катийа и начали спешно возводить там постройки. Ходили слухи, что верховный главнокомандующий собирается выступить в Сирию и совершить на нее нападение. [139]

В ночь на воскресенье, 13 ша'бана (20.I.1799), солнце вошло в созвездие Водолея. Таким образом начался первый месяц французского года. В эту ночь французы устраивали фейерверк, как они это всегда делают, когда солнце переходит из одного созвездия в другое.

В понедельник, 14 ша'бана (21.I.1799) мухтасиб 256 объявил, что цена баранины устанавливается в размере семи пара за ратл вместо восьми пара, /42/ а говядины — пяти пара за ратл вместо шести пара.

В тот же день отряд французских солдат выступил из Каира. Французы напали на бедуинское племя ал-'Айайида в районе ал-Ханаки, ограбили его и часть бедуинов перебили. Они нашли у бедуинов похищенные вещи, а также имущество и оружие, ранее принадлежавшие французской армии. Все это они также забрали. Некоторых мужчин и женщин из этого племени французы привели с собой в Каир и заключили в крепость. В тот же день несколько французских солдат отправились для розыска бедуинов в Санафир, Аджхур ал-Вард, Каранфил, Кафр Мансур 257 и в другие деревни. Французы нашли там и конфисковали принадлежащих бедуинам домашних животных и другое имущество. Тех, кто противился им, они избили и ограбили. Они забрали верблюдов и скот также и у тех, кто не оказывал им никакого сопротивления, а затем вернулись со всем награбленным добром в Каир и распродали его за бесценок: корова продавалась за два или три реала, овца с ягненком — за реал. Большую часть скота купили христиане-копты.

В субботу французы казнили в крепости около девяноста человек. В большинстве своем это были беглые мамлюки, которых разыскали зловредный Ага (Т. е. начальник полиции Мустафа Ага), Бартелеми и полицейские ъ домах, где они скрывались.

В тот же день французы арестовали пятерых евреев и двух женщин. Все они были брошены в Нил.

В тот же день было объявлено о том, что каждый, купивший какие-либо награбленные бедуинами и отнятые у них [140] французскими солдатами вещи, должен принести их к дому верховного главнокомандующего.

В тот же день усилилось движение в связи с подготовкой к отправке французских войск в Сирию. Французы забрали и подготовили к походу некоторое количество дромадеров 258 и верблюдов, принадлежавших бедуинскому племени ат-Тарабин, для перевозки на них боеприпасов, муки, фуража и сухарей. Они потребовали, чтобы жители доставили им большое количество ослов и мулов, затем вызвали шейха погонщиков ослов и приказали ему собрать животных. Погонщики караванов также получили приказ собрать мулов.

Жители боялись за своих ослов, поэтому многие владельцы ослов спрятались. Водовозы, развозившие воду в мехах на ослах и верблюдах, и продавцы клевера воздерживались от выезда. В результате этого жители испытали некоторые затруднения.

В понедельник, 21 ша'бана (28.I.1799), французы написали листовки и расклеили их по своему обыкновению она улицах. Вот что в них содержалось:

"Слава Аллаху единому!

Ко всем жителям Каира от мала до велика, обращаются члены особого дивана: мудрые мусульманские улемы, командиры янычарских корпусов и крупные торговцы.

Мы доводим до сведения жителей Каира, что верховный главнокомандующий, глава французской армии, Бонапарт полностью простил всем жителям то, что скверные люди и бродяги, поднявшие восстание в городе, дурно поступили с французской армией, и помиловал всех подданных.

Бонапарт вновь основал в доме Ка'ида Ага в ал-Азбакийе особый диван, состоящий из четырнадцати человек — людей образованных и достойных доверия, избранных голосованием из шестидесяти человек, которые были выбраны в соответствия с указом.

Все это было сделано для удовлетворения нужд населения и успокоения всех жителей Египта от мала до велика, а также для того, чтобы установить наилучший порядок и управление. Все это свидетельствует о совершенстве его разума, мудром и [141] хорошем правлении, а также о большой любви к Египту и о склонности к жителям его, в первую очередь к людям простым, а уже затем к высокопоставленным. Члены дивана заседают ежедневно в упомянутом доме и защищают обиженных от обидчиков.

Верховный главнокомандующий уже наказал за непозволительное поведение тех своих солдат, которые проникли в дом шейха Мухаммада ал-Джаухари, двоих из них он казнил на площади Карамайдан 259 и многих разжаловал. Он сделал так, ибо обман не принят у французов, особенно по отношению к женщинам-вдовам. Подобные безобразные поступки способны совершить только самые подлые из них.

Французы арестовали и посадили в крепость одного христианина, сборщика налогов, так как до них дошли сведения, что он сильно притеснял жителей на таможне Старого Каира.

Так поступил верховный главнокомандующий — умелый правитель — для того, чтобы другим неповадно было чинить несправедливости. Он стремился к тому, чтобы освободить народ от всяких несправедливостей.

Он собирается также прорыть канал, который соединит реку Нил с Красным морем, чтобы уменьшить стоимость перевозки [грузов] из Египта в Хиджаз, уберечь товары от воров и разбойников и расширить торговлю с Индией, Йеменом /43/ и другими отдаленными странами.

Исполняйте ваши религиозные обязанности, занимайтесь вашими мирскими делами и оставьте всякие мысли о мятеже и злодеяниях, не слушайте дьявола и не повинуйтесь прихотям своим, а, довольствуясь тем, что предписывает бог, ведите себя благонравно, дабы избежать гибели и запоздалого раскаяния. Да ниспошлет бог равно и нам и вам свою помощь и спасение.

Всякий, у кого есть дело, требующее решения, может с открытым сердцем обратиться в диван. Тот, у кого есть дело, находящееся в ведении шариатского суда, должен обратиться к кади ал-'аскару, который постоянно находится в Каире в квартале ас-Суккарийа. Да будет вечный мир достойнейшему из посланников бога!" [142]

В тот же день французы разослали своих людей, чтобы они заверили водовозов, что никто их не тронет и не станет посягать на их ослов, и заставили их развозить воду.

В среду, 23 ша'бана (30.I.1799), ночью большое число французских солдат выступило в поход. Французский главнокомандующий Бонапарт потребовал, чтобы его сопровождали Мустафа-бей, катхода паши, занявший пост амир ал-хаджжа, кади ал-'аскар Джумкаши-заде, четверо шейхов — ал-Файйуми, ас-Сави, ал-'Ариши и ад-Давахили, несколько купцов, начальников янычарских корпусов и христиан — сирийцев и коптов.

26 ша'бана (2.II.1799) жителям объявили "аман" и приказали открывать в соответствии с обычаем рынки в ночную пору месяца рамадана.

В тот же день комендант покинул дом Ибрахим-бея ал-Вали, выходящий на Биркат ал-Фил, и поселился в доме Аййуб-бея старшего 260, выходящем окнами на Биркат ал-Азбакийа. Все его подчиненные переехали [также] в район Биркат ал-Азбакийа.

В тот же день мухтасиб Хасан Ага Мухаррам довел до сведения верховного главнокомандующего о том, что существует обычай устраивать шествия в месяц рамадан 261 при появлении луны. Бонапарт предписал ему следовать этому древнему обычаю.

Мухтасиб устроил в связи с этим пышное празднество. Он устроил в своем доме большой пир, который продолжался четыре дня, с субботы до вторника. В первый день он пригласил улемов, факихов, шейхов, начальников янычарских корпусов и т. д… во второй и третий день — купцов и высокопоставленных лиц, а в четвертый день — французов, как высших, так и низших чинов.

Во вторник он выехал верхом с более пышной, чем обычно, свитой. Впереди его ехали шейхи ремесленных цехов с барабанами и дудками. Участники шествия объехали Каир и, согласно их обычаю, проехали перед домами коменданта, амир ал-хаджжа и верховного главнокомандующего Бонапарта. Затем, после захода солнца, они вернулись к дому кади, расположенному в [143] Байна-л-Касрайн, и установили, что месяц рамадан начинается в ночь на среду. После этого Хасан Ага в сопровождении процессии двинулся от дома кади. Впереди него несли множество факелов, барабаны, дудки и литавры. Глашатаи объявляли о начале поста. За Хасаном Ага следовало несколько всадников с непокрытыми головами и с волосами, отвратительным и устрашающим образом свисающими на плечи. Таково было завершение ша'бана и всех приключившихся в этот месяц событий.

Жители Каира продолжали по обычаю совершать свои прежние еретические обряды. Они отказались было от некоторых, стыдясь и опасаясь французов. Но когда французы приучили их к себе, распустили их, начали проявлять к ним снисходительность и обходиться с ними ласково, они вновь обратились к этим обрядам. Они стали праздновать дни рождения некоторых умерших 262, так как считали это своим долгом и полагали, что это спасет их от гибели и приблизит к богу.

До того дошла беззаботность жителей Каира, что они забывали и о своем положении пленников, и о застое в торговле, и о возросших ценах на товары, а также о том, что из других стран перестали поступать сведения и прекратился ввоз товаров, что находящиеся в море английские корабли мешают ввозу и вывозу, вызывая, таким образом, рост цен на все пребывающие через Средиземное море товары.

Многие ремесленники перестали изготовлять свои изделия, которые теперь залеживались из-за отсутствия сбыта, и вынуждены были зарабатывать себе на жизнь такими малопочтенными занятиями, как торговля пирожками и жареной рыбой. Они варили в лавках различные кушанья и открыли множество кофеен. Что касается лиц, принадлежавших к низшим профессиям, в которых теперь не было потребности, то большая их часть превратилась в погонщиков ослов, в результате улицы города, особенно те, которые находились поблизости от расположения французских солдат, заполнились ослами, предназначенными для передвижения по улицам. Французы проявляли к этому большой интерес и щедро платили за перевозки. Многие из них без особой нужды проводили весь день /44/ верхом на ослах и [144] наслаждались быстрой ездой по улицам. Они собирались группами и ездили верхом на ослах, которых гнали во всю мочь. При этом они пели песни, смеялись, кричали и потешались. В этом принимали участие также погонщики ослов. Таким образом французы развлекались и тратили деньги, ходили по винным лавкам, докупали в большом количестве фрукты, чаши и всякую другую посуду.

Наш друг шейх Хасан ал-'Аттар 263 писал по этому поводу:

"У нас в Египте французы отдали свои деньги нашим погонщикам ослов и продавцам вина.

Но в Сирии их ожидает вскоре большая опасность: там они отдадут свои жизни".

Французы обычно пьют для своего удовольствия и не напиваются чрезмерно. В тех случаях, когда они переходят границы, они не покидают своего дома, так как, если кто-либо выйдет в пьяном виде на улицу и совершит какой-либо проступок, французы наказывают его за это.

В это время христиане, находящиеся на службе у французов — копты, сирийцы, греки, а также евреи из низших слоев общества стали вести себя высокомерно. Они с самодовольным видом ездили верхом и носили оружие 264, публично выступали с непристойными речами и унижали достоинство мусульман. Кроме того, они захватили много чужого имущества. "И господь твой не обидчик для рабов" (Коран, XLI, 46) и не изменяет их природы. То, что заложено в природе человека, остается в нем на всю жизнь. Некоторых мусульман соблазнили дьяволы, и они изменили своей вере, — да сохранит нас от этого Аллах. Нет силы и мощи, кроме как у бога всевышнего.

С начала месяца раджаба в Каире ходили слухи о том, что некий магрибинец по имени шейх ал-Килани (В арабском тексте он именуется иногда ал-Джилани), занимавшийся в прошлом благочестивыми делами в Мекке, Медине и ат-Та'ифе, поднял смуту среди жителей Хиджаза, как только туда достигло известие о захвате французами Египта. Люди заговорили об [145] этом событии в храме и собрались возле Ка'бы 265. Шейх ал-Килани обратился к людям с проповедью, призывая их к священной войне и убеждая встать на защиту справедливости и ислама. Он читал во дворе храма написанное им по этому поводу сочинение. Ему удалось привлечь группу людей, которые пожертвовали свои деньги и всецело посвятили себя этому делу. Около шестисот воинов собрались и отправились морем в ал-Кусайр 266. К ним присоединились жители Янбо 267 и других городов. В конце месяца было получено известие о том, что к ним примкнула группа жителей Верхнего Египта, а также турки и магрибинцы, бежавшие вместе с мамлюками после сражения при Инбаба. Мамлюки выступили вместе с ними. Между этим отрядом и французами разыгралось сражение. Но мамлюки по своему обыкновению не устояли и обратились в бегство. За ними последовали бедуины из Верхнего Египта и деревенские жители. Продолжали держаться только хиджазцы, но затем и они прекратили борьбу из-за численного превосходства противника. Все это произошло около Джирджи. Турки и мамлюки вместе с сопровождавшими их Хасан-беем ал-Джиддави и 'Осман-беем Хасаном 268 бежали в район Иена 269. Позднее между хиджазцами и французами в разных местах разыгралось еще несколько сражений, не принесших победы ни одной из сторон.

В это время французы устроили карантин на острове Булак 270. Они построили здание и задерживали там на много дней путешественников, прибывавших из различных областей Верхнего и Нижнего Египта. Так обстояли дела, а бог знает лучше.

Месяц рамадан ал-му'аззам 1213 года начался в среду (6.II.1799.)

С этого дня Бонапарт начал уделять большое внимание подготовке похода в Сирию. Французы деятельно готовились к нему. Каждый день части французской армии одна за другой покидали город. В субботу верховный главнокомандующий собрал диван, на котором присутствовали шейхи и начальники янычарских корпусов, и имел с ними беседу по поводу своего отъезда в Сирию. Он говорил о том, что французы уничтожили [146] мамлюков, бежавших в Верхний Египет, а оставшихся в живых изгнали в отдаленные места Верхнего Египта, что теперь французы отправляются в сторону Газы преследовать другую группу мамлюков, чтобы преградить им путь, установить спокойствие на дорогах и обеспечить безопасность караванам и купцам на сухопутных и морских путях. /45/ В результате этого страна расцветет и положение ее улучшится.

"Мы будем отсутствовать в течение месяца, а затем вернемся, — заявил он. — После возвращения мы установим хорошую систему управления в стране, издадим законы и так далее. Во время нашего отсутствия вы должны следить за порядком в стране и держать народ в повиновении. Пусть шейхи кварталов и улиц наблюдают за порядком, а каждый начальник пусть удерживает своих людей, чтобы избежать столкновения с находящимися в Каире солдатами".

Присутствующие обещали ему выполнить этот приказ. Как обычно, были написаны и отпечатаны такого же содержания листовки, которые было приказано расклеить вдоль дорог.

В тот же день кади, Мустафа — катхода паши — и шейхи, назначенные принимать участие в походе, выехали в ал-'Адлийу. С ними отправилось большое количество солдат. Последние везли с собой большой груз: постели, домашнюю утварь, циновки и множество паланкинов для жен и рабынь — белых, черных и эфиопок, — которых они захватили в домах мамлюкских беев. Большинство этих женщин были одеты в европейские платья.

В воскресенье, 5 рамадана (10.II.1799), верховный главнокомандующий французской армией также направился в ал-'Адлийу. Это произошло в четыре часа. В это время солнце вошло в созвездие Овна, а луна находилась в фазе Сатурна. В Каире, в крепости и в построенных им на холмах башнях, он оставил отряды солдат. Комендантом Каира он назначил Пусьельга, а генерал Дезе со своим отрядом остался в качестве главнокомандующего в Верхнем Египте. Другие французские генералы с подчиненными им воинскими частями были оставлены в египетских провинциях в качестве военных губернаторов. [147]

Бонапарт взял с собой в поход многих военачальников, советников и переводчиков, а также ремесленников — кузнецов и плотников — и военных инженеров с их начальником Абу Хашаба. Нескольких французских офицеров Бонапарт оставил в Каире, а все остальные отправились в поход. Каждый день части французской армии выступали из города.

Во вторник, 7 рамадана (12.II.1799), к коменданту были подосланы трое христиан-сирийцев, чтобы оклеветать мусульман. Сирийцы сообщили французам, что мусульмане намереваются напасть на них в четверг, 9 рамадана. Комендант послал за ал-Махди и Ага. Когда тех привели, он допросил их по этому поводу. Последние заявили ему, что донос сирийцев — ложь, не имеющая никакого основания, и что христиане стараются оклеветать мусульман из ненависти. Стали искать того, кто выдумал это сообщение, и выяснилось, что это сделали три христианина-сирийца. Их арестовали и посадили в крепость, где они оставались до четверга. Поскольку в этот день то, о чем они сообщили, не подтвердилось, они были оставлены под арестом.

Христиане-сирийцы вернулись к своему старому обычаю носить черную или синюю чалму 271 и перестали носить белую чалму и цветную с разводами кашемировую шаль. Это явилось результатом запрета, наложенного французскими властями. В начале месяца рамадана власти объявили через глашатаев о том, что в соответствии с древним обычаем христиане — жители города, проходящие по улице с мусульманами или без них, не должны публично есть и пить, курить табак или делать что-либо подобное на виду у мусульман. Таким образом французские власти стремились привлечь к себе сердца жителей.

Один из жителей — факих проезжал по улице мимо христианина, курившего табак, и обругал его. Тот также ответил ему отвратительными ругательствами. Тогда шейх спешился и ударил христианина. Собрались жители. Пришел начальник квартала и препроводил их обоих к коменданту города. Комендант спросил находившихся у него христиан об их обычае. Христиане сказали ему, что, согласно древнему обычаю, с началом [148] месяца рамадана они никогда не едят и не пьют на улице на виду у Мусульман. После этого христианина наказали палочными ударами, а шейха отпустили.

19 рамадана (24.II.1799) французы привезли в Каир Мурада Ага из свиты Сулайман-бея Ага и одного солдата. Оба они были взяты в плен в Верхнем Египте. Перед казнью обоих препроводили в крепость.

25 рамадана (2.III.1799) прибыло сообщение о том, что французы заняли крепость ал-'Ариш 272. Полицейский объехал город и объявил на улицах, что французы заняли крепость ал-'Ариш, захватили в плен несколько мамлюков и что на следующий день состоится народное гулянье с фейерверком и будет произведен артиллерийский салют, поэтому, услыхав его, жители не должны пугаться.

В воскресенье утром прибыли упомянутые мамлюки. Всего

было восемнадцать мамлюков и четыре кашифа. Они ехали вооруженные, верхом на ослах. Их сопровождало /46/ около ста французских солдат с барабаном впереди. Некоторые жители вышли, чтобы посмотреть на шествие.

Когда мамлюки прибыли в окрестности Каира, туда, где находится мечеть аз-Захири 273, Ага и Бартелеми выехали во главе своих отрядов с барабанами и флагом им навстречу. Ага и Бартелеми проводили мамлюков в ал-Азбакийу по вновь построенной дороге, ввели их в дом коменданта, забрали их оружие и выпустили их на свободу.

Мамлюки отправились по домам. Среди "их были Ахмад Кашиф, один из подчиненных 'Осман-бея ал-Ашкара, другой, Которого называли Хасан Кашиф ад-Дувайдар, и еще два кашифа — йусуф Кашиф ар-Руми и Исма'ил Кашиф, подчиненный упомянутого Ахмада Кашифа.

Они рассказали, что находились в крепости ал-'Ариш. С ними там было около тысячи магрибинских солдат и арнаутов. В начале ша'бана авангард французской армии подошел к крепости и окружил ее. Защитники крепости успешно с "ими сражались.

Через несколько дней прибыл верховный [149] главнокомандующий с основными силами и начал упорную осаду крепости. Осажденные направили из ал-'Ариша в Газу просьбу о помощи. Им послали около семисот солдат во главе с Касим-беем, начальником таможен. Но посланный в качестве подкрепления отряд не сумел пробиться к крепости, так как окружавшие ее со всех сторон французы преграждали ему дорогу, и остановился неподалеку от крепости. Ночью французские войска неожиданно напали на этот отряд. Касим-бей и часть солдат были убиты, а остальные бежали.

Осажденные держались стойко и сражались до тех пор, пока не израсходовали порох и боеприпасы. Выдержав четырнадцать дней осады, они сдались. Французы дали им "аман" и потребовали, чтобы они покинули крепость.

После того как получившие "аман" осажденные вышли из крепости, французы отправили их в Каир с распоряжением об их освобождений. Мамлюков, как мы уже говорили, привезли в Каир, забрали у них оружие, а затем освободили. Французы посещали их, выказывали им знаки уважения, обходились с ними ласково, показывали им свои мастерские и знакомили их со своими делами.

Что касается солдат, которые были вместе с кашифами в ал-'Арише, то часть из них поступила на службу к французам. Им назначили жалованье, выдавали провизию и оставили их в крепости вместе с французскими солдатами. Некоторые же на это не согласились. У этих солдат французы отобрали оружие и отпустили их на все четыре стороны. Французская же армия двинулась на Газу.

В тот же день после полудня французы устроили обещанное народное гулянье. В крепости и на площади ал-Азбакийа было произведено несколько выстрелов. Христиане выказывали радость и ликовали на улицах и в домах. Они пировали в своих домах, надев праздничную одежду и чалму, устраивали развлечения, распутничали и позволяли себе всяческие мерзости и безобразия.

В среду неожиданно скончался упомянутый Ахмад Кашиф. В тот же день вечером в город прибыл отряд французов, [150] состоявший приблизительно из двадцати пяти человек. Солдаты ехали верхом на верблюдах, головы их были покрыты белой чалмой, а на плечи был накинут белый бурнус. Они направились к дому коменданта в ал-Азбакийу. В четверг собрался диван, на котором было прочитано письмо, привезенное приехавшими "а верблюдах солдатами. Оно содержало сообщение о том, что французы заняли Газу и Хан Йунис 274, и также разные другие новости. Среди прочего в письме сообщалось, что Ибрахим-бей бежал со своими приближенными из Газы, предварительно отправив свой гарем и обоз в Джабал Наблус 275. Говорили, что у них произошла стычка с французами, в которой Ибрахим-бей потерпел поражение.

В тот же день после полудня, когда солнце опустилось на двадцать градусов, в Каир прибыл отряд французов во главе с начальником. Часть из них ехала верхом на лошадях, часть шла пешком. Некоторые были одеты в белую чалму, а на других был белый бурнус. У прибывших была сигнальная труба, в которую трубил один из солдат, и знамена, до этого принадлежавшие мусульманам — защитникам крепости ал-'Ариш. Они остановились у мечети ал-Азхар и выстроились в ряды — конники и пехотинцы — у ее ворот. Прибывшие французы вызвали шейха аш-Шаркави, вручили ему знамена и приказали вывесить их на минаретах мечети. Два разноцветных знамени они водрузили на большом минарете с двумя полумесяцами — у каждого полумесяца по знамени. Третье знамя было установлено на другом минарете. При этом /47/ французы, ликуя и радуясь, произвели несколько выстрелов из крепостных пушек.

В эту ночь был праздник разговенья 276. После захода солнца было также произведено несколько выстрелов, извещавших о начале праздника. После последней вечерней молитвы 277 полицейские обошли город и, объявив "аман", призвали жителей посетить могилы на двух кладбищах, как то полагалось по обычаю, и собраться для праздничной молитвы. При этом люди должны были надеть свою лучшую одежду.

После того как французы овладели ал-'Аришем, они составили воззвания и отправили их в Египет. Вот их содержание: [151]

"Фирман верховного главнокомандующего французской армией всем жителям Сирии.

Во имя бога милостивого, милосердного, — у него мы просим помощи! От Бонапарта, верховного главнокомандующего французской армией, господам муфтиям 278, улемам и всем жителям районов Газы, ар-Рамлы 279 и Яффы 280, — да сохранит их бог всевышний. Салам!

Мы направляем вам это послание, чтобы сообщить вам, что мы прибыли в вашу страну с целью изгнать мамлюков и солдат ал-Джаззара. На каком основании солдаты ал-Джаззара вторглись в пределы Яффы и Газы, не являвшиеся их владениями, и на каком основании ал-Джаззар иаправил своих солдат к крепости ал-'Ариш, совершив тем самым нападение на земли Египта? Несомненно, он собирался начать войну с нами. Вот почему мы пришли с ним сразиться.

Что касается вас, жители вышеупомянутых стран, то мы не собираемся нанести вам вред или причинить какой-нибудь убыток. Продолжайте спокойно оставаться в своих жилищах на родной земле и передайте тем, кто покинул свои жилища и свою родину, чтобы они вернулись к своим очагам. Тем из вас, кто нам подчинится, гарантируется полная безопасность и защита, и никто не тронет ни вас, ни ваше имущество. Мы стремимся к тому, чтобы кади выполняли свои обязанности и по-прежнему делали свое дело, — и в первую очередь это относится к вере ислама, которая внушает нам сочувствие и уважение. Пусть мусульмане посещают мечети и молятся в них, — всякое благо исходит от бога всевышнего. Он посылает победу тому, кому хочет.

Для вас не является тайной, что все заговоры, которые жители составляют против нас, терпят неудачу и не приносят им пользы, так как все то, что мы предпринимаем, мы обязательно доводим до благоприятного конца. Тех, которые выкажут нам любовь, ждет благоденствие, а тех, кто проявит по отношению к нам вероломство, — гибель.

Из всего того, что произошло, вы хорошо поняли, что мы уничтожаем врагов наших и помогаем тем, кого любим, и что [152] особенное дружелюбие, милосердие и сострадание мы проявляем к людям несчастным и бедным".

После того как французы заняли Газу, они прислали документ, содержащий описание событий. Копии с этого документа были расклеены на улицах и прочитаны в диване. Вот его текст:

"Во имя бога милостивого, милосердного! Смерть тиранам!

Мы сообщаем жителям Египта и его провинций, что на имя Дюга 281, главнокомандующего французской армией в Египте, прибыл фирман, написанный в Газе генералом Александром Бертье 282, в котором последний сообщает, что в ночь на 19 рамадана французская армия заняла позиции в Хан Йунисе, после чего на рассвете двинулась в сторону Газы. Перед полуднем французы увидели перед Газой армию мамлюков и ал-Джаззара, расположившуюся в ожидании сражения. Генерал Мюрат 283 двинулся во главе французской кавалерии и пехоты против армии мамлюков и ал-Джаззара, с тем чтобы их уничтожить, но последние разгадали его план и обратились в бегство. В происшедшей небольшой стычке два французских солдата были ранены и один убит. Количество убитых в армии, противника оказалось также незначительным.

В то время как генерал Мюрат был занят в этом сражении, генерал Клебер 284, который ранее был губернатором Александрии и жил на площади ал-Азбакийа, вступил в город Газу и без всякого сопротивления занял его. В Газе он нашел большие запасы продовольствия — сухарей и ячменя, четыреста кантаров пороха, двенадцать пушек и множество складов с большим количеством /48/ палаток, ядер, бомб и различного привезенного из Европы военного снаряжения. Вот как была занята Газа. О том, как был занят ал-'Ариш, мы вам уже ранее сообщали.

Следуйте, рабы божьи, по правильному пути. Выполняйте предписания бога, который сотворил вас. Салам. Конец".

Так закончился месяц рамадан. До получения упомянутого известия он прошел в тишине и спокойствии; французские солдаты редко показывались на улицах и выходили только в [153] исключительных случаях. В ночное время они не показывались вовсе. Открылись рынки и лавки. Люди ходили по городу и, посещая своих друзей в ночное время, как это у них принято, иногда брали с собой фонари, а иногда — нет. Они собирались и проводили время в своих домах и в кофейнях. В мечетях, горел огонь и читались молитвы таравих 285. Мусаххиры 286 совершали свой обход. Жители развлекались, слушая всякие истории и легенды, — к ним снова вернулась надежда. Снизились цены на те товары, которые не ввозились из других стран.

В этот месяц французы начали приглашать знатных лиц — шейхов и купцов — для совместной трапезы перед восходом и после захода солнца и устраивали для них угощения, обслуживая их за столом согласно принятому у мусульман порядку и обычаю. Всем этим ведали повара и слуги-мусульмане. Французы делали это, чтобы успокоить людей. Они ходили также к жителям в гости, садились за обеденный стол и ели с ними: после захода солнца, соблюдая их порядки и правила и подражая им. Французы так старались привлечь жителей на свою сторону, что этому приходится удивляться. Но бог знает лучше, что делает.

Месяц шаввал 287 1213 года начался в пятницу (8.III.1799).

В этот день утром французы произвели несколько выстрелов из пушек в честь праздника. Жители собрались для праздничной молитвы в ал-Азхаре и других мечетях. Случилось так, что имам ал-азхарской мечети забыл прочесть ал-Фатиху во время второго коленопреклонения. Собравшиеся стали его ругать, и он должен был начать всю праздничную молитву заново.

После молитвы мужчины и женщины отправились на кладбище. Какой-то бездельник из квартала, расположенного возле кладбища Баб ан-Наср, отошел в сторону и стал бегать и кричать: "О люди! На вас напали бедуины!" Все забеспокоились, женщины всполошились. Тогда бродяги и бездельники бросились в толпу, начали отнимать у женщин одежды и покрывала, срывать с мужчин чалмы и так далее. Слух этот достиг также кладбищ ал-Муджавирин, Баб ал-Вазир и Баб [154] ал-Карафа 288.

Там произошло то же, и многих женщин задавили в толпе. Все эти слухи были выдумкой разных негодяев, действовавших так в целях грабежа.

В тот же день французские военачальники объехали знатных лиц города и поздравили их с праздником. Жители встречали их также обходительно и вежливо.

В начале месяца были получены известия о том, что находившиеся в Верхнем Египте мамлюкские беи разделились. Часть их во главе с Мурад-беем отправилась к Ибрахим-бею. Другая их часть направилась в сторону Асвана 289; ал-Алфи же с группой мамлюков переправился на восточный берег Нила.

5 шаввала (12.III.1799) шейх Мухаммад ад-Давахили, больной, прибыл из ал-Курайна в сопровождении ас-Сави и ал-Файйуми, так как последние отстали от французской армии в ал-Курайне. Верховный главнокомандующий французской армией, покидая ас-Салихийу, отправил катходе паши, кади и сопровождавшим их лицам, следовавшим за армией на расстоянии одного дневного перехода, приказ прибыть в ас-Салихийу. Последние уже собирались выполнить этот приказ, когда до них дошли сведения, что на их пути расположились бедуины. Тогда они побоялись ехать в ас-Салихийу и направились в ал-'Арин 290 и обосновались там. Французские солдаты захватили их верблюдов и привязали их в том месте, где жили сами. Тогда эти три шейха забеспокоились. Опасаясь дурных последствий, они покинули своих спутников и направились в ал-Курайн. Ал-Файйуми отделился от них и присоединился к катходе паши и кади. Ал-Давахили заболел и вернулся в Каир. Двум его спутникам пришлось вернуться вместе с ним.

Год тысяча двести тринадцатый

(15.VI.1798—4.VI.1799)

7 шаввала (14.III.1799) Ага приказал схватить одного человека и отрубить ему голову около Баб Зувайлы, а также повесить некую женщину в окне общественного водоема перед воротами. Причиной этому послужило следующее. /49/ Один француз по имени Делуа, комендант квартала ал-Халифа и района ар-Ракбийа 291, собрал торговцев зерном квартала ар-Румайла, конфисковал их товар и не позволил им уплатить обычный налог представителю власти. Торговцы собрались и отправились [155] к французскому начальнику, которого называли шайх ал-баладом, и пожаловались ему. В это время эмир Зу-л-Факар, проживавший в том же районе, находился у начальника. Он поддержал их и сообщил начальнику о их жалобе. Тот послал за Делуа, выразил недовольство и приказал возвратить то, что тот забрал. Приближенные сообщили Делуа, что Зу-л-Факар содействовал торговцам и довел до сведения французского начальника их жалобу. Тогда упомянутый Делуа явился в дом Зу-л-Факара. Он поносил и бранил его за то, что тот донес на него, и грозился избить. Когда Делуа ушел, Зу-л-Факар встал, отправился к французскому начальнику и рассказал ему о том, как Делуа с ним обошелся. Французский начальник приказал привести Делуа и заключить его в крепость.

Затем'один из жителей сообщил шайх ал-баладу, что притеснения, учиненные Делуа по отношению к торговцам зерном, явились результатом подстрекательства его слуги, а также рассказал ему, что этот слуга влюблен в одну женщину — танцовщицу из квартала ар-Румайла, которая приходит к нему с подобными ей женщинами. Слуга собирает своих друзей, и эта женщина и днем и ночью танцует для них в кофейне, расположенной в их квартале, а потом ночует с ними в доме, и так изо дня в день. Когда был арестован хозяин, слуга и его любовница скрылись, но жители их выдали. Мужчину и женщину арестовали и сделали с ними то, о чем было сказано. Хорошо, что так получилось.

В пятницу, 8 шаввала (15.III.1799), глашатаи объявили на улицах о процессии со священным покрывалом 292 для Ка'бы, которая должна проследовать с площади Карамайдан, и напомнили начальникам янычарских корпусов, шейхам цехов и корпораций и другим высокопоставленным лицам о том, что им надлежит собраться и организовать положенную по обычаю процессию.

В субботу утром жители собрались на улицах и дорогах, по которым должно было пройти шествие, и расселись, чтобы посмотреть на него. Шествие двигалось мимо них. Впереди шли вали и мухтасиб, одетые в кафтаны и баниши 293, за ними [156] следовали члены всех цехов с барабанами, флейтами и кастаньетами. За ними шел Бартелеми — начальник полиции — в сопровождении отряда янычар-мусульман в количестве около двухсот человек или более того, многочисленного отряда вооруженных христиан-греков и младших офицеров. На офицерах были накидки, а Бартелеми был одет в роскошную меховую шубу. Далее двигались стражники. За ними — хранитель священного, покрывала: это был человек из свиты Мустафы катходы. Процессию замыкал турецкий оркестр.

Это было одно из самых изумительных и удивительных шествий. Здесь были люди разных верований, в самых различных и пестрых одеждах, и самые незаметные стали значительными. Это было многочисленное сборище, в котором обыкновенные люди перемешивались с людьми самыми необыкновенными, в котором вопреки обычному порядку сочетались противоположные вещи. Священное покрывало было соткано в доме упомянутого Мустафы катходы, а не в крепости, где его обычно ткали.

В среду, 13 шаввала (20.III.1799), после полудня, в Каир верхом на верблюдах прибыла группа французов. Они доставили несколько флагов и знамен и сообщили о занятии французами крепости Яффы. Они привезли с собой также письмо от своего верховного главнокомандующего с сообщением о происшедших событиях.

В четверг собрались члены дивана, и это послание было переведено на арабский язык, соответствующим образом отредактировано и прочитано. По требованию французов ему придали форму обращения руководителей дивана к народу. [Вот его. текст:]

"Во имя бога милостивого, милосердного! Хвала ему, владыке вселенной, который свершает во владениях своих все, что пожелает. Хвала ему, творящему справедливый суд и властному сурово наказывать. Вот рассказ о том, как бог, всевышний и славный, дал возможность Французской республике овладеть городом Яффой в Сирии.

Мы доводим до сведения всех жителей Египта и его [157] провинций о том, что 23 рамадана французская армия выступила из Газы и 25 рамадана в безопасности и спокойствии достигла Рамлы. При виде французов солдаты Ахмад-паши ал-Джаззара с воплем "бежим, бежим!" поспешно обратились в бегство.

Французы нашли в [крепости] Рамла и в городе большое количество складов с сухарями и ячменем, а также тысячу пятьсот мехов, заготовленных ал-Джаззаром, собиравшимся идти с ними в Египет, страну бедняков и обездоленных. /50/ Он хотел двинуться в Египет с горными разбойниками — бедуинами. Но по велению бога потерпели неудачу козни и хитрости ал-Джаззара, стремившегося пролить кровь жителей, подобно тому как он это делал обычно в Сирии. Жестокость и тирания его хорошо известны, ибо ал-Джаззара взрастили тираны — мамлюкские беи. Им, дурно управлявшим страной глупцам, было невдомек, что все решается по воле божьей.

26 рамадана французские передовые части достигли города Яффы в Сирии, окружили его с востока и с запада, отправили послание его коменданту и потребовали от ал-Джаззара, чтобы он сдал крепость французам, предотвратив тем самым гибель свою и своих солдат. Но легкомысленный человек и плохой правитель, ал-Джаззар сам пожелал своей гибели и крушения своей власти. Он нарушил законы войны и вопреки здравому смыслу ничего не ответил французам.

26 рамадана, в конце дня, французская армия полностью окружила Яффу. Вся французская армия собралась около крепости и разделилась на три колонны. Одна из колонн двинулась по направлению к 'Акке, лежащей на расстоянии четырех часов пути от Яффы.

27 рамадана верховный главнокомандующий французской армией приказал вырыть вокруг крепостной стены окопы, для того чтобы соорудить надежные укрепления и искусно устроенные неприступные позиции, так как он увидел, что на стенах Яффы противник расположил множество пушек и разместил большое количество солдат.

29 рамадана, когда ров был подведен на расстояние ста пятидесяти шагов к стене, верховный главнокомандующий приказал [158] установить тщательным образом в траншеях пушки и мортиры. Другие пушки он приказал установить на берегу моря, для того чтобы помешать бегству [противника] из гавани на кораблях, так как солдаты ал-Джаззара держали корабли в порту наготове. Но от предначертаний судьбы нельзя спастись бегством!

Находившиеся в осажденной крепости солдаты ал-Джаззара понадеялись на свое зрение и решили, что французские войска малочисленны, так как они скрывались в окопах и за укреплениями. Солдаты ал-Джаззара, поддавшись соблазну и будучи: уверенными, что они разобьют французов, стремительно выбежали из крепости. Однако французы набросились на них и нанеся им в этом сражении большие потери, заставили их снова искать убежища в крепости.

В последний день месяца рамадана — четверг — верховный главнокомандующий французской армией, исходя из соображений милосердия и опасаясь за судьбу жителей Яффы в случае, если солдаты его вопреки сопротивлению защитников силой ворвутся в город, направил к горожанам посланца с письмом. Вот его содержание:

"Нет бога, кроме Аллаха единого, — един он во власти своей! Во имя бога милостивого, милосердного!

От генерала Александра Бертье, начальника штаба французской армии, правителю Яффы.

Мы доводим до вашего сведения, что верховный главнокомандующий Бонапарт приказал сообщить вам в этом письме о том, что он прибыл сюда лишь для того, чтобы изгнать из этого города армию ал-Джаззара, так как последний действовал незаконно, направив свои войска в ал-'Ариш и разместив их там. А между тем это одна из провинций дарованного нам богом Египта, и не подобает ал-Джаззару находиться в ал-Арише, так как это не его земля и он вторгся в чужие владения.

Мы доводим до вашего сведения, жители Яффы, что мы окружили ваш город со всех сторон и со всех концов и расположились вокруг него, вооруженные всяческим оружием, [159] множеством пушек, бомбами и ядрами. Нам достаточно двух часов, чтобы разрушить стены города и уничтожить ваши пушки, и вашу армию.

Мы сообщаем вам также, что упомянутый уже нами верховный главнокомандующий, человек, преисполненный милосердия и сочувствия к людям вообще, а к слабым людям — в особенности, опасается за вашу жизнь и боится, что его солдаты, преодолев сопротивление защитников города и ворвавшись в, него, могут в пылу сражения уничтожить вас всех. Поэтому он приказал нам направить вам это послание с обещанием полной; безопасности как для жителей города, так и для чужестранцев. Для этого он приказал задержать на один астрономический час начало бомбардировки города. Я вам советую согласиться на это предложение о капитуляции. Это конец /51/ письма".

Вместо ответа защитники крепости арестовали посланца, нарушив тем самым законы войны и священного мусульманского шариата. Узнав об этом, верховный главнокомандующий пришел в ярость и еще больше разгневался на защитников крепости. Он немедленно приказал начать артиллерийский обстрел и бомбардировку, чтобы разрушить крепость. Через небольшой промежуток времени пушки крепости Яффы, находящиеся напротив орудий, расположенных на французских укрепленных позициях, были выведены из строя. Армия ал-Джаззара была опрокинута и отброшена.

К середине этого дня под действием сильного артиллерийского огня стена яффской крепости была пробита с той стороны, где велся обстрел. Это вызвало волнение среди жителей. Однако никто не может отступить от предначертаний бога или: нарушить их.

Верховный главнокомандующий приказал немедленно начать атаку, и менее чем через час французы заняли весь город и форты. Сражение приняло ожесточенный характер, противники сражались холодным оружием. В городе всю ночь происходили грабежи.

В пятницу, 1 шаввала, верховный главнокомандующий французской армией милостиво простил горожан. Он проявил [160] сочувствие к находившимся в Яффе египтянам, как богатым, так и бедным. Он объявил им "аман" и приказал вернуться в Египет. Жителям Дамаска 294 и Алеппо он также приказал вернуться на родину. Он поступил так, чтобы они поняли, до какой степени он склонен к жалости и милосердию, прощая даже тогда, когда сила на его стороне. Его могущество и военное превосходство не помешали ему простить побежденных.

В этом сражении при отступлении было убито холодным и огнестрельным оружием более четырех тысяч солдат ал-Джаззара. Потери французов убитыми и ранеными были невелики. Причиной этого послужило то, что их войско приблизилось к крепости по безопасной, скрытой от глаз дороге.

Французы захватили в городе много продовольствия, имущества и различные ценные вещи. Они захватили также корабли, находившиеся в порту. Они нашли в крепости более восьмидесяти пушек. Противник не знал, что перед могуществом бога бесполезно всякое оружие.

Жители Египта! Оставайтесь послушными рабами божьими. Выполняйте предписания бога и не противьтесь его воле. Будьте благочестивы, знайте, что все во власти бога и что он передает свою власть тому, кому захочет. Живите с миром и да будет милосерден к вам бог".

Когда жители ознакомились с этим сообщением, они удивились. Они полагали — более того, они были убеждены, — что все это не могло произойти, особенно в такой короткий срок. Но что было, то было.

В пятницу, 15 шаввала (22.III.1799), группа полицейских обходила улицы, бани и кофейни и предупреждала, чтобы жители прекратили разговоры, болтовню, а также распространение разных слухов, касающихся французской армии. Полицейские говорили жителям, что всякий, кто верит в бога, в посланника божьего и в день страшного суда, не должен вести подобные разговоры, чтобы не возбуждать вражду между французами и местными жителями. Они сообщили жителям, что если до сведения правителя дойдет через шпионов, что кто-либо ведет недозволенные разговоры, то он будет наказан или даже [161] казнен.

Жители не послушались этого предупреждения, и кое-кто был арестован и наказан палочными ударами и штрафом.

Этот день был первым днем весны. Солнце перешло в созвездие Овна. Этим днем начинается первый месяц французского года. Французы устроили в субботу вечером народное гулянье с иллюминацией и фейерверком. Женщины и мужчины собрались в доме увеселений, зажгли светильники и свечи, танцевали и состязались. Копты и сирийцы радовались и ликовали вместе с ними.

В субботу французы отправили к мечети ал-Азхар тринадцать знамен и флагов, привезенных ими из крепости Яффы. На некоторых из них были огромные серебряные наконечники. За день до этого с верхушек минарета были спущены знамена крепости ал-'Ариш, и взамен их французы прислали знамена, захваченные в Яффе.

Знамена несли в сопровождении воинских частей. Впереди несли барабан, далее следовали Ага со своими отрядом и свитой, мухтасиб и руководители дивана. За ними несли второй барабан, на котором громко отбивали дробь. За барабаном двигался отряд французских солдат с ружьями на плечах, так же как солдаты первого отряда. Далее /52/ двигался отряд солдат, головы которых были повязаны белой чалмой; они несли большие знамена и флаги, о которых мы уже упоминали. За ними ехала группа французских офицеров, некоторые верхом на лошадях, а некоторые верхом на ослах, взятых у погонщиков.

Когда шествие прибыло к воротам мечети ал-Азхар, эти знамена были расположены в определенном порядке и вывешены над большими воротами школы, а также над другими воротами, с другой стороны мечети, около квартала Китама, известного в настоящее время под названием ал-'Айнийа 295. На этот раз знамена не были подняты на минареты, как это было сделано со знаменами из ал-'Ариша.

В воскресенье, 17 шаввала (24.III.1799), французы издали распоряжения, отпечатали их и расклеили на улицах. Одно из распоряжений было издано в связи с чумой, а другое касалось путешественников-иностранцев. [162]

Вот текст первого распоряжения и содержащихся в нем статей и параграфов:

"Жители Каира, Булака, Старого Каира и прилегающих к ним районов должны повиноваться этим распоряжениям, строго соблюдать их и не нарушать ни при каких обстоятельствах. Каждого, кто нарушит эти распоряжения, ожидает суровая кара. Строгое соблюдение их предотвратит распространение эпидемии чумы.

Каждый житель, располагающий точными сведениями или имеющий основания предполагать или подозревать, что в каком-либо здании, доме или караван-сарае имеют место случаи заболевания чумой, должен такое здание запереть, опечатать и установить карантин.

Староста квартала или улицы, где произошло это, должен немедленно известить французского полицейского, управляющего этим кварталом, а последний в свою очередь должен немедленно довести об этом до сведения коменданта Каира и его окрестностей. Таким же образом должны поступать все жители Египта, его провинций и областей, вне зависимости от исповедуемой ими религии. Каждый врач, который лично удостоверится в появлении этой болезни или узнает о случаях заболевания ею, должен направиться к коменданту и сообщить ему об этом, для того чтобы тот принял соответствующие меры для предотвращения ее распространения.

В том случае, если коменданты районов, старосты улиц и полицейские, получив сведения о заболеваниях этой болезнью, не сообщат об этом, они будут наказаны по усмотрению коменданта. При этом старосты улиц будут наказаны за небрежное выполнение своих обязанностей сотней ударов кнутом.

Если кто-нибудь, заболевший этой болезнью, или тот, в чьем доме заболел этой болезнью кто-либо из членов его семьи или родственников, перейдет из своего дома в другой, он будет казнен. В этом случае он будет сам повинен в постигшей его участи.

Если старосты кварталов, жители которых принадлежат к другой национальности, не сообщат немедленно о случаях [163] заболевания чумой или о вызванных этой болезнью случаях смерти, имевших место в их кварталах, — они будут казнены.

Мужчина или женщина, обмывающие покойников и обнаружившие или заподозрившие, что чума явилась причиной смерти покойника, и не сообщившие об этом в течение суток, — будут казнены.

Ага янычар, а также французские и мусульманские должностные лица в кварталах должны обратить внимание жителей на эти крайне важные распоряжения и заставить их быть начеку, так как чума подбирается незаметно. Всякий, кто нарушит этот приказ, будет сурово наказан комендантом.

Полицейские обязаны производить обследования и вести наблюдения за этой губительной болезнью, чтобы уберечь от нее жителей и предотвратить нарушение приказа. Салам".

[Текст второго распоряжения]:

"Обращение генерала Дюга, заместителя верховного главнокомандующего, и коменданта города Каира Десни 296.

Руководители дивана должны обнародовать эти распоряжения и обратить на них внимание жителей. Всякий, кто их нарушит, будет строго наказан.

Владельцам винных лавок, караван-сараев и домов, в которых останавливаются гости, путешественники или лица, прибывшие из деревни или провинции, вменяется в обязанность немедленно сообщать о прибывших коменданту города не позднее чем в 24-часовой срок. Они обязаны сообщать, откуда эти лица прибыли, а также о цели их прибытия (приехали ли они в гости, по торговым делам, в качестве паломников, для уплаты налога, в связи с тяжбой), о сроке, на который они приехали, и об исповедуемой ими религии. Владелец дома обязан все это выяснить, проявив при этом большую осторожность, чтобы не быть обманутым и воспрепятствовать стремлению скрыть истину.

В случае если все вышеуказанные сведения о прибывшем — имя его, откуда он приехал и какова цель приезда — не будут полностью сообщены в течение двадцати четырех часов с момента его приезда, то владелец дома будет рассматриваться как [164] нарушитель закона, /53/ преступник или изменник, действующий в сговоре с мамлюками.

Мы сообщаем всем жителям Каира, в частности владельцам винных лавок и караван-сараев, что при первом нарушении этого распоряжения с них будет взыскан штраф в двадцать французских реалов, а при втором — штраф увеличится в три раза.

Мы доводим до сведения французских граждан, что настоящее распоряжение в равной степени относится и к французам, открывшим винные лавки, гостиницы и караван-сараи. Салам".

В тот же день собрался диван, и члены его обсуждали дело Мустафа-бея, катходы паши, назначенного амир ал-хаджжем. Последний отправился вместе с верховным главнокомандующим, причем его сопровождали кади, шейхи, начальники янычарских корпусов и купцы, избранные для этого путешествия.

В Бильбейсе Мустафа-бей, катхода паши, отделился от своих спутников и направился в ас-Салихийу. Затем он переехал в ал-'Арин, куда прибыла также группа французских солдат. Последним не хватало верблюдов, которых они и отобрали у Мустафа-бея и сопровождавших его лиц.

Когда верховный главнокомандующий вернулся в Египет, он отправил Мустафа-бею и его спутникам предписание приехать к нему, но они были не в состоянии это сделать, так как им не на чем было перевезти свои вещи. Кроме того, до них дошли сведения, что дорога небезопасна из-за бедуинов. Поэтому они не сумели присоединиться к главнокомандующему и несколько дней оставались в ал-'Арине всеми забытые. Верховный главнокомандующий о них не позаботился.

Шейхи ас-Сави, ал-'Ариши и ад-Давахили и другие находившиеся с ними лица, опасаясь последствий своего непослушания, отделились от остальных и направились в ал-Курайн. Там ад-Давахили почувствовал недомогание, заболел и вернулся в Каир, как об этом уже говорилось выше.

Упомянутые Мустафа-бей, кади, сопровождавший их шейх ал-Файйуми, а также купцы и начальники янычарских корпусов переехали в Куфур Наджм 297 и оставались там много дней. [165] Случилось так, что ас-Сави послал домой письмо, в котором он сообщил, между прочим, о причине, заставившей его и его спутников отделиться от всей группы: они увидели, что катхода паши занят недостойными делами.

Когда это письмо прибыло, находившиеся в Каире французы потребовали, чтобы его принесли и прочли. Они старались узнать, что означают слова "недостойные дела". Некоторые шейхи пытались истолковать эти слова в том смысле, что Мустафа-бей не был с ними достаточно вежлив и не заботился о них.

Французы промолчали и приступили к расследованию. Они выяснили, что речь идет об измене Мустафа-бея и его тайных замыслах против них. К Мустафа-бею катходе присоединились ал-Джибали и. некоторые мятежные бедуинские племена. Мустафа-бей оказывал им почет и делал им подарки. Вместе с ними он переехал в Минийат Гамр, в Дакадус и в Билад ал-Вакф 298 и приступил в этих местах к сбору контрибуции.

Во время пребывания Мустафа-бея и присоединившихся к нему бедуинов поблизости от Нила мимо них проплыли баржи, везшие муку и другое продовольствие французам в Дамиетту. Мустафа-бей и его люди остановили баржи и конфисковали находившийся на них груз. Моряки с этих барж прибыли в диван, рассказали о том, что произошло между ними и Мустафа-беем, доказав тем самым измену и предательство последнего. Специальный гонец был отправлен на верблюде, чтобы сообщить об этом верховному главнокомандующему французов. Посланец вернулся с ответом. Верховный главнокомандующий приказал отправить за Мустафа-беем солдат и захватить его вместе с его людьми. Он приказал также послать отряд к дому Мустафа-бея, занять его и опечатать.

В воскресенье, 24 шаввала (31.III.1799), к дому Мустафа-бея был отправлен выделенный для этого отряд солдат. В отряде были агенты полиции. Они арестовали катходу Мустафа-бея, который был хранителем священного покрывала, племянника Мустафа-бея и других членов его семьи. Всех их заточили в тюрьму в Гизе. [166]

Была составлена опись всего найденного имущества, как принадлежавшего Мустафа-бею, так и того, что осталось последнему от господина его Бакр-паши. Все это было перевезено в крепость. Они нашли там множество вещей паши: одеяния, отороченные позументом, конское и верблюжье снаряжение и множество всякого другого имущества. Они нашли там и конфисковали также лошадей и верблюдов. Жители были огорчены всем происшедшим, так как раньше их успокаивало присутствие Мустафа-бея и кади, к которым они обращались с просьбами о заступничестве перед французами. Эти люди встречали у французов благоприятный прием, и их ходатайства удовлетворялись.

Затем шейхам, начальникам янычарских корпусов и купцам был послан "аман" и разрешение вернуться в Каир с почетом и без опасения.

В тот же день прибыло известие о том, что сейид 'Омар-эфенди, старейшина тарифов, прибыл в Дамиетту. Его сопровождала группа высокопоставленных лиц и ранее бежавшие чиновники налогового ведомства, например 'Осман-эфенди ал-'Аббаси, Хасан-эфенди — чиновник, ведущий книгу ежемесячных доходов и расходов, Мухаммад-эфенди — второй помощник начальника канцелярии, шейх Касим ал-Мусалли и другие. Все они ранее находились в Яффской крепости. Когда /54/ французы окружили и захватили крепость и город, они не тронули находившихся там египтян. Бонапарт приказал привести их к нему, высказал им порицание за то, что они уехали из Египта, а затем распорядился выдать им одежду, посадить на корабль и отправить морем в Дамиетту.

В понедельник на улицах было объявлено, что мамлюки, турки и солдаты-иностранцы должны явиться в дом заместителя главнокомандующего, где, после того как личность их будет установлена, им выдадут удостоверение, гарантирующее их безопасность. В дальнейшем всякий, задержанный без удостоверения личности, будет наказан. Издание этого приказа было вызвано слухом о том, что в Каир под видом крестьян тайно проникло большое количество мамлюков и турок.

Во вторник на рынках и улицах Каира было объявлено о [167] том, что лица, желающие совершить хадж, смогут отправиться морским путем из Суэца со священным покрывалом и суррой 299, после того как будет дано соответствующее указание.

В тот же день прибыл имам катходы паши с письмом от своего господина. Катхода паши благодарил французов за благодеяния и заботу, проявленную ими в связи с отправкой торжественной процессии со священным покрывалом, благословлял их и утверждал, что продолжает испытывать к ним любовь и расположение. Он просил разрешения приехать в Каир и отправиться в хадж вместе с паломниками, везущими священное покрывало, так как время хаджа уже пришло. В конце письма он писал: "Вы не должны верить тому, что сообщили вам о нас предатели, так как все это — ложь и клевета".

Письмо прочли в диване и перевели его французам. Последние заявили, что катхода паши лжет, и не хотели о нем слушать. Они говорили: "Измена катходы паши нами установлена, и его попытки оправдаться бесполезны". После этого они написали ответное письмо и отослали его с имамом. В этом ответе они писали, что если он искренен в своем письме, то он должен отправиться к верховному главнокомандующему в Сирию, на что они дают ему срок в шесть часов начиная с момента получения им ответа. Если же он запоздает с отъездом, то тем самым будет доказана неискренность его письма, и они прикажут солдатам напасть на него и арестовать его.

В тот же день французы составили и объявили на улицах следующее обращение:

"Жители Египта! Мы доводим до вашего сведения, что амир ал-хаджж отстранен от участия в хадже из-за совершенного им. Но население Египта — улемы, начальники янычарских корпусов, простые жители не замешаны в этом, и им ничего не ставится в вину. Слава Аллаху, который уберег жителей Египта от участия в этом заговоре, они пребывают в полном здравии и ни в чем не обвиняются. Тот, кто желает совершить хадж, пусть приготовится. Он сможет отправиться морским путем вместе со священным покрывалом и суррой. Корабли уже готовы. Приготовлена также охрана, назначенная [168] из числа жителей Египта для того, чтобы охранять паломников. Живите в спокойствии и не прислушивайтесь к измышлениям курильщиков хашиша 300".

В субботу, последний день месяца шаввала, шейхи, начальники янычарских корпусов и купцы прибыли из ал-Курайна в Каир. Кади не приехал с ними, а последовал за Мустафой катходой. Так окончился месяц шаввал. Вот наиболее значительные события этого месяца.

Французы установили в ряд баржи, на которых они устроили настил из сколоченных гвоздями бревен, соорудив таким образом мост, связывавший каирский берег близ Каср ал-'Айни с тем местом острова ар-Рауда, где находилась ветряная мельница. Жители переходили по этому мосту на другой берег сами и перегоняли по нему свой скот. Другой большой мост французы построили между островом ар-Рауда и Гизой.

На прекрасной, вымощенной камнем площади перед домом Хасана Кашифа Черкеса, где расположился астроном Тот, последний начертил солнечные часы, по которым можно было определять время среди дня. Вместо шеста он соорудил круг с многочисленными направленными в сторону солнца отверстиями в верхней части. Проходя через эти отверстия, солнечный луч должен падать на расчерченный круг. Таким образом определяется время дня и положение солнца [среди созвездий] из месяца в месяц. Для этого [на кругу солнечных часов] астроном изобразил соответствующим рисунком каждое созвездие.

Другие солнечные часы, предназначенные только для определения времени между восходом и заходом солнца, с расположенным под углом указателем времени, Тот начертил высоко на стене во дворе низкого дома, находившегося между двумя другими домами. Он не указал здесь линий, имеющихся [обычно] на наших часах и служащих для обозначения времени асра 301, времени, остающегося до захода солнца, времени захода и восхода солнца, направления киблы, градусной сетки /55/ и всего того, что необходимо для определения часа молитвы. Французы не нуждаются во всем этом и всем этим не пользуются. [169]

Тот начертил также солнечные часы с многочисленными линиями на четырехугольной плите из красной меди, которую он установил в середине сада на низкой колонне высотою меньше чем в сажень. Он соорудил также железный шест треугольной формы, тень от конца которого падала на пересекающиеся линии.

По точности эти солнечные часы являются совершеннейшим произведением искусства. Имя конструктора их умело выгравировано крупными арабскими буквами на меди с инкрустацией из серебра по способу, принятому у иностранцев, и так далее.

Следует также отметить, что французы сильно разгневались на катходу паши. Они арестовали его приближенных и заключили их в тюрьму. Среди последних был его катхода, являвшийся до этого хранителем священного покрывала. Для наблюдения за завершением работы по изготовлению священного покрывала был назначен наш друг сейид Исма'ил ал-Вахби, известный под именем ал-Хашшаб, человек, славившийся своей справедливостью. Последний приказал перевезти священное покрывало в дом Аййуба Чауша по соседству с мечетью Ситти Зайнаб 302, где и было окончено его изготовление. Французы позаботились также о собирании денег для сурры и записывали их в особый журнал.

Месяц зу-л-ка'да 303 1213 года начался в воскресенье (6.IV.1799).

6 зу-л-ка'да (11.IV.1799), в пятницу, прибыли на верблюдах французы с письмом, в котором сообщалось, что французские войска заняли Хайфу, после чего двинулись на 'Акку. Они бомбардировали 'Аккскую крепость, разрушили часть крепостной стены и через двадцать четыре часа после начала наступления заняли город. Они поторопились отправить этот отряд на верблюдах, чтобы успокоить своих друзей, которым иначе пришлось бы долго ожидать известий. "Будьте спокойны, — писали они, — через шесть дней мы вернемся к вам. Салам!"

В тот же день в Гизу прибыл караван паломников-магрибинцев. По этому поводу среди жителей было много разговоров и ходили разные слухи. Говорили, будто паломников двадцать [170] тысяч и будто они прибыли в Египет для того, чтобы освободить его от французов. Французы послали к ним людей, чтобы выяснить, кто они такие, и убедились в том, что это крестьяне из селений и деревень, расположенных близ Феца 304. Некоторым из магрибинцев, имевшим дела в городе, они разрешили переправиться в Каир.

Один из магрибинцев явился к французам и оклеветал своих соотечественников, заявив, что они прибыли для того, чтобы начать священную войну с французами, что они закупили лошадей и оружие и что цель их — вызвать восстание.

Французы отправили к магрибинцам отряд, желая выяснить их намерения. Посланные явились к паломникам, беседовали с ними и их старшиной, а также с человеком, который их оклеветал. Магрибинцы заявили, что они прибыли только для паломничества, а не для чего-либо другого. Французы вернулись в Каир и привезли с собой старшину магрибинского каравана.

На утро следующего дня был собран диван, на заседание которого привели и человека, донесшего на магрибинцев, и старшину их каравана и допросили последнего.

Старшина магрибинцев заявил: "Мы приехали исключительно для паломничества". Тогда у него спросили: "Для чего же вы покупали оружие и лошадей?" Тот ответил: "Все это нам необходимо". Тогда магрибинцу сказали: "Этот человек утверждает, будто вы намереваетесь вести войну с французами и будто вы говорили, что священная война достойнее хаджа". Тот ответил: "Эти обвинения не имеют никаких оснований". Ему сказали: "Об этом сообщил один из ваших людей". Он ответил: "Этот человек — вор. Мы его поймали на краже и избили, и за это он затаил против нас злобу". Далее он заявил: "Это чужая, не принадлежащая нашему султану страна 305, зачем же мы будем воевать из-за нее? Если бы мы имели такое намерение, мы бы не прибыли с таким маленьким отрядом и не взяли бы с собой всего только полкантара пороха".

После этого французы условились с магрибинцем, что паломники соберут свое оружие, а он останется в качестве [171] заложника до того времени, когда паломники отправятся в путь, а через два дня после их отъезда догонит их с оружием. Старшина магрибинского каравана принял эти условия, французы поблагодарили его и сделали ему подарки.

В субботу из Булака выступил отряд французских солдат с двумя пушками для сопровождения магрибинцев, пока те не доберутся до моря. Они дошли с магрибинцами до ал-'Адлийи.

Когда жители Каира и Булака увидели выступавших солдат с пушками, они испугались и по своему обыкновению забегали и закричали. Распустив слух, будто французы выступили, что-бы напасть на магрибинцев, они закрыли большую часть рынков и лавок и тому подобное. Из-за их измышлений магрибинцы в этот день не выехали.

На следующий день караван с магрибинскими паломниками выступил из города и дошел /56/ в сопровождении французских солдат до ал-'Адлийи. Солдаты били в барабаны. Впереди колонны везли пушку. Позади колонны также шел отряд солдат с пушкой.

Во вторник, 10 зу-л-ка'да (15.IV.1799), отряд французских солдат выступил против бедуинов ал-Джазиры 306. Французы отправили этот отряд в связи с тем, что Мустафа-бей, катхода паши, уехал к бедуинам и искал у них убежища.

В среду группа моряков и других лиц, заключенных ранее в крепость, была выпущена на свободу. Среди освобожденных был му'аллим Никула ан-Насрани ал-Армани, в прошлом капитан военного корабля Мурад-бея, построенного в Гизе. Его поместили в доме Хасана Катходы, расположенном около Баб аш-Ша'рийи.

В тот же день прибыл с изъявлением покорности Ибн Щадил, шейх бедуинского племени ал-Хувайтат 307. До этого он отказывался повиноваться. Французы дали ему "аман", одарили его и отправили под его охраной караван с мукой и сухарями для армии в Сирию.

В пятницу, 21 зу-л-ка'да (26.IV.1799), прибыл из Верхнего Египта Магалон с трофеями, захваченными там: скотом и другой добычей. [172]

В тот же день в ал-'Адлийе для солдат, прибывающих из Сирии и, в связи с [появлением в этих краях] Мухаммад-бея ал-Алфи, направляющихся на восток от Атфиха 308, был установлен карантин.

В тот же день отряд, посланный против бедуинов ал-Джазиры, возвратился в Каир. Французы добились успехов и разбили бедуинов. Что касается Мустафа-бея, то о нем не знали ничего достоверного и говорили, что он уехал в Сирию.

25 зу-л-ка'да (30.IV.1799) прибыло послание от упомянутого Мустафа-бея. В нем содержалось письмо к шейхам, в котором Мустафа-бей просил их, во-первых, сообщить французским военачальникам о том, что он едет к верховному главнокомандующему в Сирию, а во-вторых, попросить освободить его близких родственников и катходу и сохранить конфискованное у него имущество, так как оно принадлежит государству.

Когда французам показали это письмо, они заявили, что. освобождение упомянутых лиц невозможно до тех пор, пока не будет точно установлено, что Мустафа-бей уехал к верховному главнокомандующему, и пока они не получат от последнего письмо с подтверждением этого, так как может оказаться, что Мустафа-бей лжет.

В тот же день подтвердилось известие о том, что Мухаммад-бей ал-Алфи, объехав горы, направился к бедуинам ал-Джазиры, что при нем находится отряд численностью приблизительно в сто человек или, как говорили, даже более того и что к нему присоединилось много турок и мамлюков, скитавшихся в тех краях. Бедуины встретили его с почетом и любовью. Получив это известие, французы послали против него отряд солдат.

27 зу-л-ка'да (2.V.1799) французы составили краткое сообщение обо всех событиях, прочитали его в диване, отпечатали этот документ в нескольких экземплярах и по своему обычаю расклеили на улицах. Это было вызвано тем, что среди жителей ходило множество различных слухов, связанных с тем, что перестали поступать известия из осаждавшей 'Акку французской армии, а также с толками о событиях в Верхнем Египте [173] и о шейхе ал-Килани и сопровождающих его тарифах и так далее. Вот текст документа:

"От Великого дивана Египта.

Во имя бога милостивого, милосердного! Смерть тиранам!

Мы доводим до сведения всех жителей Египта, что верховный главнокомандующий прислал из 'Акки письмо, адресованное генералу, командующему войсками в Дамиетте и датированное 9 зу-л-ка'да текущего года, в котором говорится следующее:

"Мы отправили к вам в Дамиетту два небольших судна 25 и 28 шаввала. Эти корабли отвезли вам наше распоряжение о посылке подкрепления, пушечных ядер и снаряжения солдатам наших гарнизонов, охраняющих Газу и Яффу.

Что касается нашего лагеря, то мы имеем в достаточном количестве пушечные ядра, боеприпасы и другое военное имущество, а также продовольствие и питьевую воду. Количество ядер у нас намного увеличилось, так как мы подобрали все боеприпасы, брошенные противником. Таким образом, сам противник нам помог.

Мы доводим также до вашего сведения, что мы начали закладывать мину на глубине тридцати футов и держали это в секрете, пока не подвели ее на расстояние около восемнадцати футов от стены. В то же время наша армия приблизилась с той стороны, с которой мы ведем наступление, на расстояние сорока восьми футов от стены. С божьей помощью мы победим и полностью овладеем крепостью 'Аккой еще до того, как вы прочтете это письмо. Мы готовы к штурму 'Акки, и вы вскоре получите сообщение об этом.

Что касается других частей /57/ Сирии и районов, находящихся за 'Аккой, то их жители подчинились нам и относятся к нам с уважением. Их любовь к нам все возрастает, и они желают присоединиться к нам и проявить самую большую доброжелательность. Они приходят к нам толпами, приносят многочисленные подарки и от всего сердца выказывают большую любовь. Это свидетельствует о милости к нам бога и о сильной ненависти жителей к Джаззар-паше. [174]

Мы сообщаем вам также, что генерал Жюно 309 с тремя сотнями французских пехотинцев разбил прибывший из Сирии отряд противника, состоявший из четырех тысяч конных и пеших солдат. Из них на поле боя осталось около шестисот человек убитых и раненых. Он захватил также пять знамен. Это исключительный, невиданный в истории войн случай, чтобы триста человек разбили почти четыре тысячи человек, и он свидетельствует о том, что победа не зависит от численности сражающихся, а дается богом". Так кончается письмо верховного главнокомандующего французской армией его заместителю в Дамиетте.

Заместитель верховного главнокомандующего и правитель Каира Дюга переслал это письмо к нам в диван, чтобы ознакомить нас с его текстом. Он нам приказывает внушить жителям Каира и провинции, чтобы они вели себя благопристойна и соблюдали справедливость, чтобы они не прислушивались к различным лживым слухам и небылицам, так как измышления курильщиков хашиша способны лишь приносить вред уважаемым людям.

Заместитель верховного главнокомандующего генерал Дюга получил сведения, что среди жителей Каира и египетских провинций ходят лишенные всяких оснований и якобы исходящие от тарифов слухи. В действительности этих тарифов более не существует. Генерал, командующий французскими войсками в Верхнем Египте, прислал сообщение генералу Дюга о том, что упомянутые тарифы вместе с сопровождавшим их ал-Килани разбиты наголову и бежали в разные страны и что в настоящее время в Верхнем Египте царит полное спокойствие, а мятеж и непослушание прекратились.

Жители Каира и провинций! Не занимайтесь делами, которые могут привести вас к гибели. Ведите себя благоразумно, чтобы не раскаиваться в дальнейшем и чтобы вас не постигли позор и гибель.

Разумный человек в первую очередь должен заниматься выполнением своих религиозных и гражданских обязанностей, избегать всякой лжи и выполнять заповеди и предписания бога. [175] Он должен предвидеть последствия своих действий и отдавать себе в них отчет. И всякий благоразумный человек пусть прекратит лишние разговоры, займется своими собственными делами и обратится к богу всевышнему. Салам!"

В этом же месяце было обнародовано следующее распоряжение:

"От имени Всеобщего дивана ко всем жителям Каира, Булака и Старого Каира!

В результате размышлений мы пришли к выводу, что самым доступным и верным средством для уменьшения и даже-полного предотвращения страшной опасности, связанной с распространением эпидемии чумы, является пресечение сношений с женщинами дурного поведения, так как они — главная причина распространения упомянутой болезни,

В связи с этим мы приняли решение под страхом смертной казни запретить в течение тридцати дней, начиная со дня объявления этого приказа, всем жителям без различия их национальности, — будь они французы, мусульмане, греки, христиане или евреи, — приводить в Каир, Булак или Старый Каир женщин легкого поведения, которые до того бывали в казармах солдат или в домах каких-либо лиц в городе. Такому же наказанию будет подвергнута всякая публичная женщина, которая придет в город сама".

Прочие события этого месяца: два английских корабля прибыли в Суэц. Говорили даже, что кораблей было не два, а четыре. Они бросили якорь против города и произвели несколько — выстрелов. Некоторые жители Суэца бежали в Каир и сообщили об этом. Английские военные корабли случайно встретились с несколькими торговыми кораблями, груженными кофе и другими товарами, задержали их и не пропустили в Суэц.

Отряд бедуинов Гуз из провинции ал-Бухайры прибыл к городу Даманхуру и напал на него. Бедуины перебили находившихся в городе французов и опустошили его окрестности. Они достигли даже ар-Рахманийи и Розетты, причем убивали всех, кого встречали на своем пути, как французов, так и других лиц, грабили селения и опустошали засеянные поля. [176]

Скончался уже упоминавшийся нами шейх ал-Килани, — да смилостивится над ним всевышний, — /58/ а его отряд рассеялся по стране. Некоторые из его солдат даже прибыли в Каир. Жители Верхнего Египта не раз предавали сторонников ал-Килани: обещали им свою помощь, но, когда начиналось сражение, оставляли их. Жители некоторых селений приглашали их в гости, а затем доносили французам, которые их арестовывали.

В Каир из Верхнего Египта прибыло большинство французских солдат, которые были в Верхнем Египте. Возвращаясь, они разрушили знаменитый город Бани 'Ади 310, жители которого отказались платить им налоги и нести повинности, полагаясь на свою многочисленность и силу, а также на неприступность их города. Жители вышли навстречу французским солдатам и завязали с ними сражение. Французы захватили [находящийся по соседству с городом] высокий холм и открыли с него пушечный огонь. После этого они атаковали жителей и окружили их, сожгли тока, а затем, преступая всякие границы дозволенного, принялись убивать и грабить. Они захватили в городе много имущества и ценностей, среди которых было огромное количество вещей, отданных на хранение мамлюками и другими лицами из числа состоятельных жителей городов Верхнего Египта, так как те рассчитывали на местоположение города, делавшее его неприступным. Так же французы поступили и с городом ал-Маймун 311.

Месяц зу-л-хиджжа 312 1213 года (начался во вторник (6.V.1799).

2 зу-л-хиджжа (7.V.1799) около тысячи французских солдат было отправлено для охраны городов провинции аш-Шаркийа, так как некоторые бедуины и мамлюки присоединились к ал-Алфи. Большой французский отряд отправился в Даман-хур. Жители Даманхура восстали против французов. Французы расправились с этим городом так же, как они это сделали с городом Бани 'Ади: разграбили город и перебили многих его жителей. Восстание в городе поднялось в связи с прибытием в город одного магрибинца, провозгласившего себя махди 313, который обратился к жителям с призывом начать священную [177] войну.

Магрибинца сопровождало около восьмидесяти человек. А ранее он распространял послания среди жителей страны и призывал их к священной войне. К нему присоединились жители ал-Бухайры и других провинций.

Повстанцы прибыли в Даманхур и перебили находившихся там французов. Они обосновались в городе на много дней, и жители этих районов то присоединялись к ним, то покидали их, а упомянутый магрибинец отправлялся то на Запад, то на Восток.

В тот же день распространился слух о том, что ал-Алфи прибыл в провинцию аш-Шаркийа, имел стычку с находившимися там французами, после чего отправился в ал-Джазиру.

7 зу-л-хйджжа (12.V.1799) в ал-'Адлийу в карантин при был из Сирии французский отряд. В нем были раненые. Некоторые жители узнали от них, что военные действия между французской армией и Ахмад-пашой под 'Аккой продолжаются и что отправившийся вместе с армией военный инженер Кафарелли, известный среди простого народа под именем Абу Хашаба, умер. Французы были опечалены известием об его смерти, так как он был умным и дьявольски хитрым человеком. Он обладал большими познаниями в области военного искусства и военной тактики, а во время боя отличался большой отвагой. К этому следует добавить, что он знал строительное дело: умел возводить постройки, а также осаждать и брать крепости.

В среду был праздник жертвоприношения 314. По-настоящему его нужно было бы праздновать в четверг. В этот день в честь праздника в крепости был произведен артиллерийский салют и во время восхода солнца, и во время заката. В этом году в день праздника не удалось совершить полагающегося по обычаю жертвоприношения, так как в связи с карантином не было необходимых для этого животных 315, да и жителям было не до того.

В этот день один турок-работорговец, проживавший в квартале ал-Джамалийа в одном из помещений торгового двора Зу-л-Факара и имевший юношу-раба, отлучился для праздничной молитвы, а по возвращении нашел этого юношу в одежде [178] моряка при оружии. Он спросил его: "Где ты взял эту одежду?" Юноша ответил: "У нашего соседа такого-то солдата".

Купец приказал юноше снять одежду, но тот не послушался и не снял ее. Тогда купец обругал его и ударил по лицу. Юноша вышел, и тут у него возникла мысль убить хозяина. Он вернулся с этой целью, но нашел у своего хозяина гостя и, не решившись совершить убийство в присутствии последнего, остался за дверью. Однако хозяин, увидав юношу, по глазам его догадался о его вероломных намерениях. Когда гость поднялся, [чтобы уйти,] хозяин встал вместе с ним, вышел и запер юношу в доме. Юноша поднялся на плоскую крышу дома, с нее перебрался на соседнюю, затем спустился по веревке на постоялый двор, выбежал на улицу с саблей в руках и закричал: "Священная война, о мусульмане! Убивайте французов!" — /59/ и другие подобные этим слова. Затем он отправился в квартал ал-Гурийа. По дороге он случайно встретил трех французов: одного из них он убил, а двое других убежали. После этого он повернул обратно, причем жители следовали за ним до тех пор, пока он не добежал до тупика на улице ал-Джамалийа. Он вошел в него и скрылся в доме, дверь которого оказалась открытой; хозяин дома стоял перед дверью.

В это время у собравшихся французов появились различные подозрения, и они поспешили в крепость. К месту происшествия прибыл и направленный ими отряд полицейских, которые начали расспрашивать об этом рабе. Простой народ заволновался, дети забегали, некоторые жители закрыли свои лавки. Полицейские не прекращали расспрашивать показывавших им дорогу жителей до тех пор, пока не добрались до тупика, в который забежал юноша. Они вошли в него. Заметив полицейских, юноша снял с себя одежду и спустился в находившийся около дома колодец. Полицейские вошли в дом, вытащили его из колодца и увели с собой. После этого волнение прекратилось.

Юношу допросили о причинах его действий. Он заявил, что наступил день жертвоприношения и что он хотел принести в жертву французов. Его спросили, где он взял оружие, на что он ответил, что оно является его собственностью. После этого [179] юношу заключили в тюрьму для дальнейшего расследования этого дела. Французы потребовали к себе хозяина этого юноши. Его нашли у шейха ал-Махди и посадили в тюрьму. Арестовали также группу лиц, проживающих в этом торговом дворе, но вскоре освободили, не причинив им никакого вреда. После последней вечерней молитвы Ага и Бартелеми прибыли к торговому двору и вызвали к себе привратника, владельца торгового двора и соседей. Они обошли помещения торгового двора и принялись разыскивать оружие. При этом они даже вытаскивали плиты мостовой, но ничего не нашли. Они хотели открыть склады, но им помешал это сделать сейид Ахмад ибн Махмуд Мухаррам. Затем они ушли и увели с собой владельца торгового двора, соседей, живших в том же помещении, и арестовали ряд других лиц. На следующий день раба казнили, а все Другие арестованные оставались [еще долго] в тюрьме и были вылущены на свободу лишь спустя много дней после этого происшествия.

В тот же день один христианин-сириец проезжал мимо мечети ал-Хусайни верхом на осле. Переводчик полицейского этого квартала по имени сейид 'Абдаллах увидел его и приказал ему в соответствии с обычаем сойти с осла из уважения к мечети. Христианин отказался это сделать. Тогда переводчик обругал его, повалил на землю и избил. Христианин отправился к французам и пожаловался им на упомянутого сейида 'Абдалдаха. Французы приказали привести его и заключить в тюрьму. Несмотря на ходатайство его начальника, переводчика не освободили. Христианин утверждал, что он находился далеко от мечети, и привел подтверждавшего это свидетеля, а также обвинил сейида 'Абдаллаха в том, что тот был невоздержан в своих действиях. Христианин утверждал также, что у него пропали из кармана деньги в то время, как 'Абдаллах его бил. Переводчик оставался в тюрьме несколько дней, пока не возместил этих денег в количестве шести тысяч дирхемов 316.

В тот же день французскому главнокомандующему в Сирии было отправлено из Каира продовольствие почти на восьмистах верблюдах, принадлежавших бедуинам. Сопровождавшие [180] продовольствие Бартелеми и отряд солдат проводили караван до Бильбейса и вернулись через два дня.

В тот же день девять торговых кораблей с кофе, пряностями и другими товарами прибыли в Суэц. На них находило около пятисот тюков кофе, принадлежавшего тарифу Мекки. Англичане сперва пытались помешать заходу этих кораблей в порт, но тариф написал им письмо, и они пропустили корабли, ограничив лишь срок разгрузки и погрузки и взыскав с них пошлину.

Французы не взыскали пошлины за кофе, так как тариф почти за двадцать дней до прибытия кораблей в Суэц прислал им письмо и подарки. Письмо было адресовано Пусьельгу. Французы отпечатали его в виде листовок и расклеили на улицах. [Вот этот текст:]

"От Талиба ибн Муса'ида, тарифа благородной Мекки, к знатнейшему из знатных, выдающемуся человеку среди своих соотечественников, Пусьельгу, разумно и энергично управляющему делами Французской республики.

Настоящим сообщаем, что мы получили ваше письмо. Из содержания мы поняли, что наше судно прибыло в Суэц и что вы послали солдата верблюжьей кавалерии для того, чтобы освободить кофе от пошлин, и что вы приложили все усилия для успешной продажи его.

Мы продумали ваше письмо /60/ и нашли его искренним. Оно обязывает нас быть вашими верными друзьями и устраняет у нас всякие неясности и сомнения относительно ваших намерений. Мы должны в настоящее время создать все условия для дружеских отношений и устранить все то, что может затруднять наши взаимоотношения и препятствовать взаимному пониманию. В настоящее время мы сумели быстро отправить в ваши края из нашего неувядающего порта Джидды 317 только пять кораблей, груженных товарами. Мы собрали эти корабли с большим трудом, потому что купцы охвачены беспокойством, а так как сведения о вас поступают лишь через передающих различные небылицы бедуинов, то все время возникает множество ложных слухов, которые порождают большое недоверие к вам [181] и всякие сомнения. Что касается нас, то письма, которые мы от вас получили, рассеяли все вызванные этими ложными слухами сомнения, и теперь мы спокойны.

Теперь, когда ваши письма убедили нас в этом, мы желали бы, чтобы сразу же после получения этого письма вы послали ваших солдат в порт Суэц для охраны имущества наших купцов и проследили бы за тем, чтобы провезенный ими кофе — был доставлен в Каир и продан, а также позаботились бы об их скорейшем возвращении. Это ликвидирует существующий в торговле кофе застой и приведет к расширению этой торговли. Необходимо также, чтобы купцов, возвращающихся после продажи кофе из Каира в Суэц, сопровождали ваши надежные солдаты для охраны их от встречающихся на пути невзгод.

На этот раз мы посылаем вам для пробы лишь небольшое количество кофе. Таким образом крупные купцы хотят собрать необходимые сведения. Когда они увидят, что посланцам оказано уважение и радушный прием, в их сердцах исчезнет недоверие и они немедленно отправят вам самые ценные товары.

Мы просим бога, чтобы благодаря нашим стараниям были устранены все препятствия к достижению нашей цели, чтобы были получены доходы и обеспечена безопасность еще более полная, чем это было в минувшие времена, и чтобы с помощью бога еще более увеличился ввоз к вам товаров из Хиджаза.

На кораблях имеется кофе, принадлежащий нам лично. Мы надеемся, что вы проследите за нашими людьми и окажете им содействие в продаже наших товаров. Со своей стороны мы будем впредь относиться с уважением ко всякому вашему желанию.

Да будет вам известно, что несколько дней тому назад мы получили письмо от нашего друга, верховного главнокомандующего французской армией Бонапарта. Мы продумали то, что в этом письме непосредственно, нас касалось, написали ответ и отослали его Бонапарту. Что касается той части письма, в которой он просит нас помочь ему и переслать его письма в Индию — Ибн Хайдару, имаму Маската 318 и вашим представителям в городе ал-Муха 319, то все эти письма мы отправили к их [182] адресатам с людьми, на которых можно положиться, и, если того пожелает бог, вы скоро получите ответ. Салам! Написано 18 зу-л-ка'да 1213 года".

Это письмо прибыло в Каир 16 зу-л-хиджжа. Таким образом, понадобилось двадцать восемь дней, чтобы оно добралось из Мекки в Каир.

Так закончился этот месяц. О французской армии в Сирии и о ее судьбе достоверные сведения не поступали, а приходившие сообщения носили сомнительный характер. Было известно лишь, что французы много раз возобновляли наступление на крепость 'Акку, шли на всяческие хитрости и всевозможные уловки, но добиться своего не сумели.

Так закончился этот год, на протяжении которого произошли события, невиданные в истории. Но самое главное заключалось в том, что получился перерыв в отправке хаджа из Египта и не были посланы в Мекку священное покрывало и сурра. Этого не случалось на протяжении многих веков, даже в период господства турок-османов. Но все в руках Аллаха.

Вот кто умер в этом году из знатных лиц и таких людей, память о которых сохранилась среди жителей.

Умер имам, выдающийся человек и крупный ученый, знаток мусульманского права, наблюдательный и искусный исследователь, глубоко изучивший свое дело, один из самых выдающихся и достойнейших ученых ал-Азхара шейх Ахмад ибн Муса ибн Ахмад ибн Мухаммад ал-Бийали ал-'Адави, маликит. Он родился в Бани 'Ади в 1141 году. Там он научился читать и изучил Коран. Затем он отправился в университет ал-Азхар, где оказался в числе учеников шейха 'Али ас-Са'иди 320, /61/ у которого он учился с таким усердием и настойчивостью, что овладел науками и стал выдающимся знатоком в самых различных областях знаний. Он обладал большими способностями и удивительной памятью. В своих лекциях он умел изложить прекрасным языком самую суть того, о чем писали авторы комментариев. Студенты, усевшись перед ним, записывали все это. Из прочитанных им лекций составилось несколько книг, целые тома, которыми широко пользовались студенты. [183]

Он преподавал в течение многих дет при жизни своего учителя, прославился знанием футуха 321, и шейх ас-Са'иди советовал студентам посещать его лекции и неотлучно находиться при нем.

Он был человек в высшей степени справедливый, сдержанный и великодушный и постоянно стремился к правде. Он был умен и образован, владел многими тайными науками, знал астрологию, знал законы сочетания чисел и букв, умел при помощи окружностей и квадратов определять то, что скрыто от взора человеческого, и так далее.

После смерти шейха Мухаммада Хасана он по совету знающих людей занял его место преподавателя. Когда умер шейх Ахмад ад-Дардир 322, глава ривака 323 уроженцев Верхнего Египта, он занял его место. Ал-'Адави являлся автором многих сочинений о недействительных молитвах 324 и так далее. До самого последнего времени он не прекращал своих лекций и до самой смерти усердно занимался и преподаванием, и делами своей общины. Ал-Адави погребен на кладбище студентов-богословов, да будет милостив к нему всевышний.

Умер выдающийся и достойнейший ученый, знаток мусульманского права шейх Ахмад ибн Ибрахим аш-Шаркави, шахриит, азхариец. Он слушал лекции своего отца, получил под его руководством богословское образование и стал выдающимся человеком. Он не переставал усердно учиться до самой смерти отца, а затем занял его место. Вокруг него собрались студенты его отца и другие студенты, причем он не покидал своего места в ал-Азхаре на протяжении всего дня, давал разъяснения и предлагал решения по религиозно-юридическим вопросам для шафиитов. Крестьяне из деревень, лежавших по соседству с его родным городом, приходили к нему со своими спорами по вопросам семейного права, и он разрешал эти споры и писал по их делам фетвы, необходимые для разбора их тяжб у кади. Иногда он даже бил и ругал упрямцев, которые не соглашались с ним. Люди прислушивались к его словам и подчинялись его решениям. Нередко они приносили ему подарки и деньги, и он, как мы уже говорили, стал известным человеком. [184]

Аш-Шаркави был человеком большого роста, с огромной бородой. Он славился своим красноречием. Так он жил до тех пор, пока его не обвинили в том, что он участвовал в последнем восстании против французов. Он был казнен французами в крепости вместе с другими. Где его могила, никто не знает

Умер имам, выдающийся человек, знаток мусульманского права, благочестивый и скромный шейх 'Абд ал-Ваххаб аш-Шубрави, шафиит, азхариец. Он изучал мусульманское право у выдающихся шейхов своего времени, посещал лекции шейх!

Абдаллаха аш-Шубрави, ал-Хифни, ал-Баррави, 'Атийат ал-Аджхури 325 и других. Он читал лекции обучал и давал разъяснения по различным вопросам богословия в ал-Джаухариии и в мечети ал-Хусайни. Огромные толпы простого народа приходили, чтобы слушать его лекции и учиться у него. Он читал книги хадисов, сочинения ал-Бухари и Муслима 326. Он обладал прекрасной дикцией и блестящей памятью вел достойный образ жизни и всецело отдавался своим занятиям Он усердно занимался своими делами до тех пор, пока не был обвинен в подстрекательстве к восстанию и казнен французами в крепости в конце месяца джумада ал-ула этого года. О том где находится его могила, нет сведений.

Умер также благочестивый, образованный и преуспевавший молодой человек превосходный знаток мусульманского права шейх Йусуф ал-Мусайлихи, шафиит, азхариец, знаток Корана и текстов. Он учился у [известнейших] шейхов своего времени таких, как ас-Са'иди, ал-Баррави, 'Атийат ал-Аджхури, Ахмад ал- Аруси 327. Многие приходили послушать шейха Мухаммада (В тексте, видимо, ошибка надо "Йусуфа") ал-Мусаилихи, превосходно читавшего свои лекции в мечети ал-Курди 328 на маленьком рынке ал-Лала. Ал-Мусайлихи был человек высокообразованный и жизнерадостный, с мягким сердцем и приятной внешностью. Так он жил до тех пор, пока не был обвинен французами в участии в событиях и казнен а крепости вместе с остальными жертвами, пострадавшими за веру. [185]

Умер также выдающийся человек, знаменитый шейх Сулайман ал-Джаусаки, шейх корпорации слепых в их небольшой мечети, известной в настоящее время под названием аш-Шанвани 329. Он стал шейхом упомянутых слепых после смерти шейха аш-Шубрави. Он держал себя с ними смело и строго, как могущественный человек, и использовал свое высокое положение среди слепых, чтобы собрать большой капитал и недвижимость. Он скупал по низким ценам зерно, /62/ предназначенное для раздачи лицам, имеющим право на его получение, остававшееся в деревнях вследствие того, что его нельзя было вывезти из-за дальности расстояния, составлял его опись и посылал ее мултазимам, требуя, чтобы они заплатили за него в соответствии с его количеством. К тем из них, кто не соглашался, он посылал огромную армию слепых, и мултазимы были вынуждены соглашаться на уплату. И хотя зерно его лежало без употребления, он договаривался с ними и назначал за него цену, какую хотел. У него были помощники, которых он посылал к мултазимам в Верхний Египет. Эти помощники пригоняли ему баржи, груженные зерном и другими пищевыми продуктами: медом, сахаром, животным и растительным маслом и прочим, и в годы, когда дороговизна была велика, он продавал это за большую цену на рынках и базарах, находившихся в прибрежной полосе. Он молол зерно на своих собственных мельницах и продавал муку высшего качества в еврейском квартале, а из смеси муки с отрубями он пек хлеб для нищих-слепых, кормившихся этим хлебом и тем, что они собирали попрошайничеством, бродя днем и ночью по рынкам и улицам и распевая хвалебные песни, рассказывая басни и читая Коран в домах, на маетабах, на улицах и так далее. Когда кто-либо из нищих умирал, его имущество наследовал шейх Сулайман ал-Джаусаки, жизнь которого мы описываем. Он забирал себе то, что собрал умерший, а среди нищих встречались такие, у которых имелись значительные богатства. Во всем этом никто ему не противодействовал.

Случилось так, что шейх ал-Хифни разгневался за что-то на Сулаймана ал-Джаусаки и послал за ним. Последнего притащили связанного с непокрытой головой и по дороге от его [186] дома до дома шейха ал-Хифни в квартале ал-Муски били его ногами по голове на глазах у всего народа. Но прошли годы, одно поколение сменилось другим, и шейх, чью жизнь мы описываем, вновь занял почетное место в обществе среди знатных людей, которые боялись его власти, прислушивались к его голосу и говорили: "Сказал шейх то-то и приказал шейх то-то". Шейх ал-Джаусаки начал носить богатую одежду, шубу на меху, стал ездить верхом на мулах в окружении свиты. Он взял в жены много богатых и красивых женщин и накупил себе рабынь — белокожих, чернокожих и эфиопок. Он одалживал знатным лицам большие суммы денег для того, чтобы они чувствовали себя обязанными и признательными ему. Так продолжалось до тех пор, пока в период французского господства он, возгордившись, не стал одним из главарей восстания. Он был казнен в крепости вместе с другими, и 'неизвестно, где находится его могила.

Сын его был задержан в доме ал-Бакри. Когда он узнал о смерти отца, он забеспокоился и чуть не сошел с ума от страха, что не узнает место, в котором его отец прятал деньги. На следующий день по ходатайству шейхов он был освобожден, так как он был задержан французами не с какой-либо целью, а только из предосторожности в момент, когда он пришел, чтобы повидать своего отца.

Умер также уважаемый и выдающийся человек, красноречивый шейх Исма'ил ал-Баррави, сын Ахмада ал-Баррави, шафиит, азхариец. Он был сыном брата знаменитого шейха 'Иса ал-Баррави. После смерти отца он занял почетное место последнего. Он не обладал большими знаниями, но отличался изворотливостью, говорливостью, наглостью и всюду вмешивался. Он попал к французам в западню, был казнен вместе с остальными жертвами, и неизвестно, где находится его могила, — да простит бог грехи нам и ему.

Умер также знатный и почтенный человек, достойнейший сейид Мухаммад Кураим ал-Искандари. Его казнили французы. Говорили, что он был раньше весовщиком в торговом ряду в Александрии. Он был очень живой и общительный человек и [187] благодаря своему дружелюбному отношению к людям легко с ними сближался. Он привлек к себе склонность высокопоставленных особ государства, а также мусульманских и христианских купцов и других лиц, имевших вес и пользовавшихся известностью среди его земляков, его полюбили люди, и он стал известнейшим человеком в Александрии, Розетте и Каире. Познакомившись с Салих-беем, когда тот был еще вакилем 330 в Стамбуле и пользовался в Розетте большим влиянием, он стал правителем в городе и его окрестностях, подчинил себе жителей и, передав власть над городом в руки 'Османа Ходжи 331, заключил с последним союз и поступил к нему на службу. Позднее сейид Мухаммад познакомился и с Мурад-беем, сменившим Салиха Ага, сблизился с ним и вошел к нему в доверие. Мурад-бей возвысил его над соперниками и передал ему власть над диванам и таможнями в Александрии. Слово Мухаммада Кураима и всякое его распоряжение имело вес, и он руководил большинством дел. Он увеличил налоги и таможенные пошлины, а также провел конфискацию имущества купцов, /63/ особенно европейских. Между "им и сейидом Сухба вспыхнула ссора, во время которой последний спрятался в водоеме и там умер.

Прибывшие в Египет и высадившиеся в Александрии французы арестовали упомянутого сейида Мухаммада и стали требовать у него деньги. Они оказывали на него всяческое давление и отправили в тюрьму на корабль. Прибыв в Каир и расположившись во дворце Мурад-бея, французы начали собирать о нем сведения. Они выяснили, что сейид Мухаммад подстрекал против них жителей, упорно противился им и старался подорвать их власть. Тогда они разгневались на него еще сильнее, послали за ним, перевезли его в Каир и заключили в тюрьму. Члены дивана не раз пытались ходатайствовать за него, но не сумели ничего добиться. В четверг вечером к нему пришел Магалон и сказал ему: "Мы требуем от тебя столько-то денег", — и он назвал сумму, которую сейид Мухаммад не был в состоянии внести, и дал ему двадцать четыре часа сроку для уплаты. [При этом он предупредил сейида Мухаммада], что по истечении этого срока он в случае неуплаты будет казнен. [188]

На следующее утро сейид Мухаммад послал за сейидом Ахмадом ал-Махруки и шейхами. Когда некоторые из приглашенных пришли к нему, он обратился к ним с просьбой о заступничестве и призывал их ему помочь. Он говорил им: "Выкупите меня, о мусульмане! Не оставьте меня в их руках". Но те не выкупили его, так как это случилось вскоре после прибытия французов, когда каждый ждал, что его самого постигнет беда, и был занят собственными делами. Около полудня, после окончания данного ему срока его в окружении нескольких солдат с обнаженными саблями в руках вывезли верхом на осле под. дробь барабана, который несли впереди. Процессия пересекла ас-Салибу 332 и дошла до ар-Румайлы. Там сейиду Мухаммаду связали за спиной руки, а потом, привязав его за вытянутые руки, дали по нему ружейный залп, как обычно делают французы с тем, кого хотят казнить. После этого они отрезали у трупа голову, насадили ее на длинную палку и носили ее повсюду в квартале ар-Румайла. При этом глашатай кричал: "Таково будет наказание тем, кто осмелится противиться французам!" Затем близкие сейида Мухаммада забрали его голову и похоронили ее вместе с его телом. Так закончилась его жизнь. Это произошло в четверг, 15 раби' ал-аввала.

Умер также эмир Ибрахим-бей младший, известный под именем ал-Вали. В прошлом он был одним из мамлюков Мухаммад-бея Абу-з-Захаба 333 и после смерти последнего занял высокое положение среди мамлюков. В конце месяца джумада ал-ула 1192 года он получил звание эмира и санджака. Он был братом Сулайкаи-бея, известного под именем Ага, и когда Ибрахим-бей младший занимал пост вали в Каире, его брат стал начальником полицейских отрядов, и [таким образом] власть в Каире и полиция находились в их руках.

В 1197 году Мурад-бей и Ибрахим-бей объединились против Ибрахим-бея младшего, жизнь которого описывается, и изгнали последнего в Мануф 334 вместе с его братом Сулайман-беем и Аййуб-беем ад-Дафтардаром. Получив от Мурад-бея и Ибрахим-бея приказание уехать, он отправился со своими приближенными и мамлюками в Гизу. 'Али-бей Абаза и Лачин-бей 335 [189] бросились вслед за ним и догнали его обоз в момент, когда тот переправлялся через Нил. Они задержали обоз и захватили верблюдов и имущество. После этого они переправились на другой берег вслед за Ибрахим-беем младшим, догнали его возле пирамид, хитростью захватили и привезли обратно в Каср ал-'Айни. Отсюда они изгнали его в район ас-Сарва и в Ра'с ал-Халидж 336, где Ибрахим-бей младший пробыл несколько дней. В это время его брат Сулайман-бей находился в провинции ал-Мануфийа. Ему отправили приказ уехать в ал-Махаллу 337, но он направился со своим отрядом в Масджид ал-Худайри 338. К нему присоединился его брат, биографию которого мы рассказываем, и они вместе отправились сперва в сторону ал-Бу-хайры, затем в Танта 339, а оттуда в провинцию аш-Шаркийа, в Бильбейс. Далее они, объехав горы, проследовали в Верхний Египет. К ним присоединились Аййуб-бей, находившийся в это время в ал-Мансуре, а также находившиеся в Верхнем Египте 'Осман-бей аш-Шаркави 340 и Мустафа-бей 341. Все они подняли мятеж.

Мурад-бей и Ибрахим-бей отправили Мухаммада Катходу Абаза и Ахмада Ага Шувайкара 342 к 'Осман-бею и Мустафа-бею с требованием, чтобы последние возвратились. Но те отказались и заявили: "Мы вернемся в Каир только с нашими братьями. Где бы они ни оказались, мы их не покинем".

После возвращения посланцев с этим ответом Мурад-бей и Ибрахим-бей старший направили против враждебных мамлюков военную экспедицию. В поход отправился Ибрахим-бей старший. Однако он заключил с Ибрахим-беем младшим и примкнувшими к нему мамлюками мир, перешел на их сторону и вместе с ними возвратился в Каир.

Мурад-бей сильно разгневался и уехал в Гизу. Позднее он отправился в Верхний Египет, и между ним и его противниками произошло то, о чем мы рассказывали выше: к Мурад-бею были отправлены посланцы, был заключен мир, и Мурад-бей вернулся в Каир. Однако вскоре в результате новой междоусобицы упомянутые выше лица уехали вторично и направились в сторону ал-Калйубийи. /64/ Мурад-бей выехал вслед за ними. Тогда [190] они вернулись к пирамидам. Мурад-бей приказал схватить их и выслать в Нижний Египет, а Ибрахим-бея младшего, жизнь которого мы описываем, он отправил в Танта. Позднее высланные эмиры уехали в Верхний Египет, бросив на произвол судьбы Мустафа-бея и Аййуб-бея, но после отъезда Мурад-бея в Верхний Египет они вернулись в Каир.

Положение оставалось таким до прибытия Хасан-паши 343. С приездом последнего все мамлюки уехали, и произошли события, о которых было рассказано выше. Ибрахим-бей младший в 1200 году занял пост амир ал-хаджжа, но в хадж не уехал.

С началом эпидемии чумы Мурад-бей и Ибрахим-бей старший вернулись в Каир. Исма'ил-бей 344 и Раджаб-бей 345 умерли. Ибрахим-бей старший, как было сказано выше, породнился с Ибрахим-беем младшим, отдав последнему в жены свою дочь.

Ибрахим-бей младший занимал высокий пост и носил звание эмира до прихода французов. Он утонул в день их прибытия в Инбаба в субботу, 7 сафара 1213 года. Его тело не было найдено.

Умер также эмир 'Али-бей ад-Дафтардар, известный под именем катходы чаушей 346. В прошлом он был мамлюком Сулаймана-эфенди, хушдаша катходы Ибрахима ал-Каздоглу 347. Его господин не пожелал стать эмиром, — он довольствовался своим положением, жил скромно, любил общаться с улемами и благочестивыми людьми, охотно встречался со своими земляками и принимал участие в их делах.

Ежедневно он приходил в мечеть ал-Азхар, присутствовал на лекциях улемов и извлекал из них для себя пользу. Он аккуратно посещал лекции по мусульманскому праву шейха Ахмада ас-Сулаймани, ханифита, до самой смерти последнего, а также лекции его ученика шейха Ахмада ал-Гази 348. На лекции он ходил вместе с шейхом 'Абд ар-Рахманом ал-'Ариши. Последний в то время был еще молод и не имел никаких связей. Сулайман-эфенди начал посещать с ним вместе лекции, и они сдружились. Когда Сулайман-эфенди убедился в способностях ал-'Ариши, он привлек его в свой дом, одел его и помог ему. Вместе с ним он [191] приступил к изучению мусульманского права и по ночам повторял с ним лекции. Сулайман-эфенди женил ал-'Ариши, осыпал подарками и был с ним неразлучен с момента свадьбы последнего до самой своей смерти в 1175 году. Тогда 'Али-бей, жизнь которого мы описываем, женился на вдове своего господина и вместе со своим хушдашем эмиром Ахмадом оставался жить в доме Сулаймана-эфенди.

'Али-бей стремился возвыситься и добиться звания эмира. Он посещал дома эмиров и других военачальников. 'Али-бей старший 349 назначил его в 1182 году на должность кашифа провинций, расположенных к востоку от Авлад Йахйа 350. На этом посту 'Али-бей проявил себя смелым правителем: он уничтожил, мятежников, сумел внушить жителям страх и собирал с них налоги. Он оставался на своем посту до того времени, когда Мухаммад-бей Абу-з-Захаб выступил против своего господина 'Али-бея старшего и уехал из Каира в Верхний Египет.

Когда Мухаммад-бей прибыл в район, которым управлял 'Али-бей ад-Дафтардар, тот одним из первых присоединился к нему и предоставил в его распоряжение деньги и палатки. Это понравилось Мухаммад-бею, и он приблизил 'Али-бея к себе. С тех пор 'Али-бей был неразлучен с ним во всех странствованиях Мухаммад-бея до тех пор, пока не произошли описываемые события и Мухаммад-бей не захватил в свои руки управление Египтом. Через несколько дней после этого Мухаммад-бей назначил 'Али-бея на должность ага ал-мутафаррика 351, а затем предложил ему на выбор занять либо пост санджака, либо должность катходы чаушей. 'Али-бей ответил: "Дайте мне время подумать".

После этого Али-бей отправился к моему отцу и рассказал ему о предложении Мухаммад-бея. Отец посоветовал ему выбрать должность катходы чаушей, так как это почетная, весьма доходная и не утомительная должность. Она не требует от того, кто ее занимает, ни большого напряжения при ее исполнении, ни походов, ни больших издержек.

'Али-бей поступил так, как ему советовал отец. Это было в 1186 году. Он поселился во дворце Сулаймана Ага, катходы [192] чаушей, расположенном на улице ал-Джамамиз около Биркат ал-Фил, стал важной персоной и разбогател, стал знаменит и вошел в число эмиров. В таком положении он находился до смерти Мухаммад-бея.

После смерти последнего Ибрахим-бей и Мурад-бей стали независимыми эмирами Египта, а 'Али-бей, который был теперь третьим человеком в стране, примкнул к Ибрахим-бею и стал таким закадычным его другом, словно родной брат. Ибрахим-бей не мог обойтись без него ни одного часа. Сблизившись с Ибрахим-беем, 'Али-бей приобрел большой вес, к слову его прислушивались при решении всех дел.

Так продолжалось, как об этом говорилось выше, до прибытия Хасан-паши. Ибрахим-бей, Мурад-бей и остальные эмиры уехали из Каира, но 'Али-паша не последовал за ними. Он еще раньше находился в секретной переписке с Хасан-пашой. /65/ После того как Хасан-паша обосновался в Каире, 'Али-бей явился к нему, и тот пожаловал ему одновременно и пост санджака и пост дафтардара, вручил ему бразды правления и возложил на него целиком и полностью все дела. 'Али-бей сосредоточил в своих руках все управление Египтом. Он сделался главным лицом в стране: эмиром, главнокомандующим и начальником армии. Ни одно дело не совершалось без его указания и совета. В его доме происходили заседания дивана. Он назначал по своему усмотрению эмиров и раздавал высшие должности в стране, приближал к себе, отдалял и изгонял кого хотел и вскоре сделался известен во всех провинциях Египта, а также в Сирии и Турции.

'Али-бей посоветовал дать Мураду Кашифу чин санджака и назначить его амир ал-хаджжем и из ненависти к имени Мурада дал ему имя Мухаммад-бея ал-Мабдула. Ал-Мабдул сделался известным лицом. В несколько дней были изготовлены необходимые для хаджа принадлежности, собрана сурра, и Мурад Кашиф отправился в хадж, как принято по обычаю. 'Али-бей спешно отправил также отряд солдат в военную экспедицию вслед за эмирами-беглецами и до конца года продолжал полновластно распоряжаться в египетском государстве. [193]

В начале месяца рамадана 'Али-бей послал всем эмирам и мамлюкам, а также знатным лицам и их женам подарки из одежды и украшений. Он роздал подарки улемам, шейхам и даже ничем не выдающимся бедным факихам. Он думал, что судьба благосклонна к нему. Так продолжалось до того времени, пока власть не захватил Исма'ил-бей, а Хасан-паша не уехал из Египта. Тогда Хасан-бей ал-Джиддави, одержав при поддержке своих хушдашей верх над 'Али-беем, начал досаждать последнему и противодействовать ему во всех его делах. Но 'Али-бей прощал ему вмешательство в свои дела и старался с ним ладить, подавляя свой гнев и скрывая досаду. Так он жил, стремясь сохранить свое достоинство. У него были страшные приступы головной боли, и он мучился, страдая от нее на протяжении многих месяцев. От этой болезни он ослеп на один глаз. Позднее он немного поправился.

Так продолжалось до 1205 года, когда в Египте вспыхнула эпидемия чумы. У 'Али-бея умер сын — молодой человек. Смерть сына причинила Али-бею большое горе. Умерли также его жена, большинство его невольниц и мамлюков.

В это время умерли Исма'ил-бей с его эмирами и мамлюками, а также Ридван-бей ал-'Алави 352. Оставшиеся в живых 'Али-бей и Хасан-бей ал-Джиддави начали бороться за власть. Ни один из них не хотел уступить власть другому. Наконец они договорились назначить эмиром Осман-бея Табла 353, одного из мамлюков Исма'ил-бея. Они полагали, что 'Осман-бей подходит для этого и что он не будет поддерживать их врагов. Но дело пошло совсем не так… 'Осман-бей также не был доволен назначением его на должность эмира, так как Хасан-бей постоянно строил против него козни. Поэтому он, как это говорилось выше, отправил эмирам Верхнего Египта письмо, в котором приглашал их приехать.

Между тем Хасан-бей и 'Али-бей начали готовиться к войне с мамлюками Верхнего Египта. Они двинулись в сторону Тура и вступили с мамлюками в сражение. 'Осман-бей всячески мешал им, делая при этом вид, что он хочет применить против врага хитрость и строит против него козни. Не зная ничего [194] о его тайных помыслах и еще менее об его измене, Хасан-бей и 'Али-бей не задумывались над его действиями, а подозревали друг друга. Так шло дело до тех пор, пока не произошли события, о которых мы говорили в соответствующем месте. 'Али-бей, жизнь которого мы описываем, и Хасан-бей бежали в Верхний Египет и оставались там некоторое время. Затем 'Али-бей отделился от Хасан-бея и направился из ал-Кусайра к Красному морю, поднялся до ал-Мувайлиха 354, отправил оттуда в Верхний Египет нескольких своих доверенных людей, которые тайно забрали для него то, что было ему необходимо, а затем он уехал в Сирию, присоединился к Ахмад-паше ал-Джаззару, обосновался в Хайфе и пробыл там некоторое время. Он сообщил Высокой Порте о своих делах, и из Стамбула потребовали, чтобы он приехал. Когда 'Али-бей приблизился к Стамбулу, ему навстречу послали человека, который проводил его в Бурсу 355. Там он обосновался, и ему было назначено ежемесячное жалованье. Там же у 'Али-паши (Имеется в виду Али-бей) родились дети.

После того как начались события и в Египте высадились французы, 'Али-бей был отправлен с миссией к Ибрахим-бею, бывшему в то время верховным главнокомандующим. Когда 'Али-бей прибыл в Бейрут, он написал Ахмад-паше и выразил желание с ним встретиться. Но когда последний узнал, что у 'Али-паши находятся предназначенные для Ибрахим-паши (Имеется в виду Ибрахим-бей) указы, он начал относиться к нему враждебно и испытывать к нему неприязнь. Он направил ему приказ уехать. Это совпало с бегством Ибрахим-паши. Огорченный 'Али-бей вынужден был уехать в Наблус и вскоре умер там от досады. Его мамлюки, оставшиеся без господина, переехали в Каир и поселились в доме 'Али-бея, где жил его мамлюк 'Осман Кашиф и дочь 'Али-бея, которую последний оставил маленькой в Каире. Она стала взрослой и собиралась выйти замуж. На ней женился один из приехавших мамлюков 'Али-бея — его [195] хазандар 356.

Он по сей день живет с ней в ее доме, находящемся на улице ал-Хаджар 357, и его хушдаши — вместе с ним.

/66/ 'Али-бей, жизнь которого мы описываем, был неплохим эмиром. Он питал склонность к добрым делам и был благочестив. Он любил ученых и достойных людей, почитал их, выказывал им уважение и принимал от них ходатайства. Вместе с тем он был человеком утонченным, питал склонность к удовольствиям и не скрывал этого. Да простит его бог, и да будет он к нему снисходителен.

Умер также эмир Аййуб-бей ад-Дафтардар. Он был одним из мамлюков Мухаммад-бея. После смерти своего господина он получил звания эмира и санджака. Выше мы уже много раз говорили о нем. Аййуб-бей, человек хитрый и способный на всяческий обман, притворялся защитником справедливости и покровителем тарифов и улемов. Он покупал рукописи Корана и разные книги, любил побеседовать на исторические темы и постоянно молился в мечети; желания обращавшихся к нему просителей он удовлетворял с благородством и строгостью, а тем, кто ему противодействовал, умел дать отпор, особенно если правда была на его стороне. Он сильно страдал от геморроя. Я слышал из собственных уст Аййуб-бея рассказ о посетившем его почти за два месяца до прибытия французов сновидении, в котором предсказывалось появление последних и его гибель в войне с ними.

Когда произошли описанные выше события и французы направились в Инбаба, Аййуб-бей ад-Дафтардар за два дня до их прибытия переправился туда и стал говорить: "Я приношу себя в жертву ради Аллаха". Когда началось сражение между двумя армиями, он надел оружие и, совершив омовение 358 и два рак'ага 359, подъехал к своим мамлюкам и сказал: "Боже! Я собираюсь вести ради тебя священную войну". Затем он, невзирая на огонь, смело бросился на строй французов и в тот же день погиб, сражаясь за веру. Этот его подвиг выделяет его не только среди его соратников [мамлюков], но даже среди всех жителей Египта.

Шейх Халил ал-Мунайир 360 в своей поэме, посвященной [196] мамлюкам, писал о том, что произошло с Аййуб-беем, в следующих словах:

"Никто, кроме Аййуба, не испытал от злобного врага боли, сходной с той, которую испытал Иов (Игра слов. Аййуб — арабская форма имени Иов).

К нему явилась одна из прекрасных гурий и сказала: "Скачи навстречу счастью впереди всех во весь опор.

Оставь Мурада (Игра слов. Мурад-бей — мамлюкский предводитель. Слово "мурад" означает "желание") в этом мире и приходи к нам. Я — жизнь". Тогда Аййуб-бей отрекся от жизни и пожертвовал собой.

Со всей страстью и с мечом в руке он бросился в пучину священной войны.

Он обратился к своим сподвижникам со словами истины: "Бог велик и един". К этому он добавил свой призыв, который прорезал тьму опустившейся ночи и задел людей за живое до такой степени, что проник им прямо в сердца и души.

Он сражался с врагом до тех пор, пока не закатилась его звезда и свет ее не исчез за горизонтом.

Он умер как мученик — человек с чистой и высокой верой, омытый кровью битвы, а не утонувший в воде.

Так скрытый драгоценный камень отделился от ракушки. Он ушел во всем драгоценном блеске.

В его предвидении было указание на отступление мамлюков. Они отступили, продав бессмертие по частям".

В конце поэмы, в словах "омытый кровью битвы, а не утонувший" он намекает на Ибрахим-бея ал-Вали, который обратился в бегство и утонул в Ниле.

В этом году умер и Салих-бей, амир ал-хаджж. В прошлом он также был одним из мамлюков Мухаммад-бея Абу-з-Захаба. После того как Ибрахим-бей ал-Вали, поссорившись с Мурад-беем, уехал из Каира, Салих-бей взял на себя исполнение должности вали и сделался приближенным Мурад-бея.

Салих-бей пользовался прекрасной репутацией, на него [197] никто не жаловался, и он не причинял никому вреда. Он был назначен также на должность катходы чаушей.

Когда Ибрахим-бей и Мурад-бей помирились и Ибрахим-бей и 'Али Ага, катхода чаушей, вернулись, то последний вновь был назначен на тот же пост, что и раньше. Салих-бей, жизнь которого мы описываем, остался без должности, но он по-прежнему пользовался большим уважением, и с ним считались знатные люди.

Когда в связи с прибытием Хасан-паши мамлюкские беи уехали из Каира, Салих-бей был отправлен со своими хушда-шами в Турцию. Он был близок к тому, чтобы выполнить это поручение, но был задержан в пути Хасан-пашой, находившимся в то время с войском в походе.

После возвращения мамлюков в Каир и смерти Исма'ил-бея Салих-бей поселился в доме ал-Баруди 361 и женился на вдове последнего, матери Аййуба и в прошлом наложнице Мурад-бея. Затем он вторично отправился в Турцию с письмами и подарками, успешно выполнил свою миссию и по возвращении занял расположенный в ал-Хаббанийе 362 дом Мустафы Ага, сместив последнего с должности /67/ представителя Порты.

Позднее он так сильно подружился с Мурад-беем, что поселился в его доме. Мурад-бей построил Салих-бею в Гизе дом по соседству со своим домом и более с ним никогда не разлучался и оказывал ему покровительство в самых важных делах.

Салих-бей был красноречив и образован. Он понимал собеседника с полуслова, и всякий, видевший его, принимал его за араба из-за плавности речи и красноречия. В силу особенностей своей натуры он питал склонность к развлечениям, любил музыку и струнные инструменты, умел на них играть и проводил время за этим занятием.

В 1212 году, когда он был назначен санджаком и амир ал-хаджжем, он выполнял свои обязанности, делая все, что необходимо. В тот год, согласно старинному обычаю, он отправился в хадж с большой пышностью, в полном спокойствии и [198] безопасности, щедро снабдив караван паломников всем необходимым. В тот год торговля сильно оживилась.

Когда он находился в хадже, в Египет прибыли французы. Известие об этом дошло до Салих-бея, когда он находился в ал-'Акабе. Французы отправили ему из Египта письмо, в котором дали "аман" и предлагали вернуться с паломниками в сопровождении небольшого отряда. Ибрахим-бей в свою очередь прислал ему письмо и требовал, чтобы он направился в Бильбейс. Тогда Салих-бей, жизнь которого мы описываем, повернул с паломниками в Бильбейс, и произошло то, о чем мы уже говорили выше. Так продолжалось до тех пор, пока Салих-бей не умер где-то в Сирии. Через некоторое время его жена послала в Сирию за телом покойного, а когда его привезли в Каир, она его похоронила на кладбище ал-Муджавирин.

Умер также выдающийся человек и замечательный ученый, знающий в совершенстве мусульманское право, достойнейший сейид Мустафа ад-Даманхури, шафиит. Он изучал мусульманское право у выдающихся шейхов своего времени и был искусен в теологии. Он был неразлучен с шейхом 'Абдаллахом аш-Шаркави и был известен как его ученик. Когда аш-Шаркави стал главным шейхом в ал-Азхаре, Мустафа ад-Даманхури, жизнь которого мы описываем, сделался у него вершителем всех дел. Он решал все вопросы и вел переписку со знатными лицами. Мустафа ад-Даманхури был человек умный и проницательный, имел большие способности и держал в памяти основные разделы богословия. Он писал фетвы от имени своего шейха, соблюдая при этом точность и употребляя хорошие, гладкие обороты. Он очень увлекался книгами по истории, в которых описывалась жизнь предыдущих поколений, и приобретал книги подобного содержания, например "Книгу о манерах и поведении" ал-Макризи 363 и части из "Историй" ал-'Айни 364 и ас-Сахави 365 и так далее. Так он жил, пока однажды не выехал верхом на муле по своему делу. Когда он проезжал по улице ал-Муски, ему попался навстречу французский всадник, лошадь которого заметалась. Мул сейида испугался и сбросил своего седока. Лошадь француза ударила его копытом в ухо и [199] повредила слуховой нерв. Сейид Мустафа не сказал ни слова и не сделал ни единого движения. Его принесли на носилках в его дом, где он умер той же ночью. Да смилостивится над ним бог.

Умер также 'Абдаллах Кашиф ал-Джарф. Он был рабом Исма'ила Кашифа ал-Джарфа из свиты 'Осман-бея Зу-л-Факара старшего 366. Абдаллах, так же как и его господин, славился отвагой и храбростью. Он достиг в Египте звания эмира, высокого положения и власти, накупил множество мамлюков, дорогих коней, невольниц и негров-рабов. У него было свое войско. На улице ал-Махрук 367 он построил большой дворец. Так он жил до тех пор, пока не был убит в субботу, 9 сафара, в Инбаба в сражении с французами. Он был крепкого телосложения и смуглым, славился своей храбростью, силой и умением ездить верхом.

Год тысяча двести четырнадцатый

(5.VI.1799 — 24.V.1800)

Месяц мухаррам 1214 года начался в среду (5.VI.1799). В этот день отряд французских войск прибыл в ал-'Адлийу. В связи с прибытием отряда был произведен салют пятью выстрелами из пушек.

На следующий день собрался диван, на котором был зачитан перевод письма верховного главнокомандующего. Вот его текст:

"Лагерь под 'Аккой. 27 прериаля (11 зу-л-хиджжа 1213 года).

От верховного главнокомандующего французской армией Бонапарта членам каирского дивана.

Доводим до вашего сведения, что мы выступаем из Сирии в Египет и в скором будущем возвратимся к вам. Мы выступаем через три дня и через пятнадцать дней прибудем к вам.

Я везу с собой /68/ большое количество военнопленных и вражеских знамен. Я уничтожил бомбардировкой дворец ал-Джаззара и крепостные стены Акки и разрушил город так, что в [200] нем не осталось камня на камне, а все жители бежали из него морем. Раненый ал-Джаззар укрылся с остатком своего войска в башне, расположенной на берегу моря. Его рана опасна и может повлечь за собой смерть. Из тридцати груженных солдатами кораблей, прибывших на помощь ал-Джаззару, три потоплены артиллерийским огнем наших кораблей. Один из наших фрегатов захватил четыре вражеских корабля с пушками. Остальные корабли вражеского флота получили повреждения и пришли в негодность, а большая их часть погибла.

Я очень хочу снова вас увидеть, так как знаю, что во время моего отсутствия вы напрягали все силы и действовали от всего сердца, чтобы поддержать в стране порядок. Но кучка беспутных, сеющих смуту людей пытается толкнуть вас на дурные дела во время моего возвращения. Все это исчезнет подобно облаку, исчезающему при восходе солнца.

Мантура 368 умер от болезни. Он был для нас весьма полезным человеком. Салам!"

Мантура был переводчик верховного главнокомандующего. Это был умный и образованный человек. Он знал турецкий, арабский, греческий, итальянский и французский языки.

Когда стало ясно, что французам не удается занять 'Акку, Бонапарт, приняв решение вернуться в Египет, отправил письмо французам, находившимся в Каире. В этом письме он писал:

"Мы вынуждены прекратить осаду 'Акки по следующим пятнадцати причинам.

1. Вот уже шесть дней, как мы находимся перед стенами го рода и не вступаем с противником в бой. В эти дни в 'Акку прибыли англичане и, пользуясь европейской техникой, укрепили крепость.

2. Шесть наших кораблей с тяжелой артиллерией захвачены англичанами в районе Яффы.

3. В результате вспыхнувшей в армии эпидемии чумы ежедневно умирает пятьдесят-шестьдесят солдат.

4. Область, лежащая поблизости от 'Акки, разорена, и в ней нет продовольствия. [201]

5. В результате сражений, разыгравшихся между нашими войсками и войском Мурад-бея, мы потеряли триста человек.

6. До нас дошли сведения, что шейх ал-Джилани с отрядом, состоящим из жителей Хиджаза, направился в Верхний Египет.

7. Магрибинец Мухаммад, объявивший себя одним из султанов Марокко, собрал большую армию.

8. Английский флот подошел к Александрии и Дамиетте.

9. Русский флот появился перед островом Родос.

10. Получено известие о прекращении мира между Францией и Австрией 369.

11. Возвратилось письмо, отправленное нами накануне нашего выступления к 'Акке Типу 370, одному из царей Индии.

(Это тот самый Типу, который приезжал в Константинополь с подарками и привез двух птиц, говорящих по-индийски, а также кровать и трон из сандалового дерева.

Типу просил у турецкого султана поддержки против напавших на его страну англичан. Ему обещали помощь, вселили в него надежду, выдали ему соответствующие документы и приказы. В 1202 году Типу приехал в Египет. В это время, как мы уже писали, рассказывая о событиях этого года, в Стамбуле правил султан 'Абдул-Хамид 371. Типу не мог сам передвигаться, и его приближенные обычно переносили его в изящном, сделанном с удивительным искусством паланкине. Еще дс посещения Египта Типу ездил во Францию и встречался там с французским королем. Между ними было подписано секретное соглашение, о котором не знал никто, кроме них двоих. После этого он через Красное море вернулся в свою страну.

Когда французы заняли Египет, верховный главнокомандующий написал Типу письмо, содержавшее напоминание об этом секретном соглашении, о котором он знал, так как при образовании республики оно было найдено в архивах короля. После этого вышеупомянутый Типу продолжал вести войну с англичанами до тех пор, пока в этом году они не захватили его в плен и не казнили его вместе с тремя сыновьями) (Это примечание принадлежит автору хроники). [202]

12. Умер Кафарелли, по планам которого строились все укрепления. Для того чтобы передать другому лицу руководство фортификационными работами, необходимо изменить все планы, что потребовало бы много времени (Кафарелли был инженер, известный под именем Абу Хашаба) (Это примечание принадлежит автору хроники).

13. Ходят слухи, что англичане взяли с собой на корабль из Стамбула одного человека по имени Мустафа-паша с целью высадить его в Египте.

14. Ал-Джаззар /69/ переправил свое имущество на английские корабли и собирается, в случае если город будет захвачен, сесть на них и бежать с англичанами.

15. Осада 'Акки потребовала бы еще трех-четырех месяцев, что причинило бы. много вреда.

Вот все те причины, которые заставили нас прекратить осаду 'Акки".

Во вторник, 7 мухаррама (11.VI.1799), прибыл еще один отряд французских войск с обозом. Этот отряд привез письмо французского главнокомандующего, в котором последний сообщал о своем приезде в ас-Салихийу. Главнокомандующий прислал также распоряжение своему заместителю Дюга дать указание жителям выйти его встречать в соответствии с направленным им по этому поводу приказом. В пятницу вечером, 10 мухаррама (14.VI.1799), приказ был разослан шейхам, начальникам янычарских корпусов и другим лицам. На рассвете следующего дня все они собрались на площади ал-Азбакийа с факелами и барабанами. Сюда пришли коменданты кварталов, явились строем полицейские с флейтами и разными барабанами— обыкновенными, турецкими и сирийскими — и янычарские военачальники. Прибыли также заместитель верховного главнокомандующего, комендант и высшие чины французской армии. Французы сели на коней и строем двинулись с площади ал-Азбакийа к ал-'Адлийе. Там собравшиеся встретили верховного главнокомандующего, приветствовали его и вместе с ним вступили через Баб ан-Наср в Каир. [203]

Образовалось огромное шествие, состоявшее из французских солдат с их лошадьми и повозками, обоза, в котором ехали их жены и дети, а также музыкантов. Шествие продолжалось около пяти часов. Бонапарт прибыл в свой дворец на площади ал-Азбакийа. После этого толпа стала расходиться. В честь прибытия французов в город было произведено несколько артиллерийских выстрелов.

Солдаты, вернувшиеся из похода, были бледны. Они с большим трудом переносили жару и очень устали. В течение шестидесяти четырех дней осады 'Акки они днем и ночью вели непрерывные бои. Ахмад-паша и его солдаты сражались с такой стойкостью, что даже противник был вынужден это признать.

Наш друг, достойный и одаренный человек, умный и просвещенный сейид 'Али ас-Сайрафи ар-Рашиди, находившийся во время этих событий в осажденной Акке, написал большую и превосходную касыду 372 размером хафиф 373. Вот отрывок из нее:

"Их отвратительные намерения в отношении счастливого народа Акки казались им достойной целью.

Они собрались атаковать город с помощью военных машин и многочисленных, как саранча, солдат.

Они расположили вокруг крепости войско, разбили палатки и выкопали избороздившие долину траншеи.

Деяниями своими они уподобились народу Салиха 374 и, готовясь совершить это деяние, тесали камни гор.

Вы их могли увидеть в укреплениях, которые они сооружали в земле с настойчивостью и упорством.

Словно духи или злые демоны толкали их и подгоняли, когда они замедляли работу.

Они осаждали город с большой настойчивостью и делали все, что желали".

Вот другой отрывок:

"И завертелись жернова войны, выстрелы следовали один за другим.

День и ночь непрерывно гремел гром и сверкали молнии в этой долине. [204]

Сколько дней превратилось в темную ночь от все более сгущающегося дыма на поле боя!"

В таком духе была написана вся эта длинная касыда.

В тот же день французы арестовали Исма'ила ал-Харбатли, полицейского, занимавшего должность, катходы 'азабов 375, который жил в квартале ал-Джамалийа. Они забрали у него оружие, препроводили в крепость и заключили его там в тюрьму. Причиной этому послужило то, что в ночь накануне прибытия Бонапарта он устроил пир и, приготовив музыкальные инструменты, пригласил на него своих друзей и приятелей. Захмелев, Исма'ил проспал всю ночь. К концу ночи гости, утомленные бодрствованием и пьянством, также заснули и проспали до полудня. Исма'ил ал-Харбатли опоздал на церемонию встречи с французской армией. Когда он пришел в себя, он вскочил на лошадь и встретил шествие около Баб ан-Наср. Французы обвинили его в нерадивости /70/ и арестовали, как это было сказано выше.

Когда верховный главнокомандующий французской армией прибыл в свой дом в ал-Азбакийе, там собрались актеры, акробаты, фокусники, дрессировщики обезьян, танцовщицы и шуты. Были сооружены качели подобно тому, как это делают в праздничные дни и на ярмарках.

Все это продолжалось три дня. Ежедневно происходили народные гулянья, иллюминации, фейерверк и производилась стрельба из пушек. В пятницу, после того как верховный главнокомандующий роздал жителям деньги и подарки, праздник окончился.

В воскресенье французы сместили Дестена 376 с должности коменданта и назначили на его место Дюга, который во время отъезда верховного главнокомандующего замещал последнего. Дестен готовился отправиться в Нижний Египет. На рассвете он выступил из Каира с отрядом солдат приблизительно в тысячу человек. Другой отряд французов направился в провинцию ал-Бухайра.

В тот же день французы потребовали от христианских общин денежную ссуду в размере ста двадцати тысяч реалов. [205]

15 мухаррама (19.VI.1799) французские полицейские были направлены к женам Хасан-бея ал-Джиддави, с тем чтобы опечатать их дом и принадлежавшее им имущество. Полицейские потребовали от женщин контрибуции. Причиной этому послужило то, что Хасан-бей примкнул к Мурад-бею и начал сражаться на его стороне против французов. Еще до этого французы написали Хасан-бею письмо, гарантируя ему безопасность и обещая закрепить за ним деревни, которыми он владел раньше, если он не будет выступать против них и бороться с ними на стороне их врагов. Но он не принял их предложения. Обложенные контрибуцией жены Хасан-бея отправились к шейху Мухаммаду ал-Махди и бросились к его ногам. Ал-Махди договорился, чтобы размер контрибуции был ограничен суммой в три тысячи французских реалов.

19 мухаррама (23.VI.1799) неожиданно умер член особого дивана, христианин Михаил Кахил. Он умер от огорчения и тоски. Французы потребовали, чтобы он предоставил им заем в размере шести тысяч французских реалов. Когда Михаил Кахил начал собирать указанную сумму, он получил известие о том, что Ахмад-паша ал-Джаззар арестовал в Сирии его компаньона и конфисковал найденные у последнего деньги. Поздно вечером, когда было получено это сообщение, он сидел с друзьями и беседовал. Он тут же скончался.

В тот же день французы составили листовку, отпечатали €е и расклеили экземпляры ее по улицам. Они сделали это после того, как возвратились из Сирии и обосновались в Каире. Листовка была составлена в цветистых выражениях знатоками арабского языка. Вот ее текст:

"Обращение собрания членов особого дивана богоспасаемого Каира к жителям египетских провинций: аш-Шаркийи, ал-Гарбийи, ал-Мануфийи, ал-Калйубийи, ал-Гизы и ал-Бухайры. Лишь тот, кто верит в бога, может дать хороший совет. Говорит всевышний в совершенном Коране: "Не следуйте по стопам сатаны" (Коран, II, 163, 204) — таковы слова всевышнего, а он самый [206] правдивый из тех, чьи слова приведены в книге всеобъемлющей мысли:,Не повинуйтесь приказам распутных, которые распространяют порчу на земле и не творят блага" (Коран, XXVI, 151 и 152). Разумный человек должен подумать, прежде чем он решится совершить опасный шаг. Мы призываем вас, верующие, не внимать речам лжецов, дабы потом не раскаиваться.

Главнокомандующий французской армией Бонапарт, друг мусульманского народа, прибыл в богоспасаемый и находящийся под его покровительством Каир. Здоровый и невредимый, он расположил свою армию лагерем в ал-'Адлийе и вступил в Каир через Баб ан-Наср в пятницу в сопровождении огромной процессии и великолепного народного шествия. Бонапарта сопровождали улемы, командиры янычарских султанских войск, члены провинциальных диванов, знатные каирские купцы. Это был великий и знаменательный день. Жители Каира вышли встречать Бонапарта и убедились в том, что главнокомандующий прибыл сам, собственной персоной и в полном здравии. Жителям стало ясно, что люди говорили о нем неправду и что бог открыл душу его для ислама.

Ложные слухи о верховном главнокомандующем распространяли нечестивые бедуины и бежавшие мамлюки. Они стремились при помощи этих ложных слухов погубить жителей, уничтожить мусульман и нанести ущерб государственному имуществу. Им не нравится, когда рабы божьи пребывают в спокойствии. Бог уничтожил государство их из-за их беспощадной тирании. Могущество господа безгранично!

До нас дошли сведения, что ал-Алфи с некоторыми преступниками из числа нечестивых и порочных бедуинов племен Балийи и ал-'Айайида направился в провинцию аш-Шаркийа, сея повсюду смуту и грабя имущество /71/ мусульман. Но поистине господь бог покарает их. Они показывают крестьянам подложные письма, в которых объявляется о прибытии армии султана. На самом же деле она вовсе не прибывала. Для подобного сообщения нет никаких оснований, и в нем нет ни слова [207] правды. Эти преступники хотят нанести вред жителям и погубить их, как это сделал Ибрахим-бей, когда, находясь в Газе, прислал подложные фирманы, в которых утверждалось, будто они посланы султаном. Неразумные жители провинции поверили ему, не задумываясь над тем, что их ждет, и попали в беду. Жители Верхнего Египта, напротив, изгнали мамлюков из своей страны, движимые страхом за свою собственную участь и опасаясь гибели своих семей и детей. Карающий меч, который настигает преступника, задевает также и окружающих их неповинных людей. Но бог разгневался на тиранов! Да будут спасены верующие от его гнева! Таким образом, жители Верхнего Египта оказались умнее и благоразумнее жителей Нижнего Египта.

Мы доводим до вашего сведения, что Ахмад-паша, которому дали кличку ал-Джаззар из-за огромного количества совершенных им убийств и за то, что он, убивая, не делал различия между хорошими и плохими людьми, собрал большую армию из солдат, мамлюков, бедуинов и самых мерзких племен и собирался захватить Каир и провинции Египта. Он побуждал эту армию захватить Египет для того, чтобы воспользоваться богатствами страны и обесчестить египетских женщин. Но судьба не благоприятствовала ему, ибо совершается то, на что есть воля господа бога.

Еще раньше ал-Джаззар направил часть своей армии в крепость ал-'Ариш и собирался занять Катийа, но верховный главнокомандующий французской армией выступил навстречу армии ал-Джаззара и разбил ее еще тогда, когда она находилась в ал-'Арише. Когда солдаты ал-Джаззара увидели, что их войско разгромлено, они с воплями отступили. Армия противника состояла из трех тысяч солдат. Бонапарт овладел крепостью ал-'Ариш.

Бонапарт занял также Газу, обратив находившегося там противника в бегство. Вступив в Газу, Бонапарт обещал жителям города безопасность, приказал исполнять все мусульманские обряды и выказывать уважение улемам, купцам и представителям знати. Далее Бонапарт двинулся к ар-Рамле и [208] захватил в городе сухари, рис и ячмень, большие меха с вином и большие бурдюки, которые приготовил ал-Джаззар для похода в Египет.

Затем Бонапарт двинулся к Яффе и после трехдневной осады овладел ею. В Яффе Бонапарт захватил все запасы продовольствия ал-Джаззара. Жители города, на свое несчастье, не пожелали заключить мир, повиноваться победителю и сдаться на его милость. Тогда Бонапарт в сильном гневе поднял на них меч, как дозволяют ему его могущество и власть. Он разрушил стены города и перебил более четырех тысяч жителей.

Заняв город, Бонапарт оказал покровительство находившимся в нем египтянам. Он накормил их, снабдил одеждой, снарядил корабли для того, чтобы отправить их в Египет, дал им конвой из своих солдат для охраны от нападения бедуинов и щедро одарил их. В Яффе находилось около пяти тысяч солдат ал-Джаззара. Бонапарт их почти полностью уничтожил, так что очень немногим из них удалось спастись.

Из Яффы Бонапарт направился к Джабал Наблус и уничтожил в селении под названием Факум солдат ал-Джаззара. При этом он сжег пять селений в горах. Ведь от судьбы не уйдешь!

Далее Бонапарт, разрушив стены 'Акки, уничтожил хорошо укрепленную ал-Джаззаром крепость и не оставил в городе камня на камне, так что невольно спрашиваешь себя, существовал ли там когда-либо город. А ведь ал-Джаззар укреплял этот город и возводил в нем постройки в течение двадцати лет, причем во время строительных работ он жестоко угнетал людей. Таковы последствия деятельности тиранов!

Бонапарт наносил сокрушительные удары направлявшимся к 'Акке со всех сторон жителям владений ал-Джаззара и поражал оставшихся в живых горожан как гром с неба.

Далее Бонапарт вернулся в Египет. Он это сделал по двум причинам. Первая причина состоит в том, что он обещал нам вернуться через четыре месяца, а обещание благородного человека священно. Вторая причина заключается в том, что до Бонапарта дошли сведения о некоторых злонамеренных лицах из [209] числа мамлюков и бедуинов, которые, пользуясь его отсутствием, подстрекают жителей некоторых городов и провинций Египта к восстаниям и мятежам. Но с возвращением Бонапарта мятеж прекратился, а злонамеренные и нечестивые лица исчезли.

Любовь Бонапарта к Каиру, к провинциям Египта и к Нилу необычайна. Он желает жителям Египта добра, о чем свидетельствуют не только мысли его, но и вся его деятельность. Он хочет, чтобы в Египте процветали искусство и ремесла.

Бонапарт привез с собой из Сирии /72/ пленных всех рангов, а также большое количество пушек и знамен, захваченных в качестве трофеев у противника.

Дважды горе тому, кто будет враждебен Бонапарту, дважды благо тому, кто будет дружествен ему! Жители, покоритесь, выполняйте предначертания бога и повинуйтесь его воле! Берегитесь стать причиной кровопролития, уничтожения ваших семей и разграбления вашего имущества! Не слушайте лживых слов бежавших мамлюков. Не высказывайте нелепой мысли, будто смута возвышает веру. Избавь вас бог от восстания! Вы не обретете в нем ничего, кроме поражения, гибели многих людей и унижения народа пророка, — да благословит его Аллах и приветствует!

Мамлюки и бедуины подстрекают вас и обманывают, чтобы иметь возможность нанести вам ущерб и ограбить вас. Когда во время их правления пришли французы, они бежали от них, как от дьявольского войска. Прибыв в Каир, верховный главнокомандующий довел до сведения всех членов дивана, что он любит мусульманскую веру, чтит пророка, — да благословит его Аллах и приветствует, — и Коран, который ежедневно внимательно читает, что он приказал исполнять в мечетях мусульманские обряды, сохранил доходы султанских вакфов, а также предоставил вознаграждение членам янычарских корпусов. Он стремится к тому, чтобы жители получали свои доходы. Вдумайтесь во все эти благие дела — они ниспосланы пророком нашим, самым благородным из созданий божьих.

Мы узнали, что Бонапарт имеет намерение построить для нас в Каире большую мечеть, равной которой нет ни в одной [210] стране, и что он принимает веру избранного пророка, да благословит его бог. Конец. С подлинным верно".

В Каире еще до возвращения французской армии из Сирии распространился слух, будто верховный главнокомандующий Бонапарт погиб при осаде 'Акки и будто во главе французской армии поставлен его преемник. Жители передавали это друг другу. Этот слух явился причиной слов в воззвании: "Жители Каира вышли для встречи Бонапарта и убедились в том, что главнокомандующий прибыл сам, собственной персоной и в полном здравии" — и далее до конца приведенного выше текста.

22 мухаррама (26.VI.1799) верховный главнокомандующий отправил отряд французских солдат арестовать Мулла-заде, сына кади ал-'аскара. Французы забрали часть его платьев и книг и отвели его в крепость. Семья его — жена, мать и дети — были очень встревожены этим. На следующее утро собравшимся членам дивана принесли послание от французского главнокомандующего и прочли его. В послании говорилось, что верховный главнокомандующий приказал арестовать сына кади и сместить его и что он просит членов дивана избрать на этот пост голосованием шейха из улемов, египтянина, родившегося в этой стране. Такой шейх возглавлял бы суд и судил бы в соответствии с законами шариата. Так делалось при египетских царях, которые назначали на должность кади одного из улемов в соответствии с пожеланием улемов.

Услышав это, присутствующие в один голос заявили: "Мы ходатайствуем перед верховным главнокомандующим и просим его помиловать сына кади, так как это человек иностранного происхождения и из знатной семьи. Если даже отец его и присоединился к катходе паши, то ведь сам он остался верен французам. Поэтому шейхи просят освободить его и разрешить ему вернуться домой, так как дома о нем сильно горюют и скорбят члены его семьи, мать и бабушка. Ведь верховный главнокомандующий принадлежит к числу людей милостивых и милосердных".

Шейх ас-Садат сказал примерно то же самое. В конце речи он добавил к сказанному: "Вы также постоянно говорите, что [211] французы — друзья турок. Этот сын кади — из Турции, и его арест может заставить жителей, особенно простой народ, плохо думать о французах и не верить их словам".

Заместитель верховного главнокомандующего сказал после того, как переводчик перевел ему слова ас-Садата: "В ходатайстве нет ничего плохого, но надо сначала выполнить приказ верховного главнокомандующего о выборе нового кади, чтобы не стать нарушителями приказа и чтобы вам не повредило это ослушание".

Члены дивана подчинились и произвели выборы. Большинство голосов было подано за Ахмада ал-'Ариши, ханифита. Затем они составили от имени собрания прошение, содержавшее ходатайство о сыне кади, и все присутствовавшие на заседании подписали его. После этого заместитель верховного главнокомандующего отправился к Бонапарту и сообщил ему о том, что произошло, и о речи, которую произнес шейх ас-Садат. Бонапарт рассердился за это на последнего и приказал ему явиться в конце дня.

Когда шейх ас-Садат пришел к Бонапарту, тот начал его упрекать и порицать, но вмешались шейх Мухаммад ал-Махди и представитель французов /73/ в диване. В конце концов Бонапарт успокоился. Продержав ас-Садата до поздней ночи, он разрешил ему идти домой.

В пятницу утром все члены дивана собрались в доме коменданта Дюга, а затем отправились к дому верховного главнокомандующего. В числе присутствовавших был шейх Ахмад ал-'Ариши. На него надели дорогую меховую шубу, после чего все направились к помещению главного суда, находившегося в Байна-л-Касрайн. Бонапарт обещал присутствующим освободить сына кади через двадцать четыре часа. Семья последнего, опасаясь за свою участь, перебралась в дом сейида Ахмада ал-Махруки и находилась там.

В понедельник французы освободили сына кади. Он отправился к своей семье пешком через весь город в сопровождении членов дивана и Ага для того, чтобы жители его увидели и прекратили всякие толки. [212]

В тот же день французы написали листовки, отпечатали их и расклеили на улицах. Вот их текст:

"От друга мусульман верховного главнокомандующего французской армией Бонапарта:

Послание членам дивана.

Господа улемы!

Мы получили письмо, написанное вами в связи с делом кади. Сообщаем вам, что кади не был смещен, а бежал из Египта, бросив свою семью и детей. Он вероломно изменил нашей дружбе и пренебрег нашими благодеяниями и милостями, оказанными ему.

Мы сочли возможным поручить его сыну в его отсутствие выполнять его обязанности в суде и судить вместо него. Но сын кади не может быть судьей, который занимался бы постоянно этим делом, так как он еще молод и не годен для судейской деятельности.

Я уже сообщал вам, что в настоящее время место в шариатском суде не занято законным, судящим в соответствии с шариатом судьей.

Сообщаю вам, что я не хотел бы, чтобы Египет был лишен законного судьи, который судил бы верующих. Поэтому я счел необходимым собрать мусульманских улемов и назначить с их единодушного согласия законного судью из числа умнейших улемов Египта в соответствии с предначертанием великого Кора-иа и согласно обычаям верующих.

Я хотел бы, чтобы шейху ал-'Ариши, которого вы единогласно избрали на должность кади, пожаловали от моего имени меховую шубу и чтобы он заседал в суде. Именно так делали халифы в те времена, когда ислам только начал распространяться и когда судью выбирали все верующие 377.

Я сообщаю вам также, что я испытывал к сыну кади уважение и дружбу с того момента, когда он пришел ко мне и я познакомился с ним. Я и сейчас не перестал оказывать ему уважение, и я не хотел бы, чтобы кто-либо нанес ему вред вопреки данному нами ему "аману". Отправляя сына кади в крепость, мы не собирались нанести ему какой-либо вред, напротив, мы [213] доставили его туда с почетом, выказывали ему знаки уважения и создали ему все те удобства, которые он имеет у себя дома. Мы заключили его в крепость для того, чтобы успокоить жителей и способствовать их умиротворению.

После того как новый кади будет назначен и займет свое место в суде, я собираюсь освободить сына кади, выпустить его из крепости и полностью возвратить принадлежащую ему собственность. Я предоставлю ему и его семье возможность уехать, куда они пожелают, потому что сын кади находится под моей защитой и покровительством. Я знаю, что его отец не испытывал ко мне вражды, но он впал в заблуждение и рассудок его помутился.

Вы же, члены дивана, должны наставить народ на правильный путь и удержать его в рамках благоразумия. Вы — источник света для разумных людей. Вы должны разъяснить жителям Египта, что власть Турции над Египтом окончилась и что турецкое господство было еще более тяжким и тираническим, чем господство мамлюков. Всякий разумный человек понимает, что египетские улемы в большей степени, чем кто-либо в других странах, обладают умом, способностями и знанием законов шариата, необходимыми для того, чтобы руководить судебным ведомством. Именно вы, члены дивана, должны указать мне предателей и тайных противников моих. Бог всевышний дал мне огромную силу для того, чтобы я покарал их. Мой меч не знает пощады.

Я хочу также, чтобы вы довели до сведения жителей Египта, что я от всего сердца желаю принести им благо и счастье. Подобно тому как Нил — самая благодатная и приносящая счастье река, египтяне с помощью повелителя вселенной станут самым счастливым народом на свете. Салам. Конец".

В ту же самую ночь были казнены два человека. Один из них, 'Али Чауш, в момент прибытия французов командовал флотом в Александрии, а другой был в Александрии капитаном. Они находились все время /74/ в Каире. Французы их арестовали, затем выпустили, затем снова арестовали и уже более не выпускали до самой казни. [214]

Утром следующего дня французы казнили двух турок на площади ар-Румайла.

В тот же день французы выпустили на свободу жен Хасан-бея ал-Джиддави.

28 мухаррама (2.VII.1799) французы собрали начальников янычарских корпусов и переписали их имена.

29 мухаррама (3.VII.1799) французы арестовали и заключили в крепость трех человек. Один из них — Хасан Кашиф — был ранее мамлюком Аййуб-бея старшего, другой — Абу Кале, третий — Хусайн, купец из квартала Хан ал-Халили, в прошлом мамлюк ад-Дали Ибрахима. Шейх ас-Садат ходатайствовал за упомянутого купца Хусайна, и французы освободили последнего, взяв с него выкуп в размере пяти тысяч французских реалов.

Месяц сафар 1214 года начался в пятницу (5.VII.1799).

В этот день французы выпустили на свободу одного из родственников катходы паши. Этот человек был арестован в Гизе и перевезен в каирскую крепость вместе с катходой катходы паши. Родственника катходы паши французы выпустили, а катходу оставили в тюрьме.

В воскресенье, 3 сафара (7.VII.1799), бывший глава шарифов сейид 'Омар-эфенди приехал из Дамиетты в Каир. После занятия Яффы Бонапарт отправил его морем в Дамиетту вместе с 'Османом-эфенди ал-'Аббаси, Хасаном-эфенди — чиновником налогового ведомства и братом последнего — Касимом-эфенди, Ахмадом-эфенди 'Арафой, сейидом Йусуфом ал-'Аббаси, хаджи Касимом ал-Мусалли и другими 378. Некоторые из отправленных задержались в карантине, а некоторые тайно сухопутным путем прибыли в город.

Некоторые знатные лица Каира выехали встречать сейида 'Омара. После непродолжительного пребывания в небольшой мечети 'Али-бея, расположенной на берегу в Булаке, приехавшие для встречи лица направились в Каир вместе с сейидом 'Омаром и проводили последнего до его дома.

На другой день сейид 'Омар-эфенди посетил вместе с шейхом ал-Махди верховного главнокомандующего. Последний принял [215] его любезно, обещал ему всяческие блага, а также возвратил часть его собственности. Сейид 'Омар поселился в своем доме, и люди начали посещать его, как обычно.

4 сафара (8.VII.1799) в Каир прибыл получивший разрешение на въезд в город Хасан Катхода ал-Джарбан 379. Его сопровождал 'Осман-бей аш-Шаркави.

В тот же день прошел слух о том, что Мурад-бен, преследуемый французами, бежал из Верхнего Египта в провинцию ал-Бухайра.

5 сафара (9.VII.1799) французы казнили бывшего правителя Яффы, ранее взятого в плен и заключенного в тюрьму, 'Абдаллаха Ага.

В тот же день французы казнили также Йусуфа Чорбаджч Абу Калса и его хушдаша Хасана Кашифа.

6 сафара (10.VII.1799) шейх Мухаммад ал-Махди устроил свадебный пир по случаю женитьбы одного из своих сыновей. Он пригласил на него верховного главнокомандующего, а также высокопоставленных лиц из числа французов. Гости собрались у него, а затем разошлись.

В тот же день французы привели четырнадцать пленных мамлюков и посадили их в крепость. Ходили слухи, будто они собирались присоединиться к Мурад-бею в провинции ал-Бухайра. Расположившись на отдых, мамлюки разбили шатер и укрылись в нем, а коней оставили с конюхами. Бедуины напали на последних и угнали коней. Мамлюки вынуждены были идти дальше пешком. Крестьяне указали на них французским солдатам, и те схватили их. Передавали также, что мамлюки искали убежища в одной деревне и потребовали от ее жителей контрибуцию. Среди мамлюков был кашиф, принадлежавший ранее к числу приближенных 'Осман-бея ат-Танбурджи, Жители пытались уладить дело по-мирному, но мамлюки не желали ничего слушать до тех пор, пока не получат то, чего требовали. Жители пообещали уплатить на следующий день требуемую сумму с избытком, а сами отправились к французам и сообщили им о прибытии мамлюков. Ночью французские солдаты напали на мамлюков. Некоторым из мамлюков удалось бежать, часть была [216] перебита, а многие попали в плен. Что касается кашифа, имя которого было 'Осман Кашиф, то последний сдался французскому начальнику, который защитил его и взял к себе.

Французы отправили пленных мамлюков в Каир. Мамлюки были одеты в крестьянскую синюю одежду и крестьянские плащи, на головах у них были войлочные шапочки, которые носят под тюрбаном, и так далее. Мамлюков заключили в крепость, и некоторых на другую ночь казнили.

9 сафара (13.VII.1799) французы привели еще шесть мамлюков и посадили их в крепость. В тот же день они казнили около десяти человек, захваченных в плен.

В воскресенье, 10 сафара (14.VII.1799), во второй половине дня верховный главнокомандующий выступил с отрядом солдат на берег Нила у Гизы. /75/ Цель этой экспедиции не была известна. Прибыв в Гизу, французы учинили расправу над жителями небольших селений ал-Батран и Дахшур 380, у которых останавливался Мурад-бей. В тот же день стало известно, что Мурад-бей возвратился в Верхний Египет. Распространилось также известие о том, что 'Осман-бей аш-Шаркави, Сулайман Ага ал-Вали и другие мамлюки обошли горы и направились на восток. В погоню за ними выступил отряд солдат, среди которых был грек Бартелеми — начальник отряда греческих солдат. В этом отряде было множество разного сброда: греческих солдат, коптов, перебежавших к французам мамлюков, а также несколько французских солдат. Преследователи настигли мамлюков около Бильбейса и напали на них неожиданно с тыла, в то время как Осман-бей совершал омовение. Заметив французов, мамлюки поспешно обратились в бегство и ускакали. 'Осман-бей вскочил на коня в одной рубашке на теле и шапочке на голове. Мамлюки бежали, бросив свою одежду, имущество и оставив котлы с пищей на огне. Двое мамлюков были убиты, и двое попали в плен. На постели 'Осман-бея было найдено два письма от Ибрахим-бея, в которых последний приглашал его прибыть в Сирию.

В понедельник, 11 сафара (15.VII.1799), ночью некоторые жители получили из Александрии и Абукира 381 переданные им [217] с курьерами известия и письма, в которых сообщалось о прибытии в Абукир кораблей с турецкими солдатами. Таким образом выяснилась причина передвижения французских войск и их перехода на западный берег Нила. Французы взяли с собой в поход Джурджиса ал-Джаухари.

На следующий день утром снова большое число солдат переправилось через Нил. Ханна Пино, начальник булакской гавани, занялся собиранием барж и погрузкой провианта и амуниции. Французы были очень озабочены создавшимся положением.

Переправившись через Нил у Гизы, главнокомандующий французской армией провел понедельник около пирамид, собирая свою армию. Он выслал авангард, а во вторник, 12 сафара, сам выступил в поход. Перед отъездом верховный главнокомандующий написал членам дивана письмо, в котором посылал им привет и поручал наблюдать за сохранением спокойствия и поддерживать порядок в городе и среди населения, как они это делали во время его отсутствия в прошлый поход.

16 сафара (20.VII.1799) прибыло сообщение о том, что 'Осман Ходжа и сопровождающий его Мустафа-паша прибыли к крепости Абукир, атаковали и захватили ее, перебив находившийся в ней французский гарнизон. Оставшихся в живых они взяли в плен.

Это был тот самый Осман Ходжа, которого Салих-бей назначил правителем Розетты. Он совершил с последним хадж и вместе с ним вернулся в Сирию. Когда Салих-бей скончался, 'Осман Ходжа уехал в Турцию, откуда он прибыл в сопровождении упомянутого Мустафа-паши.

Когда это сообщение подтвердилось, жители стали шумно выражать свою радость и открыто проклинать христиан. Случилось так, что около Кум аш-Шайх Салама 382 вспыхнула ссора между несколькими мусульманами квартала ал-Барабира и несколькими христианами-сирийцами. Кто-то из мусульман сказал одному христианину: "Если пожелает Аллах всевышний, через четыре дня мы сведем с вами счеты" — и еще что-то в этом же роде. [218]

Этот христианин с группой других христиан отправился к французам и рассказал им об этом. Он передал слова мусульманина в преувеличенном и искаженном виде и дал французам понять, что мусульмане замышляют поднять восстание. Комендант вызвал к себе шейха ал-Махди и имел с ним разговор по этому поводу. Последний постарался убедить его в том, что это неправда.

На следующее утро собрался диван, на заседании которого ал-Махди произнес речь. Он говорил долго и полностью отверг подозрения и лживые речи врагов, твердо заявил о полной невиновности мусульман во всем, что им приписали, и дал христианам красноречивую отповедь. Это было одно из достойнейших выступлений шейха ал-Махди. Однако французы собрали шейхов кварталов и улиц и задержали их в качестве заложников.

В тот же день было получено письмо от французов, выступивших в поход против прибывшей в Абукир армии. Вот его текст:

"Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад — его посланник, — да благословит его Аллах и приветствует.

Мы посылаем большой привет вам, члены каирского дивана, избранные из числа наиболее достойных и разумных жителей, да ниспошлет вам Аллах всевышний мир, милосердие и свое благословение. Мы испытываем большое желание вас видеть.

Мы сообщаем вам, достойные и преисполненные благородства члены дивана, /76/ посредством этого письма, что мы расположили часть нашего войска у горы ат-Таррана 383, а сами после этого двинулись ускоренным маршем в провинцию ал-Бухайра, так как мы хотели сохранить покой бедных жителей и наказать объявивших нам войну врагов. Мы благополучно достигли ар-Рахманийи и полностью простили всех жителей провинции ал-Бухайра, так что последние пребывают в полном спокойствии и находятся в безопасности.

Мы сообщаем вам также, что в настоящее время восемьдесят малых и больших кораблей прибыли в Александрийскую гавань с целью захватить город. Но противник не смог вступить в него [219] из-за мощного огня нашей артиллерии и вынужден был отплыть по направлению к Абукиру. Здесь он бросил якорь и приступил к высадке своих войск на берег. Мы не препятствуем в настоящее время высадке противника, так как наш план состоит в том, чтобы дать противнику возможность полностью выгрузиться на берег, а затем напасть на врагов и уничтожить всех, кто не сложит оружие. Тем, кто сдастся, мы сохраним жизнь и доставим их к вам под охраной в качестве пленных. Это произведет большое впечатление на жителей города Каира.

Противник, прибывший на кораблях в Египет, собирается, объединившись с мамлюками и бедуинами, разграбить и опустошить Египет. На кораблях этой эскадры имеется множество русских, чья ненависть ко всем исповедующим единобожие, равно как и враждебность ко всем верующим в Аллаха и его посланника, широко известны. Русские ненавидят ислам, не почитают Коран, богохульствуют и верят в троицу. Они воображают, что бог — лишь один из ликов триединого божества. Но Аллах един и ни с кем не делит свою власть. Вскоре они увидят, что троица не приносит им пользы, что это ложное учение и что лишь бог всевышний, единый приносит победу тем, кто верит в его единство. Только он — милостивый и милосердный, истинный и могущественный помощник людей праведных, верующих в единого бога, и сокрушитель всяких дурных людей — язычников. Он предначертал в своих вечных предвидениях и божественных предписаниях передать мне эту страну, предрешил и установил, что я должен прибыть к вам в Египет, чтобы изменить и исправить дурные порядки, устранить зло во всех его проявлениях, установить справедливый порядок и спокойствие и тем самым доказать могущество и силу бога и истинность единобожия. Господь бог не наделил тех, кто верует в троицу, такой силой, какой он наделил нас. Поэтому они никогда не смогут сделать то, что сделали мы, верующие в единого бога. Мы знаем, что это он, могущественный и всепобеждающий, управляет вселенной и ведает обо всем, что прок ходит на земле и на небесах. Все это записано в стихах Корана и в священных книгах, и мы заявляем вам, что мусульмане, которые [220] действуют в сообществе с нашим противником, навлекут на себя гнев бога, так как, вступая в союз с нечестивыми и подлыми гяурами, они нарушают предписание пророка, — да благословит его Аллах и приветствует. Враги ислама не поддерживают ислам, и горе тем, кто желает добиться победы при помощи врагов бога. Бог не допустит, чтобы победа досталась тому, кого поддерживают неверные, или чтобы они оставались мусульманами. Судьба толкает этих людей к гибели вместе с подлыми и мерзкими язычниками.

Как могло случиться, что мусульманин вступил на корабль, на котором развевается флаг с крестом, и согласился ежедневно выслушивать нелепый вздор неверных против бога единого и вечного и видеть их пренебрежение к всемогущему? Нет сомнения в том, что мусульманин в этом случае более отвратителен, чем неверный, пребывающий в заблуждении.

Мы желаем, чтобы вы, члены дивана, сообщили эту новость чиновникам всех государственных учреждений и жителям всех городов, для того чтобы тем самым помешать злонамеренным лицам сеять смуту среди жителей провинций и городов, так как там, где совершится злое дело, жителям будет нанесен страшный вред и они будут сурово наказаны. Советуйте им остерегаться гибели, чтобы их не постигла судьба жителей Даманхура и других мятежных городов, которые пошли по скверному пути и которых мы сурово наказали. Салам. Да смилостивится над вами Аллах и да благословит вас. Написано в ар-Рахманийе в воскресенье, 15 сафара 1214 года".

/77/ Это письмо было отпечатано и расклеено на улицах. Отдельные экземпляры были розданы знатным людям.

18 сафара (22.VII.1799) прибыло сообщение о том, что в субботу, 16 сафара, в три часа мусульмане и солдаты турецкой армии при поддержке союзников заняли Александрию. Утверждают, будто знатными лицами и купцами было получено более ста писем с этим известием. Жители передавали эту новость друг другу. Один говорил: "Я лично читал письмо, полученное таким-то купцом". Другой говорил в таком же роде. На самом деле все эти слухи не имели никаких оснований. [221]

Осталось неизвестным, кто пустил этот слух и придумал эту шутку. Возможно, что это было делом рук кого-либо из живущих в городе христиан, желавших таким образом возбудить в городе волнение и причинить ущерб жителям, вызвав среди них убийства. Слава Аллаху, который один только знает скрытое от глаз людских.

В среду, 20 сафара (24.VII.1799), ночью распространился слух о том, что французы атаковали высадившихся в Абукире солдат, одержали над ними победу, убив и ограбив многих из них, овладели крепостью Абукир и захватили в плен Мустафа-пашу, 'Османа Ходжу и других лиц. Французы подтвердили эти слухи и сообщили, что эти сведения содержатся в письме, полученном ими от верховного главнокомандующего.

На следующий день, после восхода солнца, они произвели артиллерийский салют в крепости, расположенной на горе, с окружающих ее фортов и с площади ал-Азбакийа. Ночью, то есть в ночь со среды на четверг, они устроили на площади ал-Азбакийа фейерверк, жгли порох, зажигали факелы и пускали в воздух ракеты.

В четверг, 28 сафара (1.VIII.1799), прибыло много кораблей с пленными и ранеными солдатами. В пятницу, 29 сафара (2.VIII.1799), от французов из Абукира было получено письмо, содержавшее рассказ о происшедших событиях, но я не смог ознакомиться с его текстом.

Месяц раби' ал-аввал 1214 года начался в субботу (3.VIII.1799).

2 раби' ал-аввала (4.VIII.1799) из Нижнего Египта прибыли корабли с ранеными французскими солдатами.

В тот же день французы арестовали торговца маслом хаджи Мустафу ал-Баштили 384, одного из знатных жителей Булака, и заключили его в дом коменданта. Причиной этому явился донос некоторых из его соседей, сообщивших, что на складах его торгового двора спрятаны кувшины с порохом. Французы произвели в помещении складов обыск, разыскали порох, о котором донесли соседи, забрали его, арестовали Мустафу [222] ал-Баштили, посадили его, как уже говорилось, в дом коменданта, а затем препроводили в крепость.

6 раби' ал-аввала (8.VIII.1799) прибыла еще одна группа солдат. В связи с этим, как всегда, среди жителей стали распространяться толки и началось волнение.

В тот же день приехали паломники-магрибинцы, совершавшие хадж с сирийским караваном. Они сообщили, что ездили в хадж вместе с сирийскими паломниками и что амир ал-хаджжем сирийцев был Абдаллах-паша ибн ал-'Азм.

В воскресенье, 9 раби' ал-аввала (11.VIII.1799), возвратился в Каир и проследовал в свой дом в ал-Азбакийе верховный главнокомандующий французской армией Бонапарт. Его сопровождало несколько пленных мусульман. Известие о его прибытии быстро распространилось и привлекло на площадь ал-Азбакийа большое количество жителей, желавших убедиться в достоверности этого сообщения. Собравшиеся увидели пленных, выстроенных посредине площади для того, чтобы на них могли смотреть жители. Продержав пленных на площади часть дня, французы отправили некоторых из них в мечеть аз-Захири за пределами квартала ал-Хусайнийа, а остальных препроводили в крепость.

Что касается Мустафа-паши, главнокомандующего турецкой армией, то его не привезли в Каир, а отправили в Гизу, окружив почетом. 'Осман Ходжа был оставлен в Александрии.

Расположившегося в своем доме верховного главнокомандующего Бонапарта отправились приветствовать шейхи и знатные лица города. После того как они поздоровались и уселись около него, Бонапарт обратился к ним через переводчика с речью, которую тот переводил: "Верховный главнокомандующий говорит, что во время его пребывания в Сирии ваше поведение было хорошим. А на этот раз оно было иным, так как вы надеялись, что французы погибнут все до последнего человека и не вернутся. Вы радовались этому, были довольны и оказывали противодействие распоряжениям Ага". Затем Бонапарт сказал: "Ал-Махди и ас-Сави нон боно", то есть /78/ "не хорошо", и что-то в этом же роде. [223]

Причиной для этого разговора послужило дело, о котором мы говорили выше и в результате которого французы арестовали шейхов кварталов. Мерзкий Ага был готов ежедневно и по малейшему поводу казнить жителей. Ал-Махди и ас-Сави противились ему. Они говорили с ним об этом на заседании дивана, осуждали его и грозили ему дурными последствиями, к которым могут привести подобные действия. Ага отправлял верховному главнокомандующему донесения, сообщая ему обо всем происходящем и жалуясь на этих двух шейхов. Вот почему, возвратившись, Бонапарт обратился к ним со словами упрека. Но шейхи вежливо говорили с ним до тех пор, пока он не успокоился. После этого Бонапарт начал рассказывать им о том, что с ним было, о событиях в Абукире, о победе его над противником и о многом другом.

Во вторник, 11 раби' ал-аввала (13.VIII.1799), на площади ал-Азбакийа состоялось празднование дня рождения пророка. Шейх Халил ал-Бакри пригласил к себе на ужин верховного главнокомандующего и группу высокопоставленных лиц из числа французов. Французы произвели на площади ал-Азбакийа артиллерийский салют, устроили иллюминацию и жгли бенгальские огни. Они призвали жителей украсить город, держать всю ночь рынки и торговые ряды открытыми, зажечь лампы и устроить народное празднество.

Прибыло сообщение о том, что французы доставили 'Осман Ходжу из Александрии в Розетту, провели его по городу босого, с непокрытой головой, а впереди несли барабаны. В таком виде его довели до его дома. Здесь ему отрубили голову, подняли ее и повесили над одним из окон, для того чтобы его видел всякий проходивший по улице.

13 раби' ал-аввала (15.VIII.1799) разнесся слух о том, что главнокомандующий французов уехал в Нижний Египет, но никто не знал, куда именно он направляется. Спросили об этом некоторых высокопоставленных лиц из числа французов. Последние сообщили, что генерал, командовавший в провинции ал-Мануфийа, пригласил его к себе в гости еще тогда, когда Бонапарт направлялся в Абукир, и верховный главнокомандующий [224] обещал посетить его после возвращения в Каир. Это объяснение разошлось среди жителей, и они ему поверили.

В понедельник, 16 раби' ал-аввала (18.VIII.1799), в конце ночи верховный главнокомандующий уехал втайне от жителей.

В понедельник, 24 раби' ал-аввала, что соответствует 9 мисра коптского календаря (26.VIII.1799), вода в реке Нил во время разлива достигла наивысшего уровня, и в соответствии с обычаем известие об этом было объявлено через глашатаев. Христиане, живущие в городе, — копты, сирийцы и греки, вышли из домов и приготовились к празднованию, гулянью, развлечениям, забавам и веселью. В эту ночь они отправлялись в Булак, Старый Каир и на остров ар-Рауда, брали лодки и катались в них с музыкой и песнями. В эту ночь они перешли всякие границы приличия. Подражая бывшим мамлюкским беям, они брали лодки с большим количеством весел, садились в них с женами и проститутками, брали с собой вино, нагло хохотали, говорили мерзости, богохульствовали, насмехались над мусульманами и передразнивали их. Некоторые из них надевали одежду мамлюкских беев и их оружие, подражали их манере говорить, высмеивали их и всячески издевались над ними. Французы спустили в Нил лодки с украшениями и флагами, на которых сидели барабанщики и трубачи.

В эту ночь на реке Нил и на ее берегах на глазах у всех разыгрались такие непристойности и беспутства, что нет возможности их описать. Городская чернь, всякий сброд и разные подонки общества также вели себя непристойно, распутно и мерзко по неразумению, и никто не пытался их удержать — ни правители, ни другие жители. Каждый делал, что хотел, и совершал то, что ни с того ни с сего приходило ему в голову.

Здесь уместно процитировать следующие строки:

"Когда хозяин дома бьет в бубен, всем обитателям дома остается только танцевать" (Арабская пословица).

В эту ночь и утром следующего дня французы не переставали стрелять из пушек и пускать фейерверки с кораблей и с берега. Музыканты непрестанно играли на трубах и били в [225] различные барабаны. Утром комендант Дюга в сопровождении знатных лиц из числа французов и жителей Каира направился верхом к павильону, построенному на плотине. Там все они и расположились. Солдаты выстроились с оружием и барабанами на берегах острова ар-Рауда и Старого Каира. Затем солдаты, находившиеся на кораблях, открыли непрерывный огонь по плотине и стреляли /79/ до тех пор, пока плотина не оказалась прорвана и вода не хлынула в канал. После этого все разошлись.

25 раби' ал-аввала (27.VIII.1799) французы конфисковали на каждой мельнице по одной лошади.

26 раби' ал-аввала (28.VIII.1799) французы составили объявление и расклеили его на улицах. В нем они приглашали жителей прийти 29 раби' ал-аввала в Булак на конский базар и купить понравившихся им лошадей.

В тот же день французы расклеили другое объявление, в котором жителям предлагалось в пятидневный срок погасить задолжность по мири 385. При этом объявлялось, что тот, кто не погасит задолженность в течение двадцати дней, будет соответствующим образом наказан. Этот приказ также был объявлен на улицах.

27 раби' ал-аввала (29.VIII.1799) французы расклеили еще одно объявление, содержавшее сообщение об окончании срока годовой аренды на сбор налогов. Желавшие получить в аренду сбор налогов на следующий год должны были прийти в диван и приобрести это право путем покупки с аукциона.

В тот же день были выпущены на свободу за выкуп в восемьдесят пять кошельков 386 пленные, пригнанные французами из Газы и заключенные в крепость. Требуемую сумму они частично уплатили наличными, а уплата ими остальной части была гарантирована купцами мыльного торгового двора. По этому соглашению пленных выпускали из крепости при условии, что ни один из них не уедет из города, не уплатив за себя выкуп.

28 раби' ал-аввала (30.VIII.1799) члены дивана ходатайствовали об освобождении заключенных в крепость пленных из Яффы. В результате состоявшегося соглашения последние также [226] были выпущены на свободу за выкуп в сто кошельков. Высокопоставленные жители города и купцы собрались на специальное заседание и совещались. Они решили произвести уплату всей суммы по частям и распределить ее таким образом, чтобы вносить каждые двадцать дней двадцать пять кошельков. Купцы внесли двадцать пять кошельков, и пленные были выпущены из крепости на свободу. Уплата остальной суммы была рассрочена на указанных выше условиях.

В тот же день из Александрии от верховного главнокомандующего французской армией Бонапарта прибыло письмо, адресованное всем жителям Каира. Комендант города Каира Дюга собрал высокопоставленных лиц города и зачитал им его.

В письме говорилось, что Бонапарт в пятницу, 21 раби' ал-аввала, отбыл во Францию, что он намерен обеспечить спокойствием жителей Египта и очистить ведущие в него морские пути. Приблизительно через три месяца он возвратится в Египет с армией (он получил уже сведения, что французский флот вышел в море) и, уничтожив всех врагов порядка, сделает так, что управление Египтом останется за Францией. В качестве правителя Египта и главнокомандующего всеми французскими войсками он назначает коменданта Дамиетты Клебера.

Жители были очень удивлены этим отъездом и тем, что Бонапарт осмелился отправиться в морское путешествие в то время, как в Александрийской гавани находились корабли англичан, и летом и зимой стерегущие французов со времени прибытия последних в Египет. Я не знаю, как он сумел прорваться и уехать и к каким он прибег средствам, чтобы обмануть бдительность англичан и избежать их преследования.

В пятницу, 29 раби' ал-аввала (31. VIII. 1799), утром в Каир прибыл верховный главнокомандующий Клебер. По случаю его приезда французы произвели со всех фортов артиллерийский салют. Все французы, начиная от самых низших чинов и кончая самыми высокопоставленными лицами, вышли его встречать. Клебер направился в ал-Азбакийу, в дом, в котором жил Бонапарт и который ранее принадлежал ал-Алфи, и в нем расположился. [227]

В этот же день прибыл отряд французских солдат из провинции аш-Шаркийа. Французы привезли с собой большое количество имущества, захваченного в деревне, жители которой восстали. Французы напали на деревню и разграбили ее. Они пригнали также около семидесяти связанных веревкой пленных, среди которых были мужчины, женщины и дети, и заключили их в крепость.

В тот же день высокопоставленные лица города — шейхи и прочая знать — отправились встречать и приветствовать нового верховного главнокомандующего. В этот день они не сумели с ним встретиться, и визит был отложен на завтра. На следующий день они отправились к нему и встретились с ним. Клебер оказался не столь радушным и веселым человеком, как Бонапарт. Последний был приветлив, обращался с собеседниками просто и шутил с ними.

Месяц раби' ас-сани 1214 года начался в воскресенье (2.1Х.1799).

В начале этого месяца состоялось шествие в связи с годовщиной со дня рождения Хусайна. Жителей заставили отмечать этот праздник. Глашатаи многократно обращались к жителям с призывом держать лавки и кофейни открытыми всю ночь и зажигать лампы на протяжении десяти дней до ночи на четверг, 12 раби' ас-сани.

В тот же день /80/ новый верховный главнокомандующий потребовал от христиан-коптов сумму в сто пятьдесят тысяч французских реалов в возмещение задолженности за 1212 год. Французы немедленно приступили к сбору этой суммы.

В пятницу, 6 раби' ас-сани (7.IX.1799), новый верховный главнокомандующий направился через весь город из ал-Азбакийи в крепость в сопровождении праздничного шествия. Впереди него шло около пятисот каввасов 387 с дубинками в руках. Они приказывали жителям встать и стоять, пока он будет проходить. За ним двигался большой отряд французских кавалеристов с обнаженными саблями в руках. В шествии приняли участие вали, Ага и Бартелеми — каждый со своей свитой, полицейские чины и члены янычарских корпусов, а также все те, кого [228] французы назначили на какой-либо пост и кто сотрудничал с ними.

Исключение составляли улемы — члены дивана. Французы не потребовали их присутствия и участия в шествии. Когда процессия достигла крепости, в честь Клебера был произведен артиллерийский салют. Клебер поднялся в крепость и осмотрел ее, после чего направился со всей свитой в свой дом.

В субботу, 7 раби' ас-сани (8.IX.1799), ага янычар выехал с большой пышностью в сопровождении мощной охраны. Перед ним ехала группа французских солдат и глашатай. Последний объявлял отданное верховным главнокомандующим аге распоряжение о том, что все иски и гражданские дела должны разбираться только в доме аги, а жители, нарушившие закон или повинные в непристойном поведении, должны понести наказание.

В тот же день верховный главнокомандующий в сопровождении менее многочисленной свиты, чем накануне, нанес визит председателю дивана шейху 'Абдаллаху аш-Шаркави. После визита он возвратился в свой дворец.

В воскресенье 8 раби' ас-сани (9.IX.1799), верховный главнокомандующий устроил в своем доме торжественный ужин, на который пригласил высокопоставленных лиц, купцов и шейхов. После ужина приглашенные разошлись по домам.

Вторник, 10 раби' ас-сани (11.IX.1799), был последним днем праздника Хусайна. В этот день после полудня верховный главнокомандующий в сопровождении высших чинов французской армии и огромной процессии направился к дому шейха ас-Садата. Перед ним шли Ага, вали и мухтасиб, а также множество солдат с обнаженными саблями в руках. Прибывшие поужинали у шейха, а затем, после захода солнца, уехали и присутствовали на иллюминации.

16 раби' ас-сани (17.IX.1799) глашатаи объявили, чтобы были выставлены на улицу для проветривания предметы домашнего обихода. По этому поводу были отпечатаны и расклеены на улицах обращения. Чтобы обеспечить выполнение этого приказа, осмотр и наблюдение были возложены на шейхов кварталов. [229] Шейхи должны были обходить дома, причем каждого из них сопровождал французский солдат и женщина, специально назначенная для проверки женской половины домов.

Жителям эти меры не понравились и показались обременительными. В связи с этими приказами они высказывали свои подозрения, полагая, что французы посредством этого желают выяснить положение жителей и разузнать об их имуществе. На самом же деле эти меры были вызваны тем, что французы боялись распространения эпидемии чумы и заразы.

20 раби' ас-сани (21.IX.1799) глашатаи объявляли о начале празднования дня рождения сейида 'Али ал-Бакри, погребенного в мечети аш-Шараиби 388 в ал-Азбакийе, около ар-Рувай'и. Жителями было приказано зажечь фонари в переулках этого района и разрешено ходить по улицам и днем и ночью без всяких ограничений.

Выше мы уже сообщали некоторые сведения об этом сейиде 'Али. Он был слабоумным и ходил обычно по улицам без одежды и с непокрытой головой. У сейида 'Али был брат, человек хитрый и лукавый, который в течение многих лет не желал иметь с ним ничего общего. Позднее, когда он увидел, что жители обращаются с его братом ласково и доверчиво, как это принято у жителей Египта по отношению к слабоумным, он также изменил свое поведение. Он взял брата под свою опеку, перестал выпускать его из дома, одел его и всячески показывал жителям, что делает все это с позволения своего брата, что его брат достиг вершины святости, и тому подобное.

Мужчины и женщины начали приходить к сейиду 'Али, чтобы получить его благословение. Они выслушивали его бред, и каждый пытался растолковать его по-своему, а его брат старался возбудить к нему еще больший интерес, рассказывая им о чудесах, которые тот якобы совершал, и утверждая, что сейид 'Али способен читать самые тайные и сокровенные мысли. Люди стали часто посещать его. Подражая друг другу, они приносили ему подарки, давали обеты и. всеми способами оказывали ему помощь. Так поступали все, особенно жены /81/ эмиров и высокопоставленных лиц. Дела брата сейида 'Али шли хорошо. Он [230] разбогател, так как его товар имел сбыт и на его удочку попадался богатый улов.

От жирной пищи, безделья и сидячего образа жизни сейид 'Али растолстел и стал походить на огромное пугало. Так он жил до самой смерти, последовавшей, как уже говорилось выше, в 1207 году. Брат сумел добиться, чтобы сейида 'Али похоронили на участке, где построена эта мечеть, и никто на это не обратил внимания и не стал этому противиться. После погребения брат сейида 'Али соорудил на его могиле гробницу и мавзолей и следил за тем, чтобы возле гробницы всегда находились чтецы Корана, певцы, прославляющие бога поэты и исполнители духовных песен, которые в своих касыдах и одах напоминали бы о качествах и достоинствах умершего.

Жители выражали свою скорбь всеми способами — кричали, терлись лицом об окна и порог мавзолея, черпали руками воздух около мавзолея и делали вид, будто засовывают его за пазуху и в карманы.

Ал-Задр ал-Хиджази 389 писал об этом в одной из своих поэм:

"Лучше бы нам не дожить до этого времени и не видеть, как народ почитает святым каждого сумасшедшего.

Даже улемы — и те ищут его покровительства, преклоняются перед ним и почитают его как бога, отрицая всевышнего.

Они и так забыли бога и говорят: "Такой-то, единственный из всех людей, избавляет от невзгод".

Когда же он умирает, ему сооружают мавзолей, к которому спешат все — и арабы, и неарабы.

Некоторые из них целуют камни мавзолея, другие целуют порог двери и землю.

То же самое делают язычники со своими идолами, желая угодить им".

Далее он говорит:

"Все это результат затемнения разума. Горе тому, чье сердце ослепил господь.

Хиджазец, который достиг высот душевной красоты, с неприязнью взирает на тех, кто нарушает шариат". [231]

Вот другая поэма с тем же содержанием:

"Самый незначительный совет мекканца, как и любое наставление, заслуживает того, чтобы быть выслушанным.

Где это слыхано среди верующих, чтобы пение являлось обычаем, которому мы должны следовать?

Чтобы человек ел подобно верблюду и танцевал в толпе до упаду?

Голодный человек не стал бы много петь и слушать.

Эти люди говорят, что они пьяны от любви к богу, но опьянение не наступает ни от чего другого, кроме как от миски.

Таково поведение осла, который, нажравшись, начинает реветь от кишечных газов и пресыщения".

Женщины и мужчины стекались к могиле сейида Али с дарами, свечами и различными яствами. Мечеть превратилась в место сборищ и свиданий. После прибытия французов в Египет внимание жителей было отвлечено происходившими событиями, и они наряду с прочими обычаями предали забвению также и этот праздник. Позднее, когда французы занялись внутренними делами, они разрешили жителям отмечать праздники, так как усматривали в этом возможность отступить от законов шариата, встречаться с женщинами, удовлетворять свою похоть, развлекаться и делать все то, что запрещено, и этот день оказался в числе возобновленных праздников.

Месяц джумада ал-ула 1214 года начался в пятницу (1.X.1799).

В этот день французы отмечали свой обычный праздник, который совпадает с периодом осеннего равноденствия и переходом солнца в созвездие Весов. Они распорядились, чтобы в дни праздника рынки и торговые ряды были открыты и освещены фонарями, и строго следили за выполнением этого приказа. В течение трех дней, то есть до понедельника, они устраивали пиры и угощения и рассылали приглашения на них.

В этом году они не устраивали описанного выше празднования на площади ал-Азбакийа около сооруженной для этой цели высокой мачты, как это делалось в предыдущем году, ибо мачта обвалилась, а озеро наполнилось водой. [232]

В воскресенье французы разослали высокопоставленным лицам и представителям знати приглашение явиться на следующий день в дом верховного главнокомандующего. В понедельник утром все собрались, и верховный главнокомандующий в сопровождении большой свиты направился с приглашенными /82/ в Каср ал-'Айни, где они и пробыли часть дня. Они присутствовали на параде, в котором приняли участие различные рода войск: кавалерия и пехота со своими знаками отличия и оружием. Солдаты выполняли различные военные упражнения. Верховный главнокомандующий пожаловал шейха аш-Шаркави, кади и агу янычар собольими шубами, после чего все присутствующие разошлись по домам.

После этого глашатаи объявили по всем улицам, что над каждой из лавок в эту ночь должны гореть четыре фонаря, а кто не вывесит их, будет наказан. На протяжении всей этой ночи французы жгли на площади ал-Азбакийа бенгальские огни, пускали фейерверк, стреляли из пушек и катались на лодках.

7 джумада ал-ула (7.X.1799), после праздника рождества, вода в Ниле начала убывать. Высший уровень Нила в этом году был ниже обычного, и вода прибывала скудно. Жители встревожились и бросились скупать зерно. Они заполнили рынки и берега Нила 390. Торговцы зерном начали требовать повышенную цену.

Французы собрали всех, кто принимал участие в торговле зерном, сделали им выговор и припугнули их. Они сказали им: "Сейчас в продаже находится зерно из урожая прошлого года. Урожай нынешнего года появится в продаже только в будущем; году". Продавцы стали осторожнее и начали торговать по обычным ценам. Таким образом, могло бы произойти большое повышение цен, если бы не милость бога, благодаря которой улучшилось благосостояние всего народа.

В тот же день в Файйум против Мурад-бея был отправлен: отряд французских солдат под командованием одного из французских офицеров. Между французской армией и Мурад-беем разыгрались сражения, подробности которых я не сумел выяснить. После этого между Мурад-беем и верховным [233] главнокомандующим началась переписка и переговоры, которые привели к прекращению военных действий и к обмену подарками, а затем завершились соглашением, по которому в числе других условий Мурад-бей назначался правителем Верхнего Египта и признавал верховную власть французов.

В этом месяце упорно ходили слухи о скоплении турецких войск в Сирии. В связи с этим французы стали усиленно отправлять на Восток боеприпасы, артиллерию, различную военную технику, пушки и амуницию, посылать солдат и укреплять ас-Салихийу, ал-Курайн и Бильбейс.

Месяц раджаб 1214 года начался в пятницу (29.XI.1799).

В этот день стало известно о прибытии в Сирию великого везира Йусуф-паши 391. Его сопровождали Насух-паша, 'Осман Ага — государственный министр 392, Хусайн Ага — интендант, Мустафа-эфенди — дафтардар — и ряд других высших турецких чиновников. Они чинили в Сирии всяческие беззакония, облагали жителей огромными контрибуциями, собирали налоги и, для того чтобы получить их, совершали насилия и убийства.

В середине месяца было получено известие о прибытии турецкой армии в Газу и ал-'Ариш и о том, что турки осадили крепость ал-'Ариш, уничтожили находившийся в ней французский гарнизон, заняли ее 19 раджаба и захватили находившееся там военное снаряжение, амуницию и артиллерию. Руководивший взятием крепости Мустафа-паша вступил в нее с отрядом солдат и египетских мамлюков. Раздался барабанный бой, и всех присутствовавших охватила огромная радость. Однако случилось так, что начался пожар в том самом месте, где был склад с большим количеством боеприпасов и пороха. Пламя охватило всю крепость, и она взлетела на воздух вместе со всеми, кто в ней находился. Во время взрыва погибли упомянутый паша и сопровождавшие его Мухаммад Ага Арна'уд ал-Джилфи 393 и другие мамлюкские беи. Многие лица, находившиеся в момент взрыва поблизости от крепости, также погибли, сожженные обрушившимся на них огнем или раздавленные градом камней.

Когда французы удостоверились в том, что турецкая армия заняла ал-'Ариш и двигается к ас-Салихийе, верховный [234] главнокомандующий без промедления собрался и также выступил со своей армией к ас-Салихийе.

Еще до того как турки заняли крепость ал-'Ариш, французы отправили к главнокомандующему английской армией Смиту 394 посланцев с просьбой, чтобы тот взял на себя посредничество между ними и турками. Со своей стороны великий везир еще до вступления в ал-'Ариш направил Французской республике фирман /83/ с предложением прислать к нему двух человек из числа высокопоставленных лиц и людей разумных для переговоров и для подписания соглашения, одинаково выгодного обеим сторонам, на совместно выработанных условиях.

Французское командование со своей стороны направило к великому везиру Пусьельга, начальника канцелярии, и генерала Дезе, главнокомандующего французскими войсками в Верхнем Египте. Посланцы отплыли по Нилу в Дамиетту. Отсутствие их затянулось, и верховный главнокомандующий Клебер отправил гонцов для того, чтобы выяснить причину их задержки.

Месяц ша'бан 1214 года (29.XII.1799—26.I.1800).

22 ша'бана (19.I.1800) было получено сообщение о прибытии двух французских послов в ас-Салихийу. Им отправили коней и все необходимое, и они возвратились в Каир. Распространился слух о подписании мира. Два турецких делегата — начальник канцелярии и дафтардар — прибыли в Каир для согласования условий мирного договора. Обе стороны склонялись к подписанию соглашения, стремясь прекратить войну и избежать кровопролития.

Французы проявили изворотливость и уступчивость в переговорах, предшествовавших подписанию мирного договора. Договор состоял из двадцати двух статей и был записан на длинном свитке.

Прибывшие в Каир сообщения о заключении мира вызвали среди жителей большую радость. Верховный главнокомандующий французской армией отправил письмо с текстом соглашения коменданту Каира генералу Дюга. Последний собрал членов дивана и прочитал им его. Полученный документ с текстом мирного договора был переведен на арабский язык, с него было [235] сделано множество копий, которые были расклеены на рынках и улицах, а также разосланы знатным лицам.

Вот текст соглашения со всеми входящими в него параграфами и статьями, переписанный слово в слово, исключая строчек, написанных на французском языке:

"Текст соглашения об эвакуации Египта, подписанный дивизионным генералом Дезе и главным управляющим финансами Пусьельгом — полномочными представителями верховного главнокомандующего Клебера с одной стороны и его превосходительством Мустафой Рашид-эфенди — дафтардаром — и Мустафой Расис-эфенди — начальником канцелярии — представителями великого везира — с другой.

Желая дать доказательство своего стремления прекратить кровопролитие и покончить с наносящей ущерб враждой, которая существует между Французской республикой и Высокой Портой, французская армия пошла на уступки и согласилась на эвакуацию из Египта на условиях настоящего соглашения в надежде, что эта уступка будет содействовать установлению всеобщего мира во всех странах Европы.

Статья первая. Французская армия эвакуируется с оружием и имуществом в Александрию, Розетту и Абукир для того, чтобы оттуда отправиться во Францию как на своих собственных кораблях, так и на кораблях, которые должна будет для нее снарядить в достаточном количестве Высокая Порта. Указанные корабли должны быть снаряжены в самый короткий срок. Обе стороны договорились также о том, что через месяц после подписания настоящего соглашения Высокая Порта направит в Александрийскую крепость своего уполномоченного в сопровождении пятидесяти человек.

Статья вторая. В Египте устанавливается перемирие сроком на три месяца, начиная со дня подписания настоящего соглашения. В случае, если этот срок окончится прежде, чем снаряжаемые Высокой Портой корабли, необходимые для эвакуации французских войск, будут готовы, указанный срок будет продлен до того времени, когда подготовка к эвакуации будет полностью завершена. Разумеется, обе стороны должны использовать все [236] имеющиеся в их распоряжении средства для того, чтобы спокойствие армий и жителей, забота о котором составляет цель настоящего соглашения, не было поколеблено.

/84/ Статья третья. Отправка французской армии будет производиться под руководством уполномоченных, назначенных для этой цели Высокой Портой и верховным главнокомандующим Клебером, и если во время отправки войск между упомянутыми уполномоченными возникнут какие-либо разногласия по этому поводу, то сэром Сиднеем Смитом будет назначен посредник для разрешения указанных споров в соответствии с морскими законами Англии.

Статья четвертая. Катийа и ас-Салихийа будут эвакуированы французской армией на восьмой или — самое большее — на десятый день после подписания настоящего соглашения, город ал-Мансура будет эвакуирован на четырнадцатый день, Дамиетта и Бильбейс — на двадцатый день. Суэц будет эвакуирован за шесть дней до эвакуации Каира. Населенные пункт", расположенные на восточном берегу Нила, будут эвакуированы на десятый день, Дельта, то есть провинция ал-Бухайра, будет эвакуирована спустя двенадцать дней после эвакуации Каира. Западный берег Нила и примыкающие к нему районы будут оставаться в руках французской армии до окончания эвакуации Каира, но так как эта область должна оставаться в руках французов до тех пор, тока все французские войска не покинут Верхний Египет, то упомянутый западный берег Нила и примыкающие к нему районы могут быть эвакуированы и после истечения этого срока, если не представится возможность эвакуировать их раньше. Населенные пункты, оставляемые французской армией, будут передаваться Высокой Порте в том состоянии, в котором они находятся в настоящее время.

Статья пятая. Город Каир будет эвакуирован в течение сорока или — самое позднее — сорока пяти дней с момента подписания настоящего соглашения.

Статья шестая. Настоящее соглашение точно устанавливает, что Высокая Порта употребит все старания, чтобы французская армия, расположенная в различных пунктах на западном берегу [237] Нила, в период ее эвакуации в направлении главной квартиры со всем принадлежащим ей оружием и имуществом не испытывала ни в чем затруднений и чтобы имуществу и чести ее персонала не был — нанесен ущерб ни со стороны жителей страны, ни со стороны солдат турецкой армии.

Статья седьмая. В соответствии с предыдущей статьей настоящего соглашения и для того, чтобы предотвратить какие-либо конфликты и враждебные действия, будут приняты меры к тому, чтобы части турецкой армии постоянно находились на достаточном отдалении от французских войск.

Статья восьмая. После подписания настоящего соглашения все подданные Высокой Порты, которые были арестованы или задержаны во Франции или французскими властями в Египте, — будь то мусульмане или лица, принадлежащие к другим вероисповеданиям, без всяких различий, — будут выпущены на свободу. Таким же образом все французские подданные, задержанные в городах и портах Османской империи, так же как и все лица, которые были связаны с французскими официальными учреждениями и консульствами, вне зависимости от их религиозной принадлежности должны быть выпущены на свободу.

Статья девятая. Немедленно после эвакуации Египта начнется возвращение имущества и собственности или возмещение их стоимости владельцам — жителям и подданным обоих государств. Необходимые меры в этом направлении будут приняты в Стамбуле через посредство уполномоченных, назначенных специально для этой цели обеими сторонами.

Статья десятая. Ни одному из жителей Египта, к какой бы религии он ни принадлежал, не будет причинен вред, а его имуществу не будет нанесен ущерб за связи с французами в период пребывания последних в Египте.

Статья одиннадцатая. /85/ Высокая Порта и государства, находящиеся с ней в союзе, — Англия и Россия, — дадут французской армии официальное разрешение на проезд и пропуск, а также предоставят корабли, необходимые для обеспечения безопасности возвращающейся во Францию армии. [238]

Статья двенадцатая. Высокая Порта и ее союзники дают гарантию, что в период перевозки находящейся в настоящее время в Египте французской армии, начиная с посадки на корабли и вплоть до прибытия во Францию, ей не будет причинено никакого вреда. В свою очередь верховный главнокомандующий французской армией генерал Клебер обещает, что с его стороны и со стороны французской армии, находящейся в Египте, в указанный период не будет совершаться никаких враждебных действий ни против флота, ни против самих государств Высокой Порты и ее союзников, а корабли, которые будут перевозить вышеупомянутую армию, не будут приставать без крайней необходимости ни к каким берегам, кроме берегов Франции.

Статья тринадцатая. В соответствии со сроком, предусмотренным настоящим соглашением для эвакуации Египта, обе договаривающиеся стороны согласились, что если в установленный период без ведома командования флотов союзных государств прибудет из Франции и войдет в Александрийскую гавань какой-либо корабль, то он должен немедленно запастись водой и необходимым продовольствием и, получив пропуск от союзников, отправиться обратно во Францию. Если обстоятельства сложатся так, что какой-либо из указанных кораблей будет нуждаться в ремонте, то такой корабль сможет задержаться до тех пор, пока не будет произведен упомянутый ремонт, но после окончания последнего он немедленно, при первом же благоприятном ветре, отправится во Францию, как те корабли, о которых говорилось выше.

Статья четырнадцатая. Верховный главнокомандующий генерал Клебер может немедленно отправить донесение французскому правительству, чтобы поставить последнее в известность о подписании соглашения. Тому, кто повезет это донесение, должен быть выдан необходимый пропуск.

Статья пятнадцатая. Если выяснится, что французская армия как в трехмесячный период, назначенный для эвакуации Египта, так и в последующие три месяца, начиная со дня погрузки армии на корабли, нуждается в необходимом провианте, то ей будет выдано необходимое количество зерна, мяса, риса, [239] ячменя и соломы, рассчитанное как на время пребывания французов в стране, так и на период переезда, согласно реестру, представленному в настоящее время французским уполномоченным. Продовольствие, которое французская армия возьмет со складов после подписания настоящего соглашения, будет выдано в счет того, что должна предоставить Высокая Порта.

Статья шестнадцатая. Начиная со дня подписания настоящего соглашения французская армия не будет облагать Египет никакими налогами и оставит на долю Высокой Порты сбор налога ал-мал 395 и других налогов, которые она должна была собрать до эвакуации. Французская армия также оставит турецкой армии принадлежащее ей имущество, которое она не собирается брать с собой во Францию: амуницию, пушки, верблюдов и дромадеров, склады с продовольствием, а также склады с собранным ею в счет налогов зерном. Все это должно быть осмотрено и оценено двумя специальными уполномоченными, посланными для этой цели Высокой Портой и английским морским командованием, совместно с уполномоченными, /86/ назначенными верховным главнокомандующим генералом Клебером, после чего это имущество должно быть принято упомянутыми выше уполномоченными Высокой Порты в соответствии с исчисленной стоимостью его в пределах суммы в три тысячи кошельков, необходимых французской армии для ускорения ее передвижения и погрузки на корабли. Если стоимость имущества французской армии будет ниже указанной выше суммы, Той разница должна быть покрыта полностью за счет Высокой Порты в виде ссуды, которую должно погасить французское правительство в соответствии с расписками, выданными уполномоченными, назначенными верховным главнокомандующим генералом Клебером для получения указанных сумм.

Статья семнадцатая. Так как французская армия должна будет в связи с эвакуацией Египта понести некоторые расходы, то ей после подписания настоящего соглашения будет выдана сумма, общий размер которой указан выше, в следующем порядке: через пятнадцать дней после подписания соглашения — пятьсот кошельков, через тридцать дней — еще пятьсот [240] кошельков, через сорок дней — еще триста кошельков, через пятьдесят дней — еще триста кошельков, через шестьдесят дней — еще триста кошельков, через семьдесят дней — еще триста кошельков, через восемьдесят дней — еще триста кошельков, наконец, через девяносто дней — еще пятьсот кошельков.

Эти суммы (каждый кошелек равен пятистам турецким пиастрам) будут переданы в качестве ссуды уполномоченными, назначенными для этой цели Высокой Портой. Для того чтобы облегчить выполнение достигнутого между обеими сторонами соглашения, Высокая Порта сразу же после ратификации настоящего соглашения и обмена текстами его пошлет своих представителей в Каир и в другие города Египта, в которых находится французская армия.

Статья восемнадцатая. Налоги, которые французы успеют собрать после ратификации настоящего соглашения и до того момента, как это соглашение станет известно в различных провинциях Египта, будут засчитаны в общую сумму в три тысячи кошельков, о которой говорилось выше.

Статья девятнадцатая. Для того чтобы облегчить и ускорить эвакуацию различных пунктов Египта, движение находящихся в портах Египта французских кораблей с грузом между Дамиеттой, Розеттой и Александрией будет свободным в течение установленного трехмесячного срока.

Статья двадцатая. Необходимо принять все меры предосторожности для того, чтобы избежать занесения в Европу эпидемии чумы. Поэтому не разрешается садиться на корабли лицам, больным чумой, а также тем, в отношении которых существует подозрение, что они больны чумой, Лица, больные чумой или какой-либо другой болезнью, которые из-за болезни не могут выехать в течение срока, установленного для эвакуации Египта настоящим соглашением, останутся в госпитале, в котором они находятся в настоящее время, под покровительством его превосходительства великого везира, и их будут лечить французские врачи, которые будут оставаться с ними до тех пор, пока состояние их здоровья не позволит им уехать. После выздоровления они уедут в самый короткий срок, [241] причем к ним будут применены, как и ко всей остальной армии, одиннадцатая и двенадцатая статьи настоящего соглашения. Верховный главнокомандующий французской армией издаст самые строгие приказы офицерам, командующим грузящимися на корабли войсками, чтобы они разрешали погрузку только в тех портах, которые будут указаны главными военными врачами /87/ и в которых имеются наиболее благоприятные условия для организации необходимого карантина.

Статья двадцать первая. Все затруднения, которые могут возникнуть в будущем и которые не предусмотрены данным соглашением, будут разрешены мирным способом через посредство уполномоченных, назначенных для этой цели его превосходительством великим везиром и верховным главнокомандующим французской армией генералом Клебером для того, чтобы облегчить и ускорить эвакуацию.

Статья двадцать вторая. Настоящее соглашение войдет в силу лишь после ратификации его обеими сторонами. Обмен текстами ратифицированного соглашения должен состояться в восьмидневный срок, после чего обе стороны должны строго его соблюдать.

Составлено, подписано и скреплено нашими личными печатями в лагере, где происходят переговоры, около ал-'Ариша.

4 плювиоза VIII года со дня основания Французской республики (24 января 1799 года старого стиля), что соответствует 27 ша'бана лунного календаря 1214 года хиджры.

Подписали дивизионный генерал Дезе и гражданин Пусьельг — полномочные представители генерала Клебера — и его превосходительство Мустафа Рашид-эфенди — дафтардар — и Мустафа Расис-эфенди — начальник канцелярии — полномочные представители его превосходительства великого везира.

Основной текст настоящего соглашения составлен в двух экземплярах. Один экземпляр, составленный на французском языке и подписанный генералом Дезе и Пусьельгом, передан представителям Турции, другой, написанный на турецком языке и подписанный представителями Высокой Порты, передан французским представителям. [242]

Текст ратификации соглашения верховным главнокомандующим написан в конце экземпляра соглашения, составленного на турецком языке и отданного на хранение великому везиру:

"Я, нижеподписавшийся, верховный главнокомандующий французской армией в Египте, скрепляю своей подписью и утверждаю настоящее соглашение, которое должно быть выполнено, если только двадцать две статьи, составляющие его, точно соответствуют статьям экземпляра соглашения, написанного на французском языке, подписанного турецкими представителями и ратифицированного великим везиром.

В случае разногласий в понимании текстов необходимо всегда сопоставлять оба текста.

Написано в штаб-квартире в ас-Салихийе 8 плювиоза VIII года. Подпись: Клебер.

С подлинным верно. Хранитель печати французской армии генерал Дюма 396"",

Я переписал текст соглашения слово в слово. Ошибки и искажения, имеющиеся в тексте, сделаны во французской типографии при печатании текста "а арабском языке. Я не изменил в тексте ничего и лишь записал даты месяцев и годов не цифрами, а прописью. А бог лучше знает.

Месяц рамадан 1214 года начался в воскресенье (27.I.1800). 2 рамадана (28.I.1800) верховный главнокомандующий французской армией Клебер прибыл в ал-'Адлийу. Его сопровождал Мухаммад Ага, один из турецких военачальников. Верховный главнокомандующий прислал Хасану Ага Бихати, мдхтасибу, приказ встретить Мухаммада Ага, поместить его в своем доме и выказать ему большие почести.

После вечерней молитвы Мухаммад Ага в сопровождении шествия прибыл в Каир. Жители собрались в большие толпы, чтобы посмотреть на него, шумели и кричали. Некоторые забрались на мастабы лавок и крыши. Женщины приветствовали его пронзительными радостными возгласами из окон домов. Однако жители ничего не знали о вновь прибывшем, и каждый из них высказывал о нем свои предположения. Мухаммад Ага въехал в город через Баб ан-Наср, пересек город и [243] остановился /88/ в доме Хасана Ага, расположенном на небольшом рынке ал-Лала. Собравшаяся толпа жителей и представителей знати с факелами и фонарями двинулась к дому, в котором расположился Мухаммад Ага, чтобы увидеть его и приветствовать.

На следующий день утром Мухаммад Ага собрал диван и пригласил на его заседание улемов, начальников янычар, знатных жителей и высокопоставленных христиан — коптов и сирийцев. Когда все приглашенные собрались, Мухаммад Ага предъявил им фирман великого везира и приказал прочитать его собравшимся.

В фирмане содержался приказ о назначении Мухаммада Ага начальником таможен в Каире, Булаке и Старом Каире, а также распоряжение об установлении монополии на все привозимые извне продовольственные товары и предоставлении Мухаммеду Ага права покупать их по той цене, которую он установит по согласованию с мухтасибом, а затем сохранять на складах.

Мухаммад Ага предъявил еще один фирман, который был также зачитан на заседании дивана. В нем содержалось распоряжение о назначении захваченного в плен в Абукире Мустафа-паши уполномоченным великого везира и комендантом Каира до прибытия в Каир последнего. Фирман уполномочивал главу каирских купцов сейида Ахмада ал-Махруки собрать сумму в три тысячи кошельков на расходы, связанные с эвакуацией французской армии. На этом заседание дивана закончилось.

Сейид Ахмад ал-Махруки приступил к сбору этих денег среди жителей. Налогом были обложены крупные и мелкие торговцы и ремесленники. Одновременно с этим приступили к установлению монополий на продукты питания, что привело к росту цен на последние и затруднило снабжение населения продовольствием. Так сразу же после установления власти турок на жителей обрушились неожиданно два несчастия: первый из прибывших турецких чиновников оказался начальником таможен, получившим монополию на скупку продовольствия, а [244] первой мерой турецких властей было обложение жителей контрибуцией и сбор ее. Сейид Ахмад ал-Махруки проявил усердие в распределении контрибуции между жителями и собрал ее в несколько дней. Каждый обложенный этой контрибуцией житель спешил с уплатой и приносил деньги от чистого сердца с радостной мыслью, что это ускоряет эвакуацию французов, и говорил: "Благословен тот день и час, когда неверные собаки уберутся". Это говорилось в присутствии французов, те слышали и озлоблялись.

Мустафа-паша прибыл из Гизы и поселился в доме 'Абд ар-Рахмана Катходы в квартале 'Абдин.

Между тем великий везир разослал по провинциям Египта фирманы и назначил чиновников и мубаширов 397 для сбора денежного налога, зерна и контрибуции всех видов. Он направил чиновников во все главные города провинций и назначил в каждом таком городе начальника и его помощника, в обязанности которых входили сбор и перевозка на склады зерна и другого необходимого провианта, и не секрет, что при этом совершались злоупотребления, о которых мы расскажем позднее. Что касается жителей Каира и простого люда, то они были беспечны. Они смотрели на французов с презрением и всячески унижали их своим бесцеремонным обращением, насмешками, ругательствами и даже проклятиями. При этом, не думая о последствиях, к которым все это может привести, они лишали себя возможности какого бы то ни было примирения с французами в дальнейшем.

Дело дошло до того, что ученики, собранные своими школьными учителями, ходили толпами, громко, во весь голос выкрикивая в рифму: "Проклятие христианам, их начальникам и пособникам! Да ниспошлет Аллах победу султану и уничтожит неверных" и другие подобные слова. Они думали, что с французами уже покончено, и не могли сдержать свое нетерпение до окончания срока соглашения. Это поведение жителей порождало в сердцах французов ненависть и было причиной бедствий, обрушившихся впоследствии на жителей. Один поэт писал по этому поводу: [245]

"Иные события вызывают смех глупца и слезы умного человека".

Он писал также:

"Многое в Египте вызывает смех, но как похож этот смех на рыдание" (Сатирические стихи ал-Мутанабби, написанные поэтом после отъезда из Египта, в которых высмеивался ихшидидский правитель Кафур).

Ведь было сказано:

"Либо сражайтесь всерьез, либо не сражайтесь вовсе".

Некий аш-Ша'би говорил:

"Мятеж застиг нас врасплох, и нам не хватило доблести /89/ на хорошие дела, но вместе с тем не хватило сил и на дела постыдные".

В это время французы приступили к подготовке эвакуации. Они начали продавать имущество, лишнее оружие и вьючных животных. Они покинули большую часть крепостей и портов, например ас-Салихийу, Бильбейс, Дамиетту и Суэц. Вместе с тем в Каир постепенно вступали турки; ежедневно их войско отряд за отрядом входило в город.

Турецкие солдаты начали навязываться владельцам кофеен и бань, цирюльникам, портным и так далее в качестве компаньонов для получения части доходов от ремесел и других занятий. Простой народ — члены ремесленных цехов и других корпораций — собрались и отправились с жалобой к коменданту Мустафа-паше. Но их жалоба не была принята, так как это было обычным делом в турецкой армии.

Поступило сообщение о прибытии в Бильбейс великого везира в сопровождении мамлюкских беев. Мурад-бею и его мамлюкам было отправлено приглашение прибыть в турецкий лагерь. Но Мурад-бей ответил, что он прибыть не может, и в свое оправдание сослался на дела, которые его удерживали в Верхнем Египте. Однако его доводы не были признаны уважительными, и ему было вторично направлено приказание приехать. Мурад-бей тайно, через своего посла 'Осман-бея ал-Бардиси 398, попросил разрешения у французов приехать к туркам. [246]

Французы разрешили ему встретиться с последними. Мурад-бей приехал и вместе с Ибрахим-беем был принят великим везиром. Везир сделал им подарки, после чего Мурад-бей раскинул лагерь в ал-'Адлийе.

В Каир приехал также Хасан Ага, интендант. Французы покинули каирскую крепость на горе и другие построенные ими крепости, но турки не заняли их, не стали их укреплять, не разместили в них свои гарнизоны, не снабдили их боеприпасами и не приняли необходимых мер предосторожности. Они были ослеплены высокомерием, что и явилось причиной дальнейших событий.

В Каир возвратилась также большая часть египтян, бежавших из города в момент прихода французов, в том числе ага, командиры янычар, высокопоставленные лица и чиновники, например Ибрахим-эфенди рузнамджи, второй помощник начальника канцелярии 399, и другие лица со своими женами и детьми. Они полагали, что события окончились, а между тем, как мы увидим ниже, с египтянами случилось как раз то, чего они так опасались.

Ибрахим-бей потребовал от сейида Ахмада ал-Махруки платье, фески и шаровары для мамлюков и для своих приближенных. Ему дали то, что он требовал, и послали также палатки со всем необходимым. Жены мамлюкских беев и солдаты подготовили им все, в чем они нуждались, и они зажили, как обычно, с большой роскошью. Их слуги и челядь, верхом на быстрых мулах, иноходцах и ослах, и утром и вечером привозили свертки и одежду, шитую золотом и серебром, к палаткам своих господ. Слуги носили также обеденные столы и небольшие столики с различными яствами. Столы были покрыты шелковыми скатертями с разноцветными узорами. Они пели во весь голос, насмехались над местными христианами и французами и ругали их прямо в глаза. Последние все это слышали, и их сердца наполнялись гневом и ненавистью.

22 рамадана (17.II.1800), после того как великий везир обосновался в Бильбейсе, улемы, купцы и представители каирской знати попросили у Мустафа-паши позволения нанести [247] ему визит. Мустафа-паша, испросив предварительно разрешения у великого везира, позволил им это. После этого они отправились за разрешением на этот визит к верховному главнокомандующему Клеберу. Только получив разрешение последнего, они отправились приветствовать великого везира. Они прибыли к Насух-паше, назначенному правителем Египта, приветствовали его и переночевали в его шатре.

На следующий день они были приняты великим везиром. Усевшись на свое место, великий везир спросил имена улемов, (купцов и знатных христиан и сделал им подарки.

После этого они отправились с визитом к высокопоставлен-яым лицам из его свиты и к мамлюкским беям, находившимся в турецком лагере. Затем они возвратились в Каир в пожалованных им почетных одеяниях в сопровождении кади ал-'аскара, одетого в черный шерстяной плащ. В это время Насух-паша и мамлюкские беи переехали в ал-Ханаку, а затем в ал-Матарийу.

В тот же день прибыл Дервиш-паша, назначенный правителем Верхнего Египта. Он расположился за пределами Каира, в аш-Шайх Камаре 400. Спустя несколько дней он отправился в Верхний Египет в сопровождении отряда, состоявшего примерно из ста человек.

Отряды солдат были отправлены также в Суэц, Дамиетту и ал-Мансуру. Оттуда они разбрелись по стране и начали небольшими группами прибывать в Каир.

Год тысяча двести четырнадцатый

(5.VI.1799 — 24.V.1800)

/90/ Начался месяц шаввал 1214 года (26.II. — 26.III.1800).

7 шаввала (3.III.1800) произошло столкновение между французскими и турецкими солдатами. Это была первая стычка между ними. Группа турецких солдат повздорила с группой французских солдат, и в стычке был убит один француз. Охваченные волнением и тревогой жители закрыли лавки. В ал-Джамалийе и в примыкающих к ней районах турки начали строить траншеи и укреплять их. В последовавшем за этой стычкой новом столкновении между французами и турками было убито с обеих сторон небольшое число солдат. События угрожали перерасти в настоящее восстание. Обе стороны [248] провели ночь, готовясь к бою. Но высшие чины армии с обеих сторон вмешались в эти приготовления, удержали своих солдат и приказали разрушить траншеи.

Мустафа-паша разыскал тех, кто подстрекал к восстанию. Их оказалось шесть человек. Он их казнил и отправил тела их верховному главнокомандующему французской армией. Но последний этим не удовлетворился. Он заявил: "Ваши войска должны возвратиться в ваш лагерь и находиться там до тех пор, пока не истечет срок соглашения. А если какой-либо турецкий солдат пожелает войти в город, то он должен прийти только по дороге и без оружия".

Тогда Мустафа-паша приказал турецким солдатам всем до единого покинуть город. Отряд французских солдат расположился около Баб ан-Наср, и когда кто-либо из турецких солдат или из представителей турецкой знати желал войти в город, то он спешивался около этих солдат, оставлял им оружие и входил в город в сопровождении одного или двух человек, которые были с ним до тех пор, пока он не заканчивал свои дела и не возвращался. Когда он проходил мимо французской стражи, находившейся за пределами города, ему отдавали его оружие, которое он надевал, а затем возвращался в свой лагерь. Так обстояло дело.

В середине месяца несколько высокопоставленных лиц французской армии, в том числе генерал Дюга — комендант Каира, генерал Дезе — губернатор Верхнего Египта, Пусьельг — начальник канцелярии и таможен, направились со своим имуществом и багажом в Александрию. Некоторые из них добрались до моря и собирались отплыть на родину, но в этом им воспрепятствовали англичане. Тогда они послали донесение об этом верховному главнокомандующему в Каир. Последний сообщил о создавшемся положении великому везиру. Великий везир прислал ответ, не удовлетворивший Клебера, а сам выступил на следующий день со своей армией в ал-Ханаку. Все это происходило в последние дни срока, установленного в соглашении для эвакуации французов из Каира и вступления в город везира. Когда французы увидели, какой оборот [249] приняло дело, они потребовали отсрочки эвакуации Каира на восемь дней и получили на это согласие.

Насух-паша перенес свой лагерь в ал-Матарийу. Он прибыл туда с частью турецкой армии и с мамлюкскими беями и раскинул там свои палатки и шатры.

Французы использовали упомянутый восьмидневный период для того, чтобы стянуть свои войска из Верхнего и Нижнего Египта. Они раскинули свои палатки вдоль берега Нила, и их лагерь растянулся по всему Каиру — от Старого Каира до-Шубра. Они вновь заняли пустовавшую крепость и с лихорадочной поспешностью днем и ночью завозили туда на повозках боеприпасы, снаряды, военное оборудование, порох, ядра, бомбы и пушки. Жители удивлялись всему этому. Мустафа-паша, комендант, и его приближенные видели все это, но ничего не говорили.

Некоторые утверждали, будто везир прислал французам распоряжение восстановить в крепости все как было. Другие распространяли различные небылицы, которым умные люди не станут верить.

Говорили, будто французы были извещены некоторыми из своих друзей из английского лагеря о том, что везир договорился с англичанами окружить их, когда они подойдут к морю. Поведение англичан и великого везира подтверждало вышесказанное. Французы запросили обо всем этом Йусуф-пашу, но тот им не ответил ничего определенного и стал спешно готовиться к вступлению в Каир.

Во время переговоров с везиром французы имели возможность разъезжать по турецкому лагерю, осматривать его, наблюдать за турецкой армией и изучать ее расположение. Они видели ее состояние /91/ и знали, что она слишком слаба, чтобы вести с ними борьбу.

После того как произошли упомянутые нами события, французы начали готовиться к войне. Они вновь принялись завозить в крепость пушки, а покончив с этим, начали возводить укрепления в различных местах и, оставив для их обороны незначительную часть своих солдат, вышли со всей своей [250] армией за пределы города, двинулись в сторону Куббат ан-Наср 401 и расположились в этом районе. В городе они оставили лишь тех солдат, которые находились в крепости, а также нескольких солдат в доме ал-Алфи и в других домах на площади ал-Азбакийа. Большинство жителей думало, что они выступили в связи с отплытием.

20 шаввала (16.III.1800) французы вызвали к себе Мустафа-пашу и Хасана-эфенди — интенданта, а когда те прибыли, отправили их в Гизу.

23 шаввала (19.III.1800), на рассвете, верховный главнокомандующий Клебер выступил с войском в поход. В его армии были пушки и военное снаряжение. Клебер разделил свою армию на колонны, причем одна направилась к лагерю везира, а другая двинулась в сторону ал-Матарийи. Вторая колонна ударила по туркам и вынудила их обратиться в бегство, побросав палатки и шатры.

Насух-паша и его свита бежали в Каир. Французы не стали их преследовать, а разграбили лагерь Насух-паши, захватили имущество и скот, заклепали жерла пушек и бросили их, после чего присоединились к своим соотечественникам, двигавшимся к лагерю везира в ал-Ханаке.

Приблизившись к лагерю противника, французы послали везиру приказ, чтобы он покинул ал-Ханаку не позднее чем через четыре часа. Везир вынужден был отойти. Французы направились следом за ним. Большинство солдат везира было рассеяно в это время по городам, деревням и районам, где они собирали налоги и контрибуции и всячески угнетали бедноту.

Между тем среди жителей Каира, услыхавших пушечную стрельбу, начались всякие толки и пересуды, но никто из них не знал истинного положения дел. Жители заволновались, устремились на окраины города и убили нескольких французов, выходивших из города и направлявшихся к своим соотечественникам. Толпа каирского простонародья проникла во французский лагерь и разграбила все, что там нашла, например изделия из дерева и меди и тому подобное. В это время сейид [251] Омар-эфенди — накиб ал-ашраф — и сейид Ахмад ал-Махруки вышли из города. К ним присоединились турки квартала Хан ал-Халили и проживавшие в Каире магрибинцы. Так же поступил Хусайн Ага Шанан — брат Аййуб-бея младшего. За ними последовала большая толпа простонародья. Все они собрались за Баб ан-Наср на холмах. Многие из них были вооружены дубинами и палками, некоторые имели оружие. Многочисленные группы простонародья, черни и бродяг с шумом и криками двигались по улицам и по окрестностям Каира, перебрасываясь по дороге всякими вздорными словами собственного изобретения. Таким образом все жители города поднялись, и многие из них вышли за пределы города.

Когда наступило утро, в Каир прибыл отряд египетских солдат. Среди прибывших были раненые. Жители принялись их расспрашивать, но те ничего не говорили, так как сами не знали истинного положения дел.

Так продолжалось до полудня, когда с криком и шумом появилась большая толпа тех самых жителей, которые ранее вышли из города, как мы об этом рассказывали выше. За этой толпой шел Ибрахим-бей. Затем следовала другая группа в сопровождении Салима Ага 402 и третья группа с 'Османом Ага — государственным министром. Далее двигался Насух-паша с большим числом солдат. С ними шли сейид 'Омар ан-Накиб, сейид Ахмад ал-Махруки, Хасан-бей ал-Джиддави, 'Осман-бей ал-Муради, 'Осман-бей ал-Ашкар, 'Осман-бей аш-Щаркави, 'Осман Ага ал-Хазандар, Ибрахим — катхода Мурад-бея, известный под именем ас-Саннари, с мамлюками и приближенными. Они вошли через Баб ан-Наср и Баб ал-Футух, миновали квартал ал-Джамалийа и подошли к торговому двору Зу-л-Факара.

В это время Насух-паша, обращаясь к простонародью, сказал: "Убивайте христиан! Ведите священную войну с ними!" Услыхав эти слова, народ зашумел. Раздались выкрики. /92/ Толпа двинулась, убивая попадавшихся на ее пути христиан — коптов, сирийцев и других. Одна из групп направилась в христианские кварталы, к домам христиан в районе Байна-с-Сурайн 403, [252] Баб аш-Ша'рийа и в квартале ал-Муски. Они врывались в дома, грабили, убивали или захватывали попадавшихся им мужчин, женщин и детей. Так они поступали и с жившими по соседству мусульманами. Тогда христиане объединились и приняли меры предосторожности. Каждый из них собрал сколько мог французских солдат и греков. Они заранее были настороже, предвидя, что может случиться что-нибудь подобное, и поэтому у них оружие и порох и солдаты были наготове.

Началась борьба между обеими сторонами. Христиане защищались, стреляя с верхних этажей домов из ружей и карабинов по собравшемуся в переулках простонародью и солдатам. Последние же стреляли снизу, штурмуя дома и взбираясь на них.

Эту ночь Насух-паша, государственный министр, Ибрахим-бей и некоторые командиры корпусов и египетские кашифы со своей челядью и отрядами солдат провели на улице ал-Джамалийа, в торговом дворе Зу-л-Факара.

Когда наступило утро, послали в ал-Матарийу, привезли оттуда три пушки, но их дула были заклепаны. Их стали чинить, и прочистили дула. Тогда Насиф-паша (Автор хроники называет одно и то же лицо то Насиф-паша, то Насух-паша) встал, засучил рукава, подпоясался и двинулся вперед. Его сопровождали пешком мамлюкские беи. Впереди волокли три пушки. Установив их в ал-Азбакийе, открыли огонь по дому ал-Алфи, в котором находился отряд французских солдат. Те открыли ответный огонь из пушек и ружей. Бой продолжался весь день и утих только к вечеру. Восставшие провели ночь, призывая окриками друг друга к бодрствованию.

В этот день жители Каира вместе с солдатами построили укрепления во всех концах города и в квартале ал-Азбакийа, а в некоторых местах приступили к возведению стен. Они работали с усердием, стараясь укрепить город как можно лучше.

Ночь жители города провели возле укреплений. Когда стемнело, французы открыли артиллерийский огонь из фортов по [253] городу. Особенно усиленно они стреляли по кварталу ал-Джамалийа, так как здесь собралась большая часть жителей.

Увидав все это, предводители и военачальники единодушно решили в ту же ночь оставить город, так как форты находились в руках французов, а продолжать сопротивление было невозможно из-за недостатка в солдатах, оружии и продовольствии. Окружить Каир также не было возможности: он был слишком велик и слишком населен. Такое положение могло бы продолжаться долго, и тогда город оказался бы без продовольствия, так как большая часть его ежедневно доставлялась из деревень, а это стало бы невозможным, если бы восстание разрослось. Поэтому они и решили в ту же ночь покинуть город.

Когда жители услышали об этом, большая часть их стала готовиться к уходу. Улица ал-Джамалийа и прилегающие к ней кварталы наполнились толпами людей, желающих уйти из города. Было так много народа, что люди теснили друг друга, а весь прилегающий район был заполнен ослами, мулами, лошадьми, дромадерами и нагруженными верблюдами. В таком положении жители Каира провели ночь. Невозможно описать, сколько трудностей, горя и страха испытали в ту ночь люди.

Узнав о происходящем, жители квартала Хан ал-Халили и некоторые магрибинцы кварталов ал-Фаххамин и ал-Гурийа пришли в ал-Джамалийу и начали поносить тех, кто хотел покинуть город. Их поддерживали некоторые янычары. Они захватили эмирских лошадей и заперли их в доме кади и в торговых дворах. После этого они заперли Баб ан-Наср.

Эту ночь большинство жителей провело на мастабах лавок. Некоторые знатные лица расположились в домах своих друзей в ал-Джамалийе, а также в переулках кварталов, причем все были готовы к отъезду.

Когда наступила суббота, военачальники, солдаты и жители Каира, за исключением больных, которые не имели сил участвовать в войне, приготовились к борьбе. Большая их часть направилась в сторону ал-Азбакийи, многие расположились в пустых домах, а некоторые — за баррикадами. [254]

/93/ Они взяли с собой, кроме трех, упомянутых выше, еще несколько пушек, которые были найдены закопанными в домах эмиров, а также забрали из лавок торговцев пряностями каменные и железные гири, которыми взвешивали товары, и, используя их вместо ядер, начали обстреливать дом верховного главнокомандующего в ал-Азбакийе.

'Осман Катхода постоянно находился в торговом дворе Зу-л-Факара в ал-Джамалийе, и всякий, кто хватал христианина, еврея или француза, отводил его в ал-Джамалийу, где находился 'Осман Катхода, и получал за это награду. Некоторых людей посадили в тюрьму для установления их вины, а некоторых невиновных убили. Возможно, что и простой народ тоже кое-кого убивал. Головы убитых приносились для получения награды. Таким образом, каждый, отрубивший голову французу, приносил ее или Насух-паше в ал-Азбакийу, или 'Осману Катходе в ал-Джамалийу и получал за это деньги.

Через несколько дней заперли Баб ал-Карафа 404, Баб ал-Баркийа и остальные ворота, находившиеся на окраинах города, а количество жителей, занятых на постройке и защите укреплений, возросло.

'Осман-бей ал-Ашкар расположился возле баррикады у Баб ал-Лук и в районе ал-Мадабиг. ' Осман-бей Табл расположился у баррикад ал-Махджар, Мухаммад-бей ал-Мабдул — у Баб аш-Шайх Райхан 405, Мухаммад Кашиф Аййуб и отряд. Аййуб-бея старшего и Аййуб-бея младшего — в ан-Насирийе, Мустафа-бей старший — у Канатир ас-Сиба' 406, Сулайман Кашиф ал-Махмуди — около Сук ас-Силах, жители района ал-Карафа, простонародье и чернь кварталов ал-Хусайнийа и ал-'Атуф 407 и группа янычар — у Баб ан-Наср, Баб ал-Хадид и Баб ал-Карафа, группа жителей квартала Хан ал-Халили и-ал-Джамалийа — у Баб ал-Баркийи — ворот, известных в настоящее время под названием ал-Гариб. Одним словом, жители различных окраин города присоединялись к находившимся в их районе солдатам. В результате этого получилось так, что все жители Каира и солдаты расположились в различных [255] концах города у ворот, укреплений и стен, а часть турецких солдат и присоединившихся к ним вооруженных жителей Каира находились в квартале ал-Джамалийа, и, если к ним присылали за подкреплением гонца из какого-либо района, они посылали туда часть своих людей.

Все жители Каира днем и ночью находились либо на улицах города — кто не мог воевать, либо на окраинах за баррикадами — кто обладал отвагой и мог сражаться. Никто не спал дома, кроме больных и трусов.

Насух-паша, Ибрахим-бей со своими отрядами, янычарами, арнаутами, дулатами 408 и так далее расположились в районе ал-Азбакийи, возле Баб ал-Хава', и на большой площади, которая находится около Мечети Азбак 409, и у ал-'Атаба аз-Зарка' 410.

'Осман Катхода устроил мастерскую для производства боеприпасов в доме Ка'ида Ага на улице ал-Хурунфиш 411. Сюда привели также оружейников, тележников, кузнецов и литейщиков и заставили их изготовлять пушки и бомбы, исправлять пушки, найденные в некоторых домах, делать колеса, ядра и так далее. Им доставляли все то, в чем они нуждались: дерево, ветки, железо. Сюда собрали также кузнецов, столяров, литейщиков и различных ремесленников, которые умели изготовлять военное снаряжение. Все это происходило в доме кади, на соседнем с ним постоялом дворе и на площади, примыкающей к дому со стороны мавзолея ал-Хусайни. 'Осман Катхода уделил этой мастерской много внимания и израсходовал на нее большие средства. Привезли и остальные пушки, находившиеся в ал-Матарийе, и всякий раз, когда подвозили пушку, за ней: с криком и воплями следовала большая толпа черни и детей. Они выкрикивали: «Аллах!. Дай победу султану! Погуби неверных!» и подобные этому слова.

На следующий день прибыл Мухаммад-бей ал-Алфи. Он укрепился в районе небольшого рынка, расположенного возле улицы 'Абд ал-Хакк 412 и переулка ал-Байдак. Его сопровождали приближенные, мамлюки и несколько турок. Он и его мамлюки проявили решительность, /94/ храбрость и отвагу. [256] Энергично действовали также его кашифы и особенно Исма'ил Кашиф, известный под именем Абу Катийа. Последний упорно сражался, наступая на врага, пока не захватил район Растр ал-Хашшаб и дом Мурад-бея, который раньше был домом Хасан-бея ал-Азбакави, а также дом Ахмада Ага Шувайкара и не укрепился в них.

Хасан-бей ал-Джиддави забаррикадировался в районе ар-Рувай'и и возможно, иногда по ночам оставлял свою баррикаду, чтобы помочь другому району.

Прибыл также один магрибинец, о котором говорили, что это был тот самый, который прежде сражался с французами в провинции ал-Бухайра 413. Вокруг него сплотилась группа местных магрибинцев и группа хиджазцев из числа прибывших до этого с ал-Джилани, о котором ранее упоминалось.

Этот магрибинец совершал дела; заслуживающие порицания, так как большая часть грабежа и убийств невинных людей в основном была делом его рук. Он следил за домами, в которых находились французы и христиане, и нападал на них. С ним действовал отряд, состоящий из черни и солдат. Они убивали всех, кто попадался им под руку, грабили дома, хватали женщин и отнимали у них украшения и одежду. Среди них нашлись и такие, которые отрубили голову маленькой девочке, чтобы взять золотые украшения из ее волос.

Люди предавались своим порокам и делали все то, на что их толкала жажда наслаждений, ненависть и злоба.

Шейх Халил ал-Бакри был обвинен в том, что он сочувствовал французам и посылал им пищу. На него напала группа солдат и несколько человек из простонародья. Они разграбили его дом, схватили его детей и жен и привели его в ал-Джамалийу. Он шел босиком с непокрытой головой. Ему пришлось испытать большие унижения и выслушать всяческие оскорбления и брань от простого народа. Когда он предстал перед 'Османом Катходой в таком виде, последний пришел в ужас и сильно огорчился. Он обещал шейху Халилу ал-Бакри, что все хорошо кончится, и успокоил его. Сиди Ахмад ибн Махмуд Мухаррам, купец, взял его вместе с женами в свой [257] дом, оказал им почет и дал одежду. Там они пробыли До тех пор, пока не закончились события.

Сейид Ахмад ал-Махруки и другие купцы и богатые люди несли расходы и издержки, кормили и поили повстанцев. То же делали все жители Каира. Все вносили свою лепту. Жители отдали все, что имели, и помогали друг другу всем, чем могли.

Что касается французов, то они укрепились в фортах, окружавших город, в доме ал-Алфи, в частных домах, прилегавших к нему, и в домах коптов, находившихся по соседству.

После прибытия в Каир паши, эмиров, их приближенных и солдат жители продолжали входить и выходить через Баб ал-Футух и Баб ал-'Адави в течение нескольких дней.

В эти дни жители ближайших деревень доставляли такие необходимые продукты, как масло, сыр, молоко, зерно, солому, овец и коз, продавали все это жителям Каира, а затем возвращались домой.

Между тем никто не знал истинного положения французов, направившихся с их главнокомандующим на войну, а вести о них приходили различные.

После отступления везира из лагеря часть его солдат осталась в Билыбейсе. 'Осман-бей Хасан, Салим-бей Абу Дийаб 414 со своими мамлюками после сражения с французами возвратились в Бильбейс. Французы их осадили. А еще до того как началась осада, 'Осман-бей, Салим-бей, 'Али-паша ат-Тарабулуси и некоторые командиры янычар вышли из Бильбейса и направились в сторону лагеря везира.

Французы сражались с находившимися в Бильбейсе солдатами, но те не располагали достаточными силами. Они запросили мира, французы обещали им безопасность, отобрали их оружие и отпустили. Те отправились группами по деревням, прося подаяния у жителей и находя приют в разрушенных мечетях, и большая часть их умерла от холода и голода.

Когда же 'Осман-бей и его спутники достигли лагеря возле ас-Салихийи, они обратились к везиру с упреками. Последний извинялся и оправдывался, ссылаясь на неподготовленность [258] к войне и на то, что он оставил большую часть боеприпасов и больших пушек в ал-'Арише, надеясь на мир, который был заключен между обеими сторонами. Он считал, что французы, заключив мир, допустили оплошность, /95/ так как он и англичане подстроили им ловушку 415.

Тогда 'Осман-бей сказал везиру: "Пошли с нами солдат и жди нас здесь". Затем он обратился к солдатам и пообещал им множество благ. Но его послушались только самые дисциплинированные и добровольцы, числом около тысячи, остальные же отказались.

'Осман-бей тотчас двинулся обратно и собрал по дороге тех, которые были разбросаны по селениям. Они вернулись, преисполненные желания воевать с французами, и разбили лагерь в долине возле ал-Курайна. В это время местные жители, увидев, что находившиеся поблизости французы малочисленны, и зная о близости упомянутого отряда, напали на французский отряд с палками и камнями.

Один удар дубиной пришелся по седлу лошади верховного главнокомандующего, и оно сломалось. Переводчик его упал на землю. Мусульмане услышали об этом и поскакали на помощь к своим. Французы также позвали на помощь своих солдат. Те прибежали, между обеими сторонами завязалось сражение, которое продолжалось, покуда не помешала ночь. Тогда противники прекратили борьбу и разошлись каждый в свою сторону. Когда же наступила ночь и стемнело, французские солдаты окружили мусульманских солдат. Мусульмане проснулись и увидели, что они окружены со всех сторон. Кавалеристы сели на коней, за ними двинулась пехота. Они прорвали кольцо, причем некоторые погибли, а другие спаслись и вернулись в ас-Салихийу. Тогда везир двинулся в путь и вернулся в Сирию.

Что касается Мурад-бея, то, как только он увидел, что французы атаковали пашу и эмиров в ал-Матарийе (а был он в это время возле горы), тотчас он вместе со своей свитой направился мимо подножия горы в сторону Дайр ат-Тина 416, чтобы выждать там, как обернутся события. Мурад-бей, не [259] присоединяясь ни к одной из сторон, отделился от них и по-прежнему находился в мире с французами.

Так рассказывали о происшедшем жители провинции аш-Шаркийа.

Когда паша и эмиры, осажденные в Каире, узнали об этих событиях, они скрыли это известие от жителей, стремясь поддержать их решимость в борьбе, и распространили слухи, противоположные полученным сведениям.

Паша продолжал делать вид, будто он отправляет гонцов с письмами, в которых требует подкрепления и помощи.

Время от времени паша и эмиры сочиняли ответы, якобы полученные на эти письма. Распространяясь среди жителей, эти ответы успокаивали доверчивых людей. Паша и эмиры постоянно твердили жителям, что господин великий везир прилагает все силы в войне с французами и что через день или два после того, как он отрежет противника от города, он двинется с солдатами в Каир. А когда он придет, наступит окончательная победа. Солдаты разрушат форты и обрушат их на остатки французских войск, после чего везир наведет порядок в городе и освободит народ. Так они прилагали все усилия, продолжая обращаться к жителям и солдатам с воззваниями на арабском и турецком языках, побуждая их к борьбе и призывая их проявить стойкость в бою с врагом и так далее.

В это время возвратился отряд французских солдат. Они прибыли из своего лагеря на помощь своим соотечественникам в Каире. Это подкрепление усилило французов, находившихся в Каире. Часть прибывших расположилась за Баб ан-Наср, а другая — за Баб ал-Хусайнийа. Они разграбили мечеть ад-Димурдаш 417 и сооружения, находившиеся около нее, как, например, Куббат ал-Гури и ал-Мунйал.

Тем временем прибыло около пятисот солдат-арнаутов, тех самых, которых везир послал по деревням для сбора налогов и податей. Когда они приблизились к Каиру, им преградили путь французские солдаты, находившиеся на холмах за городом. Арнауты стали защищаться, сумели отбиться от французов и прорвались в Каир. Жители обрадовались их приходу. [260]

Простой народ шумно приветствовал их, и силы восставших возросли.

Арнаутов подучили говорить в ответ на вопросы жителей, будто они пришли в качестве подкрепления и что следом за ними идут еще двадцать тысяч человек с начальником и так далее.

Что касается Булака, то там восстали все как один. Хаджи Мустафа ал-Баштили и другие ему подобные были полны решимости и подняли народ. Булакцы заготавливали палки и оружие, ковали копья и щиты. Первым делом восставшие отправились на берег Нила к палаткам, которые оставили там французы. Около этих палаток находилась французская охрана. Восставшие перебили всех попавшихся им французов и разграбили все, что там находилось: палатки, имущество и так далее. Затем они вернулись в город, открыли принадлежавшие французам склады с зерном и имуществом /96/ и забрали там все, что хотели.

После этого они соорудили вокруг города траншеи и баррикады и приготовились к священной войне. Решимость их все возрастала. Они держали в страхе живших в Булаке христиан — коптов и сирийцев: кое-кого они ограбили, а некоторых и убили. Это то, что происходило у восставших.

Что касается французского верховного главнокомандующего и сопровождавшей его армии, то когда он убедился в поражении везира и в том, что тот не возвратится, он продолжал преследовать его до тех пор, пока не занял ас-Салихийу. После этого он оставил там, так же как в ал-Курайне в Бильбейсе, французских солдат для охраны и возвратился в Каир.

К этому времени он уже получил известия о приходе в Каир Насиф-паши и эмиров и о восстании жителей. Поэтому он не останавливался до тех пор, пока не прибыл в свой дом в ал-Азбакийе.

Французские солдаты окружили Каир и Булак и не давали никому входить и выходить из города. Таково было положение через восемь дней после начала восстания.

Французы, окружив оба города плотным кольцом наподобие браслета, не допускали никакого подвоза продуктов. [261]

Сотрудничавшие с французами жители окруженного города, например некоторые копты, христиане, сирийцы и другие, бежали к ним, перелезая через стены вместе со своими женами и детьми.

К этому времени борьба ожесточилась, а вместе с тем возросли и тяготы. Французы непрерывно вели огонь из ружей и пушек. Еще чаще с вершин холмов и занятых ими фортов стали падать ядра, бомбы и особенно большие снаряды. Они падали без перерыва и ночью и днем, и утром и вечером.

В городе начала ощущаться нехватка продовольствия и поднялись цены на товары. Стали исчезать с рынков продукты питания: зерно и хлеб. Исчезли разносчики хлеба на лотках. Находившиеся в городе солдаты отнимали у жителей пищу и питье. Цена на воду из колодцев и источников возросла и превышала шестьдесят пара за бурдюк. Что касается Нила, то почти никто до него не мог добраться.

Тогда купцы, зажиточные люди и представители знати взяли на себя содержание солдат, находившихся на укреплениях по соседству с ними. Шейха ас-Садата обязали нести расходы по содержанию Мустафа-бея и его солдат у Канатир ас-Сиба'.

Что касается наиболее видных коптов, таких, например, как Джурджис ал-Джаухари, Фалтиюс и Малти, то они просили покровительства у представителей мусульман, так как, находясь среди мусульман, они были осаждены в своих домах и опасались, что, если они убегут, дома их будут разграблены. Им обещали полную безопасность, после чего они пришли, встретились с пашой, катходой и эмирами и оказали им помощь деньгами и всем необходимым.

Что касается Йа'куба, то он, собрав солдат и много оружия, укрепился в своем доме на Дарб ал-Васи' 418, в районе ар-Рувай'и, и в своей крепости, которую он соорудил после первого сражения 419.

В большинстве сражений с Йа'кубом принимал участие Хасан-бей ал-Джиддави. [262]

К жителям все время обращались на арабском и турецком языках с призывами продолжать борьбу и защищать баррикады.

Начальник полиции Мустафа Ага был обвинен в склонности к французам и в том, что у него в доме скрывалась группа французов. Солдаты напали на его дом на улице ал-Хаджар и нашли там нескольких французов. Те начали защищаться. Большинство из них было убито, а некоторые бежали и спаслись в квартале ан-Насирийа. Солдаты схватили Ага и привели его к 'Осману Катходе. Затем он был передан янычарам, которые задушили его ночью в торговом дворе около Баб ан-Наср, а тело его бросили в мусорную яму за пределами города. Его пост занял Шахин Кашиф, проживавший в ал-Хурунфише. Он старался воздействовать на жителей, обращаясь к ним с повторными призывами, а также запретил заходить в дома. Если он находил кого-нибудь из жителей в доме, он ругал его я бил.

Все жители, даже эмиры и знать, ночевали на улицах и на рынках.

/97/ Из-за отсутствия корма, соломы, бобов, ячменя и люцерны скот погибал от голода, так что продавцы начали просить 100 серебряных пара, один реал или еще меньше за осла или мула со снаряжением, стоившего не меньше 30 реалов, и все равно покупатель не находился.

Между тем положение с каждым днем все более осложнялось и становилось невыносимым. Мусульмане наступали на район Расиф ал-Хашшаб. В результате артиллерийского огня, который вели обе стороны, дома, находившиеся между противниками, сгорели.

Исма'ил, кашиф [Мухаммад-бея] ал-Алфи, укрепился в доме, принадлежавшем ранее Ахмаду Ага Шувайкару. А еще раньше французы заложили под этим домом мину с порохом. Мина воспламенилась и взорвала находившиеся над ней здания. Все эти здания взлетели на воздух, а все люди, которые были в доме Ахмада Ага, погибли. Среди погибших был упомянутый Исма'ил Кашиф. Все расположенные в этом районе [263] дома, а также выходившие на озеро большие здания и дворцы были разрушены.

Были полностью сожжены все дома, расположенные между мечетью 'Османа Катходы 420 и районом Расиф ал-Хашшаба. Такая же участь постигла квартал, известный под названием ас-Сакит, до площади ал-Азбакийа, расположенной перед домом ал-Алфи, где жил французский верховный главнокомандующий.

Были полностью сожжены также кварталы ал-Фаввала и ар-Рувай'и с двумя огромными колоннами и всеми расположенными там домами до границ квартала христиан. Все эти кварталы превратились в груды развалин, как будто бы в них не раздавались раньше веселые песни и не были они местом прогулок и развлечений.

Наш друг, выдающийся ученый, человек с острым умом шейх Хасан ал-'Аттар, — да сохранит его бог, — писал об этих местах так:

"Около озера на площади ал-Азбакийа находились дома эмиров и жилища высокопоставленных лиц. Оно было окружено густыми и тенистыми садами, подобных которым нет нигде. Густая зелень, в которой утопали белые дворцы, напоминала зеленую тафту платья, затканного серебром. Ночью озеро освещалось множеством светильников и ламп. Около него никогда не прекращалось и не запрещалось веселье. Красота его вселяла радость в сердца и, как хмельное вино, дурманила разум. Сколько наполненных радостью дней и ночей провел я в этих местах! Эти замечательные часы сияют в ожерелье дней моих подобно редкостным жемчужинам. Я смотрел на лунный лик, отразившийся на его щеках, и на серебристый блеск, разлившийся по его поверхности. Легкий ветерок колыхал, словно оперение, серебряное водяное одеяние озера, играющие волны которого разрезали берег подобно мечам. На вершинах растущих на его берегах огромных деревьев пели птицы, наполнявшие сердца радостью. Жизнь, полная наслаждений, не прекращалась там ни на минуту.

О них я скажу так: [264]

"В ал-Азбакийе я восхитительно провел время, полное радостей и наслаждений.

Там плывущая по воде лодка была похожа на цветок в небесах.

Ее окружали дома, подобные прекрасным звездам небосвода.

Ее, подобно тафте, покрывали зеленые холмы, и всюду ворковали голуби.

По ней, увлажняя зефир и донося аромат розовых кустов, струилась вода.

Ее поверхность была подобна покрытому серебряными точками щиту, который пронзили красные розы.

Ее открытое пространство — пастбище для турецких газелей, а лесные чащи — убежище для львов.

Собутыльники находили в ней источник жизни, которая непрестанно возрождается волею времени и пребывает неизменной.

Они теряли разум, когда созерцали красоту ее и когда бутылка обходила их круг.

В ал-Азбакийе сходились и расходились друзья. Эта площадь стала для них местом, где они вкушали вино".

Я говорил уже о том, что время и события уничтожили все это, и о том, как были разрушены красоты этих мест и опустошены /98/ жилища. Все это результат несправедливости и деспотизма.

Осажденные в городе повстанцы отправили Мурад-бею посланца с просьбой, чтобы он либо сам прибыл на помощь, либо прислал своих беев и солдат. Мурад-бей отказался выполнить эту просьбу, сославшись на то, что он должен защищать район, в котором находится. Тогда к нему вновь направили гонца с просьбой сообщить о положении армии везира. Мурад-бей ответил, что он примерно за десять дней до этого отправил на восток солдата верблюжьей кавалерии, но посланный до сих пор не вернулся, и что французы, победив турок, не будут их убивать и бить. "И вас с ними также, — писал он. — Примите мой совет: просите мира — и уйдете невредимыми". [265]

Когда Хасан-бей ал-Джиддави, 'Осман-бей ал-Ашкар и другие получили это сообщение, они пришли в ярость и назвали это мнение нелепым. Они заявили: "Как это возможно? Мы вошли в город и овладели им, как же мы покинем его добровольно?.. Этого не будет никогда".

Ибрахим-бей посоветовал отправить обратно ал-Бардиси в сопровождении 'Осман-бея ал-Ашкара для того, чтобы последний передал Мурад-бею то, что нужно. Когда ал-Ашкар, повидавшись с Мурад-беем, возвратился в Каир, он относился к создавшемуся положению уже не так, как до отъезда. Решимость его ослабла, и он склонялся к тому мнению, которого придерживался Мурад-бей.

Между тем положение оставалось прежним. Пылал огонь войны. Горести и невзгоды усилились. Из фортов на дома и жилища падали бомбы. Разрушения и пожары продолжались. В домах женщины и дети кричали от страха и тревоги. Жители терпели голод, потому что не хватало пищи и питья, лавки, мельницы и пекарни бездействовали, торговля замерла, к тому же население разорилось и не имело средств на расходы даже в тех случаях, когда что-либо можно было купить.

Огонь из пушек и ружей продолжался непрерывно, так что ни днем ни ночью людям не было ни сна ни покоя. Они не имели времени, чтобы хоть на мгновение присесть, постоянно находясь в переулках и на улицах, и замерли в тревожном ожидании. Что же касается женщин и детей, то они отсиживались в подвалах зданий, складов, под сводами и тому подобным.

В это время торговцы и другие лица были обложены налогом в 100 кошельков. Эти деньги были отданы таким, как ас-Садат и ас-Сави. Пища большинства людей в это время состояла из риса, сваренного с медом и молоком. Все это продавалось в мисках и другой посуде на улицах.

Ежечасно французы атаковали какой-либо из кварталов и вели бой с теми, кто там находился. Когда они овладевали какими-либо баррикадами, защитники баррикад призывали на [266] помощь. Люди передавали их призыв дальше, крича друг другу: "Квартал такой-то! Спешите туда, братья-мусульмане!" После этого люди бросались к баррикадам и сражались до тех пор, пока не очищали эту улицу, а затем переходили на другую. Так они действовали.

Главным инициатором обороны был Хасан-бей ал-Джиддави. Когда до него доходили сведения о наступлении французов на какой-либо квартал, он со своими солдатами спешил на помощь его защитникам. Днем и ночью люди были свидетелями его отваги, храбрости и стойкости в борьбе с врагом, а это говорило о высоких качествах его души, твердости сердца и большой решительности. Мало было таких сражений в каком-либо из районов, душою которых он бы не являлся и где бы он не возглавил воинов.

Ага и вали многократно обращались с призывами к населению. То же делали шейхи и факихи, такие, как сейид Ахмад ал-Махруки, сейид 'Омар — накиб ал-ашраф. Они постоянно обходили улицы, отдавая приказания и побуждая людей к священной войне. Некоторые турки также ходили по городу в сопровождении стражников и обращались с подобными же призывами на турецком языке.

Невозможно описать, как настрадались в те дни жители Каира. Никто, ничего подобного не ожидал. Нельзя было разобраться не только в целом, но и в частностях. Ни днем ни ночью никто не вкушал ни сна ни покоя, провизия подорожала, а многие продукты — особенно жир — и вовсе отсутствовали. Ежеминутно ожидая гибели, люди переносили такое, что, казалось бы, невозможно перенести. Невежды восставали против разумных людей, глупцы нападали на начальников, /99/ простой народ вел себя безрассудно, смутьяны болтали вздор и так далее. Всего не перечислишь.

Так продолжалось около десяти дней. В это время то и дело являлись посланцы от французов (это были то 'Осман-бей ал-Бардиси, то Мустафа Кашиф Рустам — оба из числа приближенных Мурад-бея). Они вели переговоры о мире и об уходе турецких войск из Каира. Они говорили, что город [267] будет сожжен и разрушен, если их миссия не увенчается успехом. Они упорно пытались добиться своего.

Затем французы установили в середине озера легкий шатер, водрузили на нем флаг, прекратили в эту ночь огонь и отправили к паше, катходе и беям посланца, требуя, чтобы, шейхи переговорили с ними об этом деле. Шейхи направили для переговоров аш-Шаркави, ал-Махди, ас-Сирси, ал-Файйуми и других.

Когда шейхи прибыли к верховному главнокомандующему и сели, последний обратился к ним через переводчика со словами, смысл которых состоял в следующем: он, верховный главнокомандующий, уже гарантировал полную безопасность жителям Каира, а паша, катхода и находящиеся с ними турецкие солдаты должны покинуть Каир и присоединиться к своим, причем французы берут на себя снабжение их пищей и припасами, пока те не достигнут своего лагеря.

Что касается египетских солдат 421, находящихся с ними, то среди них имеются и мамлюки, и турки, и кто захочет оставаться в Каире — пусть останется. Им будет оказано уважение. А кто хочет уйти — пусть уходит. Раненые турецкие солдаты будут разоружены, и если катхода (Имеется в виду 'Осман Ага, катхода Империи (государственный министр), которого автор иногда именует просто 'Осман Катхода) захочет взять их оружие, то пусть возьмет. "Мы будем лечить раненых до тех пор, пока они не выздоровеют, — заявил Клебер. — Кто захочет после выздоровления остаться у нас, того мы будем снабжать провиантом, а кто захочет уйти — пусть уходит. Жителям города Каира мы предоставим "аман", так как они наши подданные". На том и порешили.

На следующий день распространилось известие о переговорах и заключении мира. Французы спросили шейхов: "Для чего вы это делаете, к чему эта борьба? Ваш везир потерпел поражение и бежал, и вернуться он может только через шесть месяцев". Шейхи пытались оправдать везира, говоря, что это все дело рук Насиф-паши, государственного министра, [268] Ибрахим-бея и их сподвижников. Это они подняли смуту, взбудоражили население и тешили людей ложными надеждами, а простой народ ведь неразумен.

После долгой беседы французы заявили: "Скажите им, чтобы они прекратили борьбу, покинули город и присоединились к своему везиру, ибо у них нет возможности воевать с нами и они станут причиной гибели жителей и сожжения обоих городов — Каира и Булака".

Тогда шейхи ответили: "Мы опасаемся, что они послушаются и, согласясь на перемирие, выйдут и отправятся к своему верховному главнокомандующему, а вы потом отомстите и нам, и жителям".

Французы ответили: "Мы не сделаем этого. Если они согласятся прекратить войну, мы соберемся с вами и с ними и заключим мир. Мы не потребуем от вас ничего, ведь ваши жертвы не уступают нашим. Мы дадим тем, кто покинет город, все то, в чем они нуждаются, лошадей и верблюдов и будем сопровождать их из нашего лагеря до безопасного места и никому не причиним вреда после этого".

Когда шейхи вернулись и передали эти слова янычарам и жителям, те накинулись на них, ругали и поносили их, а шейхов аш-Шаркави и ас-Сирси избили, сорвали с них чалму и обругали их. Они говорили: "Эти шейхи отступили от веры и действуют заодно с французами, а цель их — добиться поражения мусульман. Они получили от французов деньги". Подобный несуразный вздор исходил от черни и всякого сброда. Особенно в этом деле усердствовал окруженный толпой магрибинец. Он кричал от своего имени: "Мир расторгнут! Вы должны вести священную войну, а кто отступится — тому отрубят голову!"

Ас-Садат находился в это время в доме ас-Сави и не знал, что делать. Тогда, чтобы спастись от гнева толпы, он применил хитрость. Он вышел, а перед ним шел человек, который кричал: "Не отходите от баррикад!" Этот призыв соответствовал желанию простого народа, который не способен был предвидеть последствий всего происходящего. [269]

Жители сплотились вокруг магрибинца и всячески поддерживали один другого. А целью этого магрибинца было /100/ продолжение смуты, ибо при этом он получал то, чего хотел: грабил, разбойничал и, собирая вокруг себя чернь, разыгрывал из себя военачальника.

Жители взяли на себя снабжение его и тех, кто к нему присоединится, пищей и питьем. Он же привередничал в еде, в то время как людям нечего было есть. Бывало, что он приходил в один из районов города и заявлял, что ему требуется провизия или охрана. Ему давали пищу, но он, делая вид, будто постится, говорил, что не ест ничего, кроме цыплят, и из-за своей привередливости и непомерных требований обременял жителей этого квартала разными заботами, которые были особенно тягостны в это трудное время. Вместе с тем никакой пользы от него для людей не было. Если даже враг неожиданно появлялся в том квартале, где он находился, то он обычно скрывался и переходил в другой квартал. Он был не из тех, у кого в Каире имелось что-либо, за что он мог опасаться; не было у него ни жилья, ни семьи, ни имущества и даже, как говорится, "здесь нет ни моей верблюдицы, ни верблюда" (Арабская пословица, имеющая значение: "Он был здесь чужим"). Когда же случилось то, чему суждено было случиться, то он скрылся со своими сторонниками в одном из кварталов и ушел в окрестные деревни или в другое место. Там он вновь стал простым человеком, возвратился к своему первоначальному состоянию и утратил свое высокое положение, которое он избрал для себя, чтобы привлекать народ в расставленные силки, обманывая неразумных и доверчивых людей. Во время смут всегда действует много обманщиков — такова их природа. Если бы к священной войне его побуждали благородные помыслы, то доказательства тому были бы "виднее, чем свет на горе" (Арабская пословица) во всех его действиях, и он смело бросился бы в пламя борьбы, как это делали другие, о ком известно, как искренни они были в священной войне и как отдавали свои жизни ради всевышнего. [270]

Он не привередничал бы перед бедняками, не растрачивал бы свои силы на разорительные грабежи, и его подвиги были бы известны людям.

"Какое бы свойство ни скрывал человек, хотя он и считает его тайным, — оно проявится" (Строчки из му'аллаки арабского доисламского поэта Зухайра ибн Абу Сулма (530–627 гг. н. э.)). Одним словом, этот человек привел к разрушению большинства жилищ в ал-Азбакийе и навлек на Каир другие бедствия. Он был из тех, кто в момент, когда было заключено перемирие и шейхи вели переговоры о мире, провозгласил: "Мир расторгнут, и вы должны вести священную войну, а кто отступится — тому отрубят голову". Он: присваивал чужие права и вмешивался в то, что его не касалось, в то время как в городе были такие люди, как паша, кат-хода и мамлюкские беи.

А между тем этот безумец не имел никакого права ни расторгать мир, ни заключать его. И кто он такой, чтобы обращаться с призывами к народу и предназначать себя для того, для чего его никто другой не предназначал? Но ведь во время смуты иной раз случается, что мелкие птицы превращаются в орлов, особенно когда поднимаются простой народ и чернь, ибо это именно то, что им нужно.

"Грех совершили глупцы, а кару понесли за них невиновные".

Шейхи не издали никакого приказа, не упомянули ни о мире, ни о чем ином. Они пришли как бы на совет, ради которого они были вызваны к катходе, и вот из-за этого-то поднялся против них простой народ, из-за этого их ругали, всячески поносили, даже били, а с некоторых сбросили на землю чалму и, наговорив им оскорбительных слов, подвергли их всяческим издевательствам. Стали говорить, что если бы не проклятые неверные, то они бы победили. Высказывали разные суждения, например что предложение французов о прекращении военных действий и мире вызвано их слабостью и тем, что у них иссякли запасы пороха и снаряжения, и делали другие неверные предположения. [271]

Французам не ответили, но открыли огонь из пушек и винтовок. Французы отправили посланцев спросить об ответе, за которым направлялись шейхи. Тогда паша и катхода послали к ним, сказав, что солдаты не хотят мира. "Наши солдаты говорят: мы не перестанем воевать, пока не одержим победу над врагом или не погибнем все до последнего, — и потому не в наших силах вынудить их принять мир", — заявляли они.

Французы прислали бумагу с ответом, в котором говорилось: "Мы удивляемся вашим словам о том, что солдаты не желают мира. Что же это за военачальник, если солдаты не выполняют его приказа?" и так далее. Они послали также к жителям Булака посланца, предлагая /101/ заключить мир и прекратить военные действия, а также предупреждая о последствиях их упорства, но те не согласились и решили стоять на своем. К ним отправили послание вторично, но они еще сильнее упорствовали в своем неповиновении.

Тогда французы в пятый раз послали посланца, который кричал: "Да будет мир! Да будет мир" (В арабском тексте "суа", видимо, французское soit ("да будет")). В руках его была бумага от верховного главнокомандующего. Его стащили с лошади и убили. Все жители Каира думали, что французы же хают заключения мира от слабости и бессилия, и вот они зажгли, пламя борьбы и сражались не останавливаясь.

Французы тоже не переставали вести огонь снарядами и бомбами и непрерывно стреляли из ружей. В это время ал-Алфи пришел к 'Осману Катходе с предложением, которое у него возникло и которое он считал правильным. Его мысль состояла в том, чтобы на полумесяцах минаретов днем вывесить флаги, а ночью зажечь фонари, чтобы подходящее войско, увидев это, поняло, что город находится в руках мусульман и что они берут верх над противником. Это сделали также и жители Булака, так как они были уверены в том, что им на помощь приближается войско. Жители Булака приняли это за свидетельство победы жителей Каира и решили продолжать войну. В таком положении стороны продолжали оставаться до четверга 22 шаввала, [272] что соответствует 10 бармуда 422 коптского календаря и 6 апреля византийского календаря. В этот день небо покрылось густыми тучами, ударил сильный гром и потекли потоки ливня. Все залило водой, все дороги размыло, и людям пришлось заняться осушением дорог и удалением с них грязи. Эмиры и солдаты измазали шаровары и обувь глиной.

В это время французы наступали на Каир и Булак со всех сторон. Они не обращали внимания на дождь, так как находились на открытом пространстве за пределами города, где вода меньше мешает передвигаться, чем среди строений. Кроме того, их хорошая подготовка, а также удобная легкая одежда и головные уборы давали им преимущество. Их оружие, снаряжение и амуниция были также не такие, как у мусульман.

Когда начался ливень, они воспользовались этим и атаковали оба города со всех сторон. Они заготовили фитили, пропитанные маслом и смолой, и повесили на шею специальные круглые выпуклые приспособления с нефтью и искусственно приготовленной смолистой жидкостью, от которой пламя при соприкосновении с водой становится еще сильней. Особенно сильным был их натиск со стороны Баб ал-Хадид, Кум Абу-р-Риш 423, районов Биркат ар-Ратли, моста ал-Хаджиб, ал-Ху-сайнийи и ар-Румайлы. Они стреляли из пушек и метали бомбы из фортов, расположенных возле мечети аз-Захир и моста ал-Лимун. Они наступали таким образом, что перед ними везли пушки, а позади следовал отряд гвардии, который назывался "солдаты". Одни из них беспрерывно стреляли из винтовок, а другие держали в руках фитили и воспламеняющиеся круглые приспособления, при помощи которых они поджигали крыши и ставни лавок и окна домов. Таким образом они продвигались шаг за шагом вперед. Мусульмане также прилагали все усилия и сражались со всей решимостью и энергией. Ага и большая часть жителей направились в ту сторону, где происходило сражение, и сильно волновались в тот день и в ту ночь. Простой народ был возбужден, женщины и дети кричали и прыгали со стен, а огонь охватывал тех, кто находился между двумя борющимися сторонами. А между тем часть дня [273] и всю ночь на пятницу лил дождь, гремел гром и сверкала молния.

'Осман-бей ал-Ашкар ал-Ибрахими, 'Осман-бей ал-Бардиси и ал-Муради 424 и Мустафа Кашиф Рустам посредничали между французами и мусульманами, стремясь добиться мира между обеими сторонами. Затем французы, применив ту же тактику, атаковали Булак со стороны Нила и со стороны ворот Абу-л-'Ала. Жители Булака бросались в огонь, сражаясь изо всех сил, до тех пор пока французы не победили, не окружили их со всех сторон и не уничтожили их огнем и мечом.

Французы овладели Булаком и предались грабежу и разбою, поступая с населением так, что при воспоминании об этом волосы седеют от ужаса. На всех дорогах и улицах валялись трупы. /102/ Здания были сожжены, особенно дома и дворцы, выходившие к Нилу и расположенные на окраинах Булака.

Многие жители, убедившись в победе французов, спасаясь, бежали в Верхний Египет. Но французы окружили город и не давали никому выходить из него. Они захватили лавки, торговые дворы и склады, завладели хранящимся там имуществом и товарами, заняли дома и захватили находившиеся там вещи и деньги, женщин, служанок, мальчиков и девочек, склады с зерном, сахаром, льном, хлопком, семенами, рисом, жирами, благовониями — одним словом, захватили столько, что всего не описать ни в каких строках и не охватить никакой книгой. Всех тех, кто не сражался и у кого не было оружия и кого французы находили спрятавшимися в домах, они грабили, раздевали, а потом уходили, не лишая их жизни. Таким образом, больные жители Булака, а также те здоровые люди и знать, которые не принимали участия в сражении, оказались бедняками, не имевшими чем прикрыть свою наготу.

В пятницу, 23 шаввала (19.III.1800), Мухаммад ат-Тавил, французский писарь, получивший от них для себя "аман", дал понять своим товарищам, что он сражается на их стороне, а во время наступления французских солдат присоединился к последним. Ал-Баштили скрылся, но его выдали. Его схватили вместе с его помощниками и другими руководителями восстания, [274] причем ал-Баштили посадили в ал-Кулийу, а остальных — в дом верховного главнокомандующего. Их притесняли до того, что даже не разрешали отправлять нужду, а на третий день отпустили.

Французы собрали простой народ, входивший в отряд ал-Баштили, передали им их руководителя и приказали убить его собственными руками, так как они утверждали, что именно он возбудил смуту и мешал заключить мир, что именно он написал 'Осману Катходе письмо, в котором говорил: "Эта собака призывала нас к миру, но мы отказались от него", — и отправил его с посланцем к катходе, но оно попало в руки верховного главнокомандующего Клебера и побудило его взять Булак и разграбить его. В отместку за это он был передан своему отряду, и его подчиненным было приказано водить его по городу, а затем убить. Те выполнили это и убили его дубинами.

Затем Клебер обязал жителей Булака организовать диван для обсуждения дел. В его состав вошли девять человек, избранных из числа знатных лиц Булака. Через два дня жителей обязали уплатить контрибуцию в 200 тысяч реалов.

В Каире в это время положение продолжало оставаться прежним. Бедствия войны, грабеж и разбои продолжались до 26-го числа, так что жителям стало более невмоготу выносить сумятицу, напряжение, пожары, бодрствование и днем и ночью. На их долю выпало испытать голод, доводивший до гибели людей, особенно бедняков, и их скот, перенести обиды от солдат, которые забирали все, что находили. Потому жители хотели ухода солдат и возвращения французов, чтобы восстановилось прежнее положение.

Положение мусульман постоянно ухудшалось из-за недостатка продовольствия и отсутствия подкреплений. Положение французов было иным. Каждый день они продвигались вперед, а мусульмане отступали. Французы вступили в районы, прилегавшие к Баб ал-Хадид, Кум Абу-р-Риш и мосту ал-Хаджиб, причем они поджигали фитилями баррикады и захватывали их, пока не дошли через район моста ал-Харуби 425 и Баб ал-Хадид до Баб аш-Ша'рийа. Там у баррикад находился Шахин Ага. Он был ранен и потому поднялся со своего места и ушел. [275] Его уход привел к поражению мусульман, и, отступая, они топтали друг друга. Французы овладели Кум Абу-р-Ришем и оказались, таким образом, наверху, в то время как мусульмане были внизу.

А еще до этого ал-Махруки подделал письмо от имени везира. Его доставил человек, утверждающий, будто он посланец везира, будто он незаметно пробрался и спрыгнул со стены и будто везир, которого он покинул в ас-Салихийе, прибудет через два-три дня. Все это была ложь, не имевшая никакого основания. Ал-Махруки заявил, что он от имени шейхов и купцов написал ответ на письмо и отправил его везиру во время боя.

Тем временем ал-Бардиси, Мустафа Кашиф и ал-Ашкар хлопотали /103/ о заключении мира до тех пор, пока не довели дело до прекращения военных действий. Французы дали туркам и мамлюкам три дня сроку, чтобы те собрались и отправились туда, откуда пришли. Они назначили ал-Халидж 426 — канал, пересекающий город, — границей и требовали, чтобы ни с той ни с другой стороны никто не переходил ал-Халидж и не вторгался в пределы другой стороны.

Прекратили войну, потушили пожары, перестали сражаться. Турки, мамлюки и солдаты, готовясь к отъезду, стали заканчивать свои дела. Французы снабдили их провиантом, дали им денег, верблюдов и прочее. Был составлен в связи с заключением мира фирман, в котором говорилось, что французы задержат у себя 'Осман-бея ал-Бардиси и 'Осман-бея ал-Ашкара и пошлют троих человек из числа высших офицеров, которые будут сопровождать 'Османа Катходу до ас-Салихийи, а верховный главнокомандующий пришлет им генерала Дюма с тремястами солдат для охраны их от бедуинов. Тот, кто пришел из какого-либо района, может туда вернуться, а если кто-нибудь из жителей Каира захочет уехать, пусть уезжает, это не относится только к 'Осман-бею ал-Ашкару, ибо он, когда вернутся три французских офицера, отправится с ал-Бардиси к Мурад-бею в Верхний Египет.

Трех упомянутых лиц отправили в торговый двор Зу-л-Факара в ал-Джамалийу и поместили их в мечеть ал-Джамали 427 [276] вместе с Насух-пашой. Чернь пришла в состояние крайнего возбуждения и пыталась их убить. Жители собирались также убить 'Османа Катходу, но двери торгового двора оказались заперты, и Насух-паша помешал им напасть на мечеть.

Магрибинец сел на коня, направился в ал-Хусайнийу и призвал к продолжению войны с французами. Тогда жители ал-Хусайнийи пришли к 'Осману Катходе и спросили его, должны ли они последовать за магрибинцем, или им следует помешать ему в его намерениях. Насух-паша приказал остановить магрибинца и прекратить военные действия.

Тогда ал-Махруки сел на коня и поехал через Сук ал-Хашаб 428, а перед ним шел глашатай и объявлял о том, что мир нарушен и необходимо строить баррикады. Но его остановил турецкий интендант.

Затем открыли дверь торгового двора, и из него вышли солдаты с палками. Они разогнали толпу, а затем ушли, и наступило спокойствие.

Все рассказанное выше произошло из-за нарушения мира и прихода турок и их солдат в город. Они заставили жителей совершить недостойные дела, в результате чего произошло все вышеизложенное. Сейид Ахмад ал-Махруки привез шейху Абу-л-Анвару ас-Садату письмо от 'Османа Катходы. Шейх в ответ написал записку. Вот ее текст:

"Достаточно нам Аллаха, он — прекрасный доверенный (Коран, III, 167). Близок день, когда сгинут угнетатели (Коран, XI, 84).

Я думал, что ты будешь орудием моим, которым я стану разить, что в тяжелую минуту ты станешь, десницей моей! Я бросил тебя, но не достиг того, на что надеялся. Ведь человек может подавиться чистой и свежей водой.

А затем ты нарушил договор со мной и отрекся от любви к роду деда моего. Ты подчинился низким угнетателям и послушался приказов подлых бунтовщиков. Ты содействовал им в их несправедливости и тиранстве, ты поспешил исполнять их [277] порочные желания, ибо ты обязал и малого и великого, и богатого и бедного кормить солдат ваших, которые причинили правоверным много унижений и вреда и которые в разбое и пороках дошли до предела. Война, в которой они участвовали, происходила в местах греховных и злачных. На долю мусульман выпали величайшие бедствия и тяготы, усугубились разрушения, умножилась гибель, исчезла пища, и замерла жизнь. Поэтому ваше войско осталось без поддержки и навлекло пожар войны, ставший из-за него всеобщим, на всякий дом, который раньше благоденствовал.

Как же могло быть иначе? Ведь ваши начальники затаили ненависть, стесняли солдат во всем жизненно необходимом, отбирали их жалованье и уничтожили имевшийся у них провиант и имущество. Вы навели ужас на жителей города, которому не угрожала никакая опасность, раздули в то время уже погашенный огонь смуты, а потом бежали; как убегают мыши от кошек, оставив слабых ожидать грядущих ужасов.

На помощь же! На помощь! О, помоги нам Всепомогающий! Помоги нам, просящим помощи! Рассуди по справедливости, мудрейший судья. Помоги нам, ибо мы слабые и обиженные рабы твои. О милосерднейший из милосердных!.."

/104/ Месяц зу-л-хиджжа 1215 года начался в пятницу (26.IV.1800).

В этот день турки вышли из Каира и направились в ас-Салихийу. Вместе с турецкими солдатами город покинули Ибрахим-бей со своими эмирами и мамлюками, ал-Алфи со своими солдатами, сейид 'Омар Мукаррам, старейшина тарифов, сейид Ахмад ал-Махруки — глава каирских купцов, а также множество жителей Каира верхом на лошадях и пешком. Так же поступил Хасан-бей ал-Джиддави со своими солдатами. Что касается Осман-бея Хасана и его приближенных, то последние уехали вместе с великим везиром. Ибрахим-бей и Хасан-бей не могли покинуть своих приближенных и мамлюков и уехать без них в Верхний Египет. Им пришлось, взяв с собой своих приближенных, отправиться вместе с турками.

Все эти события принесли мусульманам много горя. Их [278] бедственное положение стало очевидным. Разочарование испытывали и те, которые ушли из Каира, и те, которые остались. Жители не извлекли ни малейшей пользы из происшедших событий, результатом которых были лишь разрушения и великие бедствия.

Военные действия и осада города продолжались, включая три дня перемирия, тридцать семь дней. Это были дни непрерывных волнений, горестей, тревог и бедствий, сражений, убийств и грабежей. В эти дни верховодили злодеи, а благородные люди испытали бесчестие. Но страшнее всего было то, что сделали французы с жителями уже после событий и о чем я расскажу тебе, читатель, позднее.

Во время этих событий были разрушены многие прекрасные кварталы Каира, например вся восточная часть квартала ал-Азбакийа от мечети 'Османа 429 и до дома верховного главнокомандующего, расположенного около моста ад-Дикка. В эту часть города входили улица ал-Фаввала, улица Катходы, Расиф ал-Хашшаб и квартал ас-Сакит. Такая же участь постигла район от Баб ал-Хава' до квартала христиан на юге. Что же касается домов, парков и садов, окружавших озеро Биркат ар-Ратли, то все это превратилось в холмы, покрытые грудами развалин и земли. А возле этого озера и в древности и в последнее время находился один из самых красивых парков Каира. Около него была сооружена подземная труба для стока воды и плотина, а рядом был расположен павильон, известный под названием Дахлиз ал-Малик. В прошлом это озеро называли Биркат ат-Таввабин, затем в период правления султана ан-Насира Мухаммада ибн Кала'уна 430, эмир Бектимур ал-Хаджиб расширил его и пустил в него воду из канала ан-Насири. С тех пор оно стало известно под названием озера ал-Хаджиба. Эмир ал-Хаджиб построил на озере мост и соорудил на берегу озера и на плотине, отделявшей озеро от канала, прекрасные здания. На этой плотине был разбит один из красивейших парков.

В десятом веке (По хиджре), во время войн между султаном Салим-ханом 431 и султаном ал-Гури 432, находившиеся на плотине здания были разрушены. На их месте был разбит большой парк. Позднее французы вырубили там большую часть деревьев и финиковых пальм. В одной древней касыде поэт говорит:

«Удар судьбы поразил плотину, и она сгинула, подобно молодой луне, которая, едва появившись, исчезает в облаках.

Глаза Нила помутнели от слез, словно он оплакивал невозвратные счастливые времена».

И в ней же:

«Верни нам, господи, то время, когда мы проводили безмятежные часы на плотине. Оно миновало».

Кади Ибн ал-Джи'ан владел множеством прекрасных домов. Мечеть, носящая его имя, существует до настоящего времени на берегу озера, так же как мечеть ал-Хурайси.

Позднее это озеро еще раз изменило свое название и стало называться Биркат ар-Ратли, так как на его восточном берегу, в тени многочисленных пальм, работал человек, изготовлявший железные гири, при помощи которых торговцы взвешивают свои товары. Этого человека звали 'Али ар-Ратли, и от его имени произошло название озера.

Об этом озере один поэт писал:

«На земле нашей певицы находится озеро, поражающее взор и воображение.

На весах моего разума это озеро перевешивает все земные моря».

Слова поэта «на земле нашей певицы находится озеро» означают, что это озеро было расположено на земле, принадлежавшей знаменитой певице, жившей в конце правления Кафура ал-Ихшиди 433.

Когда магрибинец Му'изз ал-Фатими 434 прибыл в Египет и начал домогаться почетных титулов имама и халифа /105/ и отнимать эти титулы у членов династии 'Аббасидов, к нему навет-гречу из Каира вышла певица со своей свитой. Она шла впереди, «била в тамбурин и повторяла следующие стихи:

«О 'Аббасиды, отдайте власть. Теперь Му'изз стал правителем [280].

Ведь ваша власть была взята взаймы, а то, что взято взаймы, надлежит вернуть».

Эти стихи понравились Му'иззу, и он пожелал вознаградить за них певицу. Она попросила его отдать ей этот участок земли, что он и сделал. В результате озеро стало называться ее именем.

На озере растет водяная лилия, стебель которой поднимается над водой даже во время разлива, когда вода достигает самого высокого уровня. Таким образом, этот цветок всегда лежит на воде. Эта лилия желтого цвета, а лепестки ее белые, и по форме она напоминает раскрывшуюся розу. Вокруг растут зеленые листья. Цветок все время обращен к солнцу и поворачивается вслед за ним. Вот что написал об этом цветке один поэт:

«На озере растет восхитительная водяная лилия, похожая на прекрасное и радостное лицо любимой, которая спит с открытыми глазами.

Когда солнце близится к закату, веки на ее лице смыкаются, и она погружается в озеро, чтобы в его водах укрыться от нескромных взоров».

Эта водяная лилия растет на озере только в одном месте — против упомянутой плотины.

Из районов, подвергнувшихся разрушению, следует упомянуть улицу ал-Макасс, начиная от места около Сук ал-Хашаб и до Баб ал-Хадид. Все расположенные в этом районе дома превратились в груду пепла и обгорелых развалин, при виде которых на глазах невольно выступают слезы. При этом приходят на память следующие строки о тиранах:

«И вот — это дома их, разрушенные за то, что они были несправедливы. Поистине, в этом — знамение для людей, которые знают!» (Коран, XXVII, 53). Всевышний сказал: «Сколько мы погубили селений» которые гордились своей жизнью!» Вот — их обиталища необитаемы после них, кроме немногих. И мы были наследниками. Господь твой не был таков, чтобы губить селения, пока не [281] пошлет в народе их посланника, читающего им наши знамения. Мы не губили селений без того, чтобы обитатели их были неправедны!» (Коран, XXVIII, 58, 59). Бог всевышний сказал: «А когда мы желали погубить селение, мы отдавали приказ одаренным благами в нем, и они творили нечестие там; тогда оправдывалось над ними слово, и уничтожали мы его совершенно» (Коран, XVII, 17).

В тот же день французы вступили в город и начали расхаживать по нему. Они смотрели на жителей глазами, полными ненависти. Они захватили заготовленные турками пушки, снаряды, запасы пороха и военные машины. Говорили, будто французы заплатили туркам стоимость этого имущества и возместили понесенные ими расходы и будто те взяли эту сумму у французов.

В этот же день после полудня шейхи и знатные лица отправились в дом верховного главнокомандующего. Когда они вошли и сели, верховный главнокомандующий дал им прочесть бумагу, в которой было написано следующее:

«Победа зависит от бога, который хочет, чтобы победители обращались с жителями милостиво и снисходительно. В соответствии с этим верховный главнокомандующий желает даровать полное и всеобщее прощение населению Египта вообще и жителям Каира в частности, хотя они и оказали поддержку туркам во время военных действий. Он желает, чтобы каждый занялся добыванием средств к жизни и своими делами».

Затем верховный главнокомандующий приказал шейхам и знатным лицам прибыть на рассвете следующего дня в Куббат ан-Наср. После этого присутствующие вышли от него, пересекли город и объехали улицы. Их сопровождал глашатай, который призывал жителей к спокойствию и обещал безопасность.

На следующее утро шейхи и начальники янычарских корпусов выехали за пределы города через Баб ан-Наср. Из города выехали также полицейские, христиане — копты и сирийцы — к другие лица. [282]

Когда все собрались, образовалось шествие, которое двинулось с места, чтобы въехать в город через Баб ан-Наср. Впереди ехал отряд вооруженных стрелков, заставлявших жителей при прохождении процессии вставать. Некоторые французы ехали верхом на конях с обнаженными саблями в руках и, криками прогоняя жителей с дороги, заставляли их вставать, а с теми, кто не торопился встать, обращались весьма грубо. Жители вынуждены были стоять все время, пока двигалось шествие.

Вслед за /106/ французскими кавалеристами, заставлявшими жителей вставать, ехал большой отряд французской кавалерии с обнаженными саблями в руках. Все кавалеристы были одеты в форму из красного сукна, а на голове у каждого из них была высокая меховая шапка иного вида, чем те, которые французские кавалеристы и пехотинцы носили раньше. Далее следовали различные части кавалерии и пехоты с трубами и барабанами. Эти кавалеристы и пехотинцы были одеты в различную форму. За войсками следовали знатные люди, шейхи и начальники янычарских корпусов, каждый со своей свитой. Далее ехал французский верховный главнокомандующий, непосредственно за которым ехали 'Осман-бей ал-Бардиси и 'Осман-бей ал-Ашкар. Далее опять двигались отряды французской кавалерии.

После окончания шествия глашатаи приказали жителям устроить иллюминацию. Иллюминация продолжалась в городе три дня и закончилась во вторник. В эти дни жители бодрствовали в ночную пору и зажигали светильники. В среду верховный главнокомандующий пригласил знатных лиц города на званый обед, причем стол был накрыт по египетскому обычаю. После окончания обеда он беседовал с присутствующими с помощью переводчика. Последний передал им приглашение верховного главнокомандующего прийти через день, в пятницу, для того чтобы заняться вместе с ним делами управления и учредить диван для установления порядка в стране и улучшения положения государства и жителей.

В тот же день Мухаммад Ага ат-Танани был назначен начальником полицейских отрядов. Он объехал город и объявил [283] об установлении мира. Шейху ал-Бакри был предоставлен дом 'Османа Кашифа — катхода ал-хаджжа 435, принадлежавший ранее ал-Баруди второму. Шейх ал-Бакри немедленно поселился в нем и поспешил обставить его. В этот день ему была пожалована соболья шуба. Присутствующие на обеде у верховного главнокомандующего ушли от него радостные, довольные и успокоенные.

В четверг, 7 зу-л-хиджжа (2.V.1800), верховный главнокомандующий по приглашению Мурад-бея отправился в Джазират аз-Захаб 436. Мурад-бей устроил французам пышный прием, дал в их честь роскошный обед, радовался вместе с ними, безудержно хвалился и подарил многим из приглашенных ценные подарки. Он передал также французам захваченных им овец и другой скот, всего около четырех тысяч голов, которых Дервиш-паша отправил ранее в Каир в помощь паше и мамлюкским беям. Верховный главнокомандующий назначил Мурад-бея правителем Верхнего Египта от Джирджи до Иена, а затем вернулся в свой дом в ал-Азбакийе.

В пятницу, 8 зу-л-хиджжа (3.V.1800), на рассвете шейхи направились к дому верховного главнокомандующего. Они надели на себя свои самые великолепные одежды и постарались иметь самый лучший вид. Каждый из них надеялся, что верховный главнокомандующий назначит его в этот день на какой-либо пост или, может быть, если произойдут изменения в составе дивана, его введут в особый диван. Когда они пришли, их заставили просидеть очень долго в зале ожидания, причем никто с ними не разговаривал и никто к ним не обращался. Затем их пригласили войти в помещение, где происходили заседания. Они вошли и просидели здесь столько же времени, сколько в зале ожидания. Наконец, к ним вышел верховный главнокомандующий. Его сопровождали переводчик и группа французских высокопоставленных лиц. Главнокомандующему поставили в середине зала заседания кресло, в которое он сел. Переводчик и сопровождавшие его лица стали около него. Военачальники и командиры янычар выстроились с одной стороны от него, а представители знати из христиан и [284] купцы — с другой стороны. Осман-бей ал-Ашкар и ал-Бардиси также присутствовали на заседании. Верховный главнокомандующий обратился к переводчику с длинной речью, а затем остановился, после чего переводчик обернулся к собравшимся и пересказал им содержание его речи на арабском языке. Собравшиеся выслушали его. Вот краткое содержание речи:

"Верховный главнокомандующий говорит вам, — сказал переводчик, — что он требует от вас в качестве контрибуции десять миллионов франков". Об этой контрибуции речь будет идти в конце.

В дальнейшем верховный главнокомандующий говорил, обращаясь только к ал-Махди:

"Прибыв в вашу страну, мы увидели, что улемы являются самыми разумными из жителей и что жители им подчиняются. Эти улемы должны показывать пример. Вы выказали нам свою любовь и склонность, мы поверили вашим дружеским заявлениям, оказали вам предпочтение перед другими и избрали вас для управления страной и улучшения положения народа. Мы назначили вас членами дивана, осыпали вас милостями, выслушивали вас, сделали вас влиятельными людьми и удовлетворяли ваши ходатайства. Вы же внушали нам, что народ вам повинуется, следует вашим приказаниям и подчиняется вашим запретам. Но когда пришли турки, вы обрадовались их приходу /107/ и оказали им поддержку. Этим лишь подтвердилась ваша неискренность".

Шейхи возразили ему: "Мы присоединились к туркам по вашему же приказанию. Вы нам сообщили, что мы переходим, начиная со 2 рамадана, под власть султана, который вновь становится верховным правителем страны и находящегося в ней имущества. С другой стороны, султан — наш старый правитель и глава всех мусульман. Мы узнали о враждебных отношениях между вами и турками неожиданно, когда мы находились среди "их и не могли уже отделиться от них".

"Но почему, — спросили французы, — вы не воспрепятствовали жителям поднять восстание и вести с нами борьбу?"

"Мы не могли этого сделать, — ответили шейхи, — так как [285] народ в это время уже стал повиноваться другим начальникам. Вы слышали, что сделали с нами жители, как нас били и оскорбляли, когда мы посоветовали заключить мир и прекратить борьбу".

Тогда верховный главнокомандующий сказал: "Но если дело обстоит так, как вы говорите, и не в вашей власти было прекратить восстание и выполнить все, что вам полагалось, то что пользы в том, что вы стоите во главе управления, если вы приносите нам только вред. Когда в страну прибыли наши противники, вы объединились с ними и выступили против нас, а теперь, когда они ушли, вы возвращаетесь к нам и просите прощения. Вы заслужили, чтобы мы с вами поступили так, как мы поступили с жителями Булака: чтобы мы вас уничтожили всех до последнего, сожгли ваш город и захватили ваших жен и детей. Но мы обещали пощадить вас, и мы не возьмем обратно свое обещание. Мы вас не уничтожим, но мы потребуем от вас уплатить контрибуцию в размере десяти миллионов франков. Считая, что каждый франк равен двадцати восьми пара, это составит два миллиона французских реалов, или пятнадцать тысяч турецких кошельков, или тринадцать тысяч египетских кошельков (Весь этот и дальнейший расчет не совсем ясен). Пятьсот тысяч французских реалов из той суммы должны уплатить двести человек. Шейх ас-Садат лично должен уплатить из этой суммы пятьсот тридцать пять тысяч реалов, шейх Мухаммад ибн ал-Джаухари — пятьдесят тысяч реалов, брат последнего шейх Футух — пятьдесят тысяч реалов, шейх Мустафа ас-Сави — пятьдесят тысяч реалов, шейх ал-'Анани — двести тысяч реалов. Общая сумма контрибуции будет уменьшена на пятьдесят тысяч реалов в связи с тем, что "французские власти захватили имущество ряда лиц, бежавших вместе с турками, таких, как ал-Махруки, сейид 'Омар Мукаррам, Хусайн Ага Шанан. Вы будете наблюдать за сбором Контрибуции и распределите эту сумму среди жителей. Мы оставим у себя в качестве заложников пятнадцать человек. Выберите их сами из вашей среды. Они останутся у нас до тех пор, пока вы не уплатите всю сумму". [286]

После этого Клебер поднялся и ушел со своей свитой во внутреннюю часть дома, дверь закрылась, а чтобы помешать сидевшим в зале шейхам уйти, перед наружной дверью была поставлена стража. Присутствовавшие растерялись, побледнели, с недоумением смотрели друг на друга и пришли в замешательство.

Эта мера не коснулась только ал-Бакри и ал-Махди: первого потому, что он пострадал за свою близость к французам, а второго потому, что его дом сгорел у них на глазах. Последний еще до пожара перевез все то, что было в его доме, в квартал ал-Хурунфиш, так что в доме ничего не оставалось, кроме нескольких циновок и слуг. Ал-Махди был льстив и привык угождать обеим враждующим сторонам.

Между тем шейхи продолжали находиться под арестом в состоянии глубокой растерянности и оцепенения. Каждый из них предпочел бы не подвергаться таким испытаниям. Они оставались под арестом до середины дня, так что большинство из лих мочилось прямо в одежду, а некоторые оправлялись через окно дома. Тогда они начали обращаться к христианам-коптам и просить их о помощи. Среди последних не было ни одного сколько-нибудь значительного лица. Копты пробирались к ним и уводили их под различными предлогами. Некоторые из шейхов оставляли свои башмаки и уходили босиком, не веря тому, что им удалось вырваться.

Христиане и ал-Махди совещались, распределяя и устанавливая контрибуцию и составляя реестры. Налогом были обложены мултазимы, члены ремесленных цехов и различных корпораций: даже фокусники, обезьяньи вожаки, шуты, мелкие торговцы, торговцы углем и шелком, золотых дел мастера, медники, торговые посредники, весовщики, судьи и так далее. Каждый цех был обложен определенной суммой: тридцатью или сорока тысячами французских реалов. То же самое относилось к торговцам табаком, мылом, торговцам галантерейным товаром, /108/ пряностями, к бакалейщикам, торговцам шашлыком, мясникам и цирюльникам. Здесь были представлены все профессии и ремесла. Контрибуцией в размере полной годовой арендной [287] платы были обложены также владельцы недвижимости, имений и построек.

После того как реестр был составлен, свободным от обложения шейхам было разрешено отправляться туда, куда они пожелают. К тем, которые не уплатили контрибуции, были приставлены солдаты, которые должны были их сопровождать неотступно до тех пор, пока они не уплатят требуемую сумму.

Шейхи ас-Сави и Футух ибн ал-Джаухари были посажены в дом коменданта, шейх ал-'Анани бежал, и его не могли найти, дом его сгорел, а причитающаяся с него контрибуция была дополнительно наложена на шейха ас-Садата, и таким образом общая сумма, которую должен был уплатить последний, достигла ста пятидесяти тысяч реалов. На этом заседание закончилось.

В тот же день верховный главнокомандующий отправился в Гизу. Он поручил Йа'кубу-копту действовать в отношении мусульман, как тот найдет нужным. Комендант и казначей отвечали на все вопросы, принимали собранные деньги, руководили всеми делами и наблюдали за заложниками.

Шейх ас-Садат вышел в сопровождении десяти солдат и отправился в свой дом. Солдаты расположились под дверьми его дома. В середине ночи к нему прибыло еще десять солдат, его отвезли в крепость и заключили в ней.

Ас-Садат попросил 'Осман-бея ал-Бардиси помочь ему, Последний обратился с ходатайством за него. Ему ответили: "Поскольку ты ходатайствуешь, мы не подвергнем его казни, но контрибуцию он должен заплатить. Он будет находиться под арестом и нести наказание, пока не уплатит контрибуцию".

Были также арестованы и заключены в тюрьму слуга ас-Садата и его управляющий. Затем ас-Садата отправили в дом коменданта, где он провел два дня, после чего его снова перевели в крепость и посадили в подвал, где он спал на земле, подложив камень под голову. В эту же ночь он был подвергнут пытке. Через два дня он попросил свидания с Зу-л-Факаром Катходой. Последний пришел к нему вместе с Бартелеми. [288] Шейх сказал им: "Отпустите меня домой, чтобы я мог распорядиться, продать вещи и уладить мои дела".

Шейху позволили это сделать и отпустили его домой. Он принес имевшиеся у него деньги, всего девять тысяч реалов, что соответствует шести тысячам французских реалов. Французы оценили принесенные им вещи — драгоценности, серебряные изделия, меха, одежду и тому подобное за бесценок. Все это ему дало сумму в пятнадцать тысяч французских реалов. Таким образом, он уплатил, считая и наличные деньги, отданные им раньше, и ценности, двадцать одну тысячу французских реалов. Все это время за ним неотлучно следовали охранявшие его солдаты, не отпускавшие его одного даже в гарем. Впрочем, он перевел своих жен и детей в другое место.

После того как шейх ас-Садат отдал французам полностью все свои ценности, они приступили к обыску его дома, рылись везде, даже землю копали, стремясь отыскать спрятанное. Они дошли до того, что раскапывали уборные и спускались в них, но ничего не нашли.

Затем они перевели шейха ас-Садата в дом коменданта, причем заставили его идти туда пешком. Там они начали его избивать. Каждое утро они давали ему пятнадцать палочных ударов. То же самое они делали вечером. Затем они приказали привести его жену и сына, но, так как их не удалось найти, они потребовали к себе его слугу Мухаммада ас-Сандуби и страшно пытали его до тех пор, пока тот не указал убежище последних. Их привели, причем сына поместили к аге янычар, а жену заключили вместе с шейхом и били его в ее присутствии. Она плакала и кричала. Они это делали, чтобы еще сильнее запугать ее.

После того как шейхи аш-Шаркави, ал-Файйуми, ал-Махди, Мухаммад ал-Амир и Зу-л-Факар Катхода просили, чтобы ее отправили в другое место, французы перевели ее в дом шейха ал-Файйуми. Шейх ас-Садат был оставлен на старом месте. Как уже говорилось, французы арестовали его слугу и привратника и заключили их в тюрьму. Большинство его слуг разбежалось и попряталось. [289]

Шейхи Футух ал-Джаухари и ас-Сави обратились с ходатайством о пересмотре их дела и уменьшении размеров наложенной на них контрибуции. Французы уменьшили контрибуцию на них до пятнадцати тысяч французских реалов с каждого, причем разница была присоединена к контрибуции, наложенной на город.

Шейх Мухаммад ибн ал-Джаухари скрылся, и его не смогли найти. Французы конфисковали имущество, находившееся в его доме, а также в доме его зятя, известного под именем аш-Шувайх. Шейх обратился за помощью к госпоже Нафисе — жене Мурад-бея. Нафиса сообщила об этой просьбе Мурад-бею, находившемуся поблизости от Фашна 437. Последний отправил одного из своих кашифов, и тот ходатайствовал перед французами за шейха. Французы удовлетворили это ходатайство, освободили Мухаммада ибн ал-Джаухари от контрибуции и также прибавили соответствующую сумму к общей наложенной на город контрибуции.

Французы возложили сбор контрибуции и всех денег на Йа'куба-копта, взявшего на себя в этом деле полную ответственность. Последний расположил свою канцелярию в доме ал-Баруди. Сбор налогов с некоторых цехов был возложен на агу. Ему были переданы списки, в которые были внесены /109/ имена членов этих цехов. В распоряжение аги были выделены солдаты, и ему было приказано приступить к сбору контрибуций с членов цехов. Такое же задание получили ага — приближенный вали аш-Ша'рави, Хасан Ага мухтасиб и катхода Сулайман-бея 438. Все эти чиновники рассылали жителям извещения об уплате контрибуции, отправляли своих помощников за теми из жителей, кого хотели вызвать, а потом их арестовывали и били.

Никогда еще на жителей Каира не обрушивались такие страшные бедствия. Никогда не случалось ничего, даже отдаленно напоминавшего все это. Праздник жертвоприношения прошел, но никто не обратил на это внимания и никто не отмечал его, так как все были поглощены обрушившимся на них несчастьем и теми унижениями, которые они терпели и которые [290] невозможно описать. Эти бедствия затрагивали всех жителей, независимо от того, были ли они богаты или бедны.

Жители, занимавшиеся ремеслом или принадлежавшие к какой-либо корпорации, должны были платить контрибуцию как члены цеха, а если они занимались двумя ремеслами, то в качестве членов двух цехов. Кроме того, они должны были уплатить контрибуцию, наложенную на их дома, в размере, равном полному годовому налогу. В результате этого каждый житель должен был платить контрибуцию по двум-трем реестрам одновременно. Люди не имели денег, и каждый нуждался в ссуде, но невозможно было найти заимодавца, который бы дал необходимую сумму, так как все были заняты своими собственными делами и несчастьями. Жители вынуждены были продавать свое имущество, но не могли найти покупателей, а если они приносили это имущество вместо платы, французы отказывались его принимать. Жители изнемогли и жаждали смерти, но не находили ее. В тех случаях, когда им удавалось упросить принять у них драгоценности и серебряные изделия, они приносили все, что у них было, и отдавали все это за бесценок. Что же касается домашней обстановки, утвари, медных изделий и одежды, то это принимать никто не соглашался.

Французы приказали собрать всех мулов. Они запретили мусульманам ездить на них. Исключение было сделано для пятерых мусульман: аш-Шаркави, ал-Махди, ал-Файйуми, ал-Амира и Ибн Мухаррама. Не запрещалось это христианам — переводчикам и прочим.

Притеснения при сборе контрибуции все усиливались. Рассылались специально назначенные люди и солдаты, которые вызывали жителей, нападали на дома, хватали жителей, невзирая на их общественное положение, — даже женщин, оскорбляли их, арестовывали и избивали. Если им не удавалось найти владельца дома вследствие его отъезда или бегства, они арестовывали его родственников или жен и забирали находившееся в доме имущество. Если же они не находили там ничего, они накладывали причитающуюся с него контрибуцию на других членов его цеха или корпорации. [291]

Христиане — копты и сирийцы оскорбляли мусульман, ругали их, били и забирали у них все, что хотели. Они выказывали всю свою ненависть к ним, не оставляя никакой возможности для примирения. Они кричали о гибели ислама и о конце могущества сторонников единобожия.

Писцы, инженеры и строители обходили улицы города и регистрировали размер арендной платы за жилые дома, недвижимость, торговые дворы и бани, записывали имена их владельцев и стоимость их имущества.

Жители покидали город и убегали в деревни и провинции. Среди тех, кто покинул Каир, был наш друг, образованный человек и выдающийся ученый, шейх Хасан 439, о котором мы уже говорили выше. Он уехал в Верхний Египет, обосновался в Асйуте и прожил там около восемнадцати месяцев. Он часто писал мне письма и выражал в них страстное желание возвратиться в Каир. Вот одно из его посланий, написанное в ответ на мое письмо:

"По милости всевышнего я получил твое письмо. Его прибытие остудило пламя, пылающее в моей душе. В нем красноречиво сказано, что милость свою бог оказывает кому хочет. Это письмо подобно прекрасному одеянию, подобно саду, украшенному цветами. Оно написано с удивительным красноречием и искусством и свидетельствует о большом таланте и умении так выражать свои мысли, чтобы слова послушно и последовательно располагались друг за другом.

В каждой строчке этого письма воплотилась мечта, а каждое его слово подобно жемчужине ожерелья.

Воистину это письмо, вобравшее в себя все достоинства речи, пробудило все то, что было скрыто в моем сердце. Оно, подобно высекающему искры огниву, разожгло в моей душе огонь страсти. Долго и страстно жаждал я узнать новости и с нетерпении ожидал известий о положении дел. Наконец прибыло такое письмо, о господин мой, исцеляющее недуги воспоминаний и удовлетворяющее страстное желание и размышление. Пыл его выражений проникал в тоскующее сердце, будто влюбленный встретился со своей возлюбленной. Какое замечательное письмо! [292]

Оно сообщало мне о прекрасных друзьях, и сердце, обращаясь к письму с любовью, сказало ему, что оно — сказания Ну'мана 440.

"Расскажи о Неджде и о том, кто там проживает" (Иносказательное выражение, означающее: "Расскажи о земле обетованной (Каире) и о жителях ее"), /110/ о делах, о которых я давно ничего не знаю. Прошло уже много времени, и они превратились в предания далекого прошлого. Я не хотел бы дожить до того, чтобы судьба странника играла со мной, как с мячом на площади города. Я испытывал сильное горе, покидая Каир, и с того момента мои цветущие дни отошли в прошлое. Горести изгнания и обстоятельства моего отъезда, составившие часть моих мучений, принудили меня, изменив привычный образ жизни, выдавать себя за другого и скрывать свое прошлое.

"Сегодня я бедный шейх в маленькой мечети, завтра я писарь у двери правителя".

Я стараюсь жить в согласии с друзьями и не усложнять свою жизнь раздорами.

В тех случаях, когда я вижу дружелюбно относящегося ко мне человека, — я радуюсь, а если я вижу человека, настроенного ко мне враждебно, — я огорчаюсь.

Все это заполняет мое время, укрепляет связывающие меня с жизнью нити и спасает их от разрыва. Я стараюсь перенять характер тех людей нашего времени, которые достигли наибольших высот и которые сумели перенести и хорошее и дурное, пока зеркало их ума не отразило вещи в их действительном зиде и пока им не стала ясна их сущность без всяких прикрас. Ведь известно, что вода равно хорошо смешивается с молоком и с вином, а также что водою можно захлебнуться, а можно испить ее с радостью: "Если я осведомлен в некоторых вопросах, то в других лучше оставаться невеждой…"

Сильная тоска, которую вызвало у меня твое письмо, чуть не унесла меня к тебе, подобно крыльям. Я готов был броситься в море, чтобы либо доплыть к тебе, либо погибнуть. [293] Главное, что заставляет меня стремиться поскорее приехать, — это желание увидеть твое лицо, своим сиянием не уступающее звездам, встретить друзей, открывающих врата радости, и почуять аромат садов, которые после нашего отъезда увяли. Приняв решение, я стал готовиться к отъезду, но в пути возникли затруднения и появились неожиданные препятствия. Не может быть греха в том, что предопределено богом-заступником. Препятствия возникли из-за карантина, установленного и на суше и на море для того, чтобы помешать распространению чумы, эпидемия которой вспыхнула у нас в соответствии с предсказанием Корана в сурах ал-Иншикак и ал-Фаджр (Ал-Иншикак (Раскалывание) и ал-Фаджр (Заря) — названия LXXXIV и LXXXIX сур Корана) и в связи с появлением этой болезни во всех районах Каира и в его окрестностях. Но все это ничто в сравнении с тем, что произошло раньше и от чего способно разорваться сердце, с тем, что было причиной моей разлуки с родиной и моего расставания с родными. И тогда я убедился в том, что нет избавления от этого несчастья и что тут ничего нельзя сделать. Мусульманин не может быть укушен два раза из одной норы. Умный человек не вернется в то место, где его настигла беда, и вот из жалости к себе, боясь попасть в опасное положение и пережить новые неприятности, я раздумал ехать. Я сказал себе в ответ на появившуюся у меня мысль об отъезде, подкрепленную чтением твоего письма и вызванную очарованием твоих слов:

"В твою дверь постучалась охотница за сердцем, но сейчас не время посещений. Вернись обратно с миром"".

Он писал далее о многом другом, развивая свои мысли в стиле высокой риторики.

Большая часть лиц, бежавших из города, вернулась в Каир, так как из-за отсутствия средств к существованию жизнь в деревнях оказалась трудной. Оставаться в провинции было страшно, ибо враждовавшие между собой шайки разбойников и бедуинов рыскали и днем и ночью. Сильный обижал слабого. Дороги стали непроходимыми, рынки покрылись грязью, [294] торговые дворы, торговые ряды и лавки были закрыты. Несчастье стало всеобщим, и у всех было так тяжело на душе, что и разумный человек мог сойти с ума. На жителей обрушились огромные контрибуции, средств к существованию не хватало, нужда ощущалась во всем, жители на каждом шагу испытывали затруднения, а ходатайства их не удовлетворялись. Если какой-нибудь человек был готов бежать /111/ в отдаленное место и соглашался покинуть своих соотечественников, то он не сумел бы найти безопасного пути для отъезда из-за проклятых бедуинов. Эти бедуины — отвратительнейшее племя, и от них жители испытывали больше всего горя. Таким образом, положение жителей было ужасным, — нет мощи ни у кого, кроме всевышнего. "Такова хватка твоего господа, когда он схватил селения, которые были неправедны. Поистине, хватка его мучительна, сильна!" (Коран, XI, 104)

20 зу-л-хиджжа (15.V.1800) канцелярия Йа'куба-копта, возглавляющая сбор контрибуции, переехала из дома ал-Баруди в дом ал-Кайсарли, расположенный на площади. Контрибуцию собирали со все большей настойчивостью. По малейшему поводу жителей наказывали.

Так закончился 1214 год, и таковы были главные события, происходившие на протяжении этого года в Египте, Сирии, Турции и Мекке. Важнейшим событием этого времени было прекращение морского судоходства и закрытие портов. Путешественники не могли более двигаться ни по суше, ни по морю. Англичане овладели Александрией и Дамиеттой и препятствовали ввозу и вывозу товаров. Их корабли проникли также и в Красное море.

Караван с египетскими паломниками в этом году не отправлялся в хадж. Даже махмал 441 не вернулся в Каир, он был задержан в Иерусалиме. Когда в Египет прибыла мусульманская армия, он под ее охраной был переведен в Бильбейс, и говорили, что сейид Бадр вернулся с ним в Джабал ал-Халил 442.

Бедуины и шайки разбойников занимались грабежами [295] во всех областях Верхнего и Нижнего Египта — в провинциях аш-Шаркийа, ал-Гарбийа, ал-Мануфийа, ал-Калйубийа, ад-Дакахлийа и в других районах. Они нападали на путников и грабили путешественников и купцов даже в тех случаях, когда последних сопровождала охрана, захватывали селения, грабили крестьян, горожан и ремесленников, раздевали их догола, захватывали их имущество и скот — коров, овец, верблюдов и ослов, а также разоряли поля и пастбища. Жители боялась выйти за пределы своей деревни, чтобы выгнать на пастбище скот или напоить его, так как их всюду подстерегали бедуины. Жители деревень сами нападали друг на друга, подобно бедуинам, а последние, пользуясь этими междоусобицами, вмешивались в дела жителей, домогались власти над ними, чтобы притеснять и грабить их, облагать различной данью. Сильный обижал слабого.

"Бедуины занимались вымогательством у жителей деревень и требовали у них выкупа и возобновления обычая подношений, якобы существовавшего в древности. Когда наступило время сбора урожая, жители вынуждены были заключить с бедуинами мир, так как это было для них наименьшим злом. А когда кончилась война с французами, последние, придя в деревни, обвиняли жителей в том, что те вошли в соглашение с бедуинами, бранили их и избивали, грабили, требовали с них контрибуцию и возлагали на них тяжелые повинности. Когда же они, окончив свои дела, уходили, возвращались бедуины, и восстанавливалось старое положение. "Господь твой не был таким, чтобы погубить селения несправедливо, раз жители их творили благое" (Коран, XI, 119).

В этом году Нил не достиг достаточно высокого уровня. Страну поразила засуха. Жители переехали из провинции ал-Бухайры в ал-Мануфийу и ал-Гарбийу. Бедуины ал-Бухайры радовались отъезду жителей, так как "им оставалась пальма, с которой можно сорвать плоды" (Т. е. предоставилась возможность грабить (арабская поговорка)). [296]

После того как в Египет прибыли турки и распространился слух о заключении мира и о том, что французы подчинились им, отряд французов отправился в ал-Мануфийу и начал собирать с жителей этой провинции налог, предназначавшийся для покрытия расходов по эвакуации. Когда этот отряд прибыл в Махаллат ал-Кубра, жители подняли восстание, собрались и во главе с кади выступили против французов. Последние устроили восставшим засаду и неожиданно открыли по ним огонь из пушек и ружей. Свыше шестисот жителей было убито, в том числе и кади. Спаслись только те, кто бежал и кому суждено было долго жить.

То же самое произошло в Танта. После прихода французов в Египет в город приехал один турок, по профессии мясник, для того чтобы посетить мавзолей Сиди Ахмада ал-Бадави. Он приехал верхом на коне в сопровождении примерно пяти человек. В это время в Танта находилось несколько французов, прибывших по своим делам. При виде турка простой народ и торговцы стали кричать: "Победа Аллаху и мусульманской вере!" Женщины издавали радостные крики, дети вопили. Жители заволновались и, придя в состояние сильного возбуждения, начали насмехаться над французами и бросать в них все, что попадалось под руку. Избив и изувечив французов, они прогнали их. Французы бежали, но через три /112/ дня возвратились с отрядом солдат и с пушками. Французы окружили город и открыли по жителям такой артиллерийский огонь, что сердца жителей содрогнулись. После этого французы повели наступление на город и ворвались в него с обнаженными саблями в руках, причем впереди наступающего отряда шли барабанщики. Они потребовали к себе служителей мавзолея ал-Бадави, которые носили имя "детей ал-Хадима", были мултазимами и с давних пор слыли богатыми и знатными людьми города. А еще за три месяца до этого французы по наущению коптов арестовали служителей и якобы в наказание за дружбу с бедуинами отобрали у них пятнадцать тысяч французских реалов.

Прибыв к домам, где жили служители мавзолея, французы [297] потребовали их к себе. Опасаясь, что их дома будут разграблены, те не пытались спрятаться. Они вышли к французам, которые их связали и увели за пределы города. Французы оставались в окрестностях города около пяти дней. Ежедневно они брали с горожан контрибуцию в шестьсот реалов, не считая мелкого рогатого скота и других обложений. Через пять дней они уехали в Мануф, забрав с собой упомянутых лиц. Там французы продержали их несколько дней под стражей, а затем перевезли их в Гизу, где те оставались все время, пока в Каире происходили бои. Когда борьба в Каире закончилась и французы вступили в город, один из французских отрядов возвратился в Танта и доставил туда арестованных, на которых там была наложена контрибуция в пятьдесят одну тысячу французских реалов. Подобная же или даже еще более высокая контрибуция была наложена на остальных жителей города. В ожидании уплаты этих налогов французы расположились вокруг города и выпустили на свободу часть арестованных. Они оставили под арестом лишь одного человека по имени Мустафа ал-Хадим, так как он был самым важным лицом среди служителей и владел большей частью илтизамов. От него требовали денег. Ежедневно избивая его и подвергая различным пыткам, французы дошли до того, что связывали ему руки и ноги и выставляли в таком виде на солнце, а дело было в летнее время, в сильную жару. Так как Мустафа ал-Хадим был человек весьма тучный с большим животом, то тело его покрылось пузырями.

Французы арестовали также настоятеля мавзолея святого Сиди Ахмада ал-Бадави и отправили его в Мануф. Затем они его привезли обратно и назначили ответственным за сбор наложенной на город контрибуции. Контрибуция была распределена между владельцами домов, лавок, маслобоен и так далее. Сбор контрибуции продолжался до конца года, причем французы дошли до того, что забрали с могилы святого сделанные из чистого золота украшения, вес которых был равен почти пяти тысячам мискалей 443.

Что касается города Махаллат ал-Кубра, то французы в [298] него возвратились, обложили жителей контрибуцией более чем в сто тысяч французских реалов и немедленно приступили к ее распределению и сбору. Они неожиданно врывались в жилища горожан и преследовали состоятельных жителей города. Кроме того, они ежедневно требовали от жителей Махаллат ал-Кубра и Танта выполнения обременительных повинностей, выказывая непомерные притязания.

Сбор контрибуции французы доверили находившимся у них на службе кашифам. Последние угнетали жителей еще более жестоко, чем сами французы или бедуины. Зная все хитрости и располагая сведениями об их положении, кашифы умели их всячески обмануть и раскрыть их секреты и потому были наибольшим злом. Так обстояли дела.

"А если бы обитатели селений уверовали и боялись бога, мы открыли бы им благословения неба и земли. Но они сочли ложью, и мы схватили их за то, что они приобрели!" (Коран, VII, 94).

В числе прочих событий этого времени следует отметить также следующие. После того как между турками и французами был подписано мирное соглашение, везир разослал фирманы в портовые города Османской империи, в которых извещал об освобождении приморских районов Египта. В результате этого в Александрию прибыли корабли и купцы с товарами. Их сопровождали три султанских галиота и корабль, груженный провиантом и снаряжением, предназначенным для его превосходительства везира и офицеров турецкой армии. Когда эти корабли приблизились к александрийской гавани, они подняли флаги и произвели артиллерийский салют. Тогда французы, стремясь завлечь их в гавань, стали выказывать мирные намерения и подняли турецкие флаги. Турецкие корабли вошли в гавань, стали на якорь и попали в подстроенную французами ловушку. Последние захватили все турецкие корабли и находившиеся на них пушки и другое вооружение, а также взяли в плен капитанов и знатных купцов. Они собрали взятых в плен моряков, лиц, имеющих отношение к морскому делу, а [299] также христиан-греков, значительное количество которых было на кораблях, выдали им оружие, одели их в свою одежду и включили их в свою армию. После этого они отправили вновь завербованных солдат в Каир. Эти солдаты совершали по отношению к мусульманам самые отвратительные злодеяния и "ставили после себя самые худшие воспоминания. Затем французы сняли с кораблей находившийся на них груз — различные товары и сушеные фрукты — и забрали все это себе. Это событие произошло в середине месяца зу-л-ка'да.

/113/ После расторжения мира французы отправили отряд солдат, чтобы взять бразды правления в Суэце, власть над которым перешла в руки назначенного турками правителя. Выступившие в защиту последнего жители города завязали бой с французами, но те одержали победу, перебив при этом всех жителей до последнего, разграбив город и захватив находившиеся в нем склады с кофе, перцем и другими товарами, принадлежавшими купцам.

Мурад-бей, направлявшийся после заключения мира в Верхний Египет, захватил по дороге собранное Дервиш-пашой в Верхнем Египте продовольствие, а также лошадей и баранов и отправил все это французам в Каир. Дервиш-паша бежал на восток — в Сирию.

После окончания военных действий французы захватили склады с зерном, овсом и соломой, собранными турками в деревнях провинции аш-Шаркийа и в некоторых деревнях провинций ал-Гарбийа и ал-Калйубийа. Следуя примеру турок, французы начали также требовать все это с жителей деревень и, обложив районы контрибуцией в виде зерна, ячменя, бобов и соломы, стали вдобавок ко всему этому требовать еще лошадей и верблюдов. Каждую провинцию они обложили налогом более чем в тысячу лошадей и тысячу верблюдов. К тому же жителям приходилось давать сборщикам взятки для того, чтобы они приняли животных. Величина этих взяток была почти равна стоимости животных, а иногда даже превосходила ее. Принимая зерно, сборщики контрибуции также проявляли чрезмерную придирчивость, просеивали его и так далее. [300]

Все это делалось по наущению коптов и представителей других религий, так как именно их французы назначали на самые высокие должности. Эти люди распределяли между собой провинции и брали на себя ответственность за сбор всех контрибуций. Каждый высокопоставленный чиновник из их числа отправлялся в сопровождении отряда французских солдат в одну из провинций и подобно крупному эмиру располагался в ее центре. Он выезжал в свою провинцию с большой пышностью. Вместе с ним ехали писцы, саррафы 444, свита, состоявшая из солдат и оказавшихся без дела мамлюков, слуг, различных служителей, поваров и привратников, стрелков и военачальников. Они везли с собой палатки. Перед коптским чиновником вели простых лошадей и скакунов с дорогим убранством, иноходцев и мулов. Солдаты его свиты были вооружены посеребренными и позолоченными копьями и полным набором оружия. Их сопровождали нагруженные верблюды.

Высокопоставленный чиновник, назначенный в провинцию, со своей стороны рассылал по районам провинции сборщиков-коптов в ранге кашифов, которых также сопровождали французские солдаты и отряды чаушей. Саррафы и военачальники выезжали с такой же свитой. Они разъезжались по городам и деревням и требовали уплаты налогов и несения изнурительных повинностей. При этом они прибегали к насилию. Они назначали жителям для уплаты налогов срок в несколько часов. Если к назначенному времени налог не был уплачен, они грабили и сжигали дома, а людей угоняли с собой. Особенно часто они поступали так в тех случаях, когда шейхи деревень, поддавшись страху или будучи несостоятельными, убегали. Если же они оставались, их хватали, били кнутами и всячески пытали: сдавливали щипцами суставы и колени, тянули на веревке за всадником и так далее. Остальные жители, видевшие это, пугались и старались посредством взяток и подкупов подладиться к военачальникам и их приближенным. Заодно со сборщиками налогов действовали самые мерзкие копты и отвратительные предатели. Чиновники склоняли этих людей на свою сторону и привлекали их к себе возможностью извлечь выгоду [301] и притеснять жителей. Вместе с тем эти люди, не будучи в — состоянии сдержать наполнявшие их сердца чувства ненависти и зависти, сами сводили счеты с некоторыми из жителей. "Мы не губили селений без того, чтобы обитатели их были неправедны!" (Коран, XXVIII, 59).

В этом году умер достойный и благочестивый человек и выдающийся ученый имам шейх 'Абд ал-'Алим ибн Мухаммад ибн 'Осман, маликит, азхариец. Он был слепым. В прошлом он посещал лекции 'Али ас-Са'иди, человека прекрасно знавшего свое дело и умевшего передавать свои знания другим, под руководством которого он изучил сборники под названием ас-Сахих 445 ал-Муватта 446 аш-Шама'ил 447, ал-Джа-ми'ас-сагир 448 и Мусалсалат Ибн 'Акила 449. Он учился также у таких ученых, как ал-Малави, ал-Джаухари, ал-Балиди, ас-Саккат, ал-Мунайир и ад-Дардир 450. Во время хаджа он имел возможность слушать лекции ат-Тауди ибн Суда 451.

Шейх 'Абд ал-'Алим преподавал и приносил пользу своим ученикам. Он был очень стыдлив, любил поплакать и проливал слезы всякий раз, когда в его присутствии произносили имя бога. 'Абд ал-'Алим был сведущ в заклинаниях, знахарстве и каббалистике. Позднее он все это забросил под влиянием виденного им сновидения, о котором он мне рассказал. Он умер в этом году и был похоронен на кладбище ал-Муджавирин.

Умер также /114/ выдающийся, достойный и высокообразованный человек, крупный ученый, наш друг знаменитый шейх Шамил Ахмад ибн Рамадан ибн Са'уд ат-Тарабулуси, азхариец, преподаватель чтения Корана. Он прибыл в Каир в 1191 году из Триполи (Имеется в виду город Триполи в Ливии) и учился в ал-Азхаре. Он был очень способным человеком, посещал лекции шейха Ахмада ад-Дар-дира, ал-Бийали, шейха Абу-л-Хасана ал-Галаки 452, а также изучил Мусалсалат и другие труды с нашим учителем сейидом Муртада 453 и получил у последнего в 1192 году диплом. [302]

Когда умер один из магрибинских купцов — господин Хасан ал-Банани, он женился на вдове последнего Бинт ал-Гарйани и поселился в ее большом доме, расположенном в квартале ал-Ка'кийин 454. Он стал носить красивую одежду и всячески выказывать жителям свою склонность приятным обхождением и проявлять в отношениях с ними достоинства своего характера. Он был очень щедр, обладал мягким характером и с ним было приятно общаться. Когда сейид 'Абд ар-Рахман ас-Сафакси, слепой, был отстранен от должности старшины, ривака магрибинцев, шейх ибн Са'уд был назначен на его место. Он выполнял обязанности старшины ривака с такой добросовестностью и таким достоинством, что прославился и стал известным человеком. Он был представителен, обладал высоким ростом, прекрасной внешностью и отвагой. Когда он занял пост старшины ривака, наш друг шейх Хасан ал-'Аттар прославил его имя в касыде, в которой он намекал на отношения между назначенным на указанную должность шейхом, жизнь которого мы описываем, и сейидом 'Абд ар-Рахманом, прежним старшиной. При этом он говорил о дружбе своей с первым и о своих совсем иных взаимоотношениях со вторым. Вот первая касыда:

"Вставай, ибо полчища мрака уже рассеялись, отступив; перед снявшим чадру утром.

Листья запели на своих ветвях, призывая стаю пить вино.

Цветок заулыбался на возвышенности, когда из глаз облака полились слезы дождя.

Ветви деревьев, горделиво покачивавшие своими цветами, уподобились связанным в ожерелье жемчужинам.

Восточный ветер, доносящий с равнины благоухание садов, освежает воздух и исцеляет недуги.

А роза на своей ветке подняла прелестную головку, напоминающую золотую корону.

Реки и ручьи напоминают очищенные от коры ветви деревьев, а широкая река похожа на меч.

Виноградная лоза подобна прекрасному узору из рубинов, а мирт окутывает покрывалом ее пылающие огнем ланиты. [303]

Голуби, воркуя, сообщают нам о благородстве этого имама".

После этого поэт на протяжении многих строк вышеприведенного дивана 455 расточает хвалу шейху и в заключение говорит:

"Радуйся, господин наш, этой должности, которая давно о тебе мечтала.

Бог будет постоянно давать тебе удачу на этом посту.

Мы нашли в тебе все, чего ожидали. Живи среди нас во. здравии. Салам".

Когда произошли описываемые события и французы подошли к Каиру, в ту самую ночь он бежал с другими, уехал в. Иерусалим и умер там в этом же году.

Умер также величайший ученый, достойная опора бога, сын преподавателя чтения Корана и сам преподаватель чтения Корана, умнейший человек и великий знаток всех наук, луна, светящая на небесах знания, самая замечательная жемчужина среди сокровищ, выдающаяся личность, человек, обладающий глубочайшими знаниями во всех областях, который проник в смысл сокровенного и раскрыл самые ценные и самые дорогие истины. Не удивительно, что он достоин всех этих эпитетов. Разве может быть иначе, ведь мы упомянули только часть достоинств этого выдающегося ученого и тарифа ал-Хасана ибн 'Али ал-Бадри ал-'Авади. Он воспитывался под. наблюдением своего отца, еще в детстве изучил наизусть текст Корана, позаимствовал у своего отца знание чтения Корана и в совершенстве овладел умением читать Коран четырнадцатью допустимыми способами 456, предварительно /115/ в совершенстве овладев арабским языком, мусульманским правом и другими науками. Он посещал лекции знаменитых шейхов своего времени, выделялся своими способностями среди студентов, читал лекции и сочинял прекрасные стихи, достоинства которых признавали выдающиеся ученые. Его перу принадлежит известный среди жителей сборник стихотворений, в которых он прославлял знатных людей. Между ним и ас-Салахи 457 и Касим ибн 'Ата'аллахом 458 происходили поэтические диспуты, о которых мы частично упоминали при описании [304] жизни последних. Вот что говорил ему во время взаимного обмена замечаниями выдающийся ученый своего времени шейх Мухаммад ал-Амир, да сохранит его бог:

"Приветствуй факиха-шафкита и спроси его: "Что это за суждение, которое вызывает удивление?"

Осквернение, которое прощается, несмотря на то что скверна смешалась с оскверненным, все же остается осквернением.

А если бы этот человек оказался не осквернен, а чист, то нет прощения ему! О разумные люди, удивляйтесь!"

Шейх, жизнь которого мы описываем, ответил:

"Я приветствую тебя, поскольку ты приветствуешь нас и спрашиваешь, удивляясь тому, чему нечего удивляться.

Никогда не бывает прощения оскверненному, лишенному подобного ему. Пойми же!

Ничто нельзя уберечь от подобного ему, однако все сторонится чуждого ему.

Я вижу, что ты дозволил то, что запретно. Вот что действительно удивительно, а понимание этого — еще более удивительно".

В стихах, сочиненных им по случаю дня рождения ас-Садата ибн ал-Вафа 459, он писал:

"Мы сочинили вам касыду и восхваляем вас самой прекрасной, великолепно написанной одой.

Мы видели то новое, что сделали вы, и мы в красноречивых выражениях отмечаем дату вашего рождения".

Он прославлял звучными стихами своего учителя Абу-л-Анвара ибн Вафа, и ему принадлежат и другие многочисленные произведения, упомянутые в его диване. Его перу принадлежат также трактаты по различным отраслям богословия. Так, он написал сочинение, посвященное растолкованию слов всевышнего: "Возгордился ли ты или оказался из высших?" (Коран, XXXVIII, 76).

Поводом для написания этого трактата послужил диспут, имевший место между ним и шейхом Ахмадом Йунисом ал-Халифи в доме 'Али-бея ад-Дафтардара, по поводу смысла [305] этого стиха Корана. Ал-'Авади одержал верх над упомянутым шейхом, и 'Али-бей наградил его тем, что поручил ему преподавать в мечети ал-Хусайни и немедленно назначил ему пенсию в размере десяти пара в день, которую он должен был получать с вакфа каждый месяц. Ал-'Авади получал эту пенсию все время до самой смерти, последовавшей в месяце ша'бане этого года. Да будет милостив к нему бог! После его смерти не нашлось человека, который был бы равен ему в знаниях и мог бы его заменить.

Год тысяча двести пятнадцатый

(25.V.1800—13.V.1801)

Месяц мухаррам начался в воскресенье.

5 мухаррама (29.V.1800) шейх ас-Садат был снова переведен в крепость. Еще ранее он отправил высокопоставленным коптам письмо, содержавшее просьбу похлопотать по его делу. Он просил их заложить его илтизамы и уплатить наложенную на него контрибуцию. Ему ответили, что прежде всего необходимо поспешить с уплатой суммы, равной половине причитающегося с него остатка, и что до тех пор ничего нельзя сделать. Что же касается его илтизамов, то он не может ими распоряжаться. После того как его переговоры с христианами и другими лицами не дали результатов, его в третий раз перевели в крепость и запретили общаться с жителями.

В тот же день распространился слух о прибытии в Александрийский порт кораблей и галиотов из Турции. Верховный главнокомандующий Клебер в сопровождении французских солдат, выступил из Каира и отсутствовал несколько дней. Затем он возвратился в Каир. Выяснилось, что для этого слуха не было никаких оснований.

В тот же день начали зачислять в армию коптов. Из них был образован отряд, солдаты которого были одеты во французскую форму. В качестве начальников в отряд были назначены знакомые с военным искусством французы, которые приступили к обучению солдат. Около двух тысяч молодых коптов [306] были собраны в Верхнем Египте, привезены в Каир и включены в состав французских войск.

21 мухаррама (14.VI.1800) шейх Ахмад ал-'Ариши был восстановлен на занимаемой им прежде должности кади. /116/ В честь ал-'Ариши было устроено торжественное шествие в сопровождении барабанов и духовых инструментов, в котором вместе с ним ехали представители французской власти и их высшие военачальники, а также шейхи, купцы и другие знатные лица. Рядом с ал-'Ариши ехал комендант 'Абдаллах Мену 460, командовавший французскими войсками в Розетте. Участники шествия пересекли город и проводили ал-'Арягаи до помещения главного суда.

В тот же день, в субботу, случилось удивительное происшествие. Верховный главнокомандующий Клебер прогуливался с главным инженером в саду своего дома в ал-Азбакийе. В это время в сад вошел один человек, алеппец, и направился к нему. Верховный главнокомандующий знаком приказал ему уйти и, приняв его за нищего, повторил несколько раз: "Ма фиш" (Египетский диалект: "Нет [ничего]"), Но этот человек не ушел и дал понять, что у него есть дело, которое ему необходимо разрешить. Приблизившись к Клеберу, он протянул ему левую руку, как будто собирался поцеловать руку главнокомандующего. Последний также протянул ему руку. Тогда этот человек схватил Клебера, нанес ему находившимся у него в правой руке кинжалом один за другим четыре удара и распорол ему живот. Клебер с криком упал на землю. Его друг, инженер, стал звать на помощь. Тогда человек подскочил к нему и, нанеся ему также несколько ударов, бросился бежать. Солдаты, стоявшие на часах за воротами сада, услышали крик инженера, быстро прибежали и застали Клебера лежащим при последнем издыхании. Они не нашли убийцу, заволновались и забили тревогу. Прибежавшие тотчас же солдаты разбежались во все стороны в поисках убийцы. Их начальники собрались и, думая, что это убийство является делом рук жителей Каира, разослали солдат по крепостям [307] и к укреплениям, окружили город, зарядили пушки и привезли снаряды. Они говорили: "Нужно истребить жителей Каира всех до последнего". Жители забеспокоились и пришли в стояние сильного возбуждения. Большая часть их еще незнала истинного положения дел.

Между тем французы продолжали поиски убийцаы и в конце концов нашли его прячущимся около разрушенной стены в саду, известном под названием Гайт Мисбах, по соседству с домом верховного главнокомандующего. Выяснилось, что задержанный — сириец. Его привели и спросили об его имени, возрасте и месте рождения. Он ответил, что происходит из Алеппо что имя его Сулайман. Его спросили, где он живет. Сулайман: ответил, что он живет и ночует в мечети ал-Азхар. Затем Сулаймана спросили о его вере и ремесле, о его знакомых и друзьях, которые у него могли быть в городе, о его сообщниках и других лицах, которым он сообщил о своем решении совершить преступление и которые его поддерживали или отговаривали, а также о дате его приезда в Каир. Французы пытали Сулаймана до тех пор, пока он не сказал им правды. Когда выяснилась полная непричастность жителей Каира к убийству, французы оставили мысль о наказании горожан. Кроме того, они еще раньше разослали в разные концы и районы города своих доверенных лиц, которые внимательно изучили поведение жителей и не нашли никаких доказательств их причастности к убийству. Они увидели, что сами спрашивали у французов о случившемся, что доказывало их невиновность. Тогда они приказали привести шейхов 'Абдаллаха аш-Шаркави и Ахмада ал-'Ариши — кади, задержали их до полуночи, сообщили им об убийстве, заявив, что убийца признался в своем преступлении, и приказали им привести всех тех, чьи имена упомянул убийца.

Шейхи отправились в сопровождении аги, прибыли в мечеть ал-Азхар и вызвали этих людей. Троих из них нашли, а четвертый скрылся. Ага арестовал их и отвез в дом коменданта в ал-Азбакийе.

Для суда над убийцей французы образовали трибунал, как [308] они это всегда делают для наказания преступника. Трибунал приговорил к смертной казни убийцу и трех упомянутых лиц. Задержанный Мустафа-эфенди ал-Бурусли, которого убийца не посвятил в свои намерения, был отпущен. Трех вышеупомянутых лиц они приговорили к смертной казни за то, что они — хотя убийца и сообщил им о своем намерении в день убийства утром — не донесли на него французам и, таким образом, оказались соучастниками преступления. На этом заседание трибунала закончилось.

Французы расклеили листовки, в которых были изложены все обстоятельства этого дела. Эти листовки они отпечатали во множестве на трех языках — французском, турецком и арабском. Я не собирался приводить текст этих листовок, очень длинных и содержащих неправильные обороты, так как переводчик плохо знал язык, но позднее я увидел, что многие люди очень хотят познакомиться с ними, /117/ ибо они содержат описание событий и дают представление о французском судебном следствии и судопроизводстве, построенных на началах разума и не подчиняющихся законам религии. В этом их значение. В самом деле, какой-то безрассудный искатель приключений совершил вероломное убийство главы и вождя французской армии. Что же они сделали после этого? Они схватили и допросили убийцу, но несмотря на то, что они поймали его на месте преступления вблизи орудия убийства, обрызганного кровью их верховного главнокомандующего и начальника, они не поторопились, основываясь только на показаниях убийцы, казнить его вместе с теми людьми, на которых он указал. Напротив, они организовали трибунал и устроили суд, приведя туда убийцу и допросив его еще несколько раз и простым допросом и под пыткой. Затем они привели в трибунал всех, о ком он сообщил, и допросили их каждого в отдельности, а затем всех вместе. Лишь после этого над ними состоялся суд в соответствии с принятыми у французов порядками и законами. Мустафа-эфенди ал-Бурусли, каллиграф, был выпущен на свободу, поскольку, как это видно из содержания листовок, он не был осужден и не подлежал наказанию. Все это сильно [309] отличалось от того, что мы увидели позднее, когда солдаты — подонки, считавшие себя мусульманами и утверждавшие, что они ведут священную войну, — убивали людей и разбивали человеческую жизнь исключительно для удовлетворения своей животной прихоти, как мы сообщим об этом в дальнейшем,

Вот текст перевода этих листовок:

"Отчет о медицинском осмотре трупа верховного главнокомандующего Клебера.

25 прериаля VIII года Французской республики.

Я, нижеподписавшийся, главный врач и хирург первого класса, ввиду отсутствия главного хирурга исполняющий его обязанности, сообщаю:

Когда в два часа пополудни я услышал барабанный бой и из разговоров жителей узнал о злодейском убийстве верховного главнокомандующего Клебера, я направился в его дом в ал-Азбакийе и застал его в момент агонии. Осмотрев его раны, я удостоверился в том, что удары ему были нанесены острым, режущим оружием. У него были четыре раны: первая — в правой части груди, вторая — ниже первой, близ пупка, третья, сквозная, — в левой руке и четвертая — в правой щеке.

Этот отчет о вскрытии я составил в присутствии начальника канцелярии Сартельона 461, В1месте со мной подписавшегося под этим отчетом для того, чтобы представить его верховному главнокомандующему французской армии.

Составлено во дворце верховного главнокомандующего в упомянутые выше день и год в три часа пополудни. Далее следуют подписи главного врача и хирурга первого класса Касабьянка и секретаря Сартельона.

Описание ранений, нанесенных гражданину Протэну 462, инженеру. Сего числа, 25 прериаля VIII года Французской республики, в три часа пополудни.

Я, нижеподписавшийся, главный врач и хирург первого класса, ввиду отсутствия главного хирурга исполняющий его обязанности, по приглашению секретаря Сартельона составил описание ранений гражданина Протэна, инженера и члена [310] Египетского Института 463, на которого, так же как на верховного главнокомандующего Клебера, убийца совершил нападение и которому он нанес шесть ударов острым режущим оружием. Вот отчет об этих ранах. Первая — в висок, вторая — в кость пальца, третья — между ребрами левой части грудной клетки, пятая 464 — в челюсть с левой стороны, шестая — в левую половину груди. Рана расположена рядом с артерией.

Это удостоверяется в настоящем отчете, подписанном мною совместно с секретарем Сартельоном.

Составлено во дворце верховного главнокомандующего в вышеуказанный день, месяц, год и час.

Далее следуют подписи главного врача и хирурга первого класса Касабьянка и секретаря Сартельоиа. Первый допрос Сулаймана, /118/ алеппца.

Сего числа, 25 прериаля VIII года Французской республики.

В дом генерала Дюма, управляющего делами армии, прибыл един из находившихся в карауле у дома верховного главнокомандующего офицеров. Он привел задержанного им человека, местного жителя, который, как он утверждал, был убийцей верховного главнокомандующего Клебера. Этого человека опознал гражданин Протэн, который в момент совершения убийства находился рядом с верховным главнокомандующим и которому убийца нанес несколько ран тем же самым кинжалом. Упомянутый человек был также замечен в свите верховного главнокомандующего в районе Гизы. Обвиняемый был найден притаившимся в том саду, где произошло убийство. Там же был найден кинжал, которым был ранен верховный главнокомандующий, и несколько принадлежавших обвиняемому предметов. Немедленно в присутствии генерала Мену, старшего из генералов армии, принявшего на себя управление в Египте, начался допрос обвиняемого. Допрос велся с помощью господина Брашвиша, секретаря и переводчика верховного главнокомандующего. Генерал Мену поручил секретарю Сартельону вести протокол допроса обвиняемого.

На вопрос об его имени, возрасте, месте жительства и профессии обвиняемый ответил, что его имя Сулайман, что он [311] родился в Сирии, что ему двадцать четыре года, что он по профессии арабский писец и жил в Алеппо. [Далее обвиняемый дал следующие показания.]

— Сколько времени вы находитесь в Каире?

— Я живу в Каире пять месяцев и приехал сюда с караваном Сулаймана Буриджи.

— Какого вы вероисповедания?

— Я мусульманин. Я прожил три года в Каире и еще три года в Мекке и Медине.

— Знакомы ли вы с великим везиром, и если это так, то давно ли вы его видели?

— Я — араб, а люди такого положения, как я, не могут состоять в знакомстве с великим везиром.

— Кого вы знаете в Каире?

— Я никого в городе не знаю и большую часть времени провожу в мечети ал-Азхар. Многие жители меня знают и могут засвидетельствовать мое отличное поведение.

— Были ли вы сегодня утром в Гизе?

— Да, я там был и пытался поступить к кому-нибудь на должность писца, но мне это не удалось.

— Кому вы писали вчера письма?

— Все те, к кому я писал, уехали.

— Как это может быть, что вы не знаете ни одного чело века из числа тех, кому вы писали в прошлом, и как это могло случиться, что все они уехали?

— Я не знаю тех, кому писал, и не могу припомнить их имена.

— Кому вы писали в последний раз?

— Имя этого человека Мухаммад Магриби ас-Сувайси. Он продавец солодового корня. В Гизу я никому не писал.

— С какой целью вы ездили в Гизу?

— Я уже говорил, что хотел поступить на должность писца.

— При каких обстоятельствах вы были арестованы в саду верховного главнокомандующего?

— Я был арестован не в саду, а на дороге.

Тогда обвиняемому объяснили, что спасти его может только [312] чистосердечное признание, что находившиеся в карауле солдаты схватили его в саду в том самом месте, где был найден кинжал. При этом ему был предъявлен этот кинжал. Тогда обвиняемый сказал:

— Это правда, я был действительно в саду, но я не прятался, а находился там просто потому, что кавалеристы преградили путь и невозможно было выйти в город. У меня не было кинжала, и я не знал, что этот кинжал лежит в саду.

— С какой целью вы с самого утра следовали за верховным главнокомандующим?

— Я только хотел его увидеть.

— Узнаете ли вы кусок зеленой материи, который, без сомнения, оторвался от вашей одежды и который был обнаружен в том месте, где произошло убийство верховного главнокомандующего?

— Он мне не принадлежит.

— С кем вы разговаривали в Гизе и где провели ночь?

— Я не говорил ни с кем из жителей Гизы, кроме тех случаев, когда покупал необходимые предметы. Ночь я провел в мечети.

— Раны, которые видны на вашей голове, свидетельствуют о том, что вы — тот самый человек, который убил верховного главнокомандующего, /119/ так как гражданин Протэн, находившийся [в момент убийства] рядом с верховным главнокомандующим и опознавший вас, нанес вам удар наконечником своей палки и ранил вас.

— Я был ранен только в момент ареста.

— Имели ли вы сегодня разговор с Хусайном Кашифом 465 или с одним из его мамлюков?

— Я их не видел и не беседовал с ними.

Так как обвиняемый на допросе говорил неправду, верховный главнокомандующий приказал в соответствии с обычаями страны подвергнуть его пытке. Обвиняемого начали пытать и пытали до тех пор, пока он не запросил пощады и не обещал во всем признаться. Тогда ему развязали руки, и начался новый допрос. [313]

— Сколько дней вы находитесь в Каире?

— Я нахожусь здесь тридцать один день. Я приехал из Газы на верблюде, проведя в пути шесть дней.

— Для чего вы приехали из Газы?

— Я приехал с целью убить верховного главнокомандующего.

— Кто поручил вам совершить это убийство?

— Мне поручил это дело ага янычар. Когда турецкая армия возвратилась из Египта в Сирию, турки послали в Алеппо за человеком, который был бы способен убить верховного главнокомандующего французской армией, и обещали всякому, кто сможет выполнить это поручение, продвижение по военной службе и деньги. Я предложил свои услуги.

— Кто руководил вами в этом деле в Египте и кому вы тайно сообщили о своих намерениях?

— Мною никто не руководил. Приехав в Каир, я остановился в мечети ал-Азхар 466 и там встретился с сейидом Мухаммадом ал-Гази, сейидом Ахмадом ал-Вали, шейхом 'Абдаллахом ал-Гази и сейидом 'Абд ал-Кадиром ал-Гази, проживавшими также в упомянутой мечети. Я им сообщил о своих намерениях, и они советовали мне отказаться от них. Они мне говорили, что я не сумею выполнить это поручение и только погибну и что для осуществления этого дела следовало бы послать кого-либо другого. После этого я ежедневно беседовал с ними об этом деле и вчера заявил им, что я готов выполнить свой замысел и убить верховного главнокомандующего. Затем я отправился с этой целью в Гизу. Там я встретил моряков с судна верховного главнокомандующего и спросил у них, не сойдет ли последний на сушу. Моряки спросили у меня: "Что ты от него хочешь?" Я им сказал, что хочу поговорить с ним. Тогда они мне сказали, что верховный главнокомандующий каждый вечер выходит в свой сад. Сегодня утром я увидел, как верховный главнокомандующий вышел к ниломеру, а затем направился в город. Я шел следом за ним до тех пор, пока не улучил подходящий момент, чтобы его убить.

Этот допрос был произведен его превосходительством [314] генералом

Мену в присутствии остальных генералов и офицеров в доме верховного главнокомандующего.

Протокол допроса подписали генерал Мену и секретарь Сартельон в день, месяц и год, указанные выше. После этого протокол прочли обвиняемому, и он также подписал его своей собственной рукой по-арабски: Сулайман.

Далее следуют подписи: генерал 'Абдаллах Мену, генерал Дюма, генерал Валтейн, генерал Моран, генерал Мартине, Леруа — секретарь адмиралтейства, секретарь Сартельон, переводчик Лумака, переводчик Ханна Рока, Дамианос Брашвиш — секретарь и переводчик верховного главнокомандующего.

Протокол допроса трех обвиняемых шейхов.

Сего числа, 25 прериаля VIII года Французской республики, в восемь часов вечера.

В дом верховного главнокомандующего французской армией Мену были приведены сейид 'Абдаллах ал-Гази, Мухаммад ал-Гази и сейид Ахмад ал-Вали, обвиняемые в убийстве верховного главнокомандующего Клебера. Верховный главнокомандующий Мену приказал их допросить. Немедленно приступили к допросу в присутствии нескольких собравшихся для этой цели генералов и с помощью переводчика, гражданина Лумаки.

Упомянутый выше сейид 'Абдаллах ал-Гази был допрошен отдельно первым.

— Ваше имя, местожительство, профессия?

— Меня зовут /120/ сейид 'Абдаллах ал-Гази, я родился в Газе и живу в Каире в мечеги ал-Азхар, где я обучаю чтению Корана. Возраста своего я точно не знаю, но думаю, что мне тридцать лет.

— Если вы живете в мечети ал-Азхар, то вы должны знать всех иностранцев, которые в ней останавливаются?

— Я нахожусь в мечети днем и ночью и знаю живущих в ней иностранцев.

— Знаете ли вы человека, приехавшего из Сирии месяц тому назад?

— Я не встречал никого, кто приехал бы из Сирии на протяжении [последних] пятидесяти дней. [315]

— Один человек, прибывший из лагеря везира тридцать дней тому назад, утверждает, что он вас знает, поэтому очевидно, что вы говорите неправду!

— Я постоянно занят своим делом, и я не видел никого, кто прибыл бы из Сирии, но я слышал, что с востока прибыл караван.

— Люди, прибывшие из Сирии, утверждают, что они знают вас и беседовали с вами.

— Этого не может быть, пусть приведут сюда тех, кто на меня клевещет.

— Знаете ли вы человека по имени Сулайман, арабского писца, приехавшего из Алеппо тридцать дней назад?

— Нет.

— Этот человек утверждает, что он вас видел и сообщил вам некоторые важные сведения.

— Этот человек лжец, я его не видел, и пусть я умру, если говорю неправду.

Тогда верховный главнокомандующий приказал ввести Мухаммада ал-Гази, также обвиняемого в убийстве верховного главнокомандующего, и приступить к его допросу.

— Ваше имя, возраст, место жительства и профессия?

— Меня зовут шейх Мухаммад ал-Гази, мне около двадцати пяти лет, я родился в Газе, живу в Каире в мечети ал- Азхар, вот уже пять лет, как занимаюсь обучением чтению Корана, и выхожу из мечети только лишь для того, чтобы купить пищу.

— Знаете ли вы иностранцев, прибывающих в мечеть и останавливающихся в ней?

— Иностранцы иногда прибывают в мечеть, но они имеют дело только с привратником, которому они платят и с ведома которого они проводят несколько ночей в мечети или в доме шейха аш-Шаркави.

— Знаете ли вы человека по имени Сулайман, который приехал из Сирии тридцать дней тому назад?

— Я не знаю этого человека. Я не могу видеть всех прибывающих, так как мечеть очень велика. [316]

— Сулейман утверждает, что он беседовал с вами в мечети. О чем он вам говорил во время этого разговора?

— Я знаю этого человека в течение трех лет. Мне известно, что он ездил в Мекку, но после этого я его не видел и не знаю, возвратился он или нет.

— Установлено точно, что вчера вышеупомянутый Сулайман в течение долгого времени беседовал с вами. Имеются доказательства этого.

— Это правда.

— Почему вы сказали вначале, что не видели Сулаймана?

— Я думаю, что я этого не говорил и что переводчик ошибся.

— Не говорил ли вам Сулайман о своих преступных намерениях? Мы знаем достоверно, что вы пытались его удержать.

— Мне ничего об этом не было известно. Сулайман уезжал из Каира и возвращался несколько раз. В этот раз он находится в Каире около месяца.

— Имеются доказательства того, что упомянутый Сулайман сообщил вам о своем желании убить верховного главнокомандующего и что вы пытались его удержать.

— Я не знаю об этом деле ничего. Сулайман сказал мне вчера, что он уезжает и, возможно, больше не вернется.

После этого ввели 'Абдаллаха ал-Гази и допросили его вторично.

— Почему в ответ на наш вопрос вы утверждали, будто не знаете Сулаймана алеппца, в то время как доказано, что Сулайман находится в Каире в течение тридцати одного дня, что вы встречались с ним много раз и почти ежедневно беседовали с ним?

— Я не знаю этого человека.

— Известен ли вам человек по имени Мухаммад ал-Гази, который, так же как и вы, учит чтению Корана в мечети ал- Азхар?

— Да, известен.

— /121/ Почему вы отрицали свое знакомство с Сулайманом?

— Вы запутали меня своими вопросами, но теперь, когда [317] вы меня спрашиваете о Сулаймане из Алеппо, я признаюсь, что знаю его.

— Нам известно, что вы встречались и разговаривали с ним много раз.

— Вот уже три дня, как я его не видел.

— Не пытались ли вы помешать ему убить верховного главнокомандующего?

— Сулайман никогда мне об этом не говорил. Если бы он сообщил мне о своих намерениях, я бы воспользовался всеми имеющимися в моем распоряжении средствами, чтобы ему помешать.

— Почему вы не говорите правду, ведь имеются доказательства противного?

— Не может быть никаких доказательств, так как я видел упомянутого Сулаймана лишь в тот момент, когда при встрече здоровался с ним.

— Разве Сулайман никогда вам не говорил о причине свое го приезда в Каир?

— Нет, не говорил.

После этого оба допрашиваемые были уведены и был приведен для допроса обвиняемый сейид Ахмад ал-Вали. Последнему были заданы следующие вопросы:

— Ваше имя, возраст, место жительства, профессия?

— Мое имя сейид Ахмад ал-Вали, я родился в Газе и занимаюсь обучением чтению Корана в мечети ал-Азхар в течение десяти лет. Своего возраста я не знаю.

— Знаете ли вы иностранцев, приезжающих в мечеть?

— Моя обязанность состоит в том, чтобы читать Коран, а не замечать иностранцев.

— Некоторые недавно прибывшие в Каир иностранцы утверждают, что они видели вас в мечети.

— Я никого не видел.

— Не видели ли вы человека, прибывшего от везира из Сирии? Этот человек утверждает, что он вас знает.

— Я не видел этого человека, и, если это возможно, пусть его приведут, чтобы я мог с ним встретиться. [318]

— Знаете ли вы Сулаймана из Алеппо?

— Я знаю одного человека по имени Сулайман, который учился чтению Корана у одного эфенди. Этот человек хотел, чтобы его приняли в ал-Азхар, и говорил, что он из Алеппо. Я его видел двадцать дней тому назад и с тех пор с ним не встречался. Этот человек мне сообщил, что везир находится в Яффе и что солдаты покинули его, потому что у него нет денег.

— Не оказывали ли вы этому человеку покровительство?

— Я его не знал достаточно хорошо, чтобы за него поручиться.

— Знаете ли вы двух других обвиняемых и не беседовали ли вы все трое вчера или в какой-либо другой день в недалеком прошлом с упомянутым Сулайманом?

— Нет, но я знаю, что упомянутый Сулайман приходил в мечеть и оставил там много записок, содержание которых свидетельствует о том, что он ревностно служит богу.

— Оставлял ли Сулайман записки в мечети вчера?

— Я этого не знаю.

— Не старались ли вы помешать Сулайману совершить, страшное преступление?

— Я никогда не говорил с Сулайманом на эту тему, но он сообщил мне, что собирается совершить безумный поступок, и я сделал все от меня зависящее, чтобы помешать ему в этом.

— Что это за безумный поступок, который он собирался совершить и о котором он вам говорил?

— Сулайман сказал мне, что он собирается сразиться во имя Аллаха и что это означает, что он хочет убить одного христианина, но он не сообщил мне его имени. Я старался отговорить его от этого дела, объясняя, что господь наш дал французам силу и что никто не может им помешать властвовать в стране.

После этого упомянутый обвиняемый был уведен, и допрос, проходивший в присутствии собравшихся генералов, был окончен. Протокол допроса написан по приказанию генерала Мену [319] секретарем Сартельоном. Протокол был прочитан обвиняемым и подписан последними по-арабски. Составлен в день, месяц и год, указанные выше. Далее следуют три подписи на арабском языке, подписи верховного главнокомандующего Мену, секретаря Сартельона и переводчика Лумаки.

Приказ:

Я, генерал Мену, верховный главнокомандующий французской армией в Египте, приказываю:

1. Учредить трибунал для суда над лицами, виновными в убийстве верховного главнокомандующего Клебера, совершен ном 25 прериаля.

2. Этот трибунал /122/ будет состоять из следующих девяти членов: генерал Ренье, генерал Фриан, генерал Робен, генерал Моран, начальник инженерной службы Бертран, адвокат Рожинье, секретарь адмиралтейства Леруа, секретарь Сартельон — докладчик — и адвокат Лебер — прокурор.

3. На заседаниях трибунала будет присутствовать секретарь.

4. Члены трибунала имеют право производить обыск и осмотры и задерживать любого человека по своему усмотрению, если только последний может указать лиц, которые принимали участие в упомянутом преступлении или знали о нем.

5. Трибунал решит вопрос о способе казни убийцы и его сообщников.

6. Упомянутый трибунал будет непрерывно заседать начиная с сего дня, 26 прериаля, и до окончания суда.

Подпись: генерал Мену.

С подлинным верно. Подпись: генерал Ренье, заместитель управляющего делами армии.

Протокол заседания трибунала 26 прериаля VIII года Французской республики.

В соответствии с приказом, изданным сегодня верховным главнокомандующим французской армией генералом Мену, в доме генерала Ренье собрались: генерал Ренье, генерал Робен, секретарь адмиралтейства Леруа, генерал Мартине (вместо генерала Фриана в соответствии с приказом генерала Мену), [320] генерал

Моран, майор Жорже, начальник инженерной службы Бертран, майор артиллерии Фавр, адвокат Рожинье, секретарь Сартельон — докладчик, адвокат Лебер — прокурор для суда над убийцей верховного главнокомандующего Клебера.

Заседание трибунала происходило под председательством генерала Ренье.

В соответствии со статьей третьей приведенного выше приказа верховного главнокомандующего Мену адвокат Бине был избран на пост секретаря трибунала. Он принес присягу в соответствии с правилами, а затем приступил к исполнению своих обязанностей.

После этого члены трибунала возложили на генерала Ренье и докладчика, секретаря Сартельона, проведение обысков и арестов, которые будут признаны необходимыми для разыскания соучастников убийцы в соответствии со статьей четвертой приведенного выше приказа. Было принято также решение, чтобы найденный с убийцей в момент задержания последнего кинжал был передан на хранение секретарю, который должен будет его предъявить, когда это потребуется.

Следующее заседание трибунала было назначено на четыре часа утра следующего дня.

Далее следуют подписи членов трибунала и секретаря: председателя Ренье, начальника инженерной службы Бертрана, майора артиллерии Фавра, майора Жорже, генерала Морана, генерала Мартине, секретаря адмиралтейства Леруа, генерала Робена, секретаря Бине.

Показания свидетелей.

Сегодня, 26 прериаля VIII года Французской республики.

Мы, нижеподписавшиеся, секретарь Сартельон, назначенный приказом верховного главнокомандующего французской армией генерала Мену на должность докладчика трибунала, рассматривающего дело об убийцах верховного главнокомандующего Клебера, и гражданин Бине, избранный членами упомянутого трибунала на пост секретаря, допросили в качестве свидетеля Жозефа Бриенна, солдата-артиллериста, назначенного для охраны дома верховного [321] главнокомандующего.

Последний нам заявил, что он и его товарищ, солдат по имени Робер, арестовавшие мусульманина Сулаймана, обвиняемого в убийстве верховного главнокомандующего, нашли его в саду, в котором расположены две французские бани и который находится рядом с садом верховного главнокомандующего. Они нашли Сулаймана, спрятавшегося в развалинах стен сада, причем эти стены были /123/ во многих местах измазаны кровью. Сулайман также был в крови. Они его схватили и для того, чтобы заставить его идти, вынуждены были ударить его саблей. Затем свидетель Бриенн заявил, что через час после того, как был задержан Сулайман, в том месте где прятался последний, он нашел покрытый кровью нож, который и передал на хранение в дом верховного главнокомандующего. После этого мы дали прочесть настоящий протокол свидетелю и спросили его, все ли в нем записано правильно. Свидетель ответил, что все записанное соответствует действительности и что все это он видел своими глазами. После этого он вместе с нами скрепил протокол собственноручной подписью.

Далее следуют подписи Бриенна, Сартельона и секретаря Бине.

После этого был допрошен другой свидетель, гражданин Робер, солдат одной из артиллерийских частей, назначенный для охраны дома верховного главнокомандующего. Он заявил, что, когда он разыскивал убийцу верховного главнокомандующего и вошел в сад, где расположены две французские бани и который примыкает к саду верховного главнокомандующего, он, как и вышеупомянутый Бриенн, увидел там Сулаймана из Алеппо, притаившегося в углу развалившейся стены. Сулайман был в крови, и голова его была повязана синей тряпкой. При виде этого он понял, что перед ним убийца. Кроме того, стены, мимо которых он проходил, были также испачканы кровью. В Момент ареста Сулайман был испуган, а через час после того, как убийца был задержан, они вместе с гражданином Бриенном нашли в том же самом месте зарытый в землю окровавленный нож, который они и передали в дом верховного главнокомандующего. [322]

После этого мы прочли настоящий протокол свидетелю и спросили, все ли в нем записано правильно. Свидетель ответил, что все написанное соответствует действительности и что все это он видел своими глазами. После этого он вместе с нами скрепил протокол своей подписью.

Составлено в городе Каире в указанные выше день, месяц и год.

Подписи: Робер, Сартельон, секретарь Бине.

Я, секретарь Сартельон, докладчик, отправился в дом гражданина Протэна, находящегося в постели вследствие нанесенных ему ранений, и получил от него нижеследующие свидетельские показания:

"Я, Жан Константен Протэн, инженер и член Египетского института, заявляю, что я прогуливался в сопровождении верховного главнокомандующего по большому четырехугольному парку, расположенному в саду верховного главнокомандующего и выходящему на пруд ал-Азбакийи, когда заметил одетого в турецкую одежду человека, который выходил из глубины парка со стороны канала. В этот момент я находился на расстоянии нескольких шагов от верховного главнокомандующего, который позвал стражу. Обернувшись, чтобы посмотреть, что происходит, я увидел, что упомянутый человек ударил верховного главнокомандующего несколько раз ножом. Увидав это, я упал на землю и в тот же момент услышал, как верховный главнокомандующий закричал вторично. Я вскочил и бросился к верховному главнокомандующему. Здесь я увидел человека, который его ударил. Этот человек нанес мне также несколько ударов ножом. Я упал на землю и потерял сознание. С этого момента я ничего не видел, но я уверен, что мы пролежали около шести минут, прежде чем кто-либо пришел к нам на помощь".

Я прочитал настоящий протокол гражданину Протэну и спросил его, все ли в нем записано правильно. Свидетель ответил, что все написанное соответствует действительности. После этого он собственноручно подписал этот протокол вместе с нами. [323]

Далее следуют подписи: Протэн, Сартельон, секретарь Бине.

Подписав свои показания, гражданин Протэн заявил, что он хочет к вышесказанному добавить, что через небольшой промежуток времени после убийства верховного главнокомандующего он увидел Сулаймана-алеппца, который обвиняется в нападении на него и убийстве верховного главнокомандующего, и узнал в упомянутом Сулаймане того самого человека, который нанес верховному главнокомандующему, а затем и ему самому несколько ударов ножом, заставивших его потерять сознание.

Мы прочли гражданину Протэну также эти дополнительные показания. Он подтвердил, что все записано правильно, и подписал протокол вместе с нами.

Далее следуют подписи: Протэн, Сартельон, секретарь Бине.

Сего числа, 25 прериаля VIII года Французской республики.

Я, нижеподписавшийся, докладчик трибунала, образованного для суда над убийцами верховного главнокомандующего Клебера, отправился в сопровождении секретаря Бине к адъютантам упомянутого верховного главнокомандующего, /124/ чтобы выслушать их показания. Адъютанты сообщили нам нижеследующее.

Гражданин Фортюне Деож (Деош? Возможно, что имеется в виду французский офицер De Hoche), двадцати четырех лет, кавалерийский офицер, адъютант штаба верховного главнокомандующего Клебера, заявил, что 25 прериаля, когда он вместе с верховным главнокомандующим ездил в ал-Азбакийу посмотреть на дом, в котором производились строительные работы, он заметил человека в зеленой чалме и в жалкой накидке, следовавшего за верховным главнокомандующим, когда последней осматривал место работ, и что все присутствовавшие, а в том числе и он, приняли этого человека за одного из рабочих и потому ничего у него не спросили. Позднее, когда верховный [324] главнокомандующий выходил из своего дома в сад, чтобы пройти оттуда в сад генерала Дюма, гражданин Деож вновь увидел этого человека, пробравшегося в свиту верховного главнокомандующего. Он его обругал и выгнал прочь из сада. Через два часа, когда верховный главнокомандующий был убит, гражданин Деож увидел рядом с трупом верховного главнокомандующего накидку, брошенную убийцей. Позднее, когда убийца был схвачен, он признал в нем того самого человека, которого незадолго до этого он выгнал из сада.

Настоящий протокол был прочитан гражданину Деожу. Последний подтвердил, что все записано правильно, и подписал протокол вместе с нами и секретарем.

Составлено в вышеуказанный день, месяц и год.

Далее следуют подписи гражданина Деожа, Сартельона и секретаря Бине.

Протокол второго допроса Сулаймана из Алеппо.

26 прериаля VIII года Французской республики.

Мы, нижеподписавшиеся, секретарь Сартельон — докладчик трибунала, созданного для суда над убийцами верховного главнокомандующего Клебера, и адвокат Бине — секретари трибунала, приказали привести Сулаймана-алеппца для того, чтобы допросить его вторично по поводу обстоятельств злодейского убийства верховного главнокомандующего, и задали ему при посредстве гражданина Брашвиша, секретаря и переводчика верховного главнокомандующего, нижеследующие вопросы:

— Каким образом был убит верховный главнокомандующий?

— Я прибыл из Газы верхом на дромадере с караваном, везшим мыло и табак. Так как лица, ехавшие с караваном, боялись въехать в Каир, караван остановился в деревне под названием ал-Гайта 467 в районе ал-Алфийи. Там я нанял у одного крестьянина, имени которого я не знаю, осла и приехал в Каир. Ахмад Ага и Йасин Ага, янычарские военачальники, поручили мне убить верховного главнокомандующего, так как мне был хорошо известен Каир, в котором я прожил три года. [325] Они посоветовали мне остановиться в мечети ал-Азхар, никому не выдавать свою тайну, соблюдать осторожность, так как это дело секретное и требующее осмотрительности, и, выбрав удобный для осуществления этой задачи момент, приложить все усилия, чтобы убить верховного главнокомандующего.

Однако, прибыв в Каир, я вынужден был открыть этот секрет четырем шейхам, имена которых я уже сообщил, так как в противном случае они бы не поселили меня в мечети. Ежедневно я беседовал с ними об этом деле, причем упомянутые шейхи пытались заставить меня изменить мое решение и говорили мне, что я не сумею справиться с такой задачей. Я со своей стороны не претендовал на их помощь, так как знал, что они люди не энергичные. В намеченный мною для убийства день я встретился с одним из шейхов — Мухаммадом ал-Гази и сообщил ему, что собираюсь отправиться в Гизу, чтобы убить верховного главнокомандующего.

Далее обвиняемый заявил, что с того момента, как он принял решение совершить этот поступок, он, как ему кажется, лишился рассудка, так как, если бы он был в здравом уме, он не приехал бы из Газы для этого дела. Он сообщил, что на записках, которые он разбросал в мечети, он написал некоторые строчки из Корана, как это имели обыкновение делать арабские писцы, что он ни у кого в Каире не брал денег, так как ага дали /125/ ему их достаточно, что по понедельникам и четвергам он, как обычно, обучался чтению Корана у Мустафы-эфенди, которому не сообщил своей тайны из опасения, что его замысел может раскрыться. Что же касается четырех вышеупомянутых шейхов, то он действительно рассказал им все, так как они его земляки. При этом он заверял их, что собирается совершить подвиг во имя Аллаха.

— Где вы находились в момент возвращения везира из Египта в начале месяца жерминаля, соответствующего мусульманскому месяцу зу-л-ка'да?

— Я находился в качестве паломника в Иерусалиме с тех пор как везир занял ал-'Ариш.

— Где вы встречались с Ахмадом Ага, который, по вашим [326] словам, поручил вам убить верховного главнокомандующего, и когда вам было дано это поручение?

— После своего поражения везир возвратился в ал-'Ариш и в Газу в конце месяца шаввала или в начале месяца зу-л-ка'- да, что соответствует месяцу жерминалю французского календаря. Ахмад Ага, о котором я говорил, был одним из военачальников в армии везира. После взятия ал-'Ариша везир пред писал Ахмаду Ага оставаться в Газе. Возвратившись из Египта, везир послал его в Иерусалим к правителю города. В день прибытия Ахмада Ага в Иерусалим я отправился приветствовать его в дом правителя и пожаловался ему на Ибрахим-пашу, правителя Алеппо, притеснявшего моего отца хаджи Мухаммада Амина, торговца маслом, которого он обложил чрезмерны ми налогами, причем один из этих налогов от него потребовали перед отъездом везира из Сирии в Египет, и просил у Ахмада Ага помощи. На следующий день я вновь пришел к Ахмаду Ага, и тогда тот мне заявил, что он друг Ибрахим-паши и что он не преминет походатайствовать перед последним за мое го отца, но при условии, что я убью верховного главнокомандующего французской армией. На третий и четвертый день он вновь и вновь возвращался к этому предложению и, наконец, послал меня к Йасину Ага для того, чтобы последний снабдил меня необходимыми для этого дела деньгами. Через четыре дня после этого разговора я отправился из Иерусалима в ал-Халил 468 и оставался там несколько дней, пока не получил письма от Ахмада Ага. Ахмад Ага со своей стороны послал своего слугу в Газу, чтобы сообщить Йасину Ага о нашем договоре.

— Сколько дней вы находились в ал-Халиле?

— Двадцать дней.

— Почему вы находились двадцать дней в ал-Халиле? Разве в этот промежуток времени вы не получали письма от обоих ага?

— Я оставался в ал-Халиле в ожидании каравана, с которым я бы мог уехать, так как дороги небезопасны из-за бедуинов, и я боялся ехать один. В Газу я приехал в конце месяца зу- л-ка'да, соответствующего французскому месяцу флореалю. [327]

— Что вы делали в Газе и что вам сказал Йасин Ага?

— На следующий день после прибытия в Газу я отправился повидаться с агой. Последний мне заявил, что он осведомлен о деле, ради которого я приехал, и что он поместит меня в большой мечети. Йасин Ага неоднократно приходил в мечеть и днем и ночью, чтобы увидеть меня. Он обсуждал со мной все подробности этого дела и при этом обещал освободить моего отца от налогов и в дальнейшем постоянно оказывать ему всяческое внимание и удовлетворять все его просьбы. Он объяснил мне, что я должен делать, как об этом уже говорилось выше. Все эти разговоры мы вели втайне. Йасин Ага дал мне сорок пиастров на дорожные расходы. Через десять дней я уехал из Газы на дромадере, а через шесть дней, как я уже говорил, прибыл в Каир.

Обвиняемый добавил, что он уехал из Газы в начале месяца зу-л-хиджжа, что соответствует середине французского месяца флореаля. Таким образом, до момента совершения им убийства верховного главнокомандующего он находился в Каире тридцать один день.

— Узнаете ли вы испачканный кровью кинжал, которым вы убили верховного главнокомандующего?

— Да, я его узнаю.

— Где вы взяли этот кинжал? Дал ли вам его один из ага или кто-либо другой?

— Мне его никто не давал. Приняв решение убить верховного главнокомандующего, я отправился в Газе на рынок и купил первое попавшееся оружие.

— Не говорили ли вам Ахмад Ага и Йасин Ага о везире и не обещали ли они от имени последнего награду, если вы сумеете убить верховного главнокомандующего?

— Нет, но они сами обещали мне обеспечить меня /126/ всем, в чем я буду нуждаться, если я совершу это дело.

— Верно ли, что везир призывал к убийству французов всюду, где он находился?

— Я не знаю ничего об этом, но мне известно, что везир посылал Тахир-пашу 469 помочь турецким войскам, оставшимся [328] в Каире, но Тахир-паша возвратился, так как встретил их на пути из Египта в Сирию.

— Были ли вы единственным, на кого было возложено это поручение?

— Я думаю, что да, так как переговоры между мной и агой носили секретный характер.

— Каким образом вы должны были сообщить аге об исполнении порученного вам дела?

— Я собирался либо сам поехать, чтобы сообщить им об этом, либо отправить к ним посланца.

После окончания допроса протокол был прочитан обвиняемому, и последний поставил свою подпись под ним вместе с докладчиком, секретарем и переводчиком.

Составлено в Каире в вышеуказанные день, месяц и год.

Следуют подписи Сулаймана из Алеппо (по-арабски), докладчика, переводчика и секретаря Бине.

Совместный допрос обвиняемых.

26 прериаля VIII года Французской республики.

Я, нижеподписавшийся, докладчик трибунала, образованного для суда над лицами, обвиняемыми в убийстве верховного главнокомандующего Клебера, приказал привести шейха Мухаммада ал-Гази для того, чтобы подвергнуть его новому допросу в присутствии Сулаймана-алеппца, убийцы верховного главнокомандующего, и гражданина Бине, секретаря упомянутого трибунала. Вот запись допроса.

Вопрос шейху Мухаммаду ал-Гази:

— Знаете ли вы Сулаймана-алеппца, присутствующего здесь?

— Да, знаю.

Вопрос Сулайману-алеппцу:

— Знаете ли вы шейха Мухаммада ал-Гази, присутствующего здесь?

— Да, знаю.

Вопрос Мухаммаду ал-Гази:

— Не говорил ли вам Сулайман-алеппец приблизительно тридцать один день тому назад, что он приехал из Сирии от [329] Ахмада Ага и Йасина Ага для того, чтобы убить верховного главнокомандующего, и не вел ли Сулайман с вами ежедневно бесед об этом деле, и не сказал ли он вам в последний день, что он направляется в Гизу, чтобы убить верховного главнокомандующего?

— Это совершенно неверно. Когда мы в первый раз увидели, друг друга, мы только обменялись приветствиями. Накануне того дня, когда Сулайман решил отправиться в Гизу, я принес ему бумагу и чернила, и он сказал мне, что вернется только завтра.

— Вы говорите неправду, так как Сулайман утверждает, что он сообщал вам ежедневно о своих планах и что накануне убийства верховного главнокомандующего он сообщил вам, что отправляется для осуществления своего замысла.

— Этот человек лжет.

— Часто ли вы ходили ночевать в дом шейха аш-Шаркави и не ночевали ли вы у него в последние дни?

— С тех пор как французы пришли в Каир, я не ночевал в доме шейха аш-Шаркави ни разу. До их прибытия я ночевал у него несколько раз.

— Вы говорите неправду, так как на вчерашнем допросе вы заявили, что ночевали у шейха аш-Шаркави много раз.

— Я не говорил этого. Вопрос Сулайману-алеппцу:

— Можете ли вы подтвердить в присутствии шейха Мухаммада, что вы ежедневно говорили ему о своих намерениях убить верховного главнокомандующего и, в частности, что вы говорили об этом накануне того дня, когда произошло убийство?

— Да, могу. Я говорю только правду.

Так как шейх Мухаммад ал-Гази не говорил правду, то мы приказали в соответствии с обычаем страны подвергнуть его палочным ударам. Немедленно приступили к экзекуции и били его до тех пор, пока он не запросил пощады и не обещал все рассказать. Тогда его перестали бить [и вновь приступили к допросу]. [330]

Вопрос Мухаммаду ал-Гази:

— Сулайман сообщил вам о своем решении убить верховного главнокомандующего?

— Сулайман сказал мне, что он приехал из Газы, чтобы вести священную войну во имя Аллаха и убивать неверных французов. Я пытался помешать ему, убеждая его, что этим он лишь нанесет себе вред. Сулайман сообщил мне о своем намерении совершить убийство верховного главнокомандующего только ночью накануне отъезда в Гизу, а утром он убил его.

— Почему вы не пришли сообщить нам об упомянутом Сулаймане?

— Я никогда не думал, что человек, подобный Сулайману, может убить верховного главнокомандующего, которого сам везир не смог победить.

— Сообщили ли вы /127/ кому-либо из жителей города, и в частности шейху аш-Шаркави, то, что рассказал вам Сулайман?

— Я ничего никому не говорил об этом и не сказал бы подобной вещи даже под угрозой смерти.

— Знаете ли вы кого-либо еще, кроме Сулаймана, кто приехал в Каир для того, чтобы совершать убийства французов, а если знаете, то где он находится?

— Нет, не знаю. Сулайман мне ни о ком не говорил. Вопрос Сулайману:

— Кто ваши соучастники?

— Я никого в Каире не знаю и думаю, что в городе нет никого, кроме меня, кто поставил бы перед собой цель убивать французов.

После этого мы отправили Мухаммада ал-Гази в тюрьму, а Сулаймана оставили для того, чтобы допросить его в присутствии сейида Ахмада ал-Вали, который был для этого немедленно приведен.

Вопрос Ахмаду ал-Вали:

— Знаете ли вы Сулаймана-алеппца, здесь находящегося?

— Да знаю. [331]

Вопрос Сулайману:

— Знаете ли вы сейида Ахмада ал-Вали, здесь находящегося?

— Да, знаю.

Вопрос сейиду Ахмаду ал-Вали:

— Сообщал ли вам Сулайман о своем намерении убить верховного главнокомандующего и, в частности, сообщил ли он вам об этом накануне того дня, когда он собирался совершить преступление?

— После приезда в Каир тридцать один день тому назад Сулайман заявил мне, что он прибыл, чтобы вести священную войну с неверными. Я советовал ему отказаться от своих намерений, так как это дурное дело. Но Сулайман не говорил мне ничего о верховном главнокомандующем.

Вопрос Сулайману:

— Скажите нам, говорили ли вы Ахмаду ал-Вали об убийстве верховного главнокомандующего и сколько дней после этого вы с ним не разговаривали?

— В первые дни после приезда я говорил ему, что прибыл с целью вести священную войну с неверными. Сейид Ахмад не одобрил этого. Спустя шесть дней после приезда я сообщил ему о своем намерении убить верховного главнокомандующего, после чего я более не возвращался к этому разговору. Последние четыре дня перед убийством я с ним не встречался.

Вопрос Ахмаду ал-Вали:

— Почему вы говорите неправду, утверждая, что Сулайман не сообщил вам о своих намерениях убить верховного главнокомандующего?

— Теперь, когда мне Сулайман напомнил, я вспомнил, что он говорил мне об этом.

— Почему вы не донесли на Сулаймана?

— Я не донес по двум причинам. Во-первых, я думал, что Сулайман лжет, а во-вторых, я не считал его способным осуществить подобное дело.

— Не говорил ли вам Сулайман о своих сообщниках и не беседовали ли вы со своей стороны с кем-либо об этом деле, [332] в частности с шейхом мечети, которому вы должны докладывать обо всем, что происходит?

— Сулайман не говорил мне ничего о своих сообщниках, а я не рассказывал об этом деле никому, в том числе и шейху мечети.

— Известен ли вам приказ верховного главнокомандующего о том, что каждый, кто увидит в городе турка, обязан сообщать о нем?

— Я не знал об этом.

— Вы поселили Сулаймана в мечети потому, что последний сказал вам о своем желании убить верховного главнокомандующего?

— Нет, я поселил его в мечети потому, что каждый мусульманин имеет право поселиться в мечети.

Вопрос Сулайману:

— Не говорили ли вы, что шейхи не поместили бы вас в мечети, если бы вы им не сказали о причине своего приезда в Каир?

— Все иностранцы обязаны сообщать о цели своего приезда, и я говорю правду. Не было ни одного шейха, который бы одобрил мое решение.

После этого мы отправили сейида Ахмада ал-Вали в тюрьму и оставили Сулаймана-алеппца для того, чтобы допросить в его присутствии сейида 'Абдаллаха ал-Гази, которого приказали немедленно привести.

Вопрос Сулайману:

— Знаете ли вы сейида 'Абдаллаха ал-Гази, здесь присутствующего?

— Да, знаю.

Вопрос 'Абдаллаху ал-Гази:

— Знаете ли вы Сулаймана, присутствующего здесь?

— Да, знаю.

— Было ли вам известно намерение Сулаймана убить верховного главнокомандующего?

— Я признаюсь, что в день своего приезда Сулайман сообщил мне, что он приехал для того, чтобы вести священную [333] войну с неверными, и собирается убить верховного главнокомандующего. Я стремился его от этого отговорить.

— Почему вы не донесли на Сулаймана?

— Я полагал, что Сулайман отправился сообщить об этом главным шейхам и что последние помешают ему осуществить этот план. Теперь я буду доносить на тех лиц, которые будут приходить с подобными намерениями.

— Известно ли вам, чтобы Сулайман сообщил о своих намерениях еще кому-либо в Каире, кроме вас?

— Мне об этом ничего неизвестно.

— Известно ли вам, чтобы каким-либо находящимся в Каире людям, кроме /128/ Сулаймана, было поручено убивать французов?

— Я не знаю, но я предполагаю, что таких больше нет. Протокол допроса был прочитан четырем обвиняемым: Сулайману-алеппцу, Мухаммаду ал-Гази, сейиду Ахмаду ал-Вали, сейиду 'Абдаллаху ал-Гази, и их спросили, верно ли были записаны их ответы. Все четверо заявили, что их показания записаны правильно, и собственноручно подписали по-арабски протокол в присутствии двух переводчиков и секретаря.

Составлено в Каире в указанные выше день, месяц и год.

Далее следуют подписи обвиняемых на арабском языке, подписи переводчика Лумаки, Дамианоса Брашвиша — секретаря и переводчика верховного главнокомандующего, докладчика Сартельона и секретаря Бине.

После окончания допроса, протокол которого приведен выше, я, докладчик Сартельон, предложил четырем вышеупомянутым обвиняемым выбрать какое-либо лицо в качестве защитника в трибунале. Обвиняемые заявили, что они не знают, кого выбрать. Тогда мы им указали на переводчика Лумаку и посоветовали выбрать его для этого дела.

Протокол допроса Мустафы-эфенди.

26 прериаля VIII года Французской республики.

Мы, Сартельон, докладчик трибунала, созданного для суда над убийцами верховного главнокомандующего Клебера, и [334] секретарь трибунала Бине, приказали привести Мустафу-эфенди, чтобы подвергнуть его допросу.

— Ваше имя, возраст, место жительства, профессия?

— Меня зовут Мустафа-эфенди, я родился в Бурсе в Анатолии, мне восемьдесят один год, я живу в Каире, и по профессии я учитель начальной школы.

— Видели ли вы месяц тому назад Сулаймана-алеппца?

— Три года тому назад этот человек был моим учеником. Десять или двадцать дней тому назад он пришел ко мне и у меня ночевал. Но так как я человек бедный, я сказал ему, что бы он ушел искать себе другое место.

— Не говорил ли вам этот Сулайман, что он приехал из Сирии для того, чтобы убить верховного главнокомандующего?

— Нет, не говорил. Он пришел ко мне для того, чтобы приветствовать меня, так как прежде я был его учителем.

— Не сообщал ли вам Сулайман о причине своего приезда в Каир и не спрашивали ли вы его об этом сами?

— Я употребил все усилия, чтобы избавиться от него, так как я очень беден. Однако я спросил у Сулаймана о причине его приезда, и он сказал мне, что приехал для того, чтобы усовершенствоваться в чтении Корана.

— Не знаете ли вы, не посещал ли Сулайман кого-либо из жителей города и в особенности кого-либо из главных шейхов?

— Я этого не знаю, так как видел Сулаймана лишь не продолжительное время, а слабость и преклонный возраст не позволяют мне выходить часто из дому.

— Вы обучаете чтению Корана только своих учеников?

— Да.

— Допускает ли Коран священную войну и предписывает ли он убийство неверных?

— Я не знаю, что это за священная война, на которую указывает Коран.

— Учили ли вы этому своих учеников?

— Такой старый человек, как я, не станет вмешиваться в подобные дела, но мне известно, что в Коране говорится о [335] священной войне и о том, что каждый убивший неверного будет вознагражден.

— Учили ли вы этому Сулаймана?

— Я учил его только письму.

— Ивестно ли вам, что вчера один мусульманин убил при надлежавшего к другой религии верховного главнокомандующего французской армией? Совершил ли этот человек хорошее дело, согласно учению Корана, и будет ли его поступок одобрен пророком Мухаммадом?

— Убийца должен быть казнен. Я думаю, что представление о чести французов совпадает с представлением о чести мусульман. Если Коран говорит по этому поводу что-либо другое, я не имею к этому никакого отношения.

После этого мы приказали привести Сулаймана для допроса в присутствии Мустафы-эфенди. Вопрос Сулайману:

— Много ли раз вы видели Мустафу-эфенди и сообщили ли вы последнему о своем намерении?

— Я виделся с ним только один раз, когда пришел к нему, чтобы приветствовать его, так как он мой старый учитель. Мустафа-эфенди — старый и слабый человек, и я не считал уместным сообщать ему о моих намерениях.

/129/ —Являетесь ли вы сторонником священной войны и разрешили ли вам каирские шейхи убивать неверных, обещая вам за это вознаграждение на небе и утверждая, что ваша деятельность будет соответствовать желанию пророка Мухаммада?

— Я ни с кем не говорил о своих намерениях вести священную войну, кроме четырех шейхов, имена которых я сообщил.

— Говорили ли вы об этом шейху аш-Шаркави?

— Я не видел шейха, так как он — представитель другого толка. Шейх аш-Шаркави — шафиит, а я — ханифит.

После этого мы прочли Сулайману и Мустафе-эфенди их показания. Они заявили, что все в протоколе записано правильно и они ничего не могут добавить. Затем они собственноручно подписали протокол при нас и при переводчике. [336]

Составлено в Каире в вышеуказанные день, месяц и год.

Далее следуют подписи обоих обвиняемых по-арабски, подписи переводчика Лумаки, Сартельона и секретаря Бине.

Речь секретаря Сартельона, произнесенная 27 прериаля VIII года Французской республики в присутствии всех членов трибунала, образованного для суда над убийцей и соучастниками убийства верховного главнокомандующего Клебера.

Господа судьи! Скорбь, наполнившая наши сердца, и глубокая печаль, охватившая нас, свидетельствуют о тяжести утраты, понесенной ныне нашей армией. Наш верховный главнокомандующий, находившийся благодаря своим победам в зените славы, был неожиданно вырван из нашей среды кинжалом наемного убийцы, ставшего орудием высокопоставленных лиц, способных на предательство и на подлую измену.

В настоящее время я уполномочен требовать наказания убийце и его сообщникам. Но разрешите мне хоть на один миг присоединить потоки слез, текущих из глаз моих, и горе мое к вашим слезам и страданиям, вызванным горестной утратой высокочтимого человека. С чувством безграничного горя и боли я приступлю к выполнению возложенной на меня задачи, чтобы наказание постигло тех, кто его заслуживает и кто повинен в этом страшном преступлении.

Вы только что прослушали чтение протоколов предварительного следствия и других документов, относящихся к этому убийству, и убедились в том, что еще никогда ни одно преступление не выглядело так подло и не раскрывалось так ясно из показаний свидетелей и признаний убийцы и его сообщников, как то, за которое вы сегодня судите.

В самом деле, в этом процессе все факты объединились и бросают яркий свет на это мерзкое убийство, детали которого я изложу вам в общих чертах. При этом я постараюсь в той мере, в какой сумею, сдержать свою ненависть против этих людей.

Пусть знают страны Европы и весь мир, что великий везир турецкого султана и военачальники его армии дошли до такой низости, что подослали бесчестного убийцу к отважнейшему [337] и умнейшему Клеберу, которого они не сумели победить в открытом бою. Действуя таким образом, они присовокупили к позору своего поражения позор гнусного преступления, совершенного ими перед небесами и землей.

Вспомните, господа судьи, что в течение трех месяцев вся Османская империя — от Константинополя до отдаленных земель Турции и Анатолии — сражалась против нас. Чтобы захватить и поработить Египет, под начальство везира была передана вся турецкая армия. Противник требовал, чтобы мы эвакуировали Египет в соответствии с условиями соглашения, которое мы с ним самим подписали, и вместе с тем мешал осуществлению этого соглашения. Везир наводнил Египет и Сирию обращениями, в которых он призывал полностью уничтожить французское войско и заявлял, в частности, что он отомстит французам и убьет их верховного главнокомандующего. Но в то время как жители Египта были введены в заблуждение приближенными везира и лишены какого-либо сочувствия и благожелательного отношения со стороны своего защитника, пленные и раненые турки встречали с нашей стороны хороший прием и самое лучшее обращение, как гости и беспомощные люди.

Везир прибегал к различным средствам, чтобы осуществить давно им задуманное гнусное намерение. Он использовал для этого дела впавшего в немилость и вызвавшего его недовольство агу, обещал возвратить последнему свое расположение и сохранить ему находившуюся под угрозой жизнь, если он выполнит это ужасное поручение. Имя этого человека, которого везир толкнул на преступление, — Ахмад Ага. Этот человек с момента занятия турками ал-'Ариша находился в заключении в Газе, а после поражения везира, в начале месяца жерминаля этого года, отправился в Иерусалим.

/130/ Ахмад Ага расположился в Иерусалиме в доме правителя города и продумал здесь способ осуществления своего гнусного, с трудом умещающегося в сознании плана. Он попытался привести в исполнение план мести везира. Для этой цели он привлек Сулаймана-алеппца, сумасшедшего молодого человека [338] двадцати четырех лет. Последний был замаран участием в каком-то преступлении. В тот день, когда ага прибыл в Иерусалим, Сулайман посетил его и попросил защитить его отца, купца в Алеппо, от притеснений со стороны алеппского вали Ибрахим-паши. Ахмад Ага приказал Сулайману прийти на другой день. К этому времени он навел справки об этом сумасшедшем молодым человеке и узнал, что последний учился в ал-Азхаре чтению Корана, что в настоящее время он прибыл в Иерусалим для посещения священных мест, а в прошлом совершал хадж в святые места, что его голова полна фанатизма, глупости и невежества и что он думает, что ислам предписывает уничтожение неверных.

Когда Ахмад Ага убедился в том, что Сулайман верит во все это, он без колебания изложил последнему свои намерения, обещал ему защиту и награду, дал ему необходимые деньги и через несколько дней послал его к Йасину Ага, одному из военачальников армии везира в Газе. Сулайман, преисполненный коварства, отправился в путь. Он провел в ал-Халиле (Джабруне) двадцать один день, ожидая попутного каравана, чтобы отправиться в пустыню. В первые дни флореаля Сулаймаа прибыл в Газу. Чтобы усилить его рвение, Йасин Ага поместил его в мечети и на протяжении десяти дней виделся с ним много раз и беседовал с ним днем и ночью. Он научил его, как надо действовать, дал ему сорок пиастров, посадил его на верблюда, и через шесть дней Сулайман добрался до Каира. В середине флореаля вооруженный кинжалом Сулайман прибыл в Каир, где он когда-то прожил три года. Он поселился при содействии своих земляков в большой мечети и приготовился совершить преступление, ради которого он был отправлен. Он призвал на помощь бога всевышнего, переписал молитву на бумажки и развесил ее текст на стене мечети, в которой жил. Он подружился с четырьмя шейхами, которые были, как и он, уроженцами Сирии и, так же как и он, учились читать Коран. Сулайман сообщил им о причине своего приезда и все время обсуждал с ними свой план. Но они отговаривали его, ссылаясь на то, что трудно и рискованно осуществить подобное дело [339] одному человеку. Мухаммад ал-Гази, сейид Ахмад ал-Вали, 'Абдаллах ал-Гази и 'Абд ал-Кадир ал-Гази сочувствоиали намерениям Сулаймана и не сделали ничего для того, чтобы помешать выполнению его плана или донести на него. Они держали его план в тайне, попустительствовали ему и тем самым стали помощниками и соучастниками отвратительного убийцы.

Сулайман прожил в Каире тридцать один день, после чего он отправился в Гизу. В день отъезда он сообщил о своих намерениях вышеупомянутым соучастникам. Он счел, что благоприятный момент наступил, и принял решение выполнить свое гнусное дело. В этот день утром верховный главнокомандующий отправился из Гизы в Каир. Сулайман следовал за ним по пятам и приблизился к нему до такой степени, что его были вынуждены несколько раз прогонять. Но этот коварный человек глубоко затаил мысль об убийстве.

25-го числа текущего месяца Сулайман укрылся в саду верховного главнокомандующего якобы для того, чтобы поцеловать ему руку. Верховный главнокомандующий не отвернулся от него, несмотря на его жалкий вид, но когда он протянул Сулайману руку, последний нанес ему три удара кинжалом.

Гражданин Протэн, начальник инженерных войск, близкий друг верховного главнокомандующего, сделал все возможное, чтобы его защитить, но его храбрость не помогла ему, и он в свою очередь упал раненным от руки убийцы, нанесшего ему шесть ударов, и остался лежать без сознания. Гражданин Протэн упал не защищаясь. А он вел себя храбро во время войны и среди опасностей сражения. Он был один из первых, кто стал во главе победоносной армии Французской республики, завоевавшей Египет вторично и отразившей полчища наступавших турок.

Нет возможности выразить словами охватившую меня глубокую скорбь и рассказать о слезах, наполнивших глаза солдат, и безграничном горе /131/ военачальников и генералов, боевых друзей покойного. Вы все оплакиваете его. Он был достоин своей славы.

Убийца Сулайман не смог убежать и был пойман [340] разъяренными солдатами. Его одежда была забрызгана кровью, а рядом был найден его кинжал. Его возбужденное состояние и беспокойство, написанное на его лице, подтверждали его виновность, причем он сам сознался в совершенном преступлении и назвал имена своих сообщников. Он гордился совершенным им собственноручно злодейским убийством, спокойно отвечал на вопросы, смотрел свысока на докладчика и перенес пытку с высокомерным спокойствием.

Соучастники преступника Сулаймана, обязавшиеся хранить в секрете его намерение совершить убийство, которое тем самым явилось результатом их попустительства и молчания, лживо утверждают, будто они не верили, что Сулайман способен совершить это преступление. Они лгут, когда говорят, что если бы они поверили этому сумасшедшему, то они якобы немедленно сообщили бы о его намерениях. Обстоятельства дела свидетельствуют о том, что они говорят неправду, что они встречались с убийцей и, охотно соглашаясь на гибель других, они пытались удержать его от преступления только из боязни собственной гибели. Нельзя ни в какой степени принимать во внимание их попытки оправдаться.

Я не говорю ничего о Мустафе-эфенди, ибо этот старик ни в чем не виновен и не должен быть подвергнут наказанию, которое заслужили преступники. Вопрос о нем вы решите по своему усмотрению.

Согласно данным вам полномочиям, вы должны решать вопрос о характере наказания преступников. Я думаю, что вы должны приговорить их к наказанию, которое обычно полагается в Египте за подобное преступление. При этом вы должны постоянно иметь в виду, что характер наказания должен соответствовать огромной тяжести совершенного преступления. Если вы спросите мое мнение, то я вам скажу, что главный преступник заслуживает быть посаженным на кол, что предварительно ему следует сжечь руку, а когда преступник умрет в страданиях, тело его следует бросить на съедение хищным птицам. Что же касается его сообщников, то они заслуживают смерти без каких-либо дополнительных мучений. [341]

Пусть узнают везир и находящиеся под его властью турки-тираны, какая судьба постигла преступников, которых из бесчеловечной мести они послали, чтобы убить одного из наших храбрых военачальников и причинить тем самым нам огромные страдания. Пусть они не рассчитывают и не надеются на наше снисхождение. Покойный верховный главнокомандующий оставил по себе память как человек, преисполненный храбрости и мужества, как человек с благородным сердцем. Он умело управлял армией победоносной Республики и вел нас к победе. Что же касается лишенных сердца и совести турок, то они должны краснеть за этот акт мести, так же как они должны краснеть за свои поражения, которые навсегда останутся позорнейшими страницами в их истории.

Я предлагаю следующий приговор:

1. Сулайман-алеппец, чье имя вызывает ненависть и который, как установлено, является убийцей верховного главнокомандующего Клебера, должен быть наказан сожжением правой руки, а затем посажен на кол. Его труп должен быть выброшен на съедение хищным птицам.

2. Три шейха — Мухаммад ал-Гази, 'Абдаллах ал-Гази и Ахмад ал-Вали, которые, как установлено, являлись соучастниками убийцы, должны быть приговорены к казни отсечением головы.

3. Шейх 'Абд ал-Кадир ал-Гази должен быть приговорен к тому же наказанию.

4. Приведение приговора в исполнение должно состояться в присутствии солдат и жителей города в момент их возвращения с похорон верховного главнокомандующего.

5. Мустафа-эфенди, виновность которого не доказана, дол жен быть выпущен на свободу.

6. Настоящий приговор и протоколы всех допросов должны быть отпечатаны в пяти экземплярах на французском, арабском и турецком языках и расклеены во всех концах Египта в соответствии с указанием.

Произнесено в Каире 26 прериаля VIII года Французской республики. Подпись: Сартельон. [342]

Приговор трибунала, созданного по приказу верховного главнокомандующего /132/ французской армией в Египте генерала Мену для суда над лицами, виновными в убийстве верховного главнокомандующего Клебера, совершенном 25 прериаля VIII года Французской республики.

27 прериаля VIII года Французской республики члены трибунала собрались под председательством генерала Ренье в доме последнего. На заседании присутствовали члены трибунала: генерал Робен, секретарь адмиралтейства Леруа, генерал Мартине, генерал Моран, майор Жорже, майор артиллерии Фачр, начальник инженерной службы Бертран, адвокат Рожинье, а также докладчик трибунала — секретарь Сартельон, прокурор — адвокат Лебер и секретарь трибунала Бине.

Этот трибунал образован в соответствии с изданным накануне приказом верховного главнокомандующего французской армией Мену, назначившего упомянутых членов трибунала для суда над убийцей верховного главнокомандующего Клебера и для осуждения убийцы по их усмотрению.

Когда члены трибунала собрались, председатель трибунала генерал Ренье приказал зачитать упомянутый выше приказ верховного главнокомандующего Мену. После этого докладчлк зачитал протоколы следствия по делу обвиняемых: Сулаймана-алеппца, сейида Абд ал-Кадира ал-Гази, Мухаммада ал-Гази, 'Абдаллаха ал-Гази, Ахмада ал-Вали и Мустафы-эфеяди.

После прочтения этих протоколов генерал Ренье приказал ввести обвиняемых. Стража ввела обвиняемых, причем руки последних не были связаны. Двери зала заседания были открыты для всех желающих войти. После того как обвиняемые были приведены, генерал Ренье и остальные члены трибунала задали им при посредстве переводчика Брашвиша ряд вопросов, причем те ответили то же самое, что они уже говорили во время следствия. Генерал Ренье спросил их, не желают ли они что-либо сказать в свое оправдание. Обвиняемые ничего не ответили. Генерал Ренье немедленно приказал отвести их под стражей в тюрьму и спросил мнение членов трибунала по поводу молчания обвиняемых. Затем он приказал [343] присутствующим зрителям покинуть зал заседания, для того чтобы члены трибунала могли посовещаться между собой без свидетелей.

После этого он задал членам трибунала следующие вопросы:

1. Сулайман-алеппец, двадцати четырех лет, уроженец Алеппо, обвиняется в том, что 25-го числа текущего месяца он убил генерала Клебера и ранил инженера гражданина Протэна в саду верховного главнокомандующего. Виновен ли он?

Члены трибунала ответили утвердительно.

2. Сейид 'Абд ал-Кадир ал-Гази, преподаватель чтения Корана в мечети ал-Азхар, уроженец Газы, проживающий в Каире, обвиняется в том, что он не донес на Сулаймана, тайно сообщившего ему о своем намерении убить верховного главнокомандующего, и бежал. Виновен ли он?

Члены трибунала ответили утвердительно.

3. Мухаммад ал-Гази, двадцати пяти лет, уроженец Газы, проживающий в Каире, преподаватель чтения Корана в мечети ал-Азхар, обвиняется в том, что он не донес на Сулаймана, ранее сообщившего ему о своем намерении убить верховного главнокомандующего и вновь поставившего его об этом в известность в момент, когда он собирался совершить это убийство. Виновен ли он?

Члены трибунала единодушно ответили утвердительно.

4. 'Абдаллах ал-Гази, тридцати лет, уроженец Газы, пре подаватель чтения Корана в мечети ал-Азхар, обвиняется в том, что он не донес на Сулаймана, хотя и знал о намерении последнего убить верховного главнокомандующего. Виновен ли он?

Члены трибунала единодушно ответили утвердительно.

5. Ахмад ал-Вали, уроженец Газы, преподаватель чтения Корана в мечети ал-Азхар, обвиняется в том, что он не донес на Сулаймана, хотя и знал о намерении последнего убить верховного главнокомандующего. Виновен ли он?

Члены трибунала единодушно ответили утвердительно.

6. /133/ Мустафа-эфенди, уроженец Бурсы в провинции Анатолия, восьмидесяти одного года, проживающий в Каире, [344] преподаватель начальной школы, не знал о намерениях Сулаймана убить верховного главнокомандующего. Виновен ли он?

Члены трибунала единодушно ответили отрицательно и дали приказ об его освобождении.

Затем прокурор потребовал, чтобы они вынесли смертный приговор вышеуказанным признанным виновными лицам, и члены трибунала начали совещаться. После того как был прочитан пятый параграф приказа верховного главнокомандующего Мену, коим трибунал учреждался для расследования и вынесения смертного приговора тем, кто принимал участие в убийстве верховного главнокомандующего Клебера, члены трибунала начали обсуждать вопрос о способе казни каждого из указанных выше преступников. Они вынесли единогласное решение о наказании каждого обвиняемого соответственно его вине и приговорили Сулаймана-алеппца к тому, чтобы сжечь ему руку, а затем посадить на кол, причем он должен был оставаться на колу до тех пор, пока хищные птицы не растерзают его труп. Казнь должна была состояться на холме, который называют Талл ал-'Акариб, за пределами квартала Касим-бей, сразу же после погребения тела верховного главнокомандующего Клебера, в присутствии всех солдат и жителей, находившихся в мечети.

К смертной казни приговорен также сейид 'Абд ал-Кадир-ал-Гази, признанный, как это указывалось выше, также виновным. Все имущество его конфискуется в пользу казны Французской республики. Копия этого приговора должна быть вывешена над дверью его дома.

Мухаммад ал-Гази, 'Абдаллах ал-Гази и Ахмад ал-Вали также приговорены к смертной казни, головы их должны быть отрублены и насажены на палки, а тела сожжены. Все это должно произойти в вышеуказанном месте в присутствии Сулаймана-алеппца, приговор над которым должен быть приведен в исполнение после их казни.

Этот приговор, так же как и другие документы этого процесса, должен быть отпечатан на турецком, арабском и французском языках, в количестве пятисот экземпляров на каждом [345] языке, а затем расклеен во всех общественных местах. Выполнение этого приказа возлагается на докладчика трибунала.

Составлено в городе Каире в вышеуказанный день, месяц и год.

Далее следуют подписи членов трибунала и секретаря.

Настоящий приговор, прежде чем быть приведенным в исполнение, был прочитан и переведен приговоренным при помощи переводчика гражданина Лумаки. Приговоренные заявили, что им нечего прибавить к данным ими раньше показаниям. Немедленно после этого приговор был приведен в исполнение. Это произошло 28 прериаля в 11.30 дня.

Составлено в Каире 28 прериаля VIII года Французской республики.

Подписали: секретарь Сартельон и секретарь Бине.

С подлинным верно. Подпись: Бине, секретарь".

Вот все то, что было написано, отпечатано и официально объявлено в связи с этим делом. Я ничего не изменил, а лишь переписал текст слово в слово. Я не исправил также имеющиеся в оригинале ошибки. Аллах знает лучше, он самый мудрый.

После того как с судом над убийцами было покончено, французы занялись похоронами убитого верховного главнокомандующего. Как уже говорилось, он был похоронен через три дня после смерти. На его место был назначен 'Абдаллах Жак Мену.

На четвертую ночь после убийства Клебера, — это была ночь на вторник, 25 мухаррама (18.VI.1800), — в городе было объявлено распоряжение почистить и помыть улицы, расположенные по соседству с правительственными учреждениями и полицией.

На следующее утро состоялось огромное похоронное шествие, в котором приняли участие французские солдаты, высшие военачальники и высокопоставленные лица из числа французов, а также копты и сирийцы. Одни из них шли пешком, другие ехали верхом на лошадях. Прах Клебера был положен в свинцовый покрытый крышкой гроб. Этот гроб был [346] поставлен на повозку, а на крышку гроба были положены шапка и сабля генерала, а также кинжал убийцы со следами крови убитого. На углах повозки были установлены четыре черных флажка. Барабаны были задрапированы в черную материю, а барабанщики выбивали на них иную, чем обычно, дробь. Солдаты несли ружья, опущенные вниз, и каждый из них обвязал руку куском черного шелка. Гроб был покрыт /134/ черным бархатом с серебряным позументом. Когда похоронная процессия тронулась с места, был дан залп из многочисленных пушек и ружей.

Участники процессии вышли из дома в ал-Азбакийе, прошли через Баб ал-Харк 470, а затем по улице ал-Джамамиз до квартала ан-Насирийа и достигли Талл ал-'Акариб, где была расположена построенная французами крепость. Здесь был произведен артиллерийский салют из многих пушек. Еще ранее сюда был привезен Сулайман-алеппец и трое других осужденных. После того как приговор был приведен в исполнение, похоронная процессия двинулась дальше и достигла Баб Каср ал-'Айни. Здесь гроб был поднят и опущен в выкопанную в земле яму. Над ямой было сооружено деревянное строение. Вокруг могилы установили ограду, а "ад ней натянули навес из белой материи и посадили несколько кипарисов. Около дверей были помещены два солдата с ружьями. Они должны были поочередно днем и ночью охранять могилу. На этом все кончилось.

Вместо Клебера пост верховного, главнокомандующего занял комендант 'Абдаллах Жак Мену, бывший с момента прибытия французов правителем Розетты. Было известно, что он принял ислам, стал именоваться 'Абдаллахом и женился на мусульманке. На должность коменданта был вместо него назначен Бейар 471.

На следующее утро комендант и ага прибыли в ал-Азхар, вошли в мечеть и обошли в сопровождении шейхов все ее закоулки, общежития студентов, галереи и места, предназначенные для молитвы.

В четверг в ал-Азхар прибыли верховный [347] главнокомандующий 'Абдаллах Жак Мену, комендант и ага и снова обошли все здание. Они даже собирались раскопать в некоторых местах землю и поискать там оружие и так далее. Однако они ушли, ничего не сделав.

Студенты начали освобождать риваки, переселяться за пределы мечети и переносить туда свое имущество и находившиеся в мечети книги. Были составлены списки студентов, и им было строго приказано не пускать к себе ночевать посторонних и не предоставлять им жилья. Студенты-турки были изгнаны из ал-Азхара.

После полудня шейхи аш-Шаркави, ал-Махди и ас-Сави отправились к французскому главнокомандующему Мену и попросили у него разрешения закрыть мечеть и запереть ее. Несколько присутствующих при этом разговоре коптов сказали шейхам: "Это неправильно… Так не полагается делать". Тогда шейх аш-Шаркави в сильном гневе крикнул им: "О копты, достаточно вы причинили нам зла своими интригами!" Действуя таким образом, шейхи стремились устранить какие-либо подозрения, так как ал-Азхар — огромное здание, и нет возможности знать всякого, кто туда входит. Таким образом, враг может в своих целях направить кого-либо якобы для ночлега, чтобы расправиться с мусульманами и улемами как им заблагорассудится, причем предотвратить это не будет никакой возможности. Французский главнокомандующий разрешил запереть ворота ал-Азхара, так как это совпадало с его тайными целями. На следующее утро двери мечети были заперты со всех сторон.

В конце месяца собрали солдат янычарских корпусов и приказали им сдать имеющееся у них оружие. Они принесли кое-что, но власти требовали, чтобы они сдали остальное. Они заявили: "У нас нет ничего, кроме того, что мы сдали". "Где же то оружие, — спросили французы, — которое мы у вас видели и которое сверкало на солнце около ваших укреплений?" Те ответили, что это было оружие турецких солдат и мамлюков и что последние увезли его с собой.

Месяц сафар 1215 года начался во вторник (24.VI.1800). [348]

В начале этого месяца некоторые знатные лица — шейхи и другие — уехали в провинцию вместе со своими женами и детьми. Другие отправили с уехавшими свои семьи, а сами остались в Каире. Так, например, шейх Мухаммад ал-Харири увез семьи шейха ас-Сахими и своего зятя шейха ал-Махди, Жители, увидев, что знатные лица покидают город, решили последовать их примеру и двинулись в путь на лодках, верблюдах и так далее. Когда это стало известно, французы издали приказ и распорядились объявить его на улицах. Жителям запрещалось покидать Каир, а уехавшие должны были вернуться не позднее чем через пятнадцать дней. В противном случае их дома должны были подвергнуться разграблению. После этого большая часть жителей возвратилась, а те, кто собирался выехать, вынуждены были отказаться от своих намерений. Покинуть город могли только высокопоставленные лица, получившие на то письменное разрешение, или лица, имевшие серьезный предлог для отъезда, например те, которые отправлялись по делам, вызванным их службой, или в связи со сбором поземельного налога или зерна со своего илтизама.

В это время город был обложен новым четырехмиллионным налогом, /135/ причем каждый миллион был равен 186.000 французских реалов. Между тем жители еще не выплатили полностью предыдущей контрибуции и не оправились еще от всех тех несчастий, которые они перенесли и которые невозможно описать. Многие из них умерли в тюрьме и под пытками, другие бежали в деревню. Теперь на город обрушилась новая беда.

Недвижимая собственность и дома были обложены налогом в 200.000 французских реалов, мултазимы — 160.000, купцы — 200.000, зажиточные члены ремесленных цехов и корпораций — 60.000. Общая сумма налога была снижена на 100.000 в счет конфискованного имущества. Город был разделен на восемь районов, и каждый из них был обложен налогом в. 25.000 реалов. Сбор этих налогов был поручен шейхам кварталов, а также некоторым высокопоставленным лицам этих кварталов. Например, мухтасиб руководил сбором налогов в [349] районе ал-Ханафи 472 и 'Омаршаха 473, небольшого рынка ас-Сабба'ин 474 и улицы ал-Хаджар, Зу-л Факар Катхода — в районе мечети ал-Хусайни, Хан ал-Халили, ал-Гурийи, ас-Санадикийи и ал-Ашрафийи 475, Хасан Кашиф — в районах ас-Салиба и ал-Халифа и расположенных там кварталов, переулков и домов. Было приказано обложить этим налогом жилые дома и прочие строения, разделив их на три категории: высшую, среднюю и низшую. С домов первой категории взимался налог в размере шестидесяти реалов, со второй — сорока и с третьей — двадцати. Съемщики домов платили ту же сумму, что и владельцы. Если какой-либо дом оказывался запертым, а владелец его отсутствовал, то вместо него налогом облагалась соседние дома.

26 сафара (19.VII.1800) шейх ас-Садат был выпущен на свободу после того, как он заплатил наложенную на него контрибуцию. Он отправился к себе домой. Его имущество и земельные наделы были конфискованы. Он был лишен всех доходов. Конфисковано также было имущество его жены, а также имущество, доходы с которого были переданы его предками в вакфы. Шейху ас-Садату было запрещено встречаться с жителями и выходить из дома без разрешения французских властей. Ему было предписано вести скромный образ жизни и уменьшить свиту.

Месяц раби' ал-аввал 1215 года (23.VII. — 21.VIII.1800).

В этот месяц было объявлено, что жители, покинувшие город из страха перед налогами и по другим причинам, должны возвратиться не позднее чем через тридцать два дня с момента объявления этого приказа. В противном случае дома их будут разграблены, имущество конфисковано, а сами они будут считаться преступниками.

Положение жителей в этот период стало совершенно невыносимым. Они страдали от всяческих притеснений. По малейшему подозрению дома их подвергались разграблению. Никакие их жалобы не принимались, а жаловавшегося никто не слушал. Верховный главнокомандующий уединился от всех, не встречался с жителями и не принимал никого из мусульман. [350]

Так же поступали другие высокопоставленные французские военачальники. Вдобавок к этому французы стали относиться к мусульманам еще с большим презрением и неприязнью. Жителям приходилось выносить различные унижения и оскорбления. Французы и их помощники и сторонники — местные христиане: копты, сирийцы и греки — унижали и оскорбляли их. Они заставляли жителей вставать при своем приближении и дошли до того, что когда кто-либо из высокопоставленных французов проходил по улице и какой-либо житель не вставал, то помощники высокопоставленного лица возвращались к этому человеку, хватали его, отводили в крепость, в тюрьму, в течение многих дней держали его там, избивали, а освобождали лишь по ходатайству знатных лиц.

В этом месяце Мустафа-паша был выпущен из тюрьмы. Ему сделали подарки и отправили его в Дамиетту, где он прожил некоторое время, а затем умер, да смилостивится над ним всевышний.

Месяц раби' ас-сани 1215 года (22.VIII — 19.IX.1800), В этом месяце строгости при сборе налогов еще более усилились. Для этого дела был назначен христианин-копт по имени Шукраллах. Невозможно описать, как жесток он был по отношению к жителям. Он приходил в дом какого-либо жителя в сопровождении французских солдат и рабочих, которые несли с собой топоры, и требовал уплаты налога. Если владелец дома не вносил установленный налог без опоздания, Шукраллах приказывал рабочим ломать его дом /136/ и совершал другие жестокости.

Год тысяча двести пятнадцатый

(25.V.1800—13.V.1801)

Особенно ревностно он действовал в Булаке. Там он сажал в тюрьму мужчин вместе с женщинами, окуривал их дымом, поджигая вокруг хлопок и коноплю, и применял к ним различные другие пытки. После этого он возвращался в Каир и действовал здесь таким же образом.

В один из дней этого месяца были неожиданно закрыты и опечатаны сразу все торговые дворы и торговые ряды. После этого их начали один за другим открывать и захватывать все находившиеся в них товары: ткани, ароматические специи и [351] табак. Открыв какой-либо склад, французы подсчитывали налог, который следовало с него взыскать, затем оценивали по своему усмотрению по ничтожной цене стоимость содержавшихся в нем товаров, и, если с владельца склада после этого еще что-либо причиталось, они забирали на недостающую сумму товары с соседнего склада, а если стоимость конфискованных товаров превосходила размеры причитающегося налога, они забирали излишек взамен недостачи на других соседних складах. После этого они перевозили захваченные товары на верблюдах, ослах и мулах, а владельцы товаров смотрели на все это, и сердца их разрывались от горя. Когда открывали какую-либо лавку, в нее входили доверенные лица и уполномоченные французов, забирали имеющиеся там ценности и деньги, а владелец лавки при этом не смел ничего сказать, бывало также, что владелец убегал и все это совершалось в его отсутствие.

В этом месяце был составлен налоговый реестр. В нем было перечислено все ценное и неценное имущество. Наименования различных видов были разнесены по книгам в отдельные разделы. Это имущество передавалось тем лицам, которые были в состоянии платить за него налоги. Мечеть Азбак, находящаяся в ал-Азбакийе, была превращена в рынок для продажи этого имущества с аукциона. Описывать этот рынок пришлось бы слишком долго. Аукцион происходил ежедневно в течение многих дней. На имущество, перечисленное в одном разделе или в нескольких, претендовали одновременно двое или более лиц.

В этот месяц все более широкие размеры приняло разрушение домов, особенно домов мамлюкских беев и бежавших жителей. Французы со все возрастающей поспешностью строили крепости и укрепляли их. Крепости строились во многих местах, даже в отдаленных областях Верхнего Египта. В них сооружались амбары, казармы, цистерны для воды и склады боевых припасов.

Месяц джумада ал-ула 1215 года (20.IX—19.Х.1800).

В этом месяце положение во многих отношениях еще более [352] осложнилось, а притеснения еще более усилились. Началось разрушение квартала ал-Хусайнийа за Баб ал-Футух и Баб ан-Наср со всеми расположенными здесь переулками, зданиями, жилыми домами, мечетями, банями, торговыми рядами и мавзолеями. Когда исполнители этого бросались к домам и начинали их разрушать, они не давали жителям возможности перевезти имущество или взять что-либо из обломков. Они сначала подвергали эти дома разграблению, затем разрушали их, перевозя пригодные обломки из дерева и камней туда, где они возводили свои сооружения, а то, что оставалось, продавали за бесценок или использовали в качестве топлива. Оставшиеся обломки дерева рабочие связывали и, пользуясь отсутствием дров для топлива, продавали их жителям по самым высоким ценам. Всеми этими делами занимались в основном местные христиане. Нет возможности подсчитать ущерб, нанесенный имуществу жителей. Таким образом, к страданиям, которые жители терпели от налогов на имущество и дома, прибавилась еще мука видеть разрушение своих жилищ. На человека в одно и то же время обрушивались разграбление его имущества, разрушение его жилища и налоги. Житель, уплативший требуемый с его дома и недвижимого имущества налог, думал, что все оставшееся имущество он удержит за собой, как вдруг его дом — начинали ломать. Он взывал о помощи, но никто не мог его спасти. Растерявшийся житель ходил как в дурмане. А после всего этого с жителя, дом которого разрушен, взыскивали налог.

Как уже говорилось выше, налог был распределен по кварталам, причем руководство сбором его взяли на себя должностные лица этих районов, шейхи кварталов, писцы и их помощники. Распределяя налоги по своему усмотрению, они действовали в своих интересах. Как только они собирались, писцы начинали писать извещения, которые представляли собой маленькие бумажки с именем человека и размером налога, наложенного на него и на его недвижимое имущество, причем величина налога устанавливалась ими совершенно произвольно. На полях документа указывались дорожные издержки [353] посланных к жителям лиц. Каждому вооруженному посланцу выдавалось несколько таких бумажек, и не успевал человек открыть глаза, как тот оказывался перед дверью его дома с этим извещением в руке. Он давал жителю отсрочку, чтобы тот уяснил свое положение, и у жителя не оставалось другого выхода, кроме как уплатить посланцу за дорогу. Но не успевал он ему заплатить, как приходил /137/ другой посланец и вручал ему другое извещение. Житель поступал с ним так же, как и с первым. Таким образом, сколько часов — столько посланцев. Если житель не находил требуемых денег, то этот посланец, стоя возле его дома, громко ругал его жену и слуг. Должник прилагал все усилия, чтобы уплатить требуемый налог, прибегая к помощи высокопоставленного лица или христианина и думая, что теперь он наконец спасен. Однако вслед за этим к нему приходил уполномоченный с новым извещением и опять требовал уплаты налога. Житель говорил: “Что это?” Ему отвечали, что налог полностью не был уплачен и ему надлежит еще уплатить то-то и то-то, и называли цифру в десять, пять или три реала или любую другую сумму, какую пожелают. Тогда житель видел, что этому нет конца и что едва он спасается из одной беды, как попадает в другую. Так обстояло дело. Так же облагались налогом мултазимы. Эти дополнительные налоги были для жителей самым большим бедствием. Они нарушали установленный порядок и были подобны убийственной возвратной лихорадке.

5 джумада ал-ула (24.IX.1800) был праздник воздвижения, в этот день солнце перешло в созвездие Весов. Это день осеннего равноденствия. Вместе с тем это первый день девятого года Французской республики. Ежегодно французы отмечают этот день как праздник. Первый месяц своего года французы называют вандемьер. Было объявлено, что днем город будет украшен, а ночью состоится иллюминация. Французы устроили народное гулянье, произвели артиллерийский салют и устроили фейерверк на площади ал-Азбакийа и в крепости. В этот день утром они устроили военный парад, причем французские солдаты с барабанами и трубами вышли за [354] Баб ан-Наср и построились там в шеренги. Согласно обычаю, им была прочитана на их языке речь, в которой как будто содержались военные наставления. После полудня солдаты возвратились обратно.

В этом году река Нил достигла более высокого уровня, чем обычно, и вода перерезала дороги и затопила селения. В Каире вода вышла из берегов Биркат ал-Фил и затопила улицы аш-Шамси 476 и квартал ан-Насирийа. Многие расположенные на канале дома обвалились. Вода держалась на высоком уровне до конца месяца тута 477.

Месяц джумада ас-санийа 1215 года (20.X. — 17.XI.1800).

В этот месяц шейхи деревень были обложены ежегодным налогом. Этот налог делился на три категории: высшую, среднюю и низшую. Налогом высшей категории облагались деревни, земельные угодья которых достигали 1000 федданов и более, — он был равен 500 реалам; налогом средней категории облагались деревни, размер земель которых колебался от 500 до 1000 федданов, и он был равен 300 реалам; налогом низшей категории облагались деревни с угодьями менее чем в 500 федданов, он равнялся 150 реалам. Шейх Сулайман ал-Файйуми, уполномоченный наблюдать за сбором налогов, исполнял должность главного шейха и должен был отчитываться за свои дела. Он находился в подчинении французского уполномоченного по имени Бриссон.

Известие об установлении этих налогов вызвало волнение у деревенских шейхов, так как среди них были такие, у которых не было даже средств на пропитание. Тогда договорились распределить этот налог между земельными угодьями, что привело к увеличению поземельного налога. Под диктовку коптов французы составили список деревень и выселков, причем копты назвали им селения, которые были опустошены еще много лет тому назад. Они даже включили в этот список названия никогда не существовавших деревень.

В этот же месяц была произведена реорганизация дивана на основе нового, отличного от принятого в старом диване, регламента. Новый диван состоял только из девяти шейхов, [355] причем в него не вошли ни копты, ни сирийцы, ни начальники янычарских корпусов и так далее. Не существовало более описанных выше двух диванов — специального и общего, но учреждался единый диван, в состав которого входило девять высокопоставленных лиц. Председателем дивана стал шейх аш-Шаркави, секретарем — шейх ал-Махди, а членами — шейх ал-Амир, шейх ас-Сави, автор этого сочинения шейх ал-Джабарти, шейх Муса ас-Сирси, шейх Халил ал-Бакри, сейид Али ар-Раши-ди 478 — тесть верховного главнокомандующего, шейх ал-Файйуми и кади шейх Исмаил аз-Заркани. К дивану были прикреплены: сейид Исма'ил ал-Хашшаб в качестве секретаря, шейх 'Али в качестве арабского писца, Касим-эфенди в качестве турецкого писца, священник Рафаил в качестве главного переводчика, Илйас Фахр аш-Шами в качества младшего переводчика и уполномоченный комиссар Фурье в должности политического руководителя законодательных решений. Дивану были приданы старший полицейский начальник и пять стражников.

Диван разместился в доме Рашван-бея 479, расположенном в квартале 'Абдин. Раньше в этом доме жил Бартелеми, переехавший в дом ал-Джилфи в квартале ал-Хурунфиш. Дом был отремонтирован и побелен, а зал для заседаний дивана был роскошно обставлен. Каждый месяц назначалось десять заседаний дивана. Фурье /138/ со своей свитой переехал в этот дом и поселился в нем. Для французских переводчиков и писцов были отведены специальные помещения, где они постоянно находились в свободное от заседаний дивана время и переводили текущие деловые бумаги и другие документы. Там же они их складывали в архив. Дом, где заседал диван, был присоединен к соседнему дому, который также начали ремонтировать и обставлять. Этот дом был отведен под помещение коммерческого суда, который начали организовывать из мусульманских и христианских купцов. Коммерческий суд должен был следить за соблюдением законов торговли. Главным во всех этих делах был Фурье. Устройство второго дома так и не было окончено.

15 джумада ас-санийа (3.XI.1800) состоялось первое [356] заседание дивана. Вот каков был порядок на заседаниях. Когда все шейхи полностью собирались, к ним в сопровождении переводчиков выходил уполномоченный Фурье. При его входе все члены дивана вставали и садились лишь после того, как садился он. После этого поднимался главный переводчик Рафа'ил.

К этому времени собирались посетители, имевшие какое-либо дело. Они все становились позади сделанного из плетеного дерева барьера с дверцей. Около дверцы стоял стражник и пропускал только тех лиц, у которых были какие-либо дела. Эти люди входили по очереди, один за другим, излагали свое дело, а переводчик переводил их слова. Если дело находилось в ведении шариатского суда, то его либо решал окончательно кади дивана так, как его решили бы улемы, либо отправлял истца в суд к главному кади, если в связи с делом требовалось изготовить документы или получить выписку из архива. В тех случаях, когда дело не находилось в ведении шариатского суда, например если дело шло об илтизамах или о чем-либо подобном, то комиссар говорил: “Это не дело дивана”. Если же члены дивана настаивали на разрешении этого вопроса, то комиссар говорил: “Напишите заявление верховному главнокомандующему”. В этом случае арабский писец и сейид Исма'ил записывали каждый у себя то, что сказал истец, возражение ответчика, а также содержание разыгравшихся при этом споров. Иногда кади дивана принимал решение по некоторым вопросам, относящимся и к делам шариата.

Заседание дивана начиналось приблизительно за три часа до полудня и продолжалось, в зависимости от необходимости, до времени призыва на вечернюю молитву или даже несколько дольше. Каждому из девяти членов дивана было установлено жалованье в размере 14.000 пара в месяц и 400 пара за каждый день заседания. Кади, протоколист, арабский писец, переводчики и остальные служащие различных рангов получали достаточное вознаграждение и не нуждались в том, чтобы брать взятки.

На первом заседании в этот день были произведены выборы [357] председателя и секретаря дивана. Как обычно, тайным голосованием были избраны аш-Шаркави и ал-Махди. То же самое было сделано в отношении стражников и переводчиков. После заседания был составлен и отправлен верховному главнокомандующему протокол, дабы довести до его сведения решения, принятые по поводу организации дивана и установленного в нем порядка.

Жители радовались учреждению дивана, так как надеялись, что он принесет им облегчение. В день второго заседания в помещении дивана собралось множество жителей. Они пришли в диван отовсюду, чтобы принести свои жалобы.

23 джумада ас-санийа (11.XI.1800) управляющим вакуфным имуществом было приказано собрать просящих подаяние нищих и принять их на содержание.

В тот же день было также приказано произвести перерегистрацию доходов вакфов. Для этой цели были собраны мубаширы. То же самое было приказано сделать в отношении доходов с имущества, завещанного на благотворительные цели, и земельных угодий, доходы с которых были предназначены для содержания мечетей и молелен. Распоряжение о перерегистрации было разослано каирским и провинциальным властям. В конце месяца пришел в диван один человек в сопровождении своей семьи, прося о помощи, в связи с тем что французские полицейские арестовали его сына-бакалейщика и посадили его к коменданту в тюрьму. Вот что послужило причиной ареста. Одна женщина пришла к бакалейщику, чтобы купить масло. Торговец заявил, что у него нет масла. Женщина настаивала, он потерял самообладание. Желая над ним поиздеваться, женщина крикнула: “Ты бережешь масло, чтобы продать его туркам”. Он ответил ей: “Да, назло тебе и французам”. Пришедший с женщиной мальчик передал слова бакалейщика. О происшедшем было доведено до сведения коменданта, и последний приказал привести торговца и посадил его в тюрьму. Отец говорил, что он боится, как бы сына не казнили. Комиссар сказал ему: “Нет, нет. За одни только эти слова его не казнят. Будь спокоен. Французы не столь несправедливы”. [358]

Однако на следующий день бакалейщик вместе с другими четырьмя лицами, о преступлении которых ничего не было известно, был казнен. Они отошли в прошлое.

/139/ Месяц раджаб 1215 года (18.XI. — 17.XII.1800).

Сбор налогов, грабежи и разрушения домов продолжались и приняли еще более широкие размеры. Были изданы также приказы о ежегодном обложении ремесленников и членов цехов налогом в миллион пара. Ежегодно члены цехов и корпораций должны были платить 186.000 французских реалов. Уплата этого налога должна была производиться в три приема, раз в четыре месяца, причем каждый взнос равнялся трети налога, составлявшей 62.000 французских реалов. Когда этот налог обрушился на жителей, они встревожились, пришли в замешательство, а разум их помутился. Разнесся слух, что Йа'куб-копт взял на себя сбор этих налогов с мусульман и что для этого дела он собирается привлечь Шукраллаха и подобных ему дъволов, коптов-христиан. Ходили различные толки. Одни говорили, чго он собирается распределить этот налог между владельцами недвижимой собственности и домов. Другие говорили, что он собирается распределить этот налог в соответствии с первым персональным налогом, ибо новый налог составит одну десятую старого налога, равнявшегося десяти миллионам, и лица, оказавшиеся в состоянии уплатить в качестве контрибуции десять миллионов, сумеют также платить ежегодный регулярный налог в один миллион.

Главным человеком при сборе этого налога был назначен один француз по имени Данавиль 480, получивший звание директора профессиональных цехов и корпораций. Он собрал членов цехов и корпораций и обложил их налогом, причем каждый, кто платил при сборе десятимиллионной контрибуции десять реалов, должен был платить четыре реала вместо одного. Когда ему стали возражать и говорить о неправильности этого соотношения, он сослался на то, что некоторые лица покинули город, что беглецы, а также шейхи налогом не облагаются и что, таким образом, причитающаяся с них доля налога раскладывается между остальными лицами. [359]

Купцы собрались и начали совещаться по поводу этого налога. Они пришли к выводу, что жители не в силах уплатить его. Во-первых, этому мешают внешние обстоятельства: торговля пришла в упадок, пути сообщения прерваны, жители, на которых обрушиваются все новые бедствия, пребывают в крайней бедности, так как последние их средства ушли на уплату налогов. Во-вторых, агенты, назначенные для сбора предыдущих налогов, распределяли эти налоги между крупными и мелкими торговцами, а также всеми теми, чьи имена записаны в реестры много лет тому назад. Теперь эти люди ничего не имеют — их лавки и кошельки пусты. Однако, несмотря на это, их обязали платить налог, как и всех других, и внесли их имена в книгу плательщиков, а платить они не в состоянии. В-третьих, цеха, которые уплатили тридцать тысяч, должны платить три тысячи в год, согласно первоначальному указанию, а по новому указанию — двенадцать тысяч. А между тем число членов цехов уменьшалось, так как большинство лавок закрылось из-за бедности и нужды их владельцев, особенно после того, как их обложили миллионным налогом, остальные уехали и остались лишь те, кто не смог уехать. Они не в состоянии уплатить то, что должны были платить все.

В тот же месяц комиссар Фурье приказал составить список лиц, занимавших в Египте должности кади по назначению главного кади, а также тех лиц, которые занимали эту должность, не будучи назначены, и сказал, что это делается в связи с тем, что наблюдение за назначением на должности в шариатские суды теперь возложено на него и что необходимо, чтобы назначение на должности судей в провинциях и даже в Каире производилось посредством выборов в начале французского года и что избранные лица должны быть утверждены верховным главнокомандующим. Для последнего и составлялся указанный список.

4 раджаба (21.XI.1800) в квартале ар-Румайла и в других местах было казнено несколько жителей. При этом было объявлено, что такая участь ожидает всякого, кто будет вмешиваться во взаимоотношения французов и турок. [360]

6 раджаба (23.XI.1800) в соответствии с приказом были проведены выборы кади. В Каире эти выборы повторялись трижды. На должности главного кади был оставлен ал-Ариши. Новый судья был утвержден спустя длительное время.

8 раджаба (25.XI.1800) около Баб аш-Ша'рийа были казнены слуга и служанка. Было объявлено, что подобная участь ожидает всякого преступника и предателя. Говорили, что казненные состояли на службе у одного француза и отравили его, незаметно подсыпав ему яд.

9 раджаба (26.XI.1800) в диван пришли несколько начальников корпусов, — среди них были Йусуф — баш чауш (В тексте ошибочно “паша чаушей”. См. прим. 499), Мухаммад Ага Салим — писец корпуса чаушей, Али Ага Йахйа — баш чауш черкесов, Мустафа Ага Абтал и Мустафа Катхода ар-Раззаз, и напомнили, что они раньше взяли на себя обязательство уплатить остаток требуемого с мултазимов налога в размере двадцати пяти тысяч реалов и что для того, чтобы уплатить сполна свой долг дивану, они взяли в кредит /140/ кофе на сумму в тридцать пять тысяч французских реалов, а теперь, когда они послали в свои поместья и потребовали, чтобы крестьяне внесли причитающийся с них поземельный налог, последние отказались платить, сославшись на то, что приезжавшие к ним французы запретили им платить налоги мултазимам. В связи с этим делом на имя верховного главнокомандующего было отправлено прошение, но последний ничего не ответил.

14 раджаба (1.XII.1800) генерал Бейар, известный под именем “комендант”, дал банкет шейхам дивана, начальникам янычарских корпусов, крупным купцам и знатным христианам — коптам и сирийцам. Он приказал богато уставить яствами стол. Приглашенные поужинали у него и разошлись.

22 раджаба (9.XII.1800) по улицам Каира провели двух женщин. Их сопровождали два квартальных стражника и глашатай, который объявлял, что такая участь постигнет всякого, кто будет продавать свободных людей. Все это случилось из-за [361] того, что эти две женщины продали за девять реалов одному христианину-греку какую-то женщину.

В тот же день один француз, известный под именем Муса Кафф, потребовал от начальников янычарских корпусов оставшуюся часть упомянутого ранее налога, но последние ответили, что они не в состоянии уплатить остаток налога, так как крестьяне, ссылаясь на распоряжение французов, отказались от уплаты налога, и поэтому они оказались не в состоянии собрать деньги со своих деревень. После долгих споров это дело решили передать на усмотрение казначея, так как этот вопрос входил в его ведение и не находился в ведении дивана.

27 раджаба (14.XII.1800) начальники янычарских корпусов, а также некоторые знатные лица и жены мултазимов пришли просить помощи у членов дивана. Они заявили, что, как им стало известно, французские власти собираются захватить все илтизамы, которые они уже раз конфисковали, но позднее возвратили после уплаты мултазимами хулвана и контрибуции, и полностью отстранить последних от управления илтизамами. Были конфискованы владения мултазимов, бежавших и вернувшихся после “амана”, мултазимов, которые оказались не в состоянии уплатить хулван из-за засухи, поразившей их деревни, а также тех мултазимов, которые не уплатили налогов, так как ожидали освобождения и возвращения турок и опасались, что в этом случае они вторично должны будут платить хулван и налоги. Но время шло, и положение жителей ухудшалось. Тогда мултазимы заявили свои претензии и попросили французов возвратить им их часть илтизамов, чтобы они могли существовать. По этому делу велись долгие споры и обсуждения, описание которых потребовало бы много времени. Но этого оказалось мало. До мултазимов дошли сведения о намерении французов отобрать возвращенные ими илтизамы и совсем лишить мусульман их земельных владений. Поэтому они просили членов дивана ходатайствовать перед верховным главнокомандующим, чтобы им оставили их илтизамы, на доходы с которых они существуют, дабы они могли выплатить суммы, взятые ими в долг для уплаты хулвана и налога. [362]

Тогда комиссар Фурье спросил: “Вам известно это из верных источников?” — “Да, — ответили они, — нам сообщили об этом некоторые французы”. Шейх ал-Бакри сказал: “Я слышал это от казначея”. Шейх ал-Махди также подтвердил это и сказал, что мултазимы хотели бы в виде компенсации получить земельные угодья от государства. Мултазимы заявили: “В наших руках приказы и документы на право владения, выданные вашим предшественником Бонапартом, а также выданные бывшими правителями и их наместниками. Мы платили налоги и унаследовали эти владения от отцов, предков и господ наших, и если у нас будут отобраны илтизамы, мы вынуждены будем покинуть деревни и бежать, дома наши будут разрушены, мы станем нищими, и жители потеряют к нам доверие”. Обсуждение этого дела продолжалось долгое время, но, несмотря на все это, комиссар то отрицал распространившийся слух, то спорил, пока не положил конец этим разговорам, заявив, что эти вопросы вне его ведения, что его дело только судить на основании закона, а не вершить государственные дела и что он может помочь только советом.

25 раджаба (12.XII.1800) случилось так, что группа городской молодежи с музыкантами отправилась на прогулку в район аш-Шайх Камар. Там они пели и смеялись. К ним подошли французские солдаты из крепости аз-Захирийа 481, расположенной за пределами квартала ал-Хусайнийа. Они арестовали молодых людей и посадили в тюрьму. Арестованные послали одного из своих товарищей к коменданту города Бейару, чтобы сообщить о своем положении и попросить объяснить им их вину. Комендант принял посланца, а затем отправил его обратно в крепость /141/ аз-Захирийа, и он переночевал там вместе со своими товарищами. На следующий день Бейар потребовал их к себе. Арестованных привели под конвоем вооруженных ружьями солдат. Они были приняты комендантом, который отпустил их на свободу, и они разошлись по домам. В тот же день было запрещено аге, вали и мухтасибу взимать налоги с членов ремесленных цехов и мелких торговцев, так как эти налоги были включены в соответствующий раздел профессионального [363] налога, а названным чиновникам устанавливалось из казны республики жалованье, которое они получали ежемесячно.

Месяц ша'бан 1215 года (18.XII.1800—15.I.1801).

В этом месяце была удовлетворена просьба мултазимов о сохранении в их руках илтизамов. Власти отрицали слухи о предполагаемой конфискации илтизамов и порицали тех, кто верил этой лжи. Они заявили, что если этот слух исходил от казначея, то это была либо шутка, либо ошибка переводчика, или того, кто передал этот слух.

В том же месяце в диван для переговоров о миллионном налоге пришли купцы. Они заявили, что хотели бы разложить этот налог по душам и что иначе собрать его невозможно. Переговоры и обсуждение этого дела продолжались долго. Наконец было решено передать решение этого вопроса на рассмотрение сведущих людей из числа мусульман, которые должны были собраться, все обдумать и высказать свое мнение, без какого-либо участия в этом деле христиан или коптов. Эти люди должны были обеспечить сбор налогов без злоупотреблений, причем налогом не должны были облагаться женщины, дети, улемы, слуги и бедные люди, а также должно было приниматься во внимание положение жителей и их возможности, профессии и доходы. Купцы просили, чтобы налог собирался также с Булака и Старого Каира, но, учитывая положение этих районов, присутствующие на это не согласились. Жители Старого Каира и Булака были обложены контрибуцией отдельно и должны были выплачивать особый налог сверх того, который был наложен на Каир.

После этого присутствующие в любезных выражениях составили заявление и отправили его верховному главнокомандующему. Их прошение было удовлетворено, кроме пункта об обложении Булака и Старого Каира налогом. Из числа членов корпораций были выделены сборщики налогов, обмерщики зерна и весовщики. Они были обложены дополнительным налогом в шестьдесят тысяч реалов сверх того, что они должны были ежегодно платить в счет миллионного налога. Причина, по которой были выделены именно эти три корпорации, [364] заключается в том, что лица, занимающиеся этими профессиями, не нуждались во вложении капитала.

В это же время был учрежден диван для сбора этого налога. Он расположился в доме Дауда Кашифа 482, позади мечети ал-Гурийа 483. Для наблюдения за сбором налога были назначены сейид Ахмад аз-Зарв, Ахмад ибн Махмуд ал-Мухаррам, Ибрахим-эфенди — чиновник внутренних таможен — и группа других чиновников. Они приступили к регистрации жителей в налоговых книгах — их имени, профессии и категории. После этого они говорили: “Такой-то относится к первой, второй, третьей, пятой, десятой категории” — и житель числился под этим условным обозначением.

В это же время был освобожден от пошлин шелк, который перевозился из Дамиетты в Махаллат ал-Кубра.

В это же время верховный главнокомандующий послал шейхам запрос о том, допускается ли по их религии ходить по улицам обнаженными, кричать, вопить, объявлять себя святыми и убеждать в этом простых людей, не исполнять мусульманских молитв и не соблюдать поста, как это делают некоторые люди. Шейхи ответили, что подобное поведение запрещено, ибо оно противно их религии, законам шариата и сунне. Верховный главнокомандующий поблагодарил их за разъяснение и приказал полицейским начальникам запрещать людям появляться в подобном виде, арестовывать их и, если это невменяемые, отправлять их в сумасшедший дом, а нормальные люди должны либо вести себя пристойно, либо покинуть город.

В это же время начальник медицинской службы французской армии разослал всем членам дивана в подарок по экземпляру своего научного труда о лечении оспы, для того чтобы это сочинение получило распространение среди жителей и чтобы были приняты указанные в нем меры для предупреждения этой трудноизлечимой болезни. Шейхи приняли от него этот подарок и в своем ответе поблагодарили его. Это сочинение неплохое в своем роде.

11 ша'бана (28.XII.1800) в саду Омара Кашифа 484, близ Канатир ас-Сиба, была найдена убитая женщина. Для [365] расследования к месту происшествия направились специальные лица, в числе которых были представители кади и ага. Их сопровождал также капитан — комендант квартала. Они арестовали садовников, /142/ но, так и не сумев разыскать убийцу, выпустили их через несколько дней.

В это же время в квартале ал-Азбакийа, в месте, известном под названием Баб ал-Хава, была окончена постройка здания, которое именовалось на языке французов “Лакомеди”. В этом здании раз в десять дней собирались люди, чтобы провести вечер и развлечься театральным представлением, которое для удовольствия зрителей разыгрывала в течение четырех часов группа французов. Представление велось на французском языке. Для того чтобы попасть на представление, необходимо было иметь специальный билет и быть соответствующим образом одетым.

16 ша'бана (2.I.1801) было доведено до сведения членов дивана, что верховный главнокомандующий приказал комиссару сообщить шейхам дивана о том, что он собирается вести статистический учет смертей и рождений среди мусульман. Он сообщил, что верховный главнокомандующий Бонапарт уже давно имел подобное намерение и приказал ему взяться за организацию и подготовку этого дела. Он даже выделил значительные средства на связанные с этим расходы. Но Бонапарт не успел осуществить свое намерение, и верховный главнокомандующий, желая довести это начинание до конца, просит шейхов обдумать, как провести его в жизнь. При этом он заявил, что эта разумная мера принесет много выгод, в том числе можно будет всегда установить происхождение того или иного лица и узнать его возраст. Один из присутствующих сказал: “Кроме того, благодаря этому мы будем точно знать, когда кончается период, в течение которого овдовевшая женщина не имеет права выходить замуж” 485.

После этого присутствующие единодушно решили сообщить полицейским надзирателям кварталов и районов города, чтобы последние предписали шейхам кварталов и районов собирать нужные сведения через людей, обслуживающих похоронные [366] процессии, лиц, обмывающих покойников, повивальных бабок и представителей других связанных с этим профессий.

Затем комиссар сообщил, что жена верховного главнокомандующего, мусульманка из Розетты, родила ребенка и что в связи с этим следует написать ему поздравление и отправить его вместе с ответом о статистике. Письмо было написано на большом листе бумаги и передано комиссару Фурье, который сам отнес его верховному главнокомандующему.

25 ша'бана (11.I.1801) верховный главнокомандующий прислал шейхам дивана письмо. Вот его точный текст в переводе главного переводчика Рафа'ила:

“Во имя Аллаха милостивого и милосердного! Нет бога, кроме Аллаха, и Мухаммад — его пророк!

От 'Абдаллаха Жака Мену, верховного главнокомандующего армией Французской республики на Востоке, представляющего в настоящее время французское правительство в Египте, господам шейхам, улемам и членам высокого египетского дивана, заседающего в настоящее время в Каире, — да сохранит всевышний их добродетели и одарит их светом истины для выполнения их долга и возложенных на них обязанностей. Помоги нам, о помогающий!

Мы сообщаем вам, что присланное вами письмо наполнило наше сердце радостью и ликованием. Оно вновь показало и еще раз подтвердило, сколь сильна к нам любовь ваша, а также обнаружило, как много в вас любви к благоденствию, порядку и справедливости, — а это свидетельствует о том, что вы по праву занимаете место, на которое избраны.

Мы знаем, что великий Коран — самая полная и достойная из книг. Она содержит высокие принципы, основанные на мудрости и истине. Эти принципы не были бы прочно основаны на мудрости и истине, если бы они не покоились незыблемо на самой высокой морали и науке. Такие принципы могут благодаря стараниям людей, объединившихся на радость и на горе, принести величайшую пользу. Поэтому мы уверены, что в священном Коране не может содержаться ничего, что было бы [367] направлено против законного порядка. Все, что существует в этом мире, преходяще и погибнет.

Мы не должны забывать, что весь мир, созданный великим творцом, подчиняется строгому, заранее предопределенному распорядку. И движущиеся по небесам звезды, по которым мы определяем путь и которые указывают нам и часы, и точно следующие через определенные промежутки времени друг. за другом времена года, и смены дня и ночи, и наличие противоположных явлений, например света и тьмы, и так далее — все это указывает на существование такого порядка. Что случилось бы с нами и со всем миром, если бы не было этого порядка, если бы он отсутствовал хотя бы в течение небольшого промежутка времени?

Мы хотели бы, чтобы господа шейхи и улемы подумали над тем, что случилось бы /143/ с Египтом, если бы прекратилось обычное течение его благословенной и прославленной реки, — да не допустит этого бог, хвала ему. Нет сомнения в том, что без реки ваша страна, лишенная воды и обреченная на засуху, уже через год превратилась бы в пустыню. Тогда песок покрыл бы угодья, пашни и орошаемые Нилом земли, жители погибли бы от голода, и страна превратилась бы в большое кладбище. Пусть господь, вам покровительствующий, убережет вас от этого бедствия!

Если господь, славный и всемогущий, творец всего сущего, в своем могуществе и бесконечной мудрости создал этот поразительный порядок и чудесным образом устроил этот мир, то это потому, что он знал, что без этого порядка мир придет в ужасное состояние и погибнет. Таким образом, мы будем самыми страшными преступниками, если станем на путь заблуждений и не будем повиноваться повелениям бога.

Мы просим господа всемогущего поддержать нас и направить нас на путь истины как в делах нашей религии, так и в земных делах. Помощи его нам вполне достаточно.

О высокочтимые шейхи и известные своими глубокими познаниями достойные улемы! Вы видите, какой замечательный порядок существует во вселенной. Вы знаете, что господу [368] угодно, чтобы во всем был порядок и чтобы мир управлялся надлежащим образом.

Не может быть, чтобы страны и области преуспевали и процветали, если их население не руководствуется созданными разумными и образованными людьми, основанными на законе правилами и порядками и не намерено идти по пути справедливости и правосудия. С другой стороны, жители государств, пребывающих в жалком состоянии, высокомерны и совершают насилия, склоняясь только лишь перед собственными прихотями.

Великий и знаменитый, доблестный, смелый и благородный Бонапарт еще раньше приказывал составлять реестр, в который заносились бы полностью имена умерших. Сейчас вы просите меня, чтобы, кроме этого, составлялся еще и другой реестр, в который заносились бы имена родившихся. Принимая это во внимание, я считаю необходимым в настоящее время заняться этими двумя делами, а также приступить к составлению реестра браков, так как это важная и необходимая мера. После этого будет введен новый неизменный порядок регистрации недвижимого имущества и учета рождений и смертей, о которых будут сообщать жители каждого дома. При этих условиях законный правитель сможет действовать справедливо, и благодаря тому, что будет зарегистрирован факт рождения и тем самым будут известны наиболее достойные и законные наследники, прекратятся всяческие разногласия и споры о наследовании.

Если богу будет угодно, мы обязательно старательно изучим и тщательно исследуем этот вопрос, чтобы добиться осуществления поставленной перед нами цели.

Затем, если богу будет угодно, в надлежащее время я обязательно с предельной полнотой позабочусь о том, чтобы провести реформы, полезные государству, управление которым нам доверено. Только тогда мы сможем быть уверенными, что выполнили указания Французской республики и первого ее консула Бонапарта.

Почтенные шейхи и улемы! Мы благодарим вас за честь, [369] которую вы нам оказали, поздравив нас с рождением сына, сейида Сулаймана Мурада Жака Мену. Так попросим же господа, славного и всевышнего, чтобы он через своего самого высокого посланца даровал ему долгую жизнь, чтобы научил его любить справедливость, честность и уважать истину, а также твердо держать свое обещание и не быть высокомерным. Вот самое большое богатство, которое я ему желаю иметь, ибо человек, руководствующийся только добром, заботится о том, чтобы быть человекам высокой нравственности, а не о приобретении серебра и злата. Мы просим всевышнего продлить вашу жизнь. Салам!”

В конце месяца обрушился минарет мечети Кусун. Верхняя его часть обвалилась и разрушила /144/ своды мечети с одной стороны. Нижняя часть минарета наклонилась в противоположную сторону, на угол дороги, ведущей к улице ал-Агават 486, и целым куском лежит там до настоящего времени. Я думаю, что минарет обрушился в результате произведенного французами порохового взрыва.

Месяц рамадан 1215 года (16.I. — 14.II.1801). В начале этого месяца в ночь на пятницу наблюдали за появлением новой луны. По принятому обычаю, мухтасиб в сопровождении шейхов ремесленных цехов и корпораций объехал город под звуки барабанов и дудок. На устройство обычного торжественного шествия мухтасибу было выдано 50.000 дирхемов.

5 рамадана (20.I.1801) обсуждался вопрос о священном покрывале для Ка'бы, изготовление которого было начато под руководством Мустафы Ага, катходы паши, и завершено под наблюдением нашего друга, выдающегося человека, поэта и прозаика, достойного сейида Исма'ила, известного под именем ал-Хашшаб. Покрывало находилось в обычном месте в мечети ал-Хусайни, причем до сих пор оно было заброшено, и возможно, что какая-то его часть оказалась повреждена сыростью и водой, проникавшей в мечеть через крышу во время дождя. Комиссар объявил шейхам, что верховный главнокомандующий хочет посетить с ними мечеть ал-Хусайни в четверг, за [370] полчаса до полудня, для того, чтобы осмотреть священное покрывало. Если он найдет, что покрывало испорчено, он прикажет его починить, отправить на положенное место в Мекку и покрыть им Ка'бу от имени Французской республики. Шейхи ему ответили: “Дело ваше, как вам заблагорассудится”. После этого на заседании дивана был составлен по поводу всего этого приказ.

В тот же день был прочтен приказ в связи с получением из Франции сообщения о заключении на благоприятных условиях мира между французами и жителями Алжира и Туниса. Соглашение позволяло купцам из числа жителей обоих государств совершать поездки с торговыми целями и гарантировало им от имени Французской республики защиту и покровительство во время их переезда в обе стороны и пребывания их в другой стране и тому подобное. Однако никакого влияния на дела это не оказало.

В тот же день было объявлено об утверждении шейха Ахмада ал-'Ариши кади Каира. Было получено также сообщение об утверждении на должность кади в Дамиетте Ахмада-эфенди 'Абд ал-Кадира, в Абйаре — выдающегося ученого шейха Ридвана Наджа и в Махаллат Мархум 487 — шейха 'Абд ар-Рахмана Тахира ар-Рашиди. Это было сделано в соответствии с прошедшими два месяца тому назад или более выборами. Сообщение об утверждении было прочитано в диване. Более никаких выборов не производилось. Утром комендант Бейар послал за ал-'Ариши, шейхами дивана и начальниками янычарских корпусов. Когда все они собрались, он надел на ал-'Ариши, в знак того, что последний назначается кади Каира, шубу из собольего меха. После этого ал-'Ариши выехал в сопровождении всех присутствующих, а также французских солдат — причем Бейар ехал рядом с ним — из центра города к зданию суда в Байна-л-Касрайн. Здесь они провели днем около часа, и в это время всем присутствующим, в том числе и комиссару дивана Фурье, был зачитан документ о назначении ал-'Ариши. После этого они разошлись по домам.

В четверг, как было назначено, комиссар и шейхи дивана [371] направились к мечети ал-Хусайни и расположились в ожидании верховного главнокомандующего французов, собиравшегося произвести осмотр священного покрывала. Ко времени его прибытия возле мечети, как это обычно бывает в месяце рамадане, собрались огромные толпы народа. Когда он приехал, сошел перед дверью с лошади и собирался войти в мечеть, он увидел эту толпу, испугался и побоялся войти. Тогда он спросил у сопровождавшего его человека о причине такого большого скопления народа. Последний ему ответил, что у жителей есть обычай в месяц рамадан всегда собираться таким образом днем в мечети и что если бы верховный главнокомандующий заранее предупредил о своем приезде, то жителей разогнали бы перед его прибытием. Тогда верховный главнокомандующий сказал: “Мы приедем в другой день”, — снова сел на коня и возвратился домой. После этого все присутствующие разошлись.

В ночь на субботу, 9 рамадана (24.I.1801), имело место событие, участниками которого были Сиди Махмуд и его брат Сиди Мухаммад, известный под именем Абу Даффийа. Дело состояло в том, что между упомянутым Сиди Махмудом и 'Али-пашой ат-Тарабулуси были дружественные отношения еще в те дни, когда последний жил в Гизе. В 1209 году они вместе совершали хадж /145/ в Мекку. После того как французы заняли Египет, 'Али-паша, как и некоторые другие лица, уехал в Сирию. В прошлом году он возвратился обратно вместе с турецкой армией, возглавляемой везиром Йусуф-пашой. Йусуф-паша сблизился с 'Али-пашой и постоянно обращался к нему за советом, так как тот хорошо знал Египет и его жителей. Йусуф-паша попросил 'Али-пашу указать ему в Каире человека, по его мнению, достойного доверия для получения у него сведений. 'Али-паша указал ему на упомянутого Махмуда-эфенди. Везир начал посылать Махмуду-эфенди письма, и тот тайно сообщал ему новости.

Когда в прошлом году турки пришли в Египет, а затем после нарушения мира везир возвратился в Сирию, Сиди Махмуд продолжал получать от него письма через сейида Ахмада ал-Махруки, так как 'Али-паша уехал в Турцию. Сиди Махмуд [372] продолжал посылать туркам сведения, соблюдая при этом осторожность и опасаясь французов, так как за этим следили специально назначенные ими люди. Он ездил в Калйуб, встречал там посланца везира и с ним отправлял ответное письмо. Когда в последний раз приезжал очередной посланец, он привез ответ везира и четыре письма на французском языке. Согласно имевшемуся приказу, Сиди Махмуд должен был разбросать их в указанных в письме местах расположения французов. Сиди Махмуд подбросил два письма и отправился, чтобы подбросить третье, туда, где находились французские войска. Но так как он мог это сделать только ночью, то он передал письма слуге, приказав ему прибить их гвоздем к стене французской казармы, находившейся близ бани под названием “Собачья баня”. Слуга прибил письмо и не торопился уйти. В это время его заметил с верхнего этажа дома один француз. Он спустился к нему, взял бумагу, а слуга был арестован. В это время мимо случайно проходил Хасан-стражник, человек, собирающий различные анекдоты. Он воспользовался удобным случаем, чтобы выслужиться перед французами, и помог французам арестовать слугу. Сиди Махмуд, который наблюдал за своим слугой издалека и видел, что тот попал в беду, поняв, что спастись он может только бегством, вернулся домой и поговорил с глазу на глаз со своим братом, советуясь с ним о том, что произошло и как следует поступить. Брат посоветовал ему бежать, а сам решил остаться, чтобы охранять дом и следить за честью женщин, во всем положившись на судьбу, тем более что французы его не искали. Так и было сделано. Сиди Махмуд скрылся, но когда французские власти стали искать его и не нашли, то они арестовали брата его — Сиди Мухаммада-эфенди и тех, кого нашли у него в доме: шейха Халила ал-Мунайира и родственников его — Исма'ила Челеби, зятя его ал-Бурнуси, разносчика воды и шейха этой улицы, — всего, вместе с арестованным ранее слугой, семь человек — и заключили их в доме коменданта, а в доме братьев поместили стражу. Во время многодневного допроса они настойчиво спрашивали о Сиди Махмуде его брата и друзей. [373] Когда они поняли, что им не удастся получить о нем сведения, они окружили дом и разграбили его. При этом их сопровождал слуга, который указывал, где находится имущество и спрятанные вещи. Затем они перевели арестованных в крепость и там пытали их. Они послали за шейхом Калйуба аш-Шавариби и за теми, у кого бывал Махмуд, и требовали, чтобы они выдали его, но те отрицали свою связь с ним.

Затем французы выпустили на свободу его слугу, дали ему пятьдесят французских реалов и обещали ему дать еще тысячу, если он найдет Сиди Махмуда. Вслед за слугой они отправили наблюдателя, который шел за ним по пятам. Поиски продолжались несколько дней, слуга заходил в разные места, но нигде ему не удалось о нем ничего узнать. Тогда они снова посадили его в тюрьму вместе с его друзьями и держали его там до тех пор, пока Аллах их всех не освободил.

Что касается Махмуда-эфенди, то в период, когда он скрывался, на его долю выпало много испытаний. От него отреклись и стали его избегать почти все его друзья и знакомые, как бедуины, так и другие лица. Так он скитался из одного места в другое, пока не остановился у бедуинского шейха Мусы Абу Халава и его сыновей в районе Амбийа в провинции ал-Калйубийа и оставался там с ведома аш-Шавариби. Ему оказывали уважение, выражали сочувствие и прятали его. Там он жил в большом почете до тех пор, пока Аллах его не освободил.

В четверг, 14 рамадана (29.I.1801), были уполномочены произвести осмотр священного покрывала государственный казначей Эстев 488 и комиссар дивана Фурье. Они прибыли в сопровождении шейхов, кади, вали и мухтасиба /146/ в очищенную от жителей мечеть. Были вызваны старые служители, уполномоченные наблюдать за священным покрывалом, и им было приказано развязать веревки. Производившие осмотр рассмотрели покрывало, нашли в нем несколько поврежденных мест и приказали починить его, отпустив на это три тысячи пара. Они выдали также сумму в тысячу полпара для наблюдающих за ним слуг и еще тысячу полпара для служителей гробницы. Затем они разъехались по домам. После того как священное [374] покрывало было починено, его свернули и положили на старое место.

24 рамадана (8.II.1801) в связи с прибытием из Франции двух больших кораблей с солдатами и оружием был произведен артиллерийский салют из множества пушек. Прибывшие привезли известие о том, что Бонапарт напал на Австрию и вел с ней войну, в ходе которой окружил австрийцев и заставил их сдаться, и что отношения между двумя государствами определены условиями заключенного между ними перемирия 489. Бонапарт сообщал, что отправленные им корабли и солдаты ему не нужны и что он собирается вслед за ними отправить в Египет два других корабля, с которыми он пришлет известие об установлении окончательного мира. Все это свидетельствовало о том, что Египет превратился во французское владение и что власть в нем находится безраздельно в руках французов. Так было сказано и так было прочитано по бумаге в диване. Месяц шаввал 1215 года (15.II. — 15.III.1801). В этом месяце вспыхнула эпидемия чумы. Напуганные этим французы начали выносить из своих жилищ домашнюю обстановку, чистить ее и мыть. Они начали создавать карантины. 8 шаввала (22.II.1801) комиссар дивана объявил шейхам, что верховный главнокомандующий прислал ему инструкцию, содержащую разъяснения к приказу о карантине, что он спрашивает их мнение по этому поводу и желает знать, соответствует ли оно тому, что хотят французы, или отличается от предложений последних. Шейхи ответили: “Мы посмотрим, что это такое”. Тогда Фурье сказал: “Господа члены дивана. Вы должны принять меры, которые бы предотвратили распространение этой болезни. Мы желаем вам и другим жителям только добра. Если вы ответите согласием, то хорошо. В противном случае нам придется заставить вас подчиниться вопреки вашей воле, а по отношению к нарушителям и к тем, кто будет способствовать распространению заразы, может быть, даже прибегнуть к наказаниям, вплоть до смертной казни. Вы должны действовать вместе с нами, так как необходимо соблюдать [375] гигиену. Мы видим, что многие жители, особенно образованные люди, прибегают в случае болезни к услугам врача. Таким образом они стремятся сохранить здоровье. Мы напоминаем вам, что в странах Запада в настоящее время используют для этого карантин. Улемы Каира должны в первую очередь и без промедления прибегнуть к этому средству, если только они умеют находить связь между причинами и последствиями”. Шейхи спросили Фурье: “Что вы приказываете сделать?” Тот ответил: “Необходимо быть осторожным, и только. В этом все дело. То есть если в каком-либо доме кто-либо заболеет чумой, то никто не должен входить в него и выходить из него. Все должны соблюдать изданные по этому поводу специальные инструкции, в которых говорится о том, как надо обслуживать больного и лечить его. В дальнейшем вам будет все это разъяснено. Все, что от вас требуется, — соблюдать порядок и не допускать нарушений”. Обсуждение этого вопроса и споры между членами дивана и комиссаром продолжались еще долго. Заседание закончилось тем, что комиссар был уполномочен вести переговоры с верховным главнокомандующим по этому делу, после чего должны были быть приняты меры и намечен путь, который обеспечил бы покой как жителей города, которым трудно соблюдать этот порядок, поскольку они к нему не привыкли, так и французов.

13 шаввала (27.II.1801) по неизвестной причине в крепости был произведен артиллерийский салют.

14 шаввала (28.II.1801) в диване был зачитан указ верховного главнокомандующего. Листки с текстом этого указа были расклеены на перекрестках дорог и улиц. Вот этот текст после басмалы 490 и эпитетов Аллаха:

“От 'Абдаллаха Жака Мену, верховного главнокомандующего армией Французской республики на Востоке, представляющего в настоящее время правительство ее в Египте, ко всем жителям — великим и малым, богатым и бедным, проживающим в настоящее время как в благословенном Каире, так и во всем египетском государстве.

Негодяи и злодеи, думающие лишь о том, чтобы причинить [376] вам зло, распространяют в городе ложные слухи, чтобы запугать жителей страны. Однако все то, что они говорят, это ложь и клевета. /147/ Сообщаем всем вам, что каждый житель, независимо от религиозной или национальной принадлежности, уличенный свидетельскими показаниями в том, что он распространяет среди вас ложные слухи, чтобы запугать вас и ввести людей в заблуждение, будет немедленно арестован и обезглавлен посреди одной из каирских улиц.

Жители Каира, будьте осмотрительны и запомните эти слова. Соблюдайте спокойствие и не волнуйтесь. Французская республика готова оказать вам покровительство и защитить вас. Однако она готова покарать неповинующихся. Мир тем, кто следует правильным путем правды и честности.

Составлено в месяц вентоз IX года (11 шаввала)”.

Из этого приказа жители поняли, что произошло что-то из ряда вон выходящее, и пришли в состояние крайнего отчаяния. Жители не могли ни о чем другом думать, кроме неуплаченной части контрибуции и миллионного налога. Они были всецело поглощены поисками необходимых для их выплаты средств. Возможно, что причиной для издания этого приказа послужили найденные у Сиди Махмуда Абу Даффийа написанные по-французски бумаги, о которых говорилось выше.

В это время стало также известно, что получено сообщение о прибытии английского флота в Абукир.

На этом заседании дивана комиссара спросили о причине произведенного накануне артиллерийского салюта. Последний сказал: “Я должен сообщить вам некоторые новости. Причиной артиллерийского салюта послужило то, что Франция, находившаяся раньше в состоянии войны со странами Европы, в настоящее время подписала со всеми своими противниками, кроме Англии, мир 491. Теперь Англия окружена со всех сторон, что, возможно, вынудит ее также подписать мир. Из Франции вышла эскадра, которая держит курс в Индию, а возможно, и в Египет. Верховный главнокомандующий получил от правительства сообщение об отправке русских кораблей со снаряжением для французов, которые, может быть, скоро [377] прибудут в Александрию. Из Франции в Индийский океан отплыли шесть галиотов, которые, возможно, зайдут в Суэц. После получения всех этих известий стало окончательно ясно, что Египет безраздельно принадлежит Французской республике. Раньше все северные страны были против Франции. Теперь же этой вражде пришел конец, война окончилась, и наступило время милосердия, сострадания и снисходительности.

Только война порождала насилия и несправедливости, и если бы не война, всего этого бы не было”.

Тогда один из членов дивана сказал: “Обычай царей — быть великодушными и прощать. Что прошло, то уж не вернется. Будьте же милосердны и предайте минувшее забвению”. Комиссар на это ответил, что все испытания уже позади и теперь наступило время мира и прощения.

В тот же день были арестованы и заключены в крепость полицейский по имени 'Омар Ага, один из ага сформированного французами из магрибинцев полицейского отряда, и два других человека — 'Али Челеби и Мустафа Челеби. Причиной ареста было то, что Мустафа Челеби получил из Сирии от своего родственника письмо, в котором последний просил переслать ему некоторые вещи. Мустафа Челеби прочитал это письмо в присутствии 'Омара-полицейского и другого человека, его приятеля. На них донес один охранник, и их всех арестовали. Упомянутый Мустафа Челеби жил в доме Мухаммада-эфенди, второго помощника начальника канцелярии. Полицейские ворвались к нему в дом, взломали дверь, но не нашли Челеби и, обвинив во всем самого Мухаммада-эфенди, напугали его, поставили вокруг него стражу из нескольких солдат и запретили ему двигаться с места и встречаться с кем бы то ни было. Найдя Мустафу Челеби, они не выпустили на свободу Мухаммада-зфенди, а оставили его под арестом. Они нашли в его доме оружие и другое имущество. После этого они разграбили не только его дом, но и другие дома, находящиеся в этом квартале. Это так поразило жителей, повергло их в такое отчаяние и страх, что один из жителей этого квартала неожиданно умер, — да смилостивится над ним Аллах. [378]

Через три дня по милости Аллаха Мухаммад-эфенди и 'Омар-полицейский были выпущены на свободу, так как выяснилась их невиновность. 'Омар был виноват лишь в том, что он знал [о спрятанном оружии] и молчал. Мухаммад-эфенди переехал из своего дома и не верил, что спасся из рук французов. 'Али Челеби и Мустафа Челеби остались /148/ в тюрьме. 17 шаввала (3.III.1801) вновь поступили известия о прибытии кораблей в Абукир, о чем уже говорилось выше.

18 шаввала (4.III.1801) отряд французских солдат двинулся по суше и по воде в Нижний Египет.

20 шаввала (6.III.1801) члены дивана собрались, как обычно. На заседании председательствовал комиссар. Он заявил, что ему казалось, будто возобновляются военные действия, но, по полученным сообщениям, прибывшие в Александрию корабли, всего около ста двадцати, уже уплыли. Присутствующие спросили: “Что это были за корабли?” — “Это были корабли, — ответил комиссар, — с английскими и турецкими солдатами. Крупных кораблей среди них было очень мало. В большинстве своем они были небольшого размера. Они везли также снаряжение”. Далее он сказал: “Верховный главнокомандующий направил вам по этому поводу указ еще до того, как выяснилось положение вещей. В настоящее время положение изменилось, ибо раньше ему казалось, что предстоит война. Но так как указ уже написан, то его надлежит вам прочитать”. После этого он велел Рафа'илу, переводчику, прочитать его. Вот его текст:

“От 'Абдаллаха Жака Мену, верховного главнокомандующего войсками Французской республики на Востоке, представляющего в настоящее время в Египте правительство Французской республики, ко всем жителям — великим и малым, богатым и бедным, шейхам и улемам и всем тем, кто следует по пути истинной религии, одним словом, ко всем жителям Египта, да сохранит их Аллах.

Штаб верховного главнокомандующего в Каире. 14 вентоза IX года Французской республики, единой и неделимой”.

Далее, после басмалы и эпитетов Аллаха, было написано: [379] “Поистине, Аллах направляет армии по правильному пути и дарует победу тому, кому пожелает. Впереди французской армии постоянно шествуют его ангелы, и меч в их руках разит и уничтожает ее противников.

У берегов Египта появились англичане, злобно угнетающие народы во всех частях света. Если они осмелятся высадиться на сушу, они будут немедленно отброшены обратно в море. Турки также зашевелились и, подобно англичанам, начали проявлять признаки жизни, но, если они осмелятся двинуться вперед, они будут отброшены и превращены в пыль и смешаны с прахом пустыни.

О вы, жители Египта и богохранимого Каира! Я призываю вас следовать по пути тех, кто боится бога. Спокойно живите в своих домах, занимайтесь, как и раньше, своими делами и стремитесь к осуществлению своих целей. Тогда вам нечего будет бояться. Но если кто-либо из вас станет на путь порока и начнет проявлять враждебность к Французской республике, то, клянусь великим Аллахом и его почитаемым посланником, голова этого преступника упадет в тот же час.

Вспомните события последней осады Каира и то, как лилась кровь ваших отцов, жен и детей и ваша кровь по всему Египту и в особенности в Каире, как вас грабили во время наступления, а затем обложили огромной внеочередной контрибуцией. Подумайте над всем тем, что я вам сейчас говорю. Мир тому, кто идет по пути добра, но дважды горе тому, кто собьется с правильного пути.

Искренне ваш 'Абдаллах Жак Мену”.

В тот же день состоялось народное гулянье, а в крепости было произведено несколько пушечных выстрелов. Жители были этим очень взволнованы и испуганы. Спросили французов о причине салюта, и те сообщили, что он произведен в связи с прибытием из Франции двух кораблей.

В тот же день на заседании дивана обсуждался вопрос о росте цен на исчезнувшее с базаров зерно и шли споры между комиссаром и шейхами по поводу недостатка в зерне, который стал ощущаться после того, как распространилось известие о [380] прибытии кораблей в Абукир. Члены дивана обсудили этот вопрос и пришли к выводу, что необходимо обратить на это дело внимание местных властей, сделать соответствующее внушение торговцам, а также вменить в обязанность мухтасибу и шайх ал-баладу объезжать базары и рынки и следить за этим.

После того как комиссар прочитал вышеупомянутый указ, один из присутствующих сказал: “Разумные люди в период смут не спешат предаваться порокам, а остаются дома”. На это комиссар ответил: “Разумные люди, подобные вам, должны давать наставления порочным, /149/ так как несчастье поражает не только дурного человека, но и остальных людей”. — “Это несправедливо, — сказал один из шейхов, — ибо наказание должно постичь только виновного. Ведь всевышний сказал: „Всякая душа — заложница того, что она приобрела"” (Коран, LXXIV, 41). Другой член дивана сказал: “Никто не расплачивается за чужие грехи”. Комиссар сказал: “Дурные люди подняли мятеж, а наказание постигло всех. Пушки и бомбы не обладают умом, чтобы отличать дурных людей от праведных. Они не читают Коран”. Один из присутствующих сказал: “Благие намерения спасают честного человека”. Комиссар ответил, что благочестив лишь тот, чье благочестие распространяется на всех людей, а если благочестие человека не распространяется на других, то оно касается только его одного. Первый человек — более полезен людям. В таком духе шли обсуждения и споры.

В этот день после полудня комиссар дивана получил приказ верховного главнокомандующего. Он вызвал к себе шейха Исма'ила аз-Заркани, вручил ему этот приказ и велел ему обойти с ним шейхов дивана в их домах и дать им его прочитать. Приказ был составлен как ответ на имевшие место споры. Вот его текст:

“Во имя бога милостивого, милосердного!

От 'Абдаллаха Жака Мену, верховного главнокомандующего армией Французской республики на Востоке, [381] представляющего в настоящее время в Египте ее правительство, ко всем шейхам и уважаемым улемам, членам высокого дивана в Каире, — да сохранит Аллах их высокие добродетели и внушит им необходимую для выполнения их обязанностей мудрость. Шейхи и благочестивые улемы! Мы посылаем вам новое обращение, которое направлено ко всем жителям Египта вообще и к жителям Каира в частности. Я не сомневаюсь, что вы постараетесь довести до сведения жителей его содержание полностью. Не забывайте, что в этих указаниях заинтересованы вы сами, так как вы являетесь в Египте представителями Французской республики. Пусть не исчезнут из вашей памяти воспоминания о том, что случилось с Каиром в последний раз, когда на него обрушилось возмездие. Это заставит вас понять, что вы должны для своего собственного покоя и безопасности удерживать жителей, так как если среди них возникнет малейшее волнение, то вся тяжесть его последствий обрушится, несомненно, на ваши головы.

Кроме того, в настоящее время мы получили из Франции сообщение об окончательном подписании мира с императором Австрии и о том, что русский царь только что объявил войну Турции 492. Салам!”

На следующий день в доме шейха 'Абдаллаха аш-Шаркави собрались шейхи, ага, вали и мухтасиб. Сюда пригласили также шейхов улиц и кварталов. Их предупредили об ответственности, приказав следить за своими подчиненными и не упускать из виду простой народ, предостерегать его и указывать ему на последствия, которые могут быть в результате действий нарушителей порядка и невежественных людей. Их предупредили также, что они лично отвечают за действия своих подчиненных, подобно тому как их начальники отвечают за их собственные действия. Ведь разумный человек занимается лишь тем, что касается только его. Однако к этому времени жители от голода превратились в ходячие тени. На этом заседание закончилось.

Диван, возглавлявший сбор миллионного налога, усердно и старательно занимался своим делом. Для взыскивания трети [382] налога и оставшейся части контрибуции были разосланы специально назначенные лица — стражники и французы. Усилились строгости в отношении карантина, что еще больше увеличило беспокойство жителей, и без того напуганных вспыхнувшей эпидемией чумы. Среди жителей ходили слухи, будто всякого заразившегося чумой, как только заболевание обнаружится, французы забирают в карантин, и его близкие, если только он не выздоровеет и не возвратится домой, больше ничего о нем не узнают. Если же заболевший умрет, то его семья, никогда больше не увидит его и ничего о нем не узнает, так как специальные люди из карантина заберут его тело, похоронят в одежде в яме и засыплют землей. Что же касается, его дома, то в течение четырех дней никому не разрешают ни входить в него, ни выходить из него, принадлежащую больному одежду сжигают, а перед дверью ставят стражу. Всякого, проходящего мимо дома больного и прикоснувшегося к двери или перешедшего установленную границу, хватают, отводят в его дом и устанавливают для него карантин. Если кто-либо умрет в своем доме и выяснится, что он умер от чумы, его одежду и постель собирают и сжигают. Покойника обмывает специальный человек, переносят его специальные носильщики, и только они одни. Похороны происходят без похоронной процессии. Перед покойником идут люди, не позволяющие прохожим подходить к нему близко. /150/ Всякого приблизившегося немедленно отправляют в карантин, а после погребения покойника в карантин отправляют всех, кто обмывал его, нес и закапывал, и эти люди выходят из карантина только для похорон другого покойника, и то лишь при условии, что они ни к чему не будут прикасаться. Все это пугало жителей, которые в ужасе покидали Каир и бежали в деревни. Они так поступали еще и потому, что опасались мятежа, который мог бы вспыхнуть после получения известий о прибытии кораблей в Абукир. Французы в свою очередь принимали меры предосторожности, делали необходимые приготовления и перевозили свое имущество в крепость.

19 шаввала (5.III.1801) большой отряд французских [383] солдат с грузом и снаряжением выступил на Восток. В городе распространился слух о прибытии в ал-'Ариш турецкой армии во главе с великим везиром Йусуф-пашой.

В тот же день шейх ас-Садат был заключен в крепость. При этом его не подвергали никаким оскорблениям.

Во вторник, 24 шаввала (10.III.1801), были арестованы и заключены в крепость также Хасан Ага мухтасиб и его слуга. Последний был посажен в большую башню. Шейх ас-Садат пытался узнать у тюремщика, в чем состоит его вина и какое он совершил преступление, послужившее причиной его ареста. Тюремщик ответил, что его арест является лишь мерой предосторожности. Французы опасаются восстания и всеобщего возмущения жителей города, а шейх ас-Садат известен как человек, ненавидящий французов из-за тех бед, которые они ему причинили. Что касается мухтасиба, то шейх ал-Бакри и сейид Ахмад аз-Зарв ходили к коменданту и верховному главнокомандующему и беседовали о нем. Верховный главнокомандующий ответил им, что это не их дело. Он сказал шейху Ахмаду: “Ты — купец, а Хасан Ага — эмир. Он не принадлежит к твоему сословию, и нечего тебе ходатайствовать за него”. Тот ответил: “Он нам нужен, так как он нам помогает собирать миллионный налог, и нам неизвестна вина, послужившая причиной его ареста, так как он усердно служил французам”. Ахмаду ответили через переводчика: “Его вину знают Аллах и верховный главнокомандующий. Он сам также знает ее”.

После ареста мухтасиба никто не был назначен на его место. Катхода мухтасиба вместе с агой объезжал рынки, и передними несли весы.

В тот же день на рынках было объявлено о восстановлении спокойствия в городе. Жителей призывали не испытывать беспокойства в связи с карантином. Было объявлено, что впредь будет сжигаться только та одежда покойников, которая была у них на теле. Мы уже говорили о тех слухах, которые ходили раньше среди жителей. Говорили также, что французы собираются сжигать дома тех, кто умер от чумы, и организовывать карантин для всего города. Все эти слухи вызывали среди [384] жителей огромное беспокойство и волнение. Это объявление было сделано для того, чтобы успокоить жителей.

В четверг, 26 шаввала (12.III.1801), верховный главнокомандующий французов потребовал к себе руководителей дивана и купцов. Когда они собрались в его доме, им было сообщено, что верховный главнокомандующий отправляется в Нижний Египет и оставляет своим заместителем в Каире коменданта Бейара с отрядом солдат, а также чиновников и инженеров. Он заявил приглашенным, что поручает им наблюдать за порядком в городе. Верховный главнокомандующий имел намерение задержать шейхов и купцов в качестве заложников, но посоветовался с ними по этому поводу и решил отложить это дело. Сразу же после встречи верховный главнокомандующий отправился в путь. Более он в Каир не возвращался.

Несколько шейхов отправились в диван и встретились там с комиссаром Фурье. Последний сообщил им, что в районе Абукира высадился отряд англичан 493, что их сопровождает группа мальтийцев и неаполитанцев, что они заняли участок топкой местности, окруженный с двух сторон водой, и что их со всех сторон окружили французы.

27 шаввала (13.III.1801) возвратился отправленный ранее на восток отряд солдат с грузом и обозом. С ними приехал губернатор провинции аш-Шаркийа Ренье. В тот же день они выступили по суше и по реке и присоединились к верховному главнокомандующему. Было объявлено, что они дошли до ас-Салихийи и отправили верхом на верблюдах в ал-'Ариш разведчиков, но последние никого там не обнаружили, возвратились обратно и сообщили, что в провинцию аш-Шаркийа никто не прибыл.

Дело в том, что генерал Ренье, губернатор провинций ал-Калйубийа и аш-Шаркийа, получил сведения от некоторых бедуинов племени ал-Мувайлих, что те видели английские корабли в Красном море. Ренье послал донесение об этом верховному главнокомандующему Мену и посоветовал ему двинуться с частью армии в район Александрии и укрепиться там, чтобы защитить город, если туда прибудут англичане. При [385] этом Ренье брал на себя обязательство /151/ отбросить противника,

если он вторгнется с Востока.

Верховный главнокомандующий ответил ему, что англичане не высадятся в районе Александрии, что они вторгнутся из Сирии, и приказал ему выступить в ас-Салихийу и там укрепиться.

Ренье не стал торопиться с выполнением приказания верховного главнокомандующего. Он направил ему вторично послание с таким же содержанием и настойчиво советовал ему приступить к укреплению Александрии. Завязавшаяся между ними по этому поводу переписка продолжалась несколько дней. В это время французы получили сообщение, что английские корабли приблизились к Александрии и несколько раз прошли в районе гавани. Однако верховный главнокомандующий Мену продолжал в письмах к Ренье настаивать, что англичане, стремясь ввести французов в заблуждение, лишь делают вид, будто они собираются высадиться в Александрии, и что на самом деле они скоро уплывут и возвратятся, чтобы высадиться в районе ат-Тина 494, и требовал, чтобы Ренье без промедления двигался в ас-Салихийу.

Генералу Ренье не оставалось ничего другого, как повиноваться и выступить в ас-Салихийу. Он написал Мену письмо, в котором доказывал, что англичане собираются высадиться только в Александрии, что они этого не сделали до сих пор лишь из-за неблагоприятного ветра и что не следует придавать значения тому, что они уплыли, что сам он выступил в ас-Салихийу, только повинуясь приказу, и советует ему также незамедлительно двинуться в Александрию.

Однако Мену не послушался его совета и не торопился двигаться в Александрию. Ренье выступил в ал-Бирка 495, а затем перебрался в аз-Завамил 496 и Бильбейс. При этом он не спешил. Верховный главнокомандующий посылал ему один за другим приказы идти в ас-Салихийу, но он не торопился. В последний раз Мену прислал письмо, в котором писал: “Мы получили известие о том, что приближается Йусуф-паша” — и настаивал на том, чтобы Ренье двигался в ас-Салихийу. Тогда [386] Ренье собрал своих генералов и изложил им положение дел. Приказ Мену он назвал глупостью и объявил сообщение его безосновательным. “Я знаю, — говорил он, — что мы не успеем достичь ас-Салихийи, как прибудет сообщение противоположного характера и мы получим приказ возвратиться и отправиться в Александрию. Все это приведет лишь к утомлению и различным трудностям”.

После этого Ренье медленно двинулся со своим отрядом и через три дня достиг ал-Курайна. Здесь Ренье получил письмо верховного главнокомандующего Мену с сообщением о прибытии англичан в Абукир, об их высадке и о сражении, которое произошло между ними и французским гарнизоном Александрии во главе с губернатором города. Мену приказывал Ренье спешно возвращаться и идти к Александрии. Тогда Ренье сказал: “Вот то, что я предвидел и о чем я думал”. После этого он выступил со своим отрядом обратно и возвратился в Инбаба. Впереди его двигался в Александрию верховный главнокомандующий Мену. Ренье двинулся вслед за ним.

Месяц зу-л-ка'да 1215 года (16.III—14.IV.1801).

3 зу-л-ка'да (18.III.1801) комиссар Фурье приказал членам дивана написать верховному главнокомандующему письмо с пожеланием благополучия. Члены дивана выполнили его приказ.

6 ду-л-ка'да (21.III.1801) скончался от чумы Мухаммад — начальник полицейских отрядов. Он заболел в субботу и умер в воскресенье ночью. Его тело положили на погребальные носилки и вынесли его одни только носильщики, причем впереди шли люди, которые всех отгоняли. Не было ни похоронного шествия, ни торжественных церемоний. В доме Мухаммада был установлен карантин, а находившиеся в нем люди были заперты. Вместо него никто не был назначен на занимаемый им ранее пост, но 'Абд ал-'Ал стал выполнять его обязанности. 'Абд ал-'Ал был назначен исполнять обязанности начальника полицейских отрядов и мухтасиба по просьбе Насраллаха-христианина, переводчика коменданта. Это был необычный и поучительный случай. 'Абд ал-'Ал принадлежал к самым низшим слоям общества. Он служил у одного из христиан-сирийцев [387] в Хан ал-Хамзави 497 и, воспользовавшись знакомством с христианами-переводчиками, просил за Мустафу — бывшего агу, благодаря чему последний стал продвигаться по службе и был назначен на эту должность. Мустафа сделал 'Абд ал-'Ала своим помощником и советчиком. Когда власть перешла в руки Мухаммада Ага, 'Абд ал-'Ал сблизился с ним, так же как раньше сблизился с Мустафой Ага, но его права при Мухаммеде Ага были меньшими, чем те, которыми он обладал при убитом. Когда умер Мухаммад Ага, его пост занял 'Абд ал-'Ал, так как французы были поглощены более важными делами — начавшейся войной, борьбой с эпидемией чумы и так далее.

Во вторник, 9 зу-л-ка'да (24.III.1801), среди жителей распространился слух о прибытии турецких войск в район Газы, а передовых отрядов их армии — в ал-'Ариш./152/ Эту новость привезли французам солдаты верблюжьей кавалерии.

С наступлением времени вечерней молитвы были созваны шейхи — члены дивана. К собравшимся вышел комиссар Фурье в сопровождении другого француза, принадлежавшего к свите коменданта. Чтобы рассеять всякие опасения шейхов, Фурье долго и любезно говорил, употребляя напыщенные выражения. Он заявил, например, что он любит мусульман, особенно улемов и ученых, чувствует к ним склонность и желает им только добра, радуется их радостям и огорчается их печалями. Далее он заявил, что политические соображения заставляют иногда поступать вопреки своим желаниям и что накануне отъезда верховный главнокомандующий оставил французским властям предписание и приказал его в соответствующее время выполнить. Верховный главнокомандующий собирался еще в момент отъезда задержать шейхов и знатных жителей в качестве заложников от мусульман. Но, убедившись в том, что в Абукире высадились не мусульмане, а англичане и неаполитанцы, [следовательно,] враги не только французов, но и мусульман, и что можно не опасаться склонности жителей к ним и каких-либо выступлений жителей на их стороне, ибо они принадлежат к другой религии, он отказался от этой идеи. “Но в настоящее [388] время, — заявил он, — до нас дошли сведения, что везир Йусуф-паша движется в Египет с турецкой армией. Поэтому в соответствии с законами войны, принятыми не только у нас, но и у вас, мы должны задержать в качестве заложников некоторых знатных лиц. Пусть это не огорчает ни вас, ни их. Этим лицам, где бы они ни находились, будет оказано должное уважение, за их положением будет постоянно наблюдать комиссар”. После того как он кончил говорить, заседание закрылось, причем в качестве заложников были задержаны четверо шейхов: аш-Шаркави, ал-Махди, ас-Сави и ал-Файйуми. В четыре часа ночи заложников с почетом отправили в крепость и поместили в мечети ас-Сарийа 498 вместе с шейхом ас-Садатом. Остальным четырем членам дивана: шейхам ал-Бакри, ал-Амиру, ас-Сирси и автору этих строк было приказано наблюдать за спокойствием в городе, действовать совместно с комендантом и поддерживать с ним связь.

За шейхов, которые были задержаны, никто не опасался. Им не причинили никакого вреда, к ним проявляли уважение и оказывали почет. К каждому из шейхов был приставлен слуга, который без ограничений приходил к нему и уходил от него, выполняя его поручения, и приносил ему из дома все, в чем тот нуждался. Если же кого-либо из шейхов хотел навестить его друг или знакомый, то он должен был получить специальную бумагу с разрешением от коменданта, после чего он приходил с этой бумагой, и его пропускали.

В крепость были посажены также в качестве заложников Ибрахим-эфенди, чиновник городской таможни, Ахмад ибн Махмуд Мухаррам, Хусайн Кара Ибрахим, Йусуф — баш чауш 499 корпуса тюфекджийе, 'Али Катхода Йахйа — ага корпуса черкесов, Мустафа Ага Абтал, 'Али Катхода ан-Надждали, Мухаммад-эфенди Салим, Мустафа-эфенди из корпуса джамалийе 500, Ридван Кашиф аш-Ша'рави и другие лица. Шейхам, которые не были взяты в качестве заложников, было приказано строго придерживаться определенных границ, наблюдать за порядком в городе, следить за простым народом, а также посещать коменданта Бейара и доносить ему обо всем [389] том, что может быть источником зла и вылиться в восстание.

В этот период перестали проявлять заботу о деятельности дивана, образованного для сбора миллионного налога, а также заниматься взыскиванием недоимок подушного налога. Бог облегчил положение жителей. Были допущены также послабления в отношении санитарных мер: не так строго соблюдался карантин, было разрешено хоронить умерших без освидетельствования. Жителям верили на слово, когда они сообщали о болезни умершего. Все это объяснялось занятостью французов. День и ночь они передвигались, строили укрепления, перевозили в большую мечеть на верблюдах и ослах имущество, ящики, домашнюю обстановку и снаряжение. Между тем среди них также вспыхнула эпидемия чумы, ежедневно уносившая множество жизней.

11 зу-л-ка'да (26.III.1801) шейх Сулайман ал-Файйуми был Выпущен на свободу из крепости для того, чтобы он был вместе с теми шейхами, которые не были взяты в качестве заложников. Комиссар приказал шейхам строго придерживаться установленного порядка и, как это бывало в прошлом, не забывать собираться на заседания дивана. Шейхи приходили, сидели положенное время и беседовали друг с другом. К ним почти не обращались и не давали им дела на рассмотрение. После этого они расходились по домам. Было приказано шейху Ахмаду ал-'Ариши, кади, также приходить и сидеть; хотя раньше он этого не делал. /153/ Все это делалось только для соблюдения порядка.

13 зу-л-ка'да (28.III.1801) комиссар Фурье переехал в крепость, перевез туда свое имущество и более оттуда не выходил. Он прислал шейху Сулайману ал-Файйуми записку, в которой приказал последнему перевезти мебель из дивана в свой дом. Ал-Файйуми выполнил приказ, и в помещении дивана не осталось ничего, кроме циновок. Комиссар приказал также, чтобы члены дивана собирались, как они это делали раньше. Члены дивана приносили свои коврики, сидели на них в часы заседаний, а затем расходились. [390]

14 зу-л-ка'да (29.III.1801) Хасан Ага мухтасиб был переведен из башни к шейхам в мечеть ас-Сарийа. Комиссар Фурье поселился в мечети вместе с ними, якобы для того чтобы развлекать их своим присутствием, а в действительности из-за недостатка жилого помещения в крепости. В крепости скопилось много французов, и туда же было завезено множестве различного имущества, снаряжения, зерна и топлива. Вместе с тем французы разрушили находившиеся в крепости здания, замуровали все выходящие на площадь ворота, таким образом превратив ее в часть крепости, а для входа пользовались “Воротами семи ступеней” 501.

19 зу-л-ка'да (3.IV.1801) было получено из Александрии письмо от верховного главнокомандующего, датированное 13 зу-л-ка'да. Оно явилось ответом на отправленное ему ранее письмо, о котором говорилось выше. Вот его текст после обычного начала:

“От 'Абдаллаха Жака Мену, верховного главнокомандующего французской армией на Востоке, представляющего в настоящее время в Египте французское правительство, ко всем шейхам и почтенным улемам, членам высокого дивана в Каире, — да сохранит им Аллах их высокие качества!

Мы получили ваше столь дорогое для нас письмо, с огромной радостью ознакомились с его содержанием и убедились в ваших дружеских чувствах по отношению к нам и к армии Французской республики, — да сохранит Аллах вас и всех жителей Египта за ваши усердие и честность.

Вы знаете, что все во власти бога и только от него исходит победа. Только на него я полагаюсь. Мой успех всецело зависит от него и от его благородного посланника, — пусть дарует ему Аллах вечное благоденствие. Я желаю победы лишь для того, чтобы быть в состоянии обеспечить счастливую жизнь жителям Египта и его провинций и успех в делах их. Пусть всевышний будет постоянно с вами и пусть он дарует вам спасение”.

В тот же день один француз сообщил, что между английской и французской армиями разыгралось сражение, в котором [391] французам было нанесено поражение и в результате которого с обеих сторон имеется большое число убитых, что англичане вступили в Александрию, что существуют разногласия между самими французами, ибо верховный главнокомандующий во всем винит генералов Ренье и Дама 502, которые в свою очередь относятся к нему с презрением, и что, по мнению верховного главнокомандующего, непослушание этих генералов явилось причиной его поражения. Он их арестовал и сместил с должности. А произошло вот что. Ренье и Дама двигались с передовыми частями французской армии. Наблюдавший за противником Ренье послал разведку к позициям англичан и выяснил, что ни сильно укреплены. Французы по своему обыкновению собрались на совет и начали обсуждать план сражения. Верховный главнокомандующий Мену высказал свое мнение, но Ренье с ним не согласился. Он заявил: “Если мы это сделаем, мы потерпим поражение. Мое же мнение такое-то и такое-то”. С Ренье согласились Дама и большинство разумных французских военачальников. Это не понравилось Мену, и он сказал: “Я верховный главнокомандующий, и я уже высказал свое мнение”. Генералы не стали ему возражать и сделали так, как он приказал, и французская армия потерпела поражение, потеряв в эту же ночь убитыми пятнадцать тысяч человек. Ренье и Дама отошли в сторону и не ввели в бой своих солдат. Мену разгневался, обвинил их в измене, в тайном заговоре против него и в неуважении к его мнению. Еще больше убедило его в этом то обстоятельство, что, отправившись в Александрию, они захватили с собой все имевшееся у них в Каире имущество, так как они предвидели неразумные действия их начальника и результаты сражения. Это еще больше восстановило против них главнокомандующего, он сместил их с должности в армии и арестовал. Затем их выпустили, посадили с несколькими приближенными на корабль и отправили во Францию. А еще до всего этого Мену послал Бонапарту донесение о прибытии англичан и просил подкрепления. Бонапарт послал ему подкрепление, но отправленные солдаты встретились с возвращавшимися во Францию генералами /154/ и, [392] узнав от них о положении дел, возвратились с полдороги. Все эти сведения были получены из нескольких писем. В этих письмах также сообщалось, что англичане разрушили дамбы, отделявшие Александрию от моря, в результате чего вода затопила ведущие к городу дороги и осталась только одна сухопутная дорога в город со стороны ал-'Аджами, а также, что англичане построили укрепленные позиции, преградившие путь французской армии со стороны западных ворот.

В тот же день было получено сообщение о том, что Хусайн-паша капудан 503 приплыл со своими солдатами к Абукиру и высадил их на берег. Многие признаки подтверждали правильность этих сообщений. Об этом свидетельствовало поведение самих французов, несмотря на их сдержанность, скрытность и стремление уклониться от разговоров.

Год тысяча двести пятнадцатый

(25.V.1800—13.V.1801)

В тот же день были заперты и замурованы ворота Баб ал-Баркийа, известные под названием Баб ал-Гариб. Это создало для жителей неудобство, так как мешало им выносить на кладбище умерших. Тех, кого должны были похоронить на кладбище ал-Муджавирин, выносили на погребальных носилках через Баб ан-Наср и долго несли вдоль стены до того места, где их должны были похоронить. Это создало для жителей серьезные затруднения, особенно в связи с большим количеством умерших. В воскресенье, 21 зу-л-ка'да, несколько шейхов имели по этому поводу беседу с комендантом. Последний дал приказ капитану [коменданту] квартала проделать небольшое отверстие в стене в районе Кафр ат-Тамма'ин 504, чтобы в него могли пройти только носильщики с погребальными носилками и пешие люди.

22 зу-л-ка'да (6.IV.1801) группа высокопоставленных французов отправилась в Нижний Египет. В их числе были Эстев — главный казначей и начальник таможен, Фурье — комиссар дивана, Шенанило — управляющий государственной собственностью республики, Бернар — начальник монетного двора, Рид — казначей монетного двора, Лапорт — директор школы ал-Мактаб и хранитель французских архивов и деловых книг. С ними отправились некоторые важные лица из [393] числа коптов, среди которых был Джурджис ал-Джаухари. Среди жителей распространился слух, что их отъезд связан с заключением мира. Но это было не так.

23 зу-л-ка'да (7.IV.1801) в диван был назначен новый комиссар по имени Жерар.

В пятницу, 26 зу-л-ка'да (10.IV.1801), новый комиссар пришел в диван в сопровождении секретаря-историографа, нашего друга достойного и выдающегося человека сейида Исма'ила, известного под именем ал-Хашшаб, и Касима-эфенди Амин ад-Дина — секретаря дивана. Заняв свое место, он сообщил, что прибыло письмо от французского главнокомандующего Жака Мену на французском языке, датированное 20 зу-л-ка'да. В этом письме последний сообщал, что он находится в Александрии, а также писал о других незначительных вещах. В тот же день трое бедуинов в сопровождении французских солдат прибыли в Каир и отправились к дому коменданта. Они были допрошены, но во время допроса выяснилось, что они говорят неправду, и комендант приказал посадить их в тюрьму. В тот же день с востока прибыл отряд французских солдат с большим количеством пушек и другого военного имущества. Во время прохождения отряда по улицам города жителям было запрещено курить из опасения, что искра может упасть на порох. Причина прибытия отряда была неизвестна. Позднее выяснилось, что эти солдаты стояли гарнизоном в ас-Салихийе. Спустя несколько дней постепенно стали прибывать солдаты из гарнизонов ал-Курайна, Бильбейса и других восточных районов Египта.

Месяц зу-л-хиджжа 1215 года (15.IV—12.V.1801). В первый день этого месяца состоялось заседание дивана. Комиссар сообщил собравшимся, что французский главнокомандующий прислал накануне сообщение о смерти некоторых английских военачальников и о том, что большая часть английских солдат больна дизентерией и глазными болезнями, что можно ожидать в скором времени заключения мира и воззращения англичан на родину и что, наконец, последние страдают от недостатка воды и отправили за водой несколько кораблей, [394] испытывая из-за этого известные затруднения. В конце письма главнокомандующий интересовался положением дел в городе, спрашивал, спокойно ли ведут себя жители и как обстоит дело с зерном и продуктами питания. Верховному главнокомандующему ответили, что в городе все тихо, жители спокойны, а зерно имеется в достаточном количестве. В заключение комиссар сказал: “Вы должны сделать все необходимое, /155/ чтобы обеспечить спокойствие жителей”.

В тот же день распространился слух, что англичане и турки разбили находившихся в Розетте французов, изгнали оттуда их войско и заняли город Розетту и его форты.

В тот же день было арестовано и выслано из города более шестидесяти магрибинцев — жителей кварталов ал-Фаххамин, Тулун и ал-Гурийа. Это было делом рук аги 'Абд ал-'Ала. В тот же день комендант Бейар распорядился, чтобы ежедневно для успокоения жителей один из шейхов сопровождал 'Абд ал-'Ала во время объезда улиц города. С этого дня последнего сопровождали попеременно шейх Мухаммад ал-Амир и шейх Сулайман ал-Файйуми.

6 зу-л-хиджжа (20.IV.1801) в диване было зачитано письмо, которое, как утверждали, прибыло от верховного главнокомандующего Мену из Александрии. Вот его текст после басмалы, эпитетов Аллаха и обычного предисловия:

“Ко всем шейхам и почтенным улемам, членам высокого дивана в Каире, — да сохранит Аллах их высокие качества. Победа зависит только от бога и от заступничества его досточтимого посланника, да будет ему вечный мир.

В настоящее время французская и английская армии сосредоточили свои силы друг перед другом. Наши укрепления, траншеи и окопы неприступны.

Для того чтобы вас успокоить, мы должны сообщить вам также, что царь хранимой богом России через своего посланца довел до сведения его величества султана Салима, что если тот не отправит своим солдатам приказ прекратить борьбу, одуматься и полностью покинуть Египет, то он, император всей России, непременно объявит ему войну и двинет против [395] турецкой армии на Стамбул 100.000 солдат. В результате этого султан Салим разослал своим солдатам приказы полностью покинуть Египет, но у англичан оказалось достаточно золота, чтобы подкупить часть турецких солдат и заставить их не повиноваться приказам их султана.

Сообщите все это жителям Каира, следите за порядком, как вы это делали всегда, положитесь на Французскую республику и проявляйте заботу о защите и охране ее интересов. Пусть Аллах всевышний сохранит ваши высокие нравственные качества и вдохновит вас на добрые поступки. Салам!

Написано 25 жерминаля IX года, что соответствует 3 зу-л-хиджжа 1215 года.

Перевел с французского слово в слово и буква в букву переводчик Лумака”.

После этого переводчик сказал, что французы, которые привезли это письмо, передали, что верховный главнокомандующий приносит шейхам глубочайшую благодарность за аккуратное выполнение ими своих обязанностей и выражает пожелание, чтобы они так же вели себя и впредь. Шейхи ответили, что они слушают и повинуются.

После этого один из присутствующих на заседании дивана шейхов сообщил, что один человек, проживающий в провинции ал-Мануфийа, по имени Муса Халид, которого французы облагодетельствовали и сделали начальником, после их ухода из ал-Мануфийи начал грубо нарушать порядок в деревнях и грабить жителей провинции, так что они даже не могли выйти за пределы своих селений, чтобы раздобыть необходимые для пропитания средства, что он схватил кади, шейха 'Абдина, и отобрал у него около 3000 реалов. Он отобрал много денег также у богатых жителей Мануфа и других населенных пунктов. Комиссар сказал: “Порядок будет восстановлен, а нарушители порядка наказаны”. После этого он приказал написать от имени шейхов дивана письма купцам, мелким торговцам и шейхам городов с приказом отправить в Каир зерно и продукты питания. Такие письма были отосланы в Махаллат ал-Кубра, Мануф, Мансуру, Фашн и Бани-Сувайф 505. [396]

В тот же день шейхи дивана написали ответ на вышеупомянутое письмо французского главнокомандующего.

В тот же день комендант Бейар сообщил некоторым высокопоставленным лицам, что если жители города будут повиноваться и сохранять спокойствие, то после победы и возвращения верховного главнокомандующего миллионный налог и другие налоги будут уменьшены наполовину.

10 зу-л-хиджжа (24.IV.1801) комендант Бейар приказал выпустить на свободу сына купца Мухаррама после того, как мать последнего внесла выкуп в размере 2000 французских реалов.

В тот же день 'Абд ал-'Ал выехал в район |156 | Абу За'бал. Он возвратился с тремя крестьянами, одному из которых он приказал отрубить голову.

13 зу-л-хиджжа (27.IV.1801) 'Абд ал-'Ал арестовал некоторых жителей кварталов ал-Гурийа, ас-Сага, Марджуш 506 и других и заставил их заплатить контрибуцию. На вопрос о причине этого он ответил: “Я делаю это не по собственной прихоти, а по приказу французов”.

В тот же день около холмов ал-Баркийа была выкопана траншея. Жители, выносившие покойника, должны были теперь подыматься с телом на холм и спускаться, чтобы пересечь эту траншею, по деревянному перекидному мостику. Это создало для жителей большие трудности. Случилось раз, что покойник упал из рук носильщиков и скатился к подножию холма.

В тот же день пришло сообщение о смерти в Верхнем Египте Мурад-бея. Он умер 4 зу-л-хиджжа от чумы и был погребен в Сухадже 507 рядом с могилой шейха ал-'Арифа. В связи со смертью Мурад-бея его жене госпоже Нафисе были выражены соболезнования. Последняя распорядилась, чтобы мужу был сооружен мавзолей рядом с могилами 'Али-бея и Исма'ил-бея на кладбище около купола имама аш-Шафи'и 508, — да будет доволен им Аллах. Ходили слухи, будто собирались перенести его тело в этот мавзолей, но затем от этого решили отказаться. После того как французы заключили с Мурад-беем мир и передали ему управление в Верхнем Египте, они назначили его [397] упомянутой жене ежемесячное пособие в размере 100.000 пара. Она получала это пособие до тех пор, пока французы не отправили письма приближенным Мурад-бея с соболезнованием по поводу кончины их предводителя и не назначили Осман-бея ал-Джухдара, известного под именем ат-Танбурджи, эмиром и главой хушдашей Мурад-бея вместо покойного, с тем чтобы приближенные Мурад-бея продолжали быть правителями в своих владениях и подчинялись французам.

В тот же день прибыли ответы на разосланные по городам письма с просьбой о присылке зерна и пищевых продуктов. Мелкие торговцы и купцы писали, что они готовы слушаться и повиноваться, однако им мешают и преграждают путь разбойники и совершающие нападения бедуины. Они писали, что ворота городов заперты и нет возможности выйти за их пределы и что если на дорогах будет установлен порядок, то они привезут то, что от них требуют, и так далее. Что касается посланца, отправленного в Мансуру, то он не смог добраться до этого города и вернулся с полдороги, так как армия противника уже захватила город.

В этом месяце эпидемия чумы еще более усилилась. Мустафа Ага Абтал заболел чумой в крепости. Когда у него появились признаки этой болезни, его вынесли из крепости, поместили в карантин около Баб ал-'Азаб и бросили его там. Члены дивана упомянули о нем, после чего его перевели в его собственный дом, где он и умер. Такая же судьба постигла купца Хусайна Кара Ибрахима и 'Али Катходу ан-Надждали. Все это произошло в начале месяца.

Ежедневно от чумы в крепости умирало тридцать-сорок французов. Их выносили из расположенного в крепости карантина на деревянных похожих на двери носилках, по три-четыре покойника зараз, причем перед переносившими их носильщиками шли два француза, которые не позволяли жителям приближаться и отгоняли их подальше. Они выносили покойников через Баб ал-Карафа и бросали их в глубокую, заранее подготовленную могильщиками яму и засыпали их землей так, чтобы она их покрывала, затем они бросали туда других и вновь [398] покрывали их землей. Так они делали до тех пор, пока яма не наполнялась, причем между телами умерших и поверхностью земли они оставляли около локтя, а оставшееся пространство засыпали землей и заваливали камнями. После этого они рыли другую яму и поступали таким же образом. В каждой яме они хоронили от двенадцати до шестнадцати и более покойников одного над другим, засыпая между ними слой земли. Умерших бросали в ямы в одежде и обуви и с постельными принадлежностями. Место, в котором они закапывали покойников, находилось на холме, расположенном за пределами мавзолея ал-Кадирийа между двумя дорогами, ведущими к мавзолею имама аш-Шафи'и, — да будет доволен ими Аллах.

В это время шейхи дивана осудили 'Абд ал-'Ала за то, что он конфисковывал имущество жителей и занимался вымогательством, хотя людям обещали их больше не трогать и обрадовали известием о снижении миллионного налога наполовину. Шейхам ответили, что этот налог носит характер займа в связи с тем, что перестал поступать налог мири, а армия нуждается в средствах на расходы. Им заявили также, что если бы они смогли написать в деревни и добиться уплаты мири, то с людей не требовали бы денег. Шейхи ответили, что эта невозможно, ибо деревни находятся в руках противника, |157 | бедуины грабят на дорогах и порядок нарушен, что им хотелось бы видеть со стороны властей мягкое обхождение, снисхождение и сочувствие и что их обязанность состоит в том, чтобы давать советы и ратовать за доброе дело.

В четверг, 6 зу-л-хиджжа (20.IV.1801), в Каир возвратились казначей Эстев, Джурджис ал-Джаухари, копты и другие лица, кроме французов, уезжавших с ними. В связи с этим шейхам дивана, купцам и знатным лицам были разосланы листки с приглашением собраться на следующий день. На другое утро приглашенные собрались. Пришли казначей, комиссар, 'Абд ал-Ал, 'Али Ага, вали, некоторые купцы: сейид Ахмад аз-Зарв, хаджи 'Абдаллах ат-Тауди — шейх квартала ал-Гурийа, хаджи 'Омар ал-Малтили — купец квартала Хан ал-Халили, Махмуд Хасан и переводчик Клемент. [399]

Эстев обратился к собравшимся с речью, которую перевел переводчик. Он заявил, что верховный главнокомандующий передает им привет и свою большую благодарность. Нынешнее положение в конце концов по воле всевышнего изменится, верховный главнокомандующий возвратился в Каир, и жители Каира вздохнут с облегчением. Многие англичане уже погибли, а большинство оставшихся в живых страдает от болезни глаз и дизентерии. Некоторые из англичан, не выдержав голода и жажды, перебежали к французам и присоединились к ним. “Знайте же, — заявил он, — что французы отступили из Розетты не под давлением противника, но покинули ее умышленно. То же самое следует сказать об эвакуации Дамиетты. Мы хотим завлечь противника в глубь страны и заставить его распылить свои силы. После этого мы его целиком уничтожим.

Мы доводим до вашего сведения, что из Франции в Александрию прибыло судно с сообщением о заключении мира между Францией и всеми государствами, кроме Англии. Англичане отказались заключить мир, так как они не хотят, чтобы прекратилась война, и окончились смуты, потому что это помешало бы им захватывать имущество жителей.

Знайте, что заключенные в крепость заложники — шейхи и другие лица — вне опасности. Их арестовали и посадили в крепость с целью предотвратить мятеж, а также из опасения за их судьбу. Проведение этой меры предписывается французским законом, который нельзя нарушить, так же как вам нельзя нарушить предписание великого Корана.

До нас дошли сведения, что турецкий султан приказал своим солдатам прекратить войну против французов. Однако некоторые неразумные солдаты нарушили этот приказ, вышли из подчинения и ведут войну без его разрешения”.

Некоторые присутствующие ответили ему, что жители хотят лишь установления спокойствия и мира, что они в настоящее время предпочитают англичанам французов, так как они уже изучили французские нравы. “Мы знаем, что англичане, — говорили они, — присоединившись к туркам, преследуют только свои собственные цели. Они сражаются вместе с турками и [400] подстрекают их лишь для того, чтобы погубить их, а затем отрекутся от них, как они это уже сделали раз в прошлом”. Тогда казначей Эстев сказал: “Французы не любят лгать, ложь им несвойственна, и вы должны верить всему тому, что они говорят”. Тогда один из присутствующих сказал, что лгут курильщики хашиша, а французы не употребляют хашиша. После этого казначей сказал: “Если жители Каира начнут смуту, то они будут наказаны еще более жестоко, чем в прошлом году. Знайте, что французы не покинут египетскую землю и не уйдут из Египта никогда, так как эта страна стала их владением и вошла в состав их государства. Если даже предположить, что они потерпят поражение в Каире, то они уйдут из него в Верхний Египет, а затем вернутся в него снова. Пусть вас не смущает, что у французов мало солдат, ибо французы сильны своим единством, и, когда они соберутся, — их будет много”.

Эта полная обмана и небылиц речь продолжалась очень долго. Присутствующие шейхи отвечали в соответствии с обстоятельствами. Затем казначей сказал: “Мы хотим, чтобы вы оказали содействие и помощь французам и заплатили половину миллионного налога, а мы в свою очередь будем после этого ходатайствовать перед верховным главнокомандующим, чтобы вас освободили от второй половины налога, в соответствии с тем что вам обещал комендант Бейар. Постарайтесь уплатить этот налог, собирайте его с богатых и оставьте в покое бедных”. Присутствующие шейхи ответили в конце разговора, что обещают выполнить его приказание. Тогда Эстев сказал: “Вы должны поторопиться, так как армия нуждается в средствах”. Затем он сказал: “Вам следует написать письмо верховному главнокомандующему и сообщить ему о том, что жители города /158/ пребывают в спокойствии, и о том, что вы выполняете свои обязанности. Тогда, если пожелает Аллах, он вскоре к вам приедет”.

На этом заседание закончилось. Требуемый ответ был написан и отправлен.

В тот же день было получено сообщение о прибытии Тахир-паши ал-Арна'уди 509 с отрядом албанских солдат в Абу За'бал. [401]

В тот же день отряд французских солдат выступил из города. Французы совершили нападение на четыре деревни под тем предлогом, что жители последних поддерживают бедуинов и разбойников, разграбили эти деревни и вернулись в Каир, захватив имущество жителей и их скот.

В тот же день комендант Бейар направил начальникам янычар приказ об уплате ими налога в двенадцать тысяч реалов, который они остались должны в качестве мултазимов. Он угрожал им, что, если они запоздают с уплатой, солдаты окружат их дома, а их самих отправят в тюрьму и даже заставят их тесать камни. Те ссылались на свое стесненное положение. Их посадили в тюрьму. Сейид Ахмад аз-Зарв ходатайствовал перед комендантом, чтобы тот временно удовлетворился уплатой четырех тысяч реалов, а уплату остальной суммы отсрочил и выпустил бы задержанных из крепости, чтобы они могли собрать и принести требуемую сумму. Комендант удовлетворил эту просьбу и перевел арестованных 'Али Ага Йахйа — агу корпуса черкесов и Йусуфа — баш чауша из крепости в дом 'Абд ал-'Ала. Вместе с арестованными в этот дом был заключен также Мустафа Катхода ар-Раззаз. 'Абд ал-'Ал угрожал арестованным, подсылал к ним своих помощников, которые уговаривали их поторопиться с уплатой налога и говорили, что в противном случае ага будет их бить розгами.

Воистину, Аллах всемогущий делает то, что пожелает, и возможно, что этот самый 'Абд ал-'Ал, который теперь им угрожает, прежде не осмелился бы на то, чтобы предстать перед кем-либо из свиты их, не говоря уже о них самих.

В тот же день французы окружили дом умершего накануне Хасана Ага ал-Вакила. Причиной этого послужило то, что в его доме нашли спрятавшегося юношу-француза, который принял ислам и побрил голову. Был арестован один из хушдашей Хасана Ага и заключен в тюрьму за то, что он знал об этом и не сообщил.

В тот же день из лагеря везира к коменданту Бейару прибыли посланцы. Они имели с ним встречу и беседовали наедине. В ту же ночь Бейар отослал их обратно. Когда на заседании [402] дивана комиссару был задан вопрос по поводу этого события, он ответил, что их действительно прислали просить мира.

18 зу-л-хиджжа (2.V.1801) был выпущен на свободу Ибрахим-эфенди — чиновник городской таможни, так как его собирались использовать для сбора налога в полмиллиона.

24 зу-л-хиджжа (8.V.1801) был арестован и заключен в крепость шейх ривака магрибинцев — Абу-л-Касим ал-Магриби, за то, что он в присутствии людей заявил: “Я шейх ривака магрибинцев и повелеваю ими”, а также хвастался в других подобных же выражениях. Все это было передано 'Абд ал-'Алу и французам, они поверили его словам и решили, что он может вызвать восстание, арестовали его и посадили в тюрьму. Арестовали также Мухаммада-эфенди Йусуфа, второго помощника начальника канцелярии, и другого человека по имени 'Убайд ас-Суккари.

25 зу-л-хиджжа (9.V.1801) в диван было доставлено письмо, причем, как утверждали, его прислал верховный главнокомандующий французов. Письмо было прочитано. Вот что в нем было написано после обычного вступления:

“Ко всем шейхам и благородным улемам, являющимся в настоящее время членами высокого каирского дивана, — да сохранит Аллах всевышний их добродетели.

Я получил ваше письмо, наполнившее мое сердце радостью. Оно свидетельствует о вашем здравомыслии, верности и приверженности к конституции. Продолжайте следовать по верному пути. Вы можете рассчитывать на благожелательное отношение и благосклонность со стороны Французской республики. Французская республика, ее первый консул великий Бонапарт и особенно я довольны вами и полагаются на вас.

Вопреки моим приказаниям господин Фурье, которому я предписал быть около вас, покинул свой пост и направился в Александрию. Его поведение в нынешних условиях свидетельствует о недостатке храбрости. Мы назначили к вам вместо него гражданина Жерара, достойного занять этот пост благодаря его заслугам и выдающимся качествам и особенно благодаря его энергии и храбрости. [403]

Гражданин Жерар пользуется моим полным доверием. Доверяйте всему тому, что он говорит от моего и своего имени. По милости всевышнего и с его помощью я скоро благополучно возвращусь в Каир и увижусь с вами.

Продолжайте управлять городом и проявлять заботу о поддержании порядка /159/ среди жителей, предоставьте политику другим лицам и положитесь во всем на бога и на лучшего из его рабов — Мухаммада. К нему мы обращаемся с просьбой о помощи.

13 флореаля IX года, что соответствует 18 зу-л-хиджжа 1215 года.

Подпись: 'Абдаллах Жак Мену. Конец. С подлинным верно”.

26 зу-л-хиджжа (10.V.1801) по распоряжению комиссара Жерара были собраны члены дивана. Все это напоминает слова одного поэта: “Упорствуй перед теми, кто злорадствует, и покажи им, что ты не отступишь перед превратностями судьбы”.

В тот же день по ходатайству Хусайна Кашифа был выпущен на свободу Мухаммад Кашиф Салим аш-Ша'рави 510. Он отправился в Верхний Египет.

28 зу-л-хиджжа (12.V.1801) прибыло известие, что кавалерия везира Йусуф-паши вступила в пятницу, 24 зу-л-хиджжа, в Бильбейс.

В тот же день комиссар дивана сообщил, что верховный главнокомандующий прислал письмо госпоже Нафисе с выражением соболезнования и установил для нее ежемесячную пенсию в размере 140.000 пара.

Так закончился этот год со всеми его событиями.

В этом году непрерывно сносились и разрушались кварталы города, что изменило его внешний облик, а на жителей обрушились различного рода притеснения.

Был полностью разрушен район ал-Хусайнийи за пределами Баб ал-Футух и ал-Харуби. Были разрушены кварталы, районы и улицы, бани, мечети, молельни и богадельни.

Были уничтожены пруд ал-Джанак 511 с расположенными [404] на его берегу зданиями и красивыми дворцами, большая мечеть ал-Джанбалатийа 512, расположенная около Баб ан-Наср, с большими сводчатыми куполами из обтесанных, прямоугольной формы, вроде пирамид, каменных колонн и огромным минаретом с двумя полумесяцами.

Продолжалось также разрушение зданий, расположенных за пределами Баб ан-Наср, Баб ал-Футух и Баб ал-Каус 513 до Баб ал-Хадид, так что остались от них всех одни только бесчисленные развалины. При этом обнажилась главная стена города. Ее надстроили, а разрушенные ее части отремонтировали и очистили место около него от всего, что там было разбросано.

Около каждых ворот соорудили помещение для стражи и большие башни и ворота внутренние и внешние, а также сделали ограду из врытых в землю столбов, которые перекрещивались особым образом. У каждых ворот днем и ночью находилось несколько солдат и полицейских. Были замурованы ворота Баб ал-Фугух, Баб ал-Баркийа, Баб ал-Махрук 514. На холме ал-Баркийа было сооружено несколько фортов. В них были расположены гарнизоны, снабженные военным имуществом, снаряжением и цистернами с водой. Форты были построены также на всем протяжении от Баб ан-Наср до Баб ал-Вазир 515 и до района ас-Савва 516 на одинаковом расстоянии один от другого. Французы выровняли верхушки холмов, отремонтировали дороги к ним и соорудили вдоль них скаты для облегчения подъема и спуска под прямым и тупым углом в соответствии с инженерным расчетом.

Были разрушены дома на Ра'с ас-Савва, около ал-Хат-таба 517 и Баб ал-Вазир, под большой крепостью, в том числе расположенные там старые школы с высокими куполами. Была разрушена школа ан-Низамийа с ее превосходным минаретом, а на ее месте построена крепость. При этом французы разрыли находившиеся там могилы и разломали найденные в них саркофаги. Они рассчитывали отыскать внутри деньги, но нашли лишь останки великих людей. Тогда они вытащили эти саркофаги и выбросили их. Впоследствии жители этого района [405] собрались, устроили похоронное шествие, в котором приняло участие множество людей, перенесли эти останки и похоронили их внутри богадельни, расположенной по соседству с Баб ал-Мударрадж. После того как был сломан минарет школы, из нее соорудили крепость. Были разрушены также школа ал-Канибийа, мечеть, известная под названием “Мечети семи султанов” 518, мечеть Черкеса 519, мечеть Хунд, расположенная на берегу пруда ан-Насирийа, за пределами Баб ал-Баркийа. Такая же участь /160/ постигла постройки в районе Баб ал-Карафа с расположенными здесь школами и мечетями. Ворота были замурованы, а примыкающая к ним мечеть ан-Насири была превращена в крепость после того, как были разрушены ее минареты и купола.

Были замурованы также ворота, выходящие на площадь со стороны ар-Румайлы и 'Араб ал-Йасар 520, стены около Баб ал-Карафа были соединены с мечетью аз-Замр, а сама мечеть была превращена в крепость. Такая же участь постигла несколько фортов, соединенных акведуками, по которым доставлялась вода в большую крепость. Арка и источники были замурованы, и была образована сплошная стена, в которой была оставлена лишь одна небольшая арка со стороны ат-Тиби в Старом Каире, превращенная в ворота. К этим воротам была подведена дорога. У ворот была установлена сторожка, где разместились стражники и солдаты, собиравшие пошлины со всех, кто входил и выходил.

Дорога, ведущая из района моста ас-Садд, с плетеной оградой была разрушена, и в этом месте были построены также сплетенные из прутьев ворота с замком. Около ворот была выставлена постоянная охрана, так как здесь находятся водяные колеса, от которых вода идет по акведукам в крепость, а позади ворот выкопали ров.

В районах Александрии, Розетты, Дамиетты и городов Верхнего Египта за очень небольшой промежуток времени было построено множество крепостей, сторожевых башен и фортов.

Изменился облик площади ал-Азбакийа, расположенные [406] здесь дома были разрушены, а набережная озера была засыпана землей.

Был разрушен район моста ал-Муски 521 и кварталы, находившиеся по соседству с ним, начиная от первого лежащего против бани моста и до ворот, известных под названием ал-'Атаба аз-Зарка', где расположена мечеть ал-Азбак, а также находившиеся внутри этого района дома, торговые ряды и торговые дворы. Был снесен холм Кум аш-Шайх Салама, в результате чего образовался проход на большом протяжении от моста до площади перед мечетью ал-Азбак. Был разрушен дом ас-Сабунджи, и образовался длинный, широкий мощеный проспект до моста ад-Дикка. В середине этот проспект пересекается другим проспектом, ведущим в левую сторону к разрушенному дому ат-Тавила и к дому ал-Алфи, где жил верховный главнокомандующий. Далее этот проспект тянется по прямой линии до моста ал-Магриби, затем до Булака и выходит к берегу реки, к причалу, где выгружают солому и где находятся амбары. По обеим сторонам проспекта были посажены деревья и кусты. То же самое было сделано вдоль тротуаров площади ал-Азбакийа.

Были разрушены мечеть и другие здания и сады, расположенные около моста ад-Дикка. Там были выстроены ворота и башни и размещен сторожевой пост, охранявший днем и ночью резиденцию коменданта Бейара, занявшего дом, принадлежавший ранее Джурджису ал-Джаухари, и прилегавший к этому дому район. Французы собирались продолжить этот проспект, разрушить город до моста ал-Муски у стены Баб ал-Баркийи. Они хотели разрушить участок города от бани ал-Муски до района ал-Ашрафийи и далее в Хан ал-Халили до конюшни ат-Тарма, известной в настоящее время под названием аш-Шанвани 522, до района Кафр ат-Тамма'ин 523 и Баб ал-Баркийи и соорудить в этих местах широкую дорогу, расположить на всем ее протяжении по обеим сторонам торговые ряды и магазины, а около них установить колонны, решетки и беседки, посадить деревья и разбить парки от Баб ал-Баркийи до Булака. [407]

После того как французы снесли весь район до моста ал-Муски, они объявили, что прекращают на три месяца разрушать город и приступают к постройке набережной по обоим берегам около моста ал-Муски и к сооружению по направлению к европейскому кварталу и к кварталу ан-Набака спуска из тесаного камня, искусно выделанного и уложенного. Они отремонтировали также многие разрушенные мосты через канал и внутри Каира и за его пределами, например мост ас-Садд, мост, расположенный между кварталом ан-Насирийи и дорогой в Старый Каир, мост ал-Лимун, мост Кадидар, мост ал-Аваз и другие мосты. Но затем вспыхнула эпидемия чумы, в Египет вторглись войска противника, французы прекратили эти работы и занялись строительством укреплений. Мы еще вернемся к этому.

Был разрушен район Биркат ал-Фил и в особенности расположенные на берегу озера дома эмиров, а деревянные части разрушенных зданий /161/ были использованы для постройки крепостей, в качестве топлива и для продажи. Так же поступили со свинцовыми и железными частями этих зданий, а также с мрамором. А между тем район этого озера был одним из самых красивых мест Каира. Вспоминая Каир, Абу Са'ид ал-Андалуси 524 о нем говорил:

“Удивляет меня во внешнем облике города озеро Биркат ал-Фил, так как оно круглое, как луна, а поверхность его напоминает звезды в ночную пору. Здесь обычно прогуливается правитель. Около озера гуляют также люди, принадлежащие к различным слоям населения и занимающие различное положение. Таким образом, вид озера удивителен, и о нем я говорю:

„Посмотри на Биркат ал-Фил, которое, как глаза ресницами, обрамлено прекрасными видами.

Когда смотришь на него, то кажется, что это звезды окружили луну".

Я посмотрел на озеро утром, когда на него упали лучи солнца, и сказал: [408]

„Посмотри на Биркат ал-Фил, на поверхности которого лучи восходящего солнца начертали кровавую полосу.

И пусть твои глаза наслаждаются его прелестью и загораются от его красоты счастьем и любовью"”.

Была также разрушена и превращена в питейную лавку мечеть ар-Рувай'и. Такая же участь постигла часть мечети 'Османа Катходы ал-Каздоглу, расположенной около Расиф ал-Хашшаб, мечеть Хайрбея Хадида, находившуюся на улице ал-Хаммам, около Биркат ал-Фил, мечети ал-Банхави, ат-Тартуши, ал-'Адави, мечеть 'Абд ар-Рахмана Катходы, расположенную против Баб ал-Футух, причем от них не осталось ничего, кроме части стен. Мечеть Азбак была превращена в рынок, где продавали с торгов права на сбор налогов.

Французы изменили внешний вид ниломера. Они изменили его форму, разрушили его высокий купол и великолепный большой павильон и зал, в котором находился ниломер, и приступили к постройке нового ниломера другой формы. Новый ниломер был неплохой, но они не успели закончить его постройку, и он стоит в незаконченном виде до настоящего времени. Французы подняли колонну ниломера на один локоть, сделав это добавление из прямоугольного куска мрамора, и нанесли на него со всех четырех сторон деления для определения уровня Нила.

Французы разрушили мастабы выходящих на улицу лавок и увезли их камни под предлогом, что они хотят расширить дорогу для проезда больших телег, на которых они перевозят имущество и необходимые для строительства камни, гипс, известь и тому подобное, но истинная причина этого состояла в том, что они боялись, что жители будут из этих камней строить баррикады, как это было во время восстания. Они разрушили их до Баб Зувайлы и с другой стороны до перекрестка Марджуш, а также снесли их в районе Канатир ас-Сиба', ас-Салиба, улицы ал-Джамамиз, Баб Са'ада, Баб ал-Харк до ворот Баб аш-Ша'рийа. Если бы такое положение продолжалось еще некоторое время, они разрушили бы мастабы кварталов ал-'Аккадин, ал-Гурийа, ас-Сага, ан-Наххасин и так до [409] самых Баб ан-Наср и Баб ал-Футух. От этой меры большое неудобство испытывали владельцы лавок, которые должны были сидеть отныне внутри своих лавок, подобно мышам в щелях. Были разрушены также лестницы и лестничные площадки некоторых мечетей, молелен и домов, находившиеся за пределами стен зданий, в результате чего ведущие в них двери оказались на весу, и, чтобы войти в них, жители должны были пользоваться переносной деревянной лестницей, всякий раз подставляя и убирая ее, а это была большая работа.

С этого времени женщины забыли всякую скромность, стыд и приличие и начали позорно себя вести. Дело в том, что некоторые из прибывших в Египет французов привезли с собой своих жен. Французы вместе с женами прогуливались по улицам, причем их жены ходили с открытыми лицами, были одеты в платья, покрыты платками из разноцветного шелка, а на плечи накидывали кашемировые шали, обшитые разноцветным позументом. Эти женщины со смехом и хохотом разъезжали по улицам верхом на лошадях и ослах, погоняли их во всю прыть, заигрывая с везущими их погонщиками и с разными подонками из простого народа. К ним тянулись низкие и наиболее развратные женщины легкого поведения. /162/ Французы, склонные к общению с женщинами, проводили с ними время и тратили на них свои деньги. В первое время, общаясь с французами, женщины старались скрывать эти отношения, соблюдая некоторую скромность, и боялись позора. Но когда в результате последнего восстания в Каире французы ворвались в Булак, перебили жителей его, овладели ценностями и захватили и превратили в своих пленниц понравившихся им женщин и девочек, переодели их в платья своих жен и заставили их подражать всем обычаям последних, то большинство их во всех отношениях обнаглело и сбросило покрывало стыда. С этими женщинами-пленницами стали общаться и другие развращенные женщины.

Даже когда жители города были покорены, унижены и разграблены, а их имущество перешло в руки французов и тех, кто был на их стороне, то все-таки, благодаря тому [410] вожделению, которое они испытывают к женщинам, французы подчинялись им, удовлетворяя все их прихоти и потворствуя всем их капризам, даже в том случае, когда женщины их ругали и били своими туфлями. Увидев все это, женщины отбросили всякую скромность и стыдливость, ни на что не обращали внимания и ни с чем не считались. Они стали привлекать к себе своих сверстниц и смущать их умы, ибо души людские, особенно души незрелых людей, стремятся к удовлетворению похоти.

Многие французы сватались к дочерям знатных лиц, и последние, стремясь к власти и рассчитывая на дары, выдавали за них своих дочерей. При этом французы делали вид, что принимают ислам, и произносили слова исповедания веры, ибо у них нет веры, которая внушала бы им страх и которой они боялись бы изменить.

Женщины-мусульманки вступали в связь с местными французскими начальниками, одевались во французскую одежду и ходили с ними по их району, в то время как те разбирали дела жителей и давали обычные распоряжения и указания. Женщины ходили одни или в сопровождении подобных себе товарок и гостей. Перед ними шли стражники и слуги с палками в руках и разгоняли жителей, как будто за ними шел правитель. Женщины сами распоряжались как хотели.

Когда вода в Ниле, достигнув своего высшего уровня, входила в канал, куда устремлялись лодки, то в них оказывались эти женщины, вследствие своей распущенности воспользовавшиеся своими связями и дружбой с французами. Они пели, танцевали и пили вино днем и ночью при свете горящих свечей и фонарей. Эти женщины были одеты в великолепные одежды, хороши собой и носили украшения, усыпанные драгоценными камнями. Они брали с собой музыкальные инструменты. С ними были гребцы, которые шутили, веселились и громко перекрикивались, вели непристойные разговоры и говорили грубости, особенно если хашиш ударял им в голову и туманил их сознание. Они кричали, били в барабаны, танцевали, играли на дудках, перекликались, коверкая французские слова, и [411] подражали французам, когда те пели. Что касается черных рабынь, то, когда они узнали о любви французов к женщинам вольного поведения, они начали ходить к ним по одной и парами, перелезали к ним через стены и проникали к ним через все щели. Они указывали французам потайные места, где их хозяева прятали деньги, имущество и так далее.

Йа'куба-копта, сотрудничавшего с французами, последние сделали генералом коптских отрядов. Он собрал молодых коптов, обрил им бороды и одел их в форму, сходную с формой французских солдат. Единственное ее отличие состояло в шапке, напоминавшей шляпу, к которой был прикреплен безобразный кусок черного овечьего меха. К этому следует добавить, что коптские солдаты имели омерзительный вид, были черны и издавали отвратительный запах. Йа'куб собрал их из южных районов Верхнего Египта, создал из них свою армию и опирался на них. Он разрушил дома, лежащие позади мечети ал-Ах-мар, по соседству с христианским кварталом, в котором он жил сам, и, построив на их месте крепость, обнес ее огромной стеной и фортами, проделал в ней большие ворота, по сторонам которых соорудил массивные башни. Он построил также башни за пределами квартала пруда ал-Азбакийа и вдоль всей стены соорудил в башнях бойницы для пушек и ружей наподобие тех, которые были в отремонтированной французами каирской стене. У ворот крепости с внутренней и наружной стороны он поместил несколько солдат-стражников, которые и ночью и днем стояли на часах с ружьями в руках на французский манер.

/163/ В этом году французы вырубили деревья и пальмы во всех садах и парках Каира, Булака, Старого Каира, на острове ар-Рауда, в районе Каср ал-'Айни за пределами ал-Хусайнийи, в парках около Биркат ар-Ратли, в Ард ат-Таббала 525, даже в парках, прилегающих к каналу, и во всех провинциях Египта: аш-Шаркийе, ал-Гарбийе, ал-Мануфийе, Розетте, Дамиетте. Все это пошло на постройку крепостей и стен во всех областях, на изготовление повозок и телег, на постройку укреплений и на топливо. С той же целью они разломали лодки и баржи, чтобы использовать их деревянные части. А между тем жители в них [412] очень нуждались, так как не могли строить новые лодки из-за бедности и из-за отсутствия необходимых материалов: дерева, жидкой и густой смолы, железа и так далее. Французы дошли до того, что, заняв Египет и обосновавшись в ал-Азбакийе, они разломали все лодки и челны, которые знатные лица держали для прогулок около своих домов. Так же они поступили с лодками, находившимися на Биркат ал-Фил. Результатом всего этого явились нехватка товаров, рост цен, прекращение торговли, стесненность в средствах к существованию и увеличение цен на перевозку товаров на судах в связи с недостаточным количеством последних.

В этом году были разрушены купола и могилы, находившиеся на кладбище ал-Карафа под крепостью, так как французы опасались, что в случае восстания повстанцы могут построить из них укрепления. Все это было взорвано при помощи мины. В результате взрыва зарытого в землю пороха все здание рушилось с оглушительным грохотом. Таким же образом, при помощи взрыва пороха, со стороны, обращенной к крепости, была разрушена большая часть горы ал-Мукаттам 526, так как французы опасались, что противник овладеет этой высотой и начнет обстреливать крепость.

В этом году во время разлива Нил достиг, чрезмерно высокого, не наблюдавшегося в течение многих лет, уровня. Посевы были затоплены, города окружены водой, дороги пришли в негодность. Большинство расположенных на берегах Нила селений оказалось затопленными, а множество находящихся в этих селениях домов разрушенными. В Каире вода хлынула по дороге со стороны квартала ан-Насирийа, вышла из берегов озера Биркат ал-Фил и затопила улицу аш-Шамси и дорогу, ведущую к мосту 'Омаршах 527.

Торговые пути и дороги по-прежнему оставались перерезанными. Разнообразные товары, привозимые из Турции, Сирии, Индии, Хиджаза и стран Северной Африки, подорожали, и все цены возросли в десять раз. Ратл мыла стоил восемьдесят пара, а один миндальный орех — два пара. Уже по одному этому можно судить. Что касается местных продуктов, то их было [413] много, и большая их часть стоила недорого, например масло, пчелиный мед, зерно и особенно рис. Последний продавался в некоторые дни по 500 пара за ардабб. Христиане — торговцы медом — объезжали город с погруженными “а ослов глиняными кувшинами, наполненными медом, и продавали его на улицах по дешевым ценам.

Вспыхнувшая в Египте и в Сирии эпидемия чумы сильнее всего обрушилась на селения Верхнего Египта. В присланном из Асйута письме мой друг, выдающийся ученый шейх Хасан, известный под именем ал-'Аттар ал-Мисри, писал мне:

“Сообщаю вам, друг мой, что в Верхнем Египте вспыхнула эпидемия чумы. Подобной эпидемии мы еще не знали, и ни о чем подобном мы не слышали. С особой силой она обрушилась на Асйут. Это несчастье постигло все селения Востока и Запада, и мы были свидетелями необычных вещей в развитии и характере этой болезни. Она уничтожила большинство жителей страны, главным образом мужчин, в том числе молодых, унесла высокопоставленных лиц, имевших заслуги и достоинства. Рынки закрылись, саванов не хватает. Большинство жителей либо стали покойниками, либо провожают покойников, либо еще больны, либо выздоравливают от болезни. Дело дошло до того, что человек узнает о смерти своего друга и близкого лишь через несколько дней. Покойники остаются в своем доме из-за отсутствия похоронных принадлежностей. Нет гробов, некому обмывать покойников, нет носильщиков, и найти их можно лишь с большим трудом. Если умирает какое-либо высокопоставленное лицо, то его провожают не более десяти человек, которых специально для этого нанимают. Умирают улемы, преподаватели чтения Корана, мултазимы, высокопоставленные лица, ремесленники. Вот уже месяц, /164/ как я не брил голову из-за отсутствия цирюльника. Эпидемия вспыхнула в ша'бане и усилилась и достигла крайних размеров в зу-л-ка'да и зу-л-хиджжа. Ежедневно в Асйуте умирает свыше шестисот человек, и, выйдя из дома, можно увидеть только либо похоронное шествие, либо больных, либо людей, занятых подготовкой к похоронам, и можно услышать лишь стоны плакальщиц. В мечетях не стало [414] муэззинов и имамов, так как многие погибли, а оставшиеся в живых заняты похоронными процессиями и чтением молитв. Прекратился сбор урожая, так как нет жнецов, зерно высохло на полях, и ветер развеял его, потому что некому его убрать. Можно предположить, что уже вымерло две трети жителей. К этому следует добавить, что бедуины совершают набеги на селения, в которых не осталось ни жителей, ни властей, и сеют всюду разорение и страх”. Шейх ал-'Аттар закончил свое письмо словами: “Если бы я пожелал рассказать вам, мой друг, что произошло здесь в результате эпидемии чумы, то я должен был бы исписать много страниц, но и при этом условии не сумел бы высказать все полностью”.

Письмо датировано 28 зу-л-хиджжа этого года. В этом году умерли следующие знатные лица. Умер великий имам, одаренный разумом и талантами, природа которого орошена влагой познания и сродни образованности, выдающийся, не имеющий себе равных, единственный в свое время знаток своего дела ученый шейх Мухаммад ибн Ахмад ибн Хасан ибн 'Абд ал-Карим ал-Халиди, шафиит, известный под именем Ибн ал-Джаухари. Он был самым младшим из трех братьев, и поэтому к его имени добавляли слово ас-сагир. Шейх Мухаммад родился в 1151 году и воспитывался в добродетели и скромности в доме отца, оберегавшего его от всего дурного. Чтению Корана его обучали отец, старший брат шейх Ахмад ибн Ахмад, а также шейхи Халил ал-Магриби, Мухаммад ал-Фирмави и другие достойные ученые этого времени. Шейх Мухаммад ал-Малави 528 выдал ему свидетельство о том, что он прослушал его лекции. Он посещал также лекции шейха 'Атийат ал-Аджхури об основах мусульманского права и других науках, был его учеником и под его руководством получил звание преподавателя. Он посещал также лекции шейха 'Али ас-Са'иди и ал-Баррави. Он многому научился также у моего отца шейха Хасана ал-Джабарти 529 и посещал постоянно его лекции как с другими студентами, так и в одиночку. Отец его любил, испытывал к нему склонность и приблизил его к себе. В 1186 году он вместе со своим отцом совершил хадж и [415] провел в Мекке некоторое время. Там он встретился с шейхом сейидом 'Абдаллахом Амиргани ат-Та'ифи 530 и почерпнул у него свет и знания. Он был удивительно проницательным, смышленым и глубоким человеком и умел разрешать сложнейшие вопросы. Он читал книги и преподавал в ал-Ашрафийе 531, был скромен, воздерживался от общения с жителями и посещения домов высокопоставленных лиц и был крайне щепетилен в отношении их собственности. Люди его любили и становились, его последователями и почитателями. В этом отношении ему помогли его богатство и обеспеченность, а также знатность его отца, которого жители любили, прославляли и стремились посещать.

Шейх Мухаммад ал-Халиди женился на дочери ходжи ал-Карими и поселился в ее доме, по соседству с домом своего отца в ал-Азбакийе. Ему было отведено также специальное место в доме его отца, где он иногда проводил время, и его отец каждому, кто к нему приходил в гости, чтобы поговорить с ним, — будь то знатный человек или простой, — предлагал посетить сына, встретиться с ним и попросить у него благословения. При этом отец рассказывал гостям об особенных дарованиях сына, о чудесах, которые тот творил, о ниспосланных ему откровениях, об его прилежании и умеренности. В результате этого вера в него людей еще более возросла. Он общался с образованнейшими достойнейшими людьми своего времени, как старшими, так и его сверстниками. Он ходил к ним в гости, и они посещали его и ночевали у него. Он их угощал и оказывал им почет. Во время праздника Нила он прогуливался с ними, держал себя достойно и благопристойно, избегая всяких неблаговидных поступков.

После смерти его старшего брата шейха Ахмада, взявшегося после отца читать лекции, все единодушно сошлись на том, чтобы поручить чтение лекций в ал-Азхаре и в мечети ал-Хусайни в месяц рамадан шейху, жизнь которого мы описываем. Но шейх Мухаммад отказался от этого предложения, продолжал вести замкнутый образ жизни, усердно работал, придерживаясь своего толка, и читал лекции в ал-Ашрафийе. [416]

/165/ В 1187 г. он вторично совершил хадж и оставался в священных местах в течение года. Там он читал лекции в святой мечети, и студенты перенимали у него знания. Затем он возвратился на родину, еще больше замкнулся и проводил в уединении большую часть времени. Любовь жителей к нему еще более возросла. Он отказывался принимать их подарки, говоря, что не нуждается в них, и это еще больше привлекло к нему сердца людей, наполняя их любовью и верой в него. Эмиры стали посещать его целыми группами, стремясь добиться с ним свидания, и в этом стремлении подражали друг другу, но он, бывало, уклонялся от встречи с ними. Не было случая, чтобы он вошел в дом какого-либо эмира или отведал у кого-либо пищи, если только не считать шейхов, у которых он учился. Эмиры и знатные люди не отвергали его ходатайств и принимали его советы и замечания, которые он им делал прямо в глаза во время их визитов. Слава о нем все росла и распространялась все шире. К нему приезжали посланцы из Хиджаза, Северной Африки, Индии, Сирии и Турции, стремившиеся посетить его и испросить его благословения.

В 1191 году он снова совершил хадж. Когда началась междоусобная война между мамлюкскими эмирами в Египте, он отправился со своими близкими и семьей в Хиджаз, чтобы побывать около святых мест, и оставался там в течение года. Он читал там лекции, покупал ценные книги, а затем, после возвращения в Каир, вновь обратился к своим старым занятиям, стал вести замкнутый образ жизни, даже чрезмерно удалясь от людей. Он читал лекции и диктовал их в ал-Ашрафийе, иногда в небольшой мечети на улице Шамс ад-Даула, а иногда в собственном доме в ал-Азбакийе.

После смерти шейха Ахмада ад-Дамаихури 532 пост главного шейха ал-Азхара, с согласия эмиров и главных улемов, занял шейх 'Абд ар-Рахман ал-'Ариши 533, ханифит. Это вызвало взрыв негодования среди шейхов-шафиитов, и они отправились к шейху Мухаммаду и попросили его занять место главного шейха. Однако последний отказался от этого предложения, но обещал им свое содействие в назначении на пост главного [417] шейха того, кого они пожелают. Тогда шафииты собрались в доме шейха ал-Бакри, избрали на этот пост шейха Ахмада ал-'Ару-си и послали сообщение об этом эмирам, но последние на это не согласились. Тогда шейх Мухаммад отправился в сопровождении группы лиц к гробнице имама аш-Шафи'и и оставался там до тех пор, пока не было отменено решение улемов и эмиров. После этого должность главного шейха ал-Азхара вернулась к шафиитам, и на этот пост был назначен шейх Ахмад ал-'Аруси. О том, чем закончилась деятельность последнего, мы уже говорили выше, в рассказе о жизни ал-'Ариши. В тот момент, когда шейх Ахмад ал-'Аруси должен был принять пост главного шейха, шейха Мухаммада не было в Каире, так как он отправился посетить могилу Сиди Ахмада ал-Бадави. Тогда церемония вступления в должность была отложена до его возвращения. Шейх 'Абдаллах аш-Шаркави также был назначен по его совету.

Так он жил, уважаемый всеми, пока Египет не был занят французами и все дела не пришли в расстройство. Тогда он разделил судьбу всех остальных жителей, его имущество перешло в руки купцов, а дом и собрание книг были разграблены. На него обрушились невзгоды и болезни. Он помешался, и в воскресенье, 21 зу-л-ка'да прошедшего года умер в квартале ал-Барджаван 534. Молитва по усопшем была прочитана с большой торжественностью в мечети ал-Азхар. Покойника похоронили рядом с его отцом и братом в мечети ал-Кадирийа на улице Шамс ад-Даула.

Шейх Мухаммад был одним из достойнейших людей Египта, выдающейся личностью своего времени, человеком блестящего ума. Он был человеком от природы любезным и мягким, привыкшим к изысканности в еде и одежде. Он написал сокращенный курс мусульманского права. Затем он добавил к нему ценный материал, сократив несколько заглавие и название его просто “ан-Нахдж” (“Курс”). После этого он составил к этой книге превосходные комментарии. Он написал также [418] комментарии к сочинению своего учителя шейха сейида 'Абдаллаха Амиргани — ал-Му'джам ал-ваджиз (“Краткий словарь”). Он проявлял большой интерес к этому сочинению и зачитывал его во время лекций. Он написал также превосходные комментарии к лекциям своего отца и выпустил их отдельными частями под названием Манказат ал-'Абид (“Спасение рабов”), а также ряд других лингвистических, богословских и юридических трактатов 535.

/166/ Умер также выдающийся и именитый человек, почтеннейший и достойнейший сейид 'Абд ал-Фаттах ибн Ахмад ибн Хасан ал-Джаухари, брат Мухаммада, жизнь которого мы только что описали. Он был старше Мухаммада и моложе другого своего брата, шейха Ахмада. Он родился в 1141 году и рос под наблюдением своего отца. 'Абд ал-Фаттах посещал лекции шейха ал-Малави, а также некоторые лекции своего отца и других лиц, но он не проявил интереса к наукам, не надел одеяния факиха, а предпочел заняться торговлей. Он участвовал в торговых компаниях, совершал коммерческие сделки, вел торговые книги и переписку.

После того как старший брат шейха Ахмад умер, а младший брат шейха Мухаммад отказался взяться вместо покойного за чтение лекций, 'Абд ал-Фаттах согласился занять место Ахмада, чтобы сохранить преемственность и традицию семьи в занятии науками. Тогда он облачился в одеяние факиха — большую чалму и широкую фараджу 536 — и приступил к изучению наук. Он общался с учеными, усердно занимался и, несмотря на небольшие знания, приступил к чтению лекций о хадисах Мухаммада в мечети ал-Хусайни в месяц рамадан. Ему помогал шейх Мустафа, сын шейха Мухаммада ал-Фирмави; он подготавливал с ним накануне лекцию, которую тот должен был прочитать на следующий день, и они вместе обсуждали все вопросы. Так он трудился до тех пор, пока его положение в качестве главного шейха не окрепло и пока за ним не утвердилось звание улема. Свою преподавательскую деятельность он [419] совмещал с занятиями торговлей. Он посетил священные города Мекку и Медину, разбогател, приобрел ценные книги и имущество, завел слуг и служанок, накупил мамлюков и рабынь, обзавелся недвижимым имуществом и илтизамом. Так он жил до прихода французов. Последние конфисковали его имущество и забрали у него пятнадцать тысяч французских реалов. Это ввергло его в глубокую скорбь и вызвало у него сильные переживания. Он уехал в деревню под названием Кум ат-Туджжар и оставался в ней несколько месяцев. Затем он переехал в Шибин ал-Кум 537, деревню, где находились его родственники, и жил там до самой смерти, последовавшей в этом же году. Он умер через пять дней после кончины его брата шейха Мухаммада и был похоронен в этой деревне, — да смилостивится над ним Аллах всевышний.

Умер также выдающийся ученый, пользовавшийся уважением и авторитетом, человек, не имевший себе равного в достоинствах, имам Абу Мухаммад Ахмад ибн Салама, шафиит, известный под именем Абу Салама. Он изучал традиционные науки и слушал лекции по грамматике, логике и мусульманскому праву таких крупнейших ученых, как шейх 'Али Каитбей 538, ал-Хифни, ал-Баррави, ал-Малави и других. Он глубоко изучил источники мусульманского права и его различные направления и превосходно разбирался в них а также в неясных вопросах четырех толков ислама. Он глубоко погружался в изучение спорных вопросов фикха и читал древние, преданные в последнее время забвению книги об его источниках. Ученые обращались к нему за разъяснениями по этим вопросам, верили его словам и полагались на точность его ответов. Однако жизнь, как это бывает обычно, не проявила к нему дружелюбия, и он прозябал в нужде и носил грубую одежду. Он до такой степени опустился и носил такую обветшалую одежду, что знакомые не могли его узнать. Абу Салама был высокообразованный и воспитанный человек. Он обладал прекрасным характером, хорошо относился к друзьям и славился своим остроумием, добротой и скромностью. Он поселился на время в мечети 'Абд ар-Рахмана Катходы, находившейся напротив Баб ал-Футух, платил [420] за это восемь пара и жил за счет того, что ему давали некоторые факихи и простые люди, прибегавшие к его помощи /167/ при рассмотрении дел и составлении фетвы. Когда после прибытия французов упомянутая мечеть была разрушена и доходы с вакфов перестали поступать, Абу Саламе также никто не стал давать денег. Однако, несмотря на то что Абу Салама был семейным человеком, он ничего не просил и не выказывал своей нужды. Он умер в воскресенье, 21 джумада ал-ахира 539 этого года приблизительно в возрасте семидесяти тяти лет, — да смилостивиться над ним Аллах.

Умер также эмир Мурад-бей Мухаммад. Смерть настигла его в Сухадже 4 зу-л-хиджжа, когда он по приглашению французов направился в Каир. Он был похоронен, как мы уже говорили, около могилы шейха ал-'Арифа.

Мурад-бей был одним из мамлюков Мухаммад-бея Абу-з-Захаба. Последний ранее был мамлюком 'Али-бея, который в свою очередь был мамлюком Ибрахима Катходы ал-Каздоглу. Мухаммад-бей купил Мурад-бея в 1182 году, в тот самый день, когда был убит Салих-бей старший. Мурад-бей оставался в рабстве очень недолго, вскоре хозяин освободил его, сделав эмиром, возвысив его над его сверстниками и пожаловав ему прекрасные поместья, женил на госпоже Фатиме — вдове Салих-бея. Мурад-бей поселился в большом доме последнего на улице ал-Кабш 540. После смерти 'Али-бея он женился также на вдове последнего — госпоже Нафисе, известной своей добротой. Когда Мухаммад-бей сделался полновластным правителем Египта, Мурад-бей и Ибрахим-бей стали у него главными эмирами, причем никто, кроме них, не достиг столь высокого положения.

Когда Мухаммад-бей отправился в поход против аз-Захира 'Омара 541 в Сирию, он оставил вместо себя в качестве правителя Египта Ибрахим-бея, а Мурад-бея и остальных эмиров взял с собой.

После смерти Мухаммад-бея в 'Акке его эмиры уступили настояниям мамлюков Мурад-бея и избрали единодушно последнего своим главой. Мурад-бей решился занять этот пост и стать во главе мамлюков. Мамлюки все вместе возвратились в Каир [421] и привезли с собой тело Мухаммад-бея. Однако здесь они пришли к единодушному решению избрать на должность главного эмира Ибрахим-бея, которого их господин назначил на период своего отсутствия в качестве своего заместителя, и пожелали, чтобы он стал во главе и управлял ими, так как он отличался большим умом и самообладанием. Ибрахим-бей сделался правителем Египта, его главой, наместником и везиром.

После этого Мурад-бей уединился и стал предаваться всевозможным развлечениям и распутству. Он проводил большую часть времени за пределами города либо в построенном им на острове ар-Рауда дворце, либо во дворце Джазират аз-Захаб, или, наконец, во дворце Каймаз, расположенном в районе ал-'Адлийи. Вместе с тем он наравне с Ибрахим-беем принимал участие в управлении страной, в решениях высшего суда, в издании законов, в распределении доходов и средств и в назначении на государственные посты. Своих мамлюков и приближенных он назначал на должность в провинции и на другие посты. Он не жалел для своих эмиров и приближенных средств и денег, и к нему присоединились некоторые эмиры 'Али-бея и другие мамлюки, чьи господа, например 'Али-бей, известный под именем ал-Малти, Сулайман-бей аш-Шабури, 'Абд ар-Рахман-бей 'Осман, умерли.

Мурад-бей оказывал своим мамлюкам всяческие почести и помогал им. Он прощал им их промахи и был снисходителен к их ошибкам. Каждый, кто был смел, неправедлив и до крайности жесток, был у него в почете. Положение этих людей изменило их характер, и они стали корыстолюбивы и высокомерны. В этом отношении они соперничали друг с другом и кичились друг перед другом. Они с завистью смотрели на положение своего господина, держали себя с ним заносчиво и даже осмеливались посягать на его собственность, в то время как он славился своей щедростью и гостеприимством. К Мурад-бею шли все кто хотел. Его восхваляли поэты и почитатели. “Он отнимает то, что ему не принадлежит, и передает тому, кто этого недостоин” (Арабская поговорка). Один поэт сказал: [422] “Стоит только искушению охватить его разум, как он дает и отнимает, но не от скупости и не от щедрости”.

Затем, когда дальше идти по этому пути было невозможно и он увидел, что нельзя удовлетворить всех людей, он начал от них скрываться. Ему стали приходить на ум тревожные мысли и искушения. Он был малодушен и труслив, вспыльчив и несдержан, нерешителен и подвержен колебаниям. Не было случая, чтобы он победил в каком-либо сражении, однако он был хвастлив, кичлив, тщеславен и высокомерен, несправедлив и жесток.

Как сказал поэт:

“Передо мною он лев, а в сражениях страус, который обращается в бегство от свистка свистуна”.

/168/ После прибытия Хасан-паши в Египет Мурад-бей со своими хушдашами и домочадцами бежал в Верхний Египет и жил там до тех пор, пока правлению Хасан-паши, Исма'ил-бея и их приближенных не наступил конец. Тогда, спустя четыре года и несколько месяцев, Мурад-бей и его мамлюки возвратились без какого-либо соглашения, договора или войны. Мурад-бей сильно возгордился. Он захватил дома Исма'ил-бея и сделал дворец в Гизе своей резиденцией. Он расширил и украсил свой дворец, построил перед ним превосходную пристань, а внутри его разбил большой сад, в который он пересадил финиковые пальмы, разнообразные деревья и виноградные лозы. Большую часть деревень провинции Гизы он превратил в свою собственность покупкой, обменом и прямым насилием.

Мурад-бей отремонтировал также дворец Джазират аз-За-хаб и посадил в нем большой сад. Так же он поступил с дворцами Тарса 542 и Бустан ал-Маджнун. Переезжая из одного дворца в другой, он проводил большую часть времени на охоте. Он приобрел много скота — коров, дойных буйволиц и овец различных пород — и держал все это в Гизе.

Мурад-бей приказал построить военные мастерские, сверх тех, которые находились в городе, и собрать в них ремесленников, умеющих изготовлять военное снаряжение: пушки, снаряды, бомбы, ядра. Здесь же он построил пороховой завод. [423] В эти мастерские он велел собрать всех кузнецов, литейщиков и плотников. Сюда свезли все имеющееся железо и свинец, уголь и дрова, так что стал ощущаться недостаток этих материалов, так как он забирал все, что находил. Дело дошло до того, что в качестве топлива для обжига извести и гипса, необходимых для строительных целей, начали собирать стебли дикого шафрана, волчьи бобы и кукурузу.

Мурад-бей отправил людей во все стороны, чтобы они задерживали баржи, груженные привозимыми из деревень дровами. Эти люди забирали дрова, собирали их в одно место, а затем продавали их друг другу или кому хотели. Они взимали также плату с владельцев за то, что разрешали последним брать их собственные дрова, и возвращали владельцам их дрова лишь после ходатайств и просьб.

Мурад-бей собрал турецких моряков, христиан-греков и корабельных мастеров и заставил их построить ему несколько военных кораблей и галиотов и установить на них пушки и другое вооружение по образцу турецких военных кораблей. На изготовление этих кораблей были истрачены большие деньги. На построенных кораблях Мурад-бей разместил солдат и моряков, которым он назначил большое жалованье и многочисленные пайки. Главным начальником он поставил над ними христианина по имени Никула и построил ему два дома, один, большой, — в Гизе, а другой — в Каире. Этот Никула имел большую свиту из солдат-греков, носил великолепную одежду, ездил верхом на лошади по улицам Каира, причем перед ним и позади него ехали стражники, которые расчищали ему дорогу, как это делалось по пути следования эмиров.

Все затеи Мурад-бея были результатом его тщеславия. Никто не знал, для чего нужны все эти приготовления и для какой цели тратятся средства на покупку дерева и железа и уплату жалованья христианам-грекам. По этому поводу у жителей были разные мнения. Одни говорили, что Мурад-бей все это делает из страха перед своими хушдашами, другие говорили, что он боится турок, как это уже было сказано выше, когда говорилось о Хасан-паше. Некоторые искали этому иную [424] причину. На самом же деле здесь не было ничего, кроме тщеславия, нелепых измышлений и страха.

Все собранное Мурад-беем военное имущество, порох, ядра и бомбы оставались на его складах до тех пор, пока их не захватили французы. Передавали со слов управляющего арсеналом, что Мурад-бей собрал на складах своего арсенала только одних ядер одиннадцать тысяч. Все это захватили французы в тот день, когда заняли Гизу и овладели дворцом.

Однажды произошло столкновение между группой христиан — греческих моряков и несколькими простыми людьми Старого Каира. Христиане объединились против жителей города, напали на них и убили более двадцати человек. Об этом столкновении стало известно Мурад-бею. Он потребовал начальника христиан-моряков, но тот взбунтовался против него, отказался встретиться с ним, приказал зарядить находившиеся на кораблях пушки и навести их на дворец Мурад-бея. Последнему ничего не оставалось делать, как притвориться, что он ничего не заметил. На этом все кончилось.

Мурад-бей назначил одного нубийца по имени Ибрахим Катхода ас-Саннари везиром и сделал его своим катходой и советником. Этот нубиец стал влиятельнейшим в Египте человеком и достиг такого высокого положения, /169/ какого не занимали самые высокопоставленные эмиры. Мурад-бей построил ему в ан-Насирийе дворец. Ас-Саннари приобрел красивых мамлюков и слуг, а также белокожих и чернокожих наложниц. Он научился турецкому языку и придумывал различные дьявольские ухищрения для того, чтобы устроить свою жизнь.

Ас-Саннари выбрал одного из представителей черни и сделал его своим катходой. Этот человек слепо повиновался его приказаниям, и самые высокопоставленные жители просили у него покровительства в своих делах.

Когда Мурад-бею пришлось уехать в Гизу и там поселиться, этот дьявол уговорил его отделиться от его хушдашей и людей, равных ему по положению. Мурад-бей предоставил Ибрахим-бею управление всеми делами и учреждениями и передал ему пост наместника турецкого султана, хотя Ибрахим-бей не [425] делал ни одного дела, не выслушав его мнения и не спросив у него совета. Мурад-бей совершенно уединился, перестал встречаться с людьми и даже с самыми высокопоставленными, равными ему по положению эмирами, и общался с ними только через упомянутого Ибрахима Катходу. Последний везде представлял его и даже иногда отменял приказы Ибрахим-бея и других эмиров от своего собственного имени или от имени своего господина.

Мурад-бей прожил в уединении на западном берегу Нила около шести лет подряд. Он никогда не переезжал на восточный берег, не приходил на заседания дивана и не посещал своих сверстников. Когда назначенный правителем Египта паша прибывал в Инбаба, он отправлялся вместе с эмирами приветствовать его, а затем возвращался в свой дворец, и более его никогда не видели. Мурад-бей возгордился и стал высокомерно обходиться со своими сверстниками и соотечественниками. На пороге его дома теснились просители и дрались за право попасть к нему на прием, а он укрывался и прятался от них. Если Мурад-бей узнавал, что к нему пришел человек, которого он не хотел принять, или проситель, которому он стыдился или опасался отказать в чем-либо, он садился верхом и уезжал в горы. Случалось так, что проситель неожиданно приезжал к нему по какому-нибудь делу, а тот уже удрал. Если же проситель случайно встречал Мурад-бея и подходил к нему, то последний отдавал ему все, что имел, давал щедрые обещания или дарил чужое владение. “И вот однажды владелец узнает, что орлы похитили у него кусок”.

Мурад-бей нарушал права диванов по сбору десятины 543 и пошлин на внутренних таможнях. Он давал письменные распоряжения диванам об уплате денег и передал своим мамлюкам право накладывать печать на эти распоряжения. Он боролся с Ибрахим-беем за этот доход. Распоряжения Мурад-бея и Ибрахим-бея противоречили друг другу, и они, как это обычно бывает, опасались один другого. В конце концов они помирились и договорились, что Мурад-бей будет получать доходы с морских таможен, а Ибрахим-бей — доходы с пошлин на [426] хиджазские товары, на товары, облагавшиеся налогом на внутренних таможнях и числящиеся в налоговом реестре. При этом каждый из них самостоятельно собирал налоги и чинил при этом всяческие несправедливости. Это записано на страницах жизни Мурад-бея. Мурад-бей основал в Розеттском порту специальную таможню для сбора налогов с зерна, отправляемого в страны Европы, и назвал ее Новой таможней. Он разрешил продавать зерно каждому, кто его вез в европейские или какие-либо другие страны, и установил на каждый ардабб налог в один динар, не считая ал-баррани 544. Сбор этого налога взял на себя один из его помощников, по профессии шорник, человек, известный своею жестокостью. Этот человек поселился в Розетте, стал влиятельным и приобрел известность. Он сумел извлечь из своей должности значительный доход. Это дурное новшество было одной из главных причин, вызвавших у французов сильное стремление захватить Египет. Кроме того, этот человек отнимал имущество у жителей и без компенсации конфисковывал их товары и ценности. Его эмиры подражали ему и соперничали друг с другом в этом. Каждый из них делал то, что ему было выгодно и что приходило ему в голову.

Мурад-бей выделил сейида Мухаммада Кураима ал-Искандари из числа его сверстников, поручил ему от своего имени управлять всеми делами в Александрийском порту и предоставил ему право собирать контрибуции и производить конфискации. Он посвятил его во все секреты и подсказал ему, как следует конфисковывать имущество мусульманских и европейских купцов, что посеяло вражду между египтянами и французами и явилось, как это было объявлено французами в момент казни сейида Мухаммада Кураима, одной из главных причин занятия ими Александрийского порта. Когда французская эскадра отплыла из Франции, никто не знал, в каком направлении она двинулась. В погоню за ней устремились английские корабли. Англичане прибыли в Александрию, но не обнаружили здесь французов, так как последние сперва направились к острову Мальте. Англичане бросили якорь перед Александрией и отправили своих посланцев в город, чтобы те собрали [427] сведения /170/ о французах. Но Мухаммад Кураим встретил их враждебно. Англичане описали ему истинное положение дел, сообщили, что они враги французов, что им известно об отплытии последних и что они их разыскивают. “Мы хотим, — говорили они, — чтобы вы предоставили нам за деньги воду и продовольствие. Мы же останемся для того, чтобы наблюдать за морем и помешать французам войти в ваш порт”.

Однако Мухаммад Кураим отказался их пропустить и снабдить продовольствием, и они отправились в другие порты, чтобы запастись провиантом. Спустя четыре дня после их отплытия прибыли французы и произошли известные события.

По совету некоторых факихов Мурад-бей решил заняться восстановлением мечети 'Амра ибн ал-'Аса 545. Эта древняя мечеть была разрушена тогда же, когда подвергся разрушению Старый Каир. От нее остался лишь холм. Поблизости от этой мечети сохранились лишь развалины, и во всем этом районе не осталось строений, кроме тех, которые были на берегу Нила. Мечеть была разрушена в период господства ал-Каздоглу и в дни правления Хасан-паши, разместившего в ней своих солдат. На берегу Нила также остались лишь некоторые дома в районе Дар ан-Наххас и близ устья канала, в которых жила свита эмиров и христиане — сборщики налогов. В этом районе находилось несколько небольших мечетей, в которых молились люди, живущие на берегу реки, и моряки, а также владельцы кофеен и торговцы. Это была древняя мечеть, и ее никто не посещал, так как она находилась в отдалении и была расположена среди развалин. В нашей памяти сохранились воспоминания о том времени, когда люди молились в ней в последнюю пятницу рамадана. В этой мечети для развлечения собирались жители Каира, Старого Каира и Булака, некоторые эмиры и знатные лица. Во двор мечети приходили актеры, фокусники, вожаки обезьян, певцы и знаменитые танцовщицы, известные под названием гавази. Эта мечеть была закрыта около тридцати лет тому назад, так как она была разрушена, как и расположенные вокруг нее другие строения. Крыша и колонны ее обвалились, а стена с правой стороны сперва наклонилась, а затем [428] обрушилась. По совету некоторых шейхов Мурад-бей решил снести ее и построить вновь, чтобы “наложить заплату на свою изношенную веру” (Существует арабская поговорка: “Когда ты подаешь нищему пиастр — ты накладываешь заплату на свою изношенную веру”.).

Вот что писал об этом один поэт:

“Мечеть расположена на пустом пространстве, а ее старательно ремонтируют. Все это не что иное, как притворная забава.

Как будто 'Омар сказал:,О ты, грешник! Возьмись и починив ее, наложи заплату на твою изношенную веру"”.

Мурад-бей занялся этим делом и поставил во главе его в качестве управляющего строительством своего помощника хаджи Касима, известного под именем ал-Мусалли. Он потратил на строительство мечети большие деньги, незаконно им взятые и использованные не по назначению. Он возвел стены мечети, построил здание, соорудил колонны. По его приказу стены мечети были расписаны орнаментом, над мечетью были построены два минарета, крыша была покрыта отборным деревом, и все здание было побелено. В конце концов мечеть стала даже лучше, чем была. Мурад-бей покрыл пол ее файйумскими циновками, а на стенах повесил светильники.

В последнюю пятницу рамадана 1212 года в нее пришли на молитву жители. Приехали эмиры, знатные лица, шейхи, и собрался простой народ. После окончания молитвы шейх 'Абдаллах аш-Шаркави обратился к присутствующим и прочитал хадис со словами: “Кто строит для бога мечеть [тот строит для себя дом в раю]” и стихи Корана: “Оживляет мечети Аллаха тот, кто…” (Коран, IX, 18). После окончания речи шейха Мурад-бей подарил ему и имаму мечети шубы из собольего меха.

После того как в прошлом году французы заняли Египет, с мечетью случилось то же, что и с другими зданиями. Она была разрушена. Французы сняли с нее деревянные части, так что она стала уродливее и безобразнее, чем была. Лучше бы он не [429] старался и не делал доброго дела. Нет возможности перечислить и нельзя добросовестно и подробно описать все дурные дела Мурад-бея. Он был одним из главных виновников разрушения Египта. Вся деятельность его, а также его мамлюков и приближенных была наполнена насилиями и необузданными действиями. Он попустительствовал своим приближенным во всем этом, и, может быть, его гибель положила конец всем этим делам.

Мурад-бей был светловолос, среднего роста и плотного телосложения, носил густую бороду и имел грубый голос. На лице его был шрам от удара саблей. Он был тиран, несправедливый и жестокий, высокомерный, самодовольный и кичливый. Вместе с тем он с уважением относился к улемам, держал себя с ними вежливо, прислушивался к их словам и принимал от них ходатайства. По природе своей он любил ислам и мусульман. Он любил проводить время с друзьями, людьми, обладающими красноречием и вкусом, а также с учеными-богословами. Состоя с ними в приятельских отношениях, он держал себя в их обществе просто и никогда не скучал в их присутствии. Мурад-бей играл в шахматы /171/ и приглашал к себе людей, знакомых с этой игрой, любил слушать игру на музыкальных инструментах и пение и щедро раздавал подарки. Он был очень энергичным человеком.

Мурад-бей не оставил после себя ни сыновей, ни дочерей. После его смерти остались следующие санджаки: эмир Мухаммад-бей, известный под именем ал-Алфи, 'Осман-бей ал-Джухдар, известный под именем ат-Танбурджи, 'Осман-бей, известный под именем ал-Бардиси, Мухаммад-бей ал-Манфух, Салим-бей Абу Дийаб, в прошлом мамлюк Мустафа-бея ал-Искандарани.

После смерти Мурад-бея похоронили в Сухадже, как уже говорилось, около могилы шейха ал-'Арифа, да отпустит Аллах ему грехи.

Умер также эмир Хасан-бей ал-Джиддави, в прошлом мамлюк 'Али-бея. Он был одним из хушдашей Мухаммад-бея Абу-з-Захаба. Ал-Джиддави умер в Газе от чумы. Это был один из известнейших своей храбростью людей. Когда 'Али-бей был [430] полновластным правителем египетского государства, он назначил Хасан-бея правителем Джидды, откуда и произошла кличка последнего ал-Джиддави. Это произошло в 1184 году. Хасан-бей прославился в Джидде своей смелостью и совершил там ряд подвигов, свидетельствующих о его храбрости. Их описание заняло бы много места.

Когда вспыхнула ссора между Исма'ил-беем и сторонниками Мухаммад-бея, ал-Джиддави был в числе тех, кто предал Мухаммад-бея и вместе со своими хушдашами Ридван-беем и 'Абд ар-Рахман-беем поддержал Исма'ил-бея. Сторонники последнего победили, и он возвысился, его положение улучшилось, и он приобрел известность, в то время как раньше пребывал в забвении. Поэтому он осмелился убить Йусуф-бея 546 в его собственном доме посреди его мамлюков и родственников. После этого Хасан-бей отправился в Верхний Египет, чтобы сразиться со сторонниками Мухаммад-бея, но вскоре изменил Исма'ил-бею и перешел на сторону противника. Мухаммад-бей и его сторонники писали ему, и им удалось переманить его на свою сторону. Хасан-бей присоединился к ним вместе со своими спутниками. Все они возвратились в Каир, а Исма'ил-бей со своей свитой бежал в Сирию.

Хасан-бей ал-Джиддави и его хушдаши стали участвовать, в управлении Египтом вместе со сторонниками Мухаммад-бея. Они начали вести себя высокомерно в отношении последних, жаждали полностью захватить власть в свои руки, ожидая для этого лишь удобного случая. Их безрассудство заставило противников остерегаться их, что ускорило начало междоусобицы. Между двумя враждебными лагерями начались военные действия, и Каир был осажден. Дело кончилось тем, что ал-Джиддави потерпел поражение и его войско было разгромлено. Сторонники Мухаммад-бея одержали победу, перебили многих знатных лиц и мамлюков, а также тех, кто к ним присоединился, и возможно, что пострадали также и лица, не замешанные ни в каких преступлениях, как уже писалось об этом в соответствующем месте. Ал-Джиддави с группой оставшихся в живых родственников бежал к турецким морякам. Его схватили и [431] препроводили в Каир, но он снова бежал в Булак, уже в одиночку, и укрылся в доме шейха ад-Даманхури. Солдаты окружили дом последнего, но ал-Джиддави с обнаженной саблей в руке спрыгнул с плоской крыши дома и скрылся в переулке. По дороге он натолкнулся на солдата, убил его, захватил его коня и ускакал на нем. Солдаты, стремясь поймать его, бросились в погоню и начали окружать его со всех сторон, но он то действовал саблей, то прибегал к хитрости, пока не укрылся в доме Ибрахим-бея. Ибрахим-бей вступился за него, и было решено отправить беглеца в Джидду. Но когда корабль, на котором находился ал-Джиддави, отчалил из Суэца, последний приказал капитану везти его в ал-Кусайр и грозился убить его, если он этого не сделает. Капитан поплыл в ал-Кусайр, а затем отвез его в провинцию Исна. Узнавшие об этом родственники, хушдаши и мамлюки Хасан-бея поспешили присоединиться к нему. После множества событий, о которых долго рассказывать, они обосновались в этой провинции и находились здесь свыше десяти лет, до тех пор пока, после долгого отсутствия, к ним не возвратился Исма'ил-бей. Последний заключил с ними мир и присоединился к ним. Далее произошло следующее. Хасан-паша прибыл в Египет, изгнал сторонников Мухаммад-бея, позволил ал-Джиддави вместе с Исма'ил-беем, Ридван-беем и их приближенными приехать в Каир и назначил их правителями Египта. Они продолжали управлять страной также после возвращения Хасан-паши в Турцию. Далее вспыхнула эпидемия чумы, от которой умерли Исма'ил-бей, Ридван-бей и другие эмиры. Ал-Джиддави, оставшийся в живых, вместе с некоторыми другими эмирами, начал держать себя с подданными ему мамлюками высокомерно, глупо и злобно. Это заставляло их возненавидеть благополучную жизнь под его началом. Ему изменили те, которые раньше были ему верны, и он вынужден был бежать вместе со своими приближенными из Каира. Ему пришлось согласиться на это унижение и позор. Сторонники Мухаммад-бея вступили в Каир, а ал-Джиддави поселился в Верхнем Египте, как прежде, и провел там последние семь лет и несколько месяцев до занятия Египта французами. [432]

После прибытия в Египет турецкой армии, которую сопровождал Йусуф-паша, /172/ и подписания, а затем расторжения мира ал-Джиддави оказался в осажденном городе вместе с египтянами и турками. Он отважно сражался и проявлял смелость в священной войне. Турки, французы и египтяне были свидетелями его храбрости и решительности.

Когда борьба окончилась и турки ушли в Сирию, он стал проявлять осторожность, выдержку и упорство, пока не умер от чумы в истекшем году. Он умер со словами исповедания веры на устах и всепрощающий и милосердный господь даровал ему отпущение всех грехов. Из числа эмиров Хасан-бея дожили до настоящего времени 'Осман-бей, известный под именем ал-Хусайни, и Ахмад-бей. Последнему везир приказал наследовать права своего господина.

Умер также эмир 'Осман-бей, известный под именем Табл. В прошлом он был одним из мамлюков Исма'ил-бея, который сделал его эмиром в 1192 году. Позднее 'Осман-бей уехал со своим господином и долгое время жил за пределами Египта. В период правления Хасан-паши он возвратился в Египет и был назначен в 1205 году амир ал-хаджжем. Исма'ил-бей выдвинул его среди сверстников и способствовал его успеху.

Когда Исма'ил-бей стал стар и почувствовал приближение смерти, он призвал 'Осман-бея к себе, дал ему ряд советов и предостерег его против врагов. Он сказал ему: “Я укрепил для тебя Каир и его стены и сделал город столь неприступным, что им может управлять слепая девочка”.

После смерти Исма'ил-бея началась борьба за эмирскую власть между Хасан-беем ал-Джиддави и 'Али-беем ад-Дафтардаром, но ни один из них не сумел победить другого, и, опасаясь друг друга, они договорились о назначении на должность главного эмира упомянутого 'Осман-бея. 'Осман-бей поселился в доме своего бывшего господина, где собирались заседания дивана. Он отказался от должности амир ал-хаджжа в пользу Хасан-бея, приближенного Касаба Ридвана, занялся государственными делами и занял пост шайх ал-балада Каира. Но 'Осман-бей не имел успеха на этом поприще и тайно [433] перешел на сторону противников своих и своего господина. Он примкнул к ним, поверив их лжи и обману, чем обрек себя и свою власть на неудачу. Так он поступил, как это уже говорилось, из злобы к Хасан-бею. Между тем Хасан-бей ал-Джиддави и 'Али-беи ад-Дафтардар ждали друг от друга измены, как это уже неоднократно имело место во время прошлых событий, и потому испытывали друг к другу глубокую неприязнь. Но никому из них, ни одному безумному, — не говоря уже о разумных людях, — не приходило в голову, что 'Осман- бей будет искать опоры у своих противников и наследственных врагов своего господина. Между тем дело обстояло так, что всякий раз, когда они начинали осуществлять какие-либо военные планы, он мешал им и удерживал их. Они же думали, что его советы искренни, и были уверены в его преданности и в его военных познаниях, ибо он изучал тактику ведения войны у своего господина, а тот имел в этом деле большой опыт и к тому же много путешествовал. Но о том, что этим он подготовляет себе путь для перехода на сторону противника, они не догадывались до тех пор, пока он, сыграв на руку врагам своей небрежностью и бездеятельностью не дал им возможности перебраться в восточную часть Египта. После этого он открыто перешел вместе со своими приближенными и родней на сторону врагов, и тем, кто к нему до этого не присоединился, ничего не оставалось, кроме бегства. Таким образом 'Осман-бей сам сдался противникам. Те начали всячески выказывать ему свою склонность и, согласно данному ими ранее обещанию, назначили его на должность амир ал-хаджжа, с тем чтобы он оставался на этом посту до конца своей жизни.

Год тысяча двести пятнадцатый

(25.V.1800—13.V.1801)

В 1206 году 'Осман-бей в качестве амира отправился в хадж. То же самое произошло в 1207 году. В том году караван с паломниками был разграблен и 'Осман-бей бежал в Газу. [Воспользовавшись этим, его недавние союзники] разобрали его жен и разделили его земельный надел. Когда через некоторое время 'Осман-бей возвратился в Каир, то оказалось, что он всеми забыт. Он остался без должности и превратился в [434] простого солдата. Он начал без конца обращаться за помощью к своим бывшим союзникам в надежде на их поддержку. Так продолжалось до прибытия французов. Тогда он уехал с другими мамлюками в Сирию и находился там до тех пор, пока в нынешнем году не умер от чумы. Вспоминая его, обычно говорят, что власть и благополучие всегда в руках могущественного и мудрого Аллаха.

Умер также эмир 'Осман-бей, известный под именем аш-Шаркави. В прошлом он был также одним из мамлюков Мухаммад-бея Абу-з-Захаба, который его сделал военачальником и эмиром. Своим именем он обязан тому, что был правителем провинции аш-Шаркийи. Там он после смерти своего господина творил всяческие жестокости и притеснения. Он отнимал у жителей имущество, но позднее перестал это делать и, объявив, что все это было делом рук его подчиненного, свалил на того всю вину и казнил его. 'Осман-бей был эмиром до самой своей смерти, последовавшей в Сирии от чумы.

Умер Аййуб-бей старший, в прошлом также один из лучших мамлюков Мухаммад-бея. /173/ Он любил делать добро и старался жить в спокойствии. Каждому он отдавал то, что надлежало, Аййуб-бей старший занимал пост амир ал-хаджжа и за свою деятельность на этом посту снискал всеобщую благодарность. Он приобретал ценные книги и давал переписывать многие рукописи Корана и другие книги отличным каллиграфическим почерком. Это был воспитанный человек с мягким характером. Он был богат, любил ученых людей, вел себя с достоинством и был скромен и серьезен. Он старался воздерживаться от шуток, порицал своих хушдашей за их поведение, которое ему не нравилось, и, пользуясь своим правом по отношению к ним, не разрешал им совершать дурные поступки.

Торгуясь и споря о цене на какой-либо предмет, он в ответ на слова торговца: “Это стоит десять” — говорил, например: “Нет, это стоит пять, и такова истинная цена этого предмета в настоящее время”. Возможно, что торговец сам купил этот предмет за такую цену, или, может быть, он заплатил за него даже несколько больше. Тем не менее он не спорил и сразу [435] же соглашался на эту цену. Таков был обычай Аййуб-бея старшего, и так он всегда поступал.

Умер эмир Мустафа-бей старший. Он также был одним из мамлюков Мухаммад-бея Абу-з-Захаба. Мустафа-бей был правителем Верхнего Египта и несколько раз занимал пост амир ал-хаджжа. Он был груб и плохо воспитан, богат, скуп и жаден. Когда он сопровождал в качестве амир ал-хаджжа караван с паломниками, он отказался от посещения Медины из страха перед бедуинами, выказал в отношениях с ними скупость и не проявил должной заботы о соблюдении религиозных обрядов. За это египтян порицали в Турции и в других местах. Это был самый отвратительный из его проступков.

Умер также в Асйуте от чумы эмир Сулайман-бей, известный под именем Ага, в прошлом также один из мамлюков Мухаммад-бея старшего. Он был братом Ибрахим-бея, известного под именем ал-Вали, зятя Ибрахим-бея старшего. Ибрахим-бей ал-Вали был тем самым эмиром, который погиб во время первого сражения с французами в Инбаба. Отступая, он бежал, упал в Нил и утонул. Он и его брат, жизнь которого мы описывали, до того как они получили звание санджаков, являлись — один — начальником полиции, а другой — начальником полицейских отрядов. Названия этих должностей сохранились за ними в качестве клички до самой смерти.

Сулайман-бей любил копить деньги. Ему принадлежали обширные земельные наделы, особенно в Верхнем Египте. К концу жизни он поселился в Асйуте, являвшемся его владением, и построил там дворец, разбил множество парков и прорыл оросительные каналы. Он приобрел также большое количество коров и овец. Однажды он распорядился, чтобы остригли овец, число которых превышало у него десять тысяч. Затем он взвесил шерсть, роздал ее крестьянам и приказал изготовить из нее пряжу. Далее он распределил эту пряжу между ткачами и заставил их соткать ткань. После этого он собрал купцов и продал им эту ткань по более высокой, чем обычно, цене и заработал на этой операции значительную сумму денег. [436]

Умер эмир Ка'ид Ага. В прошлом он также был одним из мамлюков Мухаммад-бея. Когда он занимал должность кашифа, за жестокости и несправедливости, им чинимые, его называли “человеком, зажигающим огонь”. В 1198 году его назначили на должность начальника полицейских отрядов, и, будучи на этом посту, он вызывал страх простого народа. Ка'ид Ага переодевался различным образом и тайно следил за жителями. Все это происходило тогда, когда Мурад-бей единолично управлял Египтом, а враждовавший с ним Ибрахим-бей находился в Верхнем Египте. После того как Ибрахим-бей помирился с Мурад-беем и возвратился в Каир, должность аги была передана 'Али Ага. Ка'ид Ага был этим очень обеспокоен и рассержен. Он стал ходить от одного эмира к другому и говорить: “Если меня не восстановят на должности аги, то я убью 'Али Ага или покончу самоубийством”. Тогда эмиры сместили 'Али Ага и назначили на должность начальника полицейских отрядов Салима Ага, амин-ал-бахрайна. Таким образом, Ка'ид Ага не достиг своей цели. Однако он не мог довольствоваться прозябанием. Он увеличил число своих помощников и приближенных. К нему стали обращаться с жалобами и исками. Он бил жителей, сажал их в тюрьму, конфисковывал их имущество. Он выезжал на улицу в сопровождении большого количества стрелков и слуг, которые шли впереди с копьями, карабинами и ружьями. За ним также следовало множество солдат и мамлюков. Он завел приятелей и собеседников, которые его развлекали и потешали. Так он жил до приезда Хасан-паши. После прибытия последнего он уехал со своей семьей в Верхний Египет, где захватил много земельных наделов. В конце 1205 года он возвратился в Каир и поселился в ал-Хурунфише, в доме умершего от чумы Джаухара Ага, бывшем Дар ас-Са'ада, и принудил вдову Джаухара Ага выйти за него замуж.

Ка'ид Ага очень хотел стать эмиром и санджаком. Он увеличил число своих мамлюков и солдат, роптал на время, в которое жил, и негодовал на эмиров, которые не хотели удовлетворить его желание. Хотя он так и не сумел добиться [437] осуществления своей мечты, /174/ его друзья и приятели начали обращаться к нему как к эмиру и называть его беем. Сам же Ка'ид Ага испытывал ненависть к тем, кто, обращаясь к нему, не величал его этим званием.

Ка'ид Ага имел двенадцать сыновей, которые уже ездили верхом. Они умерли, когда он был еще жив. У него был также брат. Этот брат был одним из самых мерзких и жестоких созданий. Он завел около себя помощников и приближенных, но не имел средств, чтобы их содержать. Поэтому он приказывал отнимать у жителей, проходивших близ улицы, на которой он жил, около Баб аш-Ша'рийа, пшеницу, солому, ячмень и тому подобное и ничего за все это не платил владельцу. Он умер в Верхнем Египте почти за шесть лет до смерти Ка'ида Ага. Его тело перевезли с поджатыми ногами в Каир и похоронили рядом с братом на кладбище ал-Муджавирин. Среди многих совершавшихся им отвратительных поступков был такой: он обнажал саблю и отрубал головы ослам. При этом он утверждал, что может отрубить голову одним ударом.

После того, как французы заняли Египет, Ка'ид Ага покинул Каир. Он возвратился вместе с турецкой армией. После смерти Касим-бея и других эмиров и санджаков в Сирии везир присвоил ему звание санджака. Он был очень доволен тем, что его желание сбылось. Но он недолго носил свое новое звание и вскоре умер от чумы в числе прочих. Вот что сказал по этому поводу один поэт:

“Он оказался похожим на того человека, который мечтал увидеть утренний рассвет, но как только увидел его — ослеп”. Умер также Хасан Кашиф, известный под именем Черкес. Он был также одним из мамлюков Мухаммад-бея и любимцем 'Осман-бея аш-Шаркави. Хасан Кашиф был тщеславен. Это он строил большой дом в ан-Насирийе и истратил на строительство его большие деньги. Но не успел Хасан Кашиф завершить постройку и произвести побелку дома, как французы заняли Египет. В недостроенном доме разместились астрономы, ученые и инженеры. Поэтому дом уцелел от разрушения, и [438] его не постигла судьба тех домов, в которых поселились французские солдаты. Они в нем не жили.

В Сирии Хасан Кашиф был также возведен в звание санджака. Позднее он умер от чумы.

Умер также в Сирии эмир Хасан Катхода, известный под именем ал-Джарбан. В прошлом он был одним из мамлюков Хасан-бея ал-Азбакави. Мамлюки относились к нему с презрением и дали ему кличку ал-Джарбан (“Чесоточный” (арабск.)). После того как его господин был убит, он остался без всяких средств к существованию. Тогда он поселился в торговом ряду квартала ал-Азбакийа и начал торговать табаком и мылом. Затем он отправился в ал-Мансуру и некоторое время жил там около дворца Махмуда Чорбаджи. Он возвратился в Каир во время правления 'Али-бея и рассказал последнему о своем положении. 'Али-бей пожаловал ему эмирство в одной из областей Верхнего Египта. Когда между 'Али-беем и Мухаммад-беем возникла неприязнь и Мухаммад-бей уехал из Каира в Верхний Египет, Хасан Катхода приехал к нему, имел с ним встречу и, предоставив в его распоряжение все свои палатки, лодки, лошадей и различное имущество, присоединился к нему и сам. Так продолжалось до тех пор, пока Мухаммад-бей не захватил власть и не назначил своим везиром Исма'ила Ага ал-Джилфи. Последний ненавидел Хасана Катходу из-за каких-то старых счетов. Он интриговал до тех пор, пока не вызвал злобы Мухаммад-бея против него. Дело дошло до того, что Хасан Катхода вынужден был покинуть Мухаммад-бея. Он примкнул к Мурад-бею и сблизился с ним.

Хасан Катхода был красноречивым и кротким человеком с большим житейским опытом, и Мурад-бей сделал его своим катходой и везиром. Хасан Катхода стал известным человеком. Он построил дом в районе Баб ал-Лук близ огорода ат-Таваши. Он стал одним из самых знатных людей, и к нему начали обращаться просители. Большую часть времени он проводил в уединении. Хасан Катхода объединился с [439] Мухаммадом Ага ал-Баруди, сделал его близким Мурад-бею человеком и таким образом достиг своей цели.

Хасан Катхода страдал болезнью, похожей на эпилепсию. Когда с ним случался приступ этой болезни, он на много дней переставал ходить и ездить. Он умер в числе других мамлюков в Сирии.

Умер также эмир Касим-бей, известный под именем ал-Мускув. В прошлом он был одним из мамлюков Ибрахим-бея. Это был кроткий и безобидный человек. Однако он был до того скуп, что не отдавал денег даже тем, кому был должен. После смерти своего хушдаша Хасан-бея ат-Тахтави он женился на его вдове и предпринял постройку общественного водоема по соседству со своим домом на улице Кусун, рядом с ад-Даудийей 547. Постройка водоема близилась уже к концу, когда французы заняли Египет. Они поступили с этим водоемом так же, как со всеми домами этого и других кварталов: разрушили здание, сожгли его стены, разбросали обломки и увезли колонны. Касим-бей также умер в Сирии.

Умер также 'Али Ага, /175/ катхода чаушей. Он был в прошлом одним из мамлюков ад-Димйати, а затем поступил на службу к Мухаммад-бею и его брату Ибрахим-бею. Ибрахим-бей выделил его среди других, дал ему более высокий пост и в 1192 году назначил его на должность начальника полицейских отрядов. Али 'Ага занимал эту должность до 1198 года, когда он уехал в ал-Минийу 548 вместе с Ибрахим-беем, поссорившимся с Мурад-беем. После того как Мурад-бей и Ибрахим-бей примирились, 'Али Ага вновь, как прежде, получил должность аги. Это назначение вызвало гнев Ка'ида Ага, и дело кончилось тем, что 'Али Ага сместили и назначили на этот пост Салима Ага, о чем ранее уже говорилось при описании жизни Ка'ида Ага. В 1206 году 'Али Ага был назначен на должность катходы чаушей, причем он занимал этот пост до того самого момента, когда после занятия Египта французами бежал вместе с другими мамлюками.

'Али Ага был человеком богатым, но очень скупым и жадным. Он купил большой дом 'Абд ар-Рахмана Катходы [440] ал- Каздоглу, находившийся в квартале 'Абдин, и поселился в нем. Единственная его заслуга состояла в том, что он построил общественный водоем и школу по соседству с другим своим домом, расположенным на улице ал-Хаджар. Это было одно из самых лучших зданий города. Аллах защитил его от разрушения французами, и оно сохранилось до наших дней во всей своей красе и великолепии.

Умер также эмир Йахйа Кашиф старший. В прошлом он был одним из самых старых мамлюков Ибрахим-бея. Йахйа Кашиф был добр и имел мягкий характер. Он обладал художественным вкусом и любил искусство: живопись, скульптуру, резьбу и художественно выполненные ремесленные изделия. Он любил также книги, подобные “Калиле и Димне”, забавные анекдоты и пословицы.

Йахйа Кашиф проявил интерес к сооружению общественного водоема по соседству со своим домом в квартале 'Абдин. Прежде чем приступить к его постройке, которая была произведена с помощью мастера Хасана ал-Хаййата, он начертил проект водоема на бумаге. Затем он отправился в Александрию и привез оттуда все необходимое: мрамор, большие и маленькие мраморные колонны и различные породы дерева. Затем он вырыл фундамент и укрепил его. Он пригласил строителей и облицовщиков, которые воздвигли здание с большим искусством и отделали его мрамором в соответствии с изготовленным им чертежом. При помощи инструментов они высекли мраморные плиты и покрыли их золотой инкрустацией. Когда постройка начала возвышаться над землей, были уже возведены стены и люди воочию увидели красоту форм этого сооружения и когда, таким образом, стало близким то, к чему Йахйа Кашиф стремился, Египет был занят французами, и он уехал вместе с другими мамлюками, не успев завершить строительства. В неоконченном виде это сооружение существует и сейчас. После отъезда Йахйи Кашифа в его доме поселился Бартелеми. Бартелеми извлек из тайника, находившегося между домом и водоемом, ценности и имущество Йахйи Кашифа и отправил все это французам. [441]

Умер также эмир Рашван Кашиф, в прошлом один из мамлюков Мурад-бея. У него было поместье в Файйуме, где он прожил большую часть своей жизни. Он монополизировал изготовление розовой эссенции и производство уксуса из вино- града и торговал этими товарами по своему усмотрению. Рашван Кашиф полновластно распоряжался в своей области, как распоряжаются собственники своими владениями и рабами, творя при этом насилие и принуждение.

Умер также в Асйуте от чумы эмир Салим Кашиф. В прошлом он был одним из мамлюков 'Осман-бея, известного под именем ал-Джирджави. Он происходил из древнего рода и был хушдашем 'Абд ар-Рахман-бея 'Османа, умершего, так же как Исма'ил-бей и другие мамлюки, от чумы в 1205 году. После смерти 'Абд ар-Рахман-бея Салим Кашиф женился на дочери последнего. Он был мултазимом и имел поместье в Асйуте и в Шарк ан-Насири 549. Салим Кашиф жил в Асйуте. Он построил в этом городе один большой дом и несколько маленьких домов и разбил в нем сады. В Асйуте и в Шарк ан-Насири он посадил множество деревьев, построил несколько мостов, выкопал каналы, соорудил плотины и общественные водоемы на перекрестках дорог. В Каире он построил дом в квартале ал-Манахилийа на рынке ал-Анматиин. Он купил также огромный дом, принадлежавший раньше Сулайман-бею, известному под именем Абу Набут 550, в квартале 'Абдин, отремонтировал его и покрыл украшениями. В Асйуте он построил большую мечеть и библиотеку. Но, когда постройка этой мечети приближалась к концу, в Асйут прибыли французы и превратили мечеть в тюрьму. Позднее Салим Кашиф имел встречу с французами, получил от них “аман”, приступил к ремонту разрушенных строений и закончил строительство. Но время было тяжелое, и ему не хватало строительного леса и необходимых для постройки приспособлений. Тем не менее он сделал для этого строительства все, что мог, полностью посвятив себя этому делу. Работа уже подходила к завершению, и оставалось произвести лишь незначительные доделки, когда в Асйуте вспыхнула эпидемия чумы. Салим [442] Кашиф умер, и мечеть осталась /176/ в том виде, в каком она находится в настоящее время. Эта мечеть, украшенная по образцу каирских мечетей, является одним из крупнейших сооружений.

Салим Кашиф был человеком могущественным и сильным, смелым и несдержанным. Во всем этом он походил на Хасан-бея ал-Джиддави. Он был щедрым и гостеприимным человеком. Дом его в Асйуте всегда был открыт для прохожих и путешественников, как эмиров, так и других лиц. Он их радушно принимал и осыпал подарками и милостями.

Салим Кашиф любил возводить постройки, сажать деревья и разводить домашних животных. У него было три жены. Одна была дочерью его господина 'Осман-бея. Она умерла, будучи его женой. Вторая его жена была дочерью его хушдаша, только что упомянутого 'Абд ар-Рахмана. Третья была в прошлом женой 'Али Кашифа, известного под именем Джамал ад-Дина.

Салим Кашиф был человеком могущественным и сильным. В сражении он был жесток и неустрашим, вследствие чего его боялись бедуины всего района и крестьяне. Он много раз сражался с бедуинами и многих из них убил. При нем в Асйуте, где он жил, увеличилось число построек. Он сумел обезопасить сухопутные и речные дороги, и многие жители, привлеченные безопасностью этих мест и отсутствием здесь чьей-либо власти над жителями, переселились сюда под его защиту. Салим Кашиф обменивался подарками с мамлюкскими беями и влиятельными лицами. Он посылал им зерно, рабов, чернокожих наложниц, евнухов и так далее. У него было множество белых и чернокожих мамлюков, и он многих из них отпустил на свободу, в том числе нашего дорогого эмира Ахмада Кашифа, известного под именем аш-Ша'рави 551, человека любезного и воспитанного, прекрасного наездника, с любовью относящегося к людям образованным и приятным. Он обладал всеми достоинствами своего господина.

Умерли также в Сирии эмир Бакир-бей и эмир Мухаммад-бей, один из приближенных Хусайн-бея Кишкиша, а также другие лица, имена которых до меня не дошли. [443]

Год тысяча двести шестнадцатый

(14.V.1801—4.IV.1802)

1216 год начался в четверг. С наступлением его эпидемия чумы ослабла. В ночь на пятницу ага 'Абд ал-'Ал приказал препроводить среди ночи шейха Мухаммада ал-Амира в свой дом и продержать его там до утра. С наступлением дня Мухаммада ал-Амира перевели в крепость и посадили к шейхам в мечеть ас-Сарийа. Причиной ареста послужило то, что сын упомянутого шейха был в числе лиц, подстрекавших жителей во время предыдущего восстания в Каире к борьбе с французами. После того как восстание закончилось, он бежал в Нижний Египет. Спустя некоторое время он переехал в Каир, пробыл здесь несколько дней, а затем с разрешения французов возвратился в Фувва.

После восстания французы принимали всяческие меры предосторожности. Они арестовывали жителей по малейшему подозрению. Шпионы старались сблизиться с населением и занимались собиранием сведений и подстрекательством. Некоторые из них сообщали обо всем коменданту. Они также внушили ему, что сын вышеупомянутого шейха уехал в лагерь везира и присоединился к туркам. Тогда комендант послал за шейхом. Когда тот явился, комендант спросил его о сыне. Шейх сообщил, что сын его находится в Фувва. Комендант сказал: “Его там нет. Он присоединился к турецкой армии”. Шейх ответил: “Это не так, и если вы хотите, я могу заставить его приехать в Каир”. Тогда комендант сказал: “Отправляйся за ним и привези его”. Шейх поднялся и вышел. Он получил на поездку за сыном и возвращение восемь дней сроку. Позднее комендант еще раз передал ему свой приказ через комиссара дивана, и шейх на этот раз обещал привезти сына или доставить от него ответ через два дня. При этом он ссылался. на то, что дорога не безопасна. Когда два дня прошли, 'Абд ал-'Алу приказали вызвать его и посадить в крепость, что и было сделано.

В тот же день прибыл отряд французских солдат из Нижнего Египта. Поступили сведения о том, что в субботу, 25 зу-л-хиджжа (9.V.1801), наступающие англичане и турки [444] достигли ар-Рахманийи, овладели крепостью и захватили форты, расположенные близ нее в ал-'Атфе.

В тот же день приехала супруга верховного главнокомандующего французской армией в сопровождении своего брата сейида 'Али ар-Рашиди, одного из членов дивана. Она выбралась из Розетты после того, как городом овладели наступающие, села в лодку и прибыла в ар-Рахманийу. /177/ Когда началось сражение в ар-Рахманийе и крепость была взята, эту женщину с большими трудностями привезли в Каир, причем по дороге она натерпелась страху от бедуинов, разбойников и так далее. В Каире она вместе с братом оставалась в течение трех дней в доме ал-Алфи в ал-Азбакийе, а затем перебралась в крепость.

В тот же день наступающая с востока армия приблизилась к городу. Ее передовые отряды прибыли в ал-Калйубийу, ал-Мунайр и ал-Ханака и приступили к сбору контрибуции в этих городах.

Готовясь к встрече с противником, комендант Бейар приказал своим солдатам выступить из города вечером, а сам выехал в конце ночи. В воскресенье, 4 мухаррама (17.V.1801), комендант вместе с сопровождавшими его лицами возвратился в Каир. Между его войском и приближающейся армией произошла стычка, причем французы из-за своей малочисленности не сумели выдержать натиск противника и, потерпев поражение, возвратились в город. Однако они держали свое поражение в тайне и ничего о нем не сообщали.

5 мухаррама (18.V.1801) французские власти освободили население от уплаты остатка полумиллионного налога. Этим они хотели выразить жителям свое расположение и радость в связи с тем, что вопреки их ожиданию те не восстали в период, когда французская армия покинула город, чтобы дать сражение противнику.

В тот же день французы сняли машины с мельниц и перевезли их в крепость. Они усиленно завозили в крепость воду, муку, продовольствие, а также порох, серу, ядра, снаряды и бомбы. Они перевозили и переносили туда из домов также [445] различные вещи, предметы домашней обстановки, даже кровати. В небольших фортах они оставили только боеприпасы. В тот же день французские власти собрали торговцев маслом и обложили их контрибуцией в размере двухсот кантаров кунжутного масла. При этом они забили их лавки. Группа мясников вышла из города, чтобы закупить скот в окрестных деревнях, но на них напали солдаты приближающейся турецкой армии и помешали возвратиться в город с баранами и коровами. Турецкие солдаты не позволили также прибыть в город крестьянам, подвозившим продукты питания. Таким образом, прекратился привоз продовольствия в город со стороны Нижнего Египта и ал-Калйубийи. Продовольствие в городе подорожало, и стал ощущаться недостаток мяса и масла. Лавки мясников закрылись.

Французы усиленно возводили укрепления к востоку и северу от города. Они сами копали рвы и заставляли других выполнять эту работу. Еще до приближения турецкой армии они начали хватать всех, кто попадался, и сгоняли их для работы. Таким же образом французы действовали в районе кладбища. Они побросали большие камни в реку около Инбаба и затопили там лодки, чтобы помешать движению кораблей противника. Французы приступили также к сооружению вдоль реки укреплений, которые тянулись от Баб ал-Хадид и моста ал-Лимун ко дворцу Ифранджа Ахмада 552 и к ас-Сабтийе 553 и далее к реке.

8 мухаррама (21.V.1801) комендант Бейар приказал привести к нему купцов и высокопоставленных жителей города и потребовал, чтобы они объяснили, почему закрыты лавки. Приглашенные сослались на трудные обстоятельства, застой в торговле, отъезд жителей и эпидемию чумы. Комендант заявил им, что каждый купец должен открыть свою лавку и приступить к торговле, а если он не может этого сделать, то пусть уведомит его об этом. Коменданты кварталов отправились по городу и объявили везде о том, что лавки открываются и начинается торговля.

10 мухаррама (23.V.1801) французы приступили к [446] разрушению кварталов Гизы со стороны Нижнего Египта. Английская армия, наступавшая по западному берегу Нила, достигла селения под названием ан-Надир 554, расположенного у входа в канал ал-Фир'аунийа 555.

В тот же день поступили сообщения о том, что авангарды приближающейся с востока армии достигли Банха и Тахла 556, расположенных на берегу Нила. Стало известно, что отряд английской армии возвратился в Александрию, где разыгралось сражение, что французы окружены в Александрии, что англичане и их союзники ведут бои с французами на подступах к городу, но что последний хорошо укреплен и почти неприступен. [Как мы уже говорили ранее,] англичане после прибытия, высадки на берег и предыдущих сражений с французами разрушили плотину, сдерживавшую волны моря, в результате чего хлынувшая вода покрыла окрестности Александрии, затопив большую территорию, селения и поля. Англичане заняли все проходы, через которые французы могли выйти из города, и таким образом преградили им путь во всех направлениях.

12 мухаррама (25.V.1801) одна женщина со своим имуществом покинула крепость и укрылась в Каире. Французы вызвали полицейских надзирателей кварталов и приказали им привести ее. /178/ Эта женщина была раньше женой одного из мамлюкских кашифов, звали ее Хава. Она была женщиной со странностями. Вторично выйдя замуж за Никулу, она прожила с ним некоторое время.

Когда начались описанные выше события, эта женщина, прибегнув к хитрости, бежала из крепости. Она собрала свою одежду, погрузила вещи на одного осла, сама села на другого, выехала из крепости, слезла около одного из переулков, расплатилась с погонщиками и, отпустив их, скрылась.

Начались поиски этой женщины. Привели погонщиков, которые заявили, что знают лишь место, где женщина слезла с осла и расплатилась с ними. Погонщиков строго допросили и не позволили им возвратиться к своим делам. Французские власти арестовали жителей ближайшей улицы и заключили [447] их в тюрьму. Они приказали привести шейхов кварталов и жителей домов и строго предупредили их, что если женщина будет обнаружена на какой-либо из улиц и об этом не будет доложено, то все дома этого квартала будут разграблены, а жители наказаны.

Жители были крайне встревожены и возмущены как исчезновением этой женщины, так и обысками, которые вели полицейские начальники и особенно 'Абд ал-'Ал. Последний, желая быть неузнанным, переодевался в женскую одежду, входил в дома под предлогом розысков бежавшей, беспокоил владельцев домов и женщин, забирал у них имущество и драгоценности и совершал разные дурные поступки, не страшась ни бога, ни людей.

15 мухаррама (28.V.1801) был арестован и заключен в крепость христианин-копт Антун Абу Такийа. Ему было приказано внести деньги, причитающиеся с него в счет налогов с деревень и не уплаченные им в срок.

16 мухаррама (29.V.1801) французы выпустили на свободу Мухаммада-эфенди Йусуфа, и он возвратился домой. Они выпустили также шейха Мустафу ас-Сави в связи с его болезнью.

В тот же день закончилось дело по обвинению шейха Халила ал-Бакри. Суть его состояла в следующем: слуга мамлюка шейха явился от имени мамлюка к коменданту Бейару и сообщил ему, что хозяин мамлюка — упомянутый шейх Халил, ал-Бакри — получил из армии везира фирман, в котором ему обещалась безопасность. Этот донос был сделан по наущению 'Абд ал-'Ала, который имел с шейхом старые счеты и стремился восстановить против него французов и навредить ему.

Когда шейх Халил по своему обыкновению явился к коменданту, тот спросил его об этом деле, но шейх отрицал свою вину. Привели слугу, который принес это сообщение, и он подтвердил свое обвинение, ссылаясь на мамлюка — своего господина. Привели мамлюка и допросили его. Мамлюк подтвердил обвинение. Его спросили, где находится фирман. Тот ответил, что шейх прочитал его и разорвал. Тогда французы [448] сказали: “Как же он мог разорвать его? Это указывает на то, что все это ложь. Неправдоподобно, чтобы он принял этот фирман с такой готовностью, а затем разорвал его”. Затем мамлюка спросили: “Кто привез фирман?” Тот назвал какого-то человека. Тогда самому шейху приказали привести этого человека, а мамлюка посадить на два дня под арест к 'Абд ал-'Алу. Когда пришел указанный человек и его стали допрашивать, он опроверг заявление мамлюка и не подтвердил фактов. Таким образом выяснилось, что мамлюк и его слуга лгали.

Шейх попросил, чтобы ему выдали его мамлюка. Комендант заметил, что мамлюка надо наказать по обычаю французов — отрезать ему язык. Но шейх заступился за него и забрал его, несмотря на его отвратительные речи и поступки по отношению к своему господину.

В тот же день пришел к коменданту Хусайн Кашиф ал-Йахуди 557 и сообщил ему, что находившиеся в Верхнем Египте мамлюкские беи вышли из повиновения французам, возвратили письма, отправленные им французами после смерти Мурад-бея, и двигаются по западному берегу Нила в Нижний Египет, а 'Осман-бей ал-Ашкар направился на восток дорогой, пролегающей позади горы.

Получив это сообщение, комендант поехал к госпоже Нафисе, успокоил ее и заверил, что она сама, как и все жены мамлюкских беев, кашифов и солдат, находится в полной безопасности, ибо все они не могут быть ответственны за действия своих мужей.

20 мухаррама (2.VI.1801) копту по имени 'Абдаллах из отряда Йакуба поручили собрать людей для работы на постройке укреплений. 'Абдаллах вызвал к себе некоторых знатных лиц и, стаскивая их с седла на землю, чинил всяческие насилия и бил их по лицу до тех пор, пока не выступала кровь. Жители пожаловались “а этого копта, и их жалобу довели до сведения коменданта Бейара. Комендант распорядился арестовать копта и посадить его в крепость. После этого французы приказали шейхам кварталов выделить от каждого [449] квартала по два человека и привести этих людей. Шейхи обязаны были платить выделенным лицам вознаграждение.

В тот же день были получены известия о том, что везир достиг Даджвы.

В понедельник, вскоре после восхода солнца, жители услышали несколько отдаленных выстрелов из пушек.

/179/ В тот же день после полудня французы потребовали к себе шейхов дивана. Те собрались в помещении дивана. Туда же пришли комиссар дивана и переводчик. Всем было приказано идти к коменданту. Когда они явились, последний обратился к ним через переводчика со следующей речью:

“Сообщаю вам, что противник находится близко от нас. Я надеюсь, что вы останетесь верны французам и посоветуете жителям города сохранять спокойствие, не причинять друг другу зла и не устраивать беспорядков. Ведь жители Египта — это дети, а вы — их отцы, и долг отца — давать хорошие советы своему ребенку, воспитывать его и наставлять на праведный путь, который ведет к добру и благочестию.

Жителям следует пребывать в спокойствии, ибо это принесет им благо и избавит от всяких несчастий. Если же они будут вести себя иначе, я нападу на них с огнем, сожгу их дома, разграблю их ценности и имущество, сделаю их детей сиротами, возьму в плен их жен, а их самих обложу такими налогами и контрибуциями, которые они не в силах будут уплатить. Вы были свидетелями того, что случилось во время предыдущих восстаний. Остерегайтесь повторения этого! Ибо жители Каира даже представить себе не могут тех последствий, которые их ожидают в случае мятежа.

Мы не вменяем вам в обязанность помогать нам и оказывать содействие в войне с нашим врагом, но требуем от вас лишь тишины и спокойствия”.

Шейхи ответили коменданту, что они дают ему слово слушать его и повиноваться ему. После этого им было зачитано сходное по смыслу обращение.

Аге и полицейским начальникам было приказано объявить жителям содержание этого обращения и предупредить их, [450] чтобы они не волновались, если услышат грохот пушечной стрельбы со стороны Гизы, ибо это будет артиллерийский салют в связи с чествованием одного из французских военачальников, и велено также пригласить высокопоставленных лиц, купцов, начальников кварталов и шейхов улиц собраться на следующий день в диван, где им зачитают это обращение.

Во вторник утром вышеуказанные лица собрались, чтобы заслушать обращение. На этом заседание закончилось, и все разошлись по домам.

В тот же день распространился слух о прибытии везира в Шалакан 558, а также о том, что приближающаяся с запада английская армия достигла окраин ал-Варарика.

В пятницу в последний день месяца шейхи собрались, как обычно, на заседание дивана. На заседании присутствовали также комиссар и казначей Эстев. Последний обратился к собравшимся через переводчика Рафа'ила со следующей речью:

“Я благодарю кади и шейха Исма'ила аз-Заркани за заботу, проявленную о делах, связанных с наследствами, казной и управлением выморочным имуществом, ибо французские власти не имеют других источников средств, кроме доходов с этого имущества. Следует проявить также заботу о тех селениях и земельных владениях, которые становятся выморочными в результате смерти их владельцев. Необходимо также заключить новые соглашения об илтизамах, собрать хулван и заставить владельцев уплатить налоги в восьмидневный срок. Лица, в отношении владений которых имеются известные сомнения и которые в указанный срок не заключат новое соглашение о находящемся в их распоряжении илтизаме, потеряют свои права на владения, и никакие их жалобы во внимание приниматься не будут.

Знайте, что Египет окончательно превратился во французское владение. Нужно, чтобы эта мысль прочно утвердилась в вашем сознании и вы поверили в это подобно тому, как вы верите в единство Аллаха всевышнего. Не возлагайте надежд на приближающиеся вражеские армии — они ничего не смогут сделать. Эти англичане — еретики и разбойники, и занимаются [451] они лишь тем, что сеют семена раздора и возбуждают мятежи. Турки — жертвы их обмана. Французы были искренними друзьями турок до тех пор, пока англичане не возбудили между ними вражду и злобу.

Государство англичан находится в стесненном положении. Остров их невелик, и если бы между ними и французами была сухопутная дорога, то от них давно бы не осталось ни следов, ни воспоминаний.

Подумайте об их положении. Что они могут сделать? В течение трех месяцев, с момента их высадки на берег и до настоящего времени, они не сумели добраться до нас, тогда как французы после прибытия в Египет дошли до Каира за восемнадцать дней. Если бы англичане имели силу и смелость, то они добрались бы до Каира за тот же срок, что и мы…” Эстев говорил еще долго, вся его дальнейшая речь была выдержана в том же духе и произносилась лишь для того, чтобы ввести присутствующих в заблуждение.

После этого ал-Бакри и сейид Ахмад аз-Зарв заявили, что один человек, торговец хной, привез другому человеку, жителю Минийат Кинана, письмо из Розетты, в котором сообщается о том, что в Александрию прибыла эскадра из Франции, что англичане вышли к ней навстречу и что между противниками разыгралось морское сражение.

Казначей ответил, что все вышесказанное, возможно, недалеко от истины. Затем полученные сведения были переданы /180/ коменданту Бейару, который потребовал, чтобы привели сообщившего эту новость человека. Аз-Зарв привел этого человека, жителя провинции аш-Шаркийа, который клялся, что слышал рассказ об этом событии собственными ушами от человека, прибывшего в Минийат Кинана из Розетты.

Месяц сафар 1216 года начался в субботу (13.VI.1801). В этот день перед заходом солнца ага 'Абд ал-'Ал обошел улицы города. Перед ним шел глашатай, выкрикивавший: “Безопасность и „аман" всем жителям. Завтра в четыре часа будут произведены пушечные выстрелы и фейерверк из фортов. Жители не должны из-за этого пугаться и волноваться, так [452] как этот салют будет произведен в связи с получением радостного известия о прибытии Бонапарта с большой эскадрой в Александрию и об отступлении англичан”.

В воскресенье, в четыре часа утра, раздалось несколько пушечных выстрелов, после чего началась стрельба со всех фортов. Некоторые жители забрались на минареты и стали смотреть в подзорные трубы. Они увидели на запад от города английскую армию, которая уже прошла ар-Варарик, вступила в Инбаба и на его окраине разбила свой лагерь.

Достигнув намеченного для лагеря места, англичане сделали несколько пушечных выстрелов. Услышав стрельбу, французы открыли ответный огонь из тех самых пушек, которые, по их словам, предназначались для салюта в честь празднества.

Что касается армии, приближающейся с востока, то ее авангарды достигли Минийат ал-'Умара, известного также под названием Минийат ас-Сирадж 559. Между двумя расположившимися по обоим берегам армиями начали сновать многочисленные лодки.

В эти дни в Каире вздорожало продовольствие и стал ощущаться его недостаток, особенно не хватало масла, сыра и других продуктов, привозимых из деревень. Осталась только одна открытая для проезда дорога в город со стороны Баб ал-Карафа. Пшеница и солома, доставляемые со стороны ал-Басатина, свозились на хлебный рынок в ар-Румайле. Женщины и мужчины, собравшиеся с корзинами на этом рынке, производили страшный шум. В связи с недостатком крупного и мелкого рогатого скота не хватало также мяса и поднялись на него цены. Цена одного ратла мяса достигла девяти пара, одного ратла масла — тридцати пяти пара, лука — четыреста пара за кантар, ратл мыла стоил восемьдесят пара, а ратл кунжутного масла — двадцать пара. Что касается оливкового масла, то его совершенно нельзя было достать.

Очень сильно подорожали семена. В связи с этим я столкнулся со следующим удивительным фактом. Мне понадобилось некоторое количество аниса, и я, как обычно, послал слугу [453] к торговцу семенами, чтобы он купил для меня один дирхем 560

его. Слуга не нашел его. Ему сказали, что он может найти анис только у какого-то человека, который продает его по цене тридцать пара за окка 561. После больших трудов слуге удалось купить у этого человека два дирхема. Я произвел подсчет и выяснил, что один ардабб обошелся бы в пятьсот реалов или около этого. Это удивительный и необыкновенный случай!

В понедельник, 3 сафара (15.VI.1801), состоялось заседание дивана. На нем присутствовали купцы, шейхи кварталов и ага. На заседании было прочитано послание коменданта Бей-ара, обращенное к членам дивана и другим присутствующим лицам. В нем Бейар сообщал, что отряд солдат французской верблюжьей кавалерии, прибывший в Каир сухопутным путем, доставил ему письмо французского главнокомандующего в Александрии Мену. В этом письме Мену сообщал, что он чувствует себя отлично, что у французов много провианта, ибо их снабжают продовольствием бедуины, и что французы получили сведения о том, что в море была замечена большая французская эскадра, которая вскоре прибудет в Александрию. Эскадра совершила нападение на Англию и захватила значительную часть английской территории. “Не волнуйтесь за нас, — писал далее Мену, — и продолжайте сохранять спокойствие и вести себя тихо”. В том же духе письмо было выдержано до конца. Все содержание этого письма было ложью, придуманной для успокоения жителей французами, оказавшимися в трудном положении и опасавшимися восстания населения. Утверждения французов не имели никаких реальных оснований, ибо письмо было получено более чем через сорок дней после того, как всякое сообщение с Александрией прервалось.

В тот же день по приказу 'Абд ал-'Ала был казнен человек около Баб Зувайлы. Говорили, что у этого человека было найдено письмо каких-то женщин, адресованное их мужьям, находившимся в турецкой армии. При этом было объявлено, что такая же судьба ждет всякого, кто будет пересылать сведения туркам и англичанам.

В тот же день /181/ армия, наступающая с востока, достигла [454] ал-'Адлийи. Раскинутый этой армией лагерь простирался от ал-'Адлийи до южной окраины Минийат ас-Сирадж. В то же время армия, приближающаяся с запада, достигла Инбаба. Армии разбили свои палатки по обоим берегам, а между ними по Нилу сновали лодки.

Раздалось несколько пушечных выстрелов. Несколько французских кавалеристов выехали из города и поскакали навстречу противнику. Завязалась перестрелка. С наступлением ночи противники разъехались, каждый возвратился в свой лагерь, и восстановилось прежнее положение. Такие стычки происходили между противниками каждый день.

6 сафара (18.VI.1801) армия, приближающаяся с востока, продвинулась вперед и достигла Куббат ан-Наср. Ибрахим-бей поселился в маленькой мечети аш-Шайх Димурдаш. Небольшой отряд солдат проник через стену скотобойни к мясникам. Прибывшие потребовали к себе шейха мясников. В скотобойне они обнаружили трех французов и открыли по ним огонь из ружей. Один из французов был ранен в ногу и взят в плен, двое других — бежали. Был ранен также мясник-еврей.

Между противниками разыгралось сражение, в котором были убитые и пленные. Перестрелка между ними продолжалась почти до послеполуденного времени. Французы вели огонь из крепости аз-Захирийа, крепости Наджм ад-Дин 562 и с холма, но не выходили далеко за пределы своих укреплений.

7 сафара (19.VI.1801) с утра и до послеполуденного времени между противниками происходила ружейная и артиллерийская перестрелка.

В тот же день распространился слух о смерти в Даджве сейида Ахмада ал-Махруки. Ахмад ал-Махруки заболел в этом селении и не смог приехать в Каир из-за того, что сообщение с Нижним Египтом было полностью прервано.

В тот же день был арестован один человек, кажется, слуга, которого заподозрили в шпионаже. Его привели к коменданту, допросили, но не сумели от него ничего добиться. Тогда его принялись бить и били до тех пор, пока у него не помутился разум, и он не стал похож на сумасшедшего. Тем не [455] менее его продолжали бить и пытать, причем били его курбашами 563 по рукам, лицу и голове до тех пор, пока, как говорят, не дали ему около шести тысяч ударов курбашем. Все это оказалось безрезультатно. Тогда этого человека бросили в тюрьму.

В тот же день из тюрьмы освободили за выкуп в тысячу реалов одного арестованного, шейха Сулаймана Хамза — писца. Шейх был заключен в крепость несколько месяцев тому назад.

8 сафара (20.VI.1801) на протяжении всего дня между противниками происходило сражение. Около двадцати пяти солдат турецкой армии проникли в квартал ал-Хусайнийа и уселись на мастабах кофейни. Они наелись пряников, хлеба, а кое-кто даже вареных бобов, напились кофе, а затем возвратились в свой лагерь.

Французы захватили одного солдата из свиты правителя Газы и Иерусалима Мухаммад-паши, известного под именем Абу Марак, и заперли его в доме коменданта. В тот же день они приказали закрыть ворота Баб ан-Наср и Баб ал-'Адави. В тот же день армия, наступающая по западному берегу Нила, достигла окраин Гизы. Утром прибыл Йанни и сообщил об этом коменданту. Тот немедленно вскочил на лошадь и отправился к берегу Нила у Гизы. Со стороны Гизы раздавались выстрелы и был слышен бой барабанов и грохот тарелок мамлюкских оркестров. Такое положение сохранялось до вторника, 11 сафара (23. VI. 1801). В этот день в полдень стрельба прекратилась.

Достигнув Гизы, наступающие заняли всю южную часть города. Они не давали никому переправляться на восточный берег Нила, а также отрезали город с юга. Прекратился подвоз в город различных продуктов питания: зерна, овощей, арбузов, дынь, огурцов, масла, сыра. В город перестали пригонять скот. Стал ощущаться недостаток продовольствия, и очень сильно поднялись цены на имеющиеся продукты. Жители, желавшие купить зерно, собрались на хлебном рынке в ар-Румайле, но не нашли там зерна. Они страшно шумели. Большая часть [456] собравшихся направилась с корзинами в сторону ал-Басатина, а остальные возвратились домой ни с чем.

'Абд ал-'Ал велел собрать весовщиков и приказал им привезти масло. Некоторых из них он избил. С большим трудом ему удалось спустя два дня добиться, чтобы они доставили четырнадцать ратлей. Курицу продавали за сорок пара, а мясо вовсе исчезло с рынков.

В среду и четверг положение оставалось прежним. Сражение между противниками прекратилось. Распространился слух о перемирии, о начале мирных переговоров между противниками и о том, что посредниками между сторонами выступают англичане и Хусайн — капудан-паша. Жители обрадовались /182/ известию о прекращении войны и успокоились.

В тот же день по неизвестной причине были заперты ворота Баб ал-Карафа и Баб ал-Маджра. В пятницу утром их вновь открыли. Пошлины на привозимое в город зерно были увеличены.

В понедельник, 17 сафара (29.VI.1801) турецкие военнопленные, находившиеся в крепости, были выпущены на свободу. Каждому из них вручили по куску хлопчатобумажной ткани и по пятнадцати киршей, а затем отправили в лагерь везира. Освобожденные были истощены непосильной работой, переноской земли и деревьев, голодом и тяготами тюремного заключения. Многие из военнопленных умерли. Из крепости были также выпущены находившиеся под арестом бедуины и крестьяне.

В понедельник вечером, после захода солнца, в крепости при мечети аз-Захир, расположенной за пределами квартала ал-Хусайнийа, раздался пушечный выстрел. Через некоторое время из крепости прозвучал призыв к последней вечерней молитве, а позднее — и к утренней молитве. Когда рассвело, жители увидели, что над крепостью развевается турецкий флаг, а на стенах ее находятся мусульмане. Тогда все догадались, что крепость сдалась и что выстрел был сигналом капитуляции. Жители поняли, что мир заключен, и обрадовались. Утром распространился слух о предстоящем освобождении шейхов и [457] других взятых в качестве заложников лиц. Французы усиленно перевозили имущество, продавали лошадей, медную утварь, рабынь и рабов и завершали свои дела.

В тот же день из крепости и форта, расположенного около Баб ал-Баркийа, вывезли несколько пушек, разнообразное имущество, домашнюю обстановку и порох.

Во вторник собрался диван. Явился комиссар, объявил о заключении мира и обещал принести на следующее заседание фирман, содержащий условия мира, и публично огласить его. В этот день французы особенно усиленно перевозили имущество из большой крепости и фортов.

В тот же день были освобождены Мухаммад Челеби Абу Даффийа, Исма'ил-стражник, Мухамад — шейх улицы Баб ал-Лук, ал-Бурнуси — родственник Абу Даффийа, шейх Халил ал-Мунайир и другие лица, всего восемь человек. Отпущенные разошлись по домам.

В тот же день 'Осман-бей ал-Бардиси отправился в Верхний Египет. Он вез с собой фирманы, в которых жителям селений объявлялось, что спокойствие и безопасность восстановлены и что в Каир можно отправлять лодки с продовольствием и зерном. В дороге он встретил шеститысячный отряд английских солдат, направляющихся из ал-Кулзума в ал-Кусайр.

В тот же день французские власти приказали повесить одного француза на дереве близ пруда ал-Азбакийа. Говорили, что этот человек что-то украл.

В тот же день французы отправили к везиру посланцев и потребовали у него верблюдов для перевозки своего багажа. Везир приказал отправить в помощь французам двести верблюдов (по словам некоторых — четыреста). В числе отправленных верблюдов были и те, которые принадлежали Тахир-паше и Ибрахим-бею.

В четверг, 20 сафара (2.VII.1801), были выпущены на свободу лица, еще остававшиеся в заключении, а также шейхи. В числе освобожденных были шейх ас-Садат, шейх аш-Шаркави, шейх ал-Амир, шейх Мухаммад ал-Махди, Хасан Ага — мухтасиб, Ридван Кашиф аш-Ша'рави и другие лица. Из [458] крепости они направились в дом коменданта, встретились с ним и выразили ему свою признательность. Комендант сказал шейхам: “Если вы хотите, то можете отправляться приветствовать везира. Я с ним уже говорил и рекомендовал ему вас”.

В тот же день везир со своей армией прибыл в район Шубра, а англичане и сопровождавший их капудан-паша с солдатами расположились на западном берегу Нила, напротив турецкой армии. Англичане соорудили между двумя армиями мост через реку из плотно примыкающих одна к другой лодок, похожий на мост в Гизе. Новый мост превосходил прежний чистотой обработки досок и их толщиной. По обеим сторонам моста были сооружены перила.

В тот же день на улицах были расклеены листовки, написанные на арабском и французском языках, в которых были приведены две статьи только что заключенного мирного договора, касающиеся жителей. Вот их текст:

“Господь всевышний пожелал, чтобы между французской, английской и турецкой армиями был заключен мир. Вот наиболее важные для вас статьи мирного договора, которые гарантируют неприкосновенность вашей жизни, религии и имущества. В соответствии с ними никто не будет вмешиваться в ваши дела. Главнокомандующие трех армий договорились о следующем:

„Статья двенадцатая. Каждый житель богоспасаемого Египта, к какой бы религии он ни принадлежал, желающий уехать с французами, /183/ может сделать это свободно, причем ему обещается, что после его отъезда ни его семье, ни имуществу никто не нанесет ущерба.

Статья тринадцатая. Ни одному жителю богоспасаемого Египта, к какой бы религии он ни принадлежал, не будет нанесено никакого ущерба как в отношении его самого, так и в отношении его имущества за то, что он находился на службе Французской республики в период пребывания французов в Египте, если только он впредь будет повиноваться законам шариата".

Жители Каира и египетских провинций без различия [459] национальностей! Вы видите, что до самого последнего момента французское правительство не забывает о вас и печется о ваших интересах. Вы должны лишь следовать по правильному пути и помнить, что господь всемогущ и что он — творец всего сущего. Подпись: Бейар, комендант”.

В пятницу собрался диван. На заседание пришли шейхи и комиссар. Комиссар спросил у присутствующих, известны ли им все тринадцать статей мирного договора. Шейхи сказали, что нет. Тогда он вытащил из-за обшлага рукава написанную на французском языке бумагу и начал читать ее, а переводчик — переводить. В бумаге содержался текст остальных одиннадцати статей договора.

В соглашении говорилось, что французская армия должна эвакуировать крепости и Каир и с имуществом своим выступить сухопутным путем в Розетту, погрузиться там на корабли и отплыть на родину.

Эвакуация должна быть произведена в наикратчайший срок, самое большее за пятьдесят дней.

Армия будет следовать во Францию указанным путем. Главнокомандующие английскими и турецкими войсками обязаны предоставить французской армии все необходимое: верблюдов и лодки, чтобы французы могли доставить свое имущество к месту погрузки.

Место, с которого начнется эвакуация, будет установлено военачальниками французской, английской и турецкой армий в результате взаимного соглашения.

Грузы и военное имущество, отправляемые по воде, будут сопровождаться охраной из солдат французской армии.

Английские и турецкие военачальники обязаны обеспечить доставку французской армии необходимого продовольствия. Командующие английской и турецкой армиями обязаны предоставить корабли, необходимые для перевозки французской армии во французские порты Средиземного моря.

Турецкое и английское командования предоставят четыре корабля для перевозки лошадей, которых французы возьмут с собой на корабли, и фуража. Они направят также корабли, [460] необходимые для охраны французской армии в пути, до ее прибытия во Францию.

Корабли с французскими войсками не будут заходить ни в какие порты, пока не достигнут берегов Франции.

Специальные уполномоченные английской и турецкой армий доставят французской армии все, в чем та нуждается, в необходимом количестве.

Представители французской администрации, члены Комиссии наук и искусств увезут с собой все необходимые им бумаги и книги, включая и те, которые они купили в Египте.

Каждый житель Египта, который пожелает уехать с французской армией, получит на это разрешение, причем ни его семье, ни имуществу не будет нанесено никакого ущерба. Это относится также к тем лицам, которые сотрудничали с французами, к какой бы религии они ни принадлежали. Этим лицам не будет нанесено никакого вреда за их деятельность в прошлом. Французские раненые останутся в Египте под наблюдением врачей, а расходы на их содержание берет на себя турецкая армия. По выздоровлении они будут отправлены во Францию на упомянутых выше условиях. Турецкие власти несут ответственность за тех, кто останется в Египте.

Командующие английской и турецкой армиями снарядят два корабля, на которых французскому правительству будет отправлено донесение о подписании мира.

Все трудности и споры, которые могут возникнуть при выполнении настоящего соглашения, будут разрешаться уполномоченными, назначенными обеими сторонами, чтобы не было при этом нанесено ущерба делу установления мира.

Каждая из сторон должна освободить имеющихся у нее военнопленных.

Каждая из сторон передает другой стороне в качестве заложников по одному высшему военачальнику. Заложники будут освобождены лишь после прибытия французских войск во Францию.

Зачитав бумагу, комиссар сказал: “Теперь мы знакомы с условиями мирного договора, но не знаем, как он будет [461] принят”. Присутствующие сказали ему, что условия договора вполне приемлемы, что он будет принят всеми благожелательно и повлечет за собой установление всеобщего мира. Комиссар в ответ на это заметил, что он бы желал, чтобы это соглашение было началом всеобщего мира.

/184/ В этот день многие люди: слуги, торговцы и разные лица, переодевшиеся в чужое платье, стали все чаще входить и выходить из города через проход ал-Баркийа, известный под названием ал-Гариб. Стоявшие здесь на часах французские солдаты никого не задерживали, но брали с каждого входящего и выходящего деньги. Когда это стало известно жителям, большая толпа собралась в этом месте. На следующий день утром их перестали там пропускать, и они стали входить и выходить из города через Баб ал-Карафа. Стоявшие у ворот на часах французские солдаты не препятствовали им в этом и лишь некоторых проходивших обыскивали и не пропускали. Они поступали так, опасаясь беспорядков, которые могли бы быть вызваны действиями авангардов турецкой армии вследствие безнравственности ее солдат.

В Каир прибыло несколько высокопоставленных англичан. Французы сопровождали их по городу и показывали им улицы. Приехало также несколько лиц из числа турецкой знати. Они посетили могилу имама аш-Шафи'и и мавзолей Хусайна и шейха 'Абд ал-Ваххаба аш-Ша'рави 564, причем сопровождавшие их французы ожидали их у ворот.

В понедельник вечером, 24 сафара (6.VII.1801), было объявлено, что утром в связи с перенесением праха Клебера будет произведен артиллерийский салют. Жителей призывали не пугаться этого. На утро следующего дня во время раскрытия могилы, расположенной близ Каср ал-'Айни, было произведено много пушечных выстрелов. Французы извлекли свинцовый гроб с прахом Клебера, чтобы увезти его с собою во Францию.

В тот же день к членам дивана были направлены посланцы с бумагами, в которых они приглашались на заседание. Это было последнее заседание дивана. На него собрались шейхи, [462] купцы, некоторые начальники янычар. Пришли также казначей Эстев, комиссар и переводчик. Когда все заняли свои места, комиссар извлек запечатанный конверт и объявил, что это письмо от верховного главнокомандующего Мену, адресованное шейхам дивана. Затем он передал его председателю дивана, который его распечатал и в свою очередь передал переводчику. Переводчик зачитал письмо, а присутствующие его выслушали.

В письме после басмалы и обычных эпитетов бога говорилось: “Сообщаю вам, что я узнал, к своей величайшей радости, что вы на занимаемом вами посту руководствуетесь в своих действиях мудростью и беспристрастием. Хотя вы и не смогли организовать жителей страны и направить их по правильному пути должного повиновения французскому правительству, Аллах всевышний через своего уважаемого посланника, — да будет над ним вечный мир, — вознаградит вас как в этой, так и в будущей жизни и дарует вам всяческие блага.

Руководствуясь лучшими побуждениями, я довел до сведения неустрашимого героя, знаменитого Бонапарта о ваших полезных и мудрых делах. Он был доволен вашей благородной деятельностью и сообщил мне, что скоро самолично напишет ответ на все ваши письма.

Если всевышнему будет угодно, я вскоре увижу вас и жителей богоспасаемого Египта. Я надеюсь, что вы, так же как и я, скоро узнаете, что победоносная Французская республика, с помощью бога, который правит всем миром, одержавшая верх в провинциях Османской империи над всеми своими врагами, и впредь будет побеждать своих врагов в Египте.

Вы должны во всем полагаться на гражданина Жерара, которого я назначил к вам в диван, ибо это человек, известный своей справедливостью и честностью.

Я прошу вас позаботиться о моей почтенной супруге госпоже Зубайде и моем дорогом сыне Сулаймане Мураде, которые находятся в нашей крепости в Каире.

Я очень сожалею о кончине знаменитого Мурад-бея. Вам известно, что я хочу установить пособие достойнейшей [463] женщине — ее превосходительству госпоже Нафисе. Так поступает французское правительство с теми, кто ему верно служит. Скажите народу, что у меня нет других желаний и надежд, кроме как, строго следуя предписаниям бога, удостоиться его милостей и благодеяний.

Доверяйте также всему тому, что вам скажет гражданин Эстев. Он назначен на должность управляющего делами, и ему поручен сбор налогов.

Пусть Аллах всевышний будет милостив к вам и вашим семьям и принесет вам радость и счастье.

Написано 11 мессидора IX года со дня основания Французской республики, единой и неделимой, что соответствует 18 сафара. Подпись: 'Абдаллах Жак Мену”.

Это письмо написано собственноручно генералом и скреплено его печатью. Его перевел слово в слово и буква в букву переводчик Лумака. Оно было написано еще до прибытия в Александрию известия о подписании мира.

После того как письмо было прочитано, /185/ комиссар вновь взял слово. Он заявил: “До настоящего времени генерал Мену был вполне удовлетворен вашим поведением и спокойствием, царившим в городе на радость бедным людям. Прежние правители своим отношением к вам не сумели добиться такого положения. В ближайшие несколько дней вы обязательно получите письма от Бонапарта, который не забывает ни своих друзей, ни врагов. Если бы он не сделал ничего хорошего, кроме того, что избрал вас в качестве посредников для облегчения положения жителей, то и этого было бы вполне достаточно.

Вы знаете, что Бонапарт следил за состоянием больниц и беспокоился о положении больных. Он собирался также построить мечеть, но сделать это ему помешал поход в Сирию”.

Комиссар еще долго держал речь, изобиловавшую подобным вздором и ложью. Затем он извлек написанную на французском языке бумагу и сам прочитал ее до конца, после чего переводчик Рафа'ил перевел ее на арабский язык. В бумаге говорилось о заключении мира и содержалась разнообразная ложь и пустой вздор, который нет смысла передавать. [464]

Когда окончилось чтение этой бумаги, казначей Эстев передал комиссару другую бумагу, которую тот прочитал по-французски, после чего переводчик перевел ее на арабский язык. Она имела то же содержание, что и первая. Вот ее текст:

“Дружеское письмо господина Эстева, управляющего финансами, Высокому дивану.

17 мессидора IX года со дня основания Французской республики.

Шейхи, улемы и другие лица!

Я не уполномочен говорить вам о причинах эвакуации наших войск из Египта, ибо я занимаю лишь должность управляющего делами. Я пришел лишь для того, чтобы разъяснить вам, сколь тяжки будут последствия нашего отъезда для каждого из вас.

Каждый из вас видит, какие сильные взаимные чувства любви и братства установились между французами и жителями Египта. Армия и жители давно уже стали подобны единому народу. Имя его превосходительства Бонапарта, первого консула Французской республики, пользуется самым большим уважением как у вас, так и у нас. Сколько раз, о шейхи и улемы, мы оказывались единодушны в оценке подвигов этого выдающегося храбреца, который не имеет себе равных по уму и которому помогает господь всемогущий. Он заслуживал того, чтобы вами управлять!

Вы постоянно говорили мне о любви и сострадании, которые он к вам испытывал.

С того времени как Бонапарт вынужден был возвратиться к себе в страну в связи с испытываемыми ею трудностями, он не терял надежду, что в Египте удастся установить справедливый порядок, который он вам обещал в период своего пребывания в стране. Верно, шейхи и улемы, что французские власти выполнят все то, что обещал вам их глава Бонапарт, всегда желавший вам добра и взиравший на жителей Египта с любовью.

Сколько раз он повторял верховному главнокомандующему господину Мену, чтобы тот как следует заботился о ваших [465] делах. Сколько раз с того дня, как упомянутый господин Мену сменил своего предшественника на посту главы администрации и армии, он доказывал, что оправдывает оказанное ему доверие.

В период правления верховного главнокомандующего Мену была ликвидирована большая часть тягостных для жителей повинностей, устранены всяческие притеснения, и при его посредстве была восстановлена справедливость, которой вы были лишены при прежних правителях.

В период правления Мену вы также убедились в том, что власти при сборе налогов проявляют к жителям мягкость. Когда война вынудила генерала Мену изменить систему сбора налогов, соответствующая реформа была проведена в отношении жителей Египта со всей возможной справедливостью и доброжелательностью. Я был помощником Мену в проведении этой для всех полезной меры, а вам известно, что от организации налоговой системы зависит благоденствие или разорение жителей.

Незадолго до своего отъезда верховный главнокомандующий Мену приказал также составить опись всех земель Египта и поручил это дело нескольким должностным лицам, в числе которых был и я. Упомянутые лица приступили к этой работе, которая могла привести к весьма благотворным последствиям для всех жителей страны. Но случилось так, что Мену не удалось осуществить свои планы, ибо на его плечи легли тяжелые заботы. Он вынужден был бороться со злом, носителями которого были кочевавшие вокруг вас бедуины, для того чтобы избавить вас от постоянного страха перед ними. Мену мечтал о том, чтобы, стерев их с лица земли, обеспечить феллахам покой. Он желал довести до конца свои благотворные реформы. /186/ Он хотел также, о шейхи и улемы, в этом году, отправить в хадж караван с паломниками и открыть широкое посещение города Танта, чтобы увековечить тем самым место, где похоронен святой сейид Ахмад ал-Бадави. Одним словом, он рассчитывал принять участие во всех ваших действиях, в которых выражаются ваши религиозные чувства, и строго [466] сообразовывался с вашими обычаями. Вы должны знать о благодеяниях, которые были вам оказаны при посредстве французских властей, и о том, что извлекли из их пребывания в стране жители Египта. Я надеюсь, что вы никогда не забудете всего того. что принесло вам господство французов, которое вызывало восхищение большинства жителей тем, что многие французы отдали свои жизни, чтобы освободить египтян от тирании и деспотизма. Европейские державы опасались, что жители арабских стран подчинятся французским властям. Поэтому они создали против нас коалицию, чтобы помешать нам. Но все их усилия были напрасны. Они вели против нас в течение десяти лет непрерывную жестокую войну, но везде терпели поражение. Наша власть повсеместно прочно утвердилась и останется прочной навсегда. Нет необходимости говорить вам то, что вы и без того уже знаете. В настоящее время мы лишь заверим вас как от имени первого консула Французской республики Бонапарта, так и от имени его превосходительства верховного главнокомандующего Мену в любви и дружеском сочувствии французов к жителям Египта. Мы надеемся, что эти дружеские чувства не исчезнут в результате отъезда части французской армии. Настанет, вероятно, день, когда мы возвратимся в Египет, и тогда французы доведут до конца те благотворные реформы, которые они не сумели в настоящее время полностью осуществить.

Имейте в виду, о шейхи и улемы, что наша разлука не будет длительной. Я в этом уверен. Нет никакого сомнения, что наши государства в самом скором времени вновь восстановят старинную дружбу, которая прежде существовала между французами и вами. Турция в конце концов заметит пропасть, в которую ее толкают англичане, и тогда убедится в том, что французы заняли Египет с единственной целью укрепить дружбу, соединяющую их с турками, и сломить чванство и легкомыслие англичан, желающих господствовать над всеми морями и захватить в свои руки всю мировую торговлю. Конец. Составил на французском языке Эстев. Перевел на рабский язык Абу Дайф”. [467]

Когда чтение письма было окончено, присутствующие сказали Эстеву: “Господь всемогущ. Он всем управляет. Только он один может передать свою власть тому, кому пожелает”. На этом заседание дивана закончилось, и шейхи выехали из города и отправились приветствовать везира Йусуф-пашу, которого называли великим везиром, а также сопровождавших его высокопоставленных сановников Турции и мамлюкских беев. Шейхи собирались сделать это еще утром, но вынуждены были отложить свой визит до окончания заседания дивана. Что касается шейха ас-Садата, то он уехал приветствовать турок еще в начале дня.

Перед отъездом шейхи запаслись подписанным комендантом пропуском, ибо ворота города были заперты и стража не разрешала никому ни входить в город, ни выходить из города. Шейхи выехали из города по дороге, ведущей в Булак,

Добравшись до турецкого лагеря, шейхи прежде всего засвидетельствовали свое почтение Ибрахим-бею, который затем вместе с ними отправился к везиру. Когда прибывшие достигли его палатки, их заставили снять тайласан 565. которым были укрыты их плечи.

Когда они вошли в палатку, везир не поднялся им навстречу. Шейхи просидели у везира целый час, а затем покинули его и отправились приветствовать Мухаммад-пашу, известного под именем Абу Марак, ал-Махруки и сейида 'Омара Мукаррама, провели в лагере ночь и на следующий день возвратились к себе домой.

На другой день они переправились на западный берег, чтобы приветствовать капудан-пашу, а затем возвратились домой.

В тот же день Ибрахим-бей отправил “аман” представителям коптской знати. Высокопоставленные копты также ездили приветствовать его, а затем разъехались по домам. Что касается Йакуба, то он со всем своим имуществом перебрался на остров ар-Рауда и приказал коптским солдатам присоединиться к нему. Однако большая их часть бежала и попряталась. Тогда собрались жены и родственники их и двинулись к коменданту. Они плакали и вопили, умоляя отпустить солдат [468] к их семьям и детям. При этом они ссылались на свою бедность и указывали на то, что среди них нет купцов, но лишь ремесленники — каменщики, ювелиры и так далее. Комендант обещал им, что он призовет Йакуба и велит ему не обижать /187/ тех, кто не хочет с ним уезжать.

В тот же день комендант Бейар в сопровождении трех других французских военачальников отправился с визитом к везиру в турецкий лагерь. Везир принял французов и в качестве подарка пожаловал каждому из них отороченную собольим мехом шубу, после чего они возвратились в Каир.

В среду, 19 сафара (1.VII.1801), лица, собирающиеся уезжать с французами, вместе со своим имуществом и семьями перебрались на остров ар-Рауда и в Гизу. Таких лиц набралось значительное количество. В их числе были копты, европейские купцы, переводчики, некоторые мусульмане, в прошлом сотрудничавшие с французами и поэтому боявшиеся остаться, а также многие христиане — сирийцы и греки, например Йанни, Бартелеми, Йусуф ал-Хамави. С ними был также ага 'Абд ал-'Ал. Он развелся со своей женой, распродал имущество, домашнюю обстановку и тяжелые вещи, которые трудно было перевезти: одежду, оружие и так далее. При этом, когда он что-либо продавал, он посылал вслед за покупателем и заставлял его немедленно уплатить стоимость купленного. С собой он брал лишь то, что “легко весом да дорого ценой” (Арабская пословица).

В тот же день в диван явился комиссар. Он приказал собрать группу купцов и за тридцать шесть тысяч пара продал им от имени сейида Ахмада аз-Зарва мебель, находившуюся в помещении дивана.

В этот день были открыты ворота мечети ал-Азхар, а самую мечеть начали подметать и чистить.

В тот же день, а также на следующий день в город прибыло несколько англичан, чтобы обойти рынки города и осмотреть их. Их сопровождали в качестве проводников один или два француза. [469]

В этот день распространился слух, будто на следующий день в полдень французы эвакуируют город и покинут крепость и форты. Но вот наступил четверг, прошло полдня, но ничего похожего не произошло.

По этому поводу среди жителей ходили различные толки. Одни говорили, что эвакуация начнется в пятницу, другие утверждали, что французы получили отсрочку до понедельника. Жители провели ночь, всматриваясь и вслушиваясь, не раздается ли шум приближающихся турецких солдат, звук их речи и топот их ног.

Неожиданно среди ночи вся французская армия покинула город. Французы эвакуировали большую крепость и другие форты и укрепления и ушли в Гизу, на остров ар-Рауда и к Каср ал-'Айни. Даже следа их не осталось ни в Каире, ни в Булаке, ни в Старом Каире, ни в ал-Азбакийе.

Жители, как обычно, радовались приходу турок, так как думали, что те принесут им благо. Они устроили им горячую встречу, приветствовали их и благословляли их прибытие, шумели и вопили. Женщины издавали пронзительные крики радости из окон домов и на улицах. Дети разного возраста по своему обыкновению собирались в толпы и выкрикивали во весь голос: “Да ниспошлет Аллах победу султану!” и тому подобное.

Между тем турки вступали в город через пролом в городской стене ал-Гариб. Они перелезали также через городские стены со стороны ал-'Атуфа и около кладбища. Ворота Баб ан-Наср и Баб ал-'Адави оставались запертыми. Их не разрешали открывать из опасения, что солдаты соберутся в большом количестве и сразу все войдут в город, что могло бы нанести жителям ущерб и вред. Ворота Баб ал-Футух были замурованы.

На следующее утро в Каир приехал капу кулу 566. Он приказал открыть Баб ам-Наср и Баб ал-'Адави и расположить около них отряды янычар.

В город вступило множество солдат различных родов оружия — пехотинцы и кавалеристы. Прибыли янычарские полки. [470]

Турецкие солдаты обошли рынки и установили свои эмблемы и оружие перед кофейнями, лавками и банями, чем вызвали недовольство их владельцев.

На рынках стало больше хлеба, мяса, сливочного и кунжутного масла, появились товары, и цены на них снизились. Стало также больше фруктов — винограда, персиков, арбузов. Турки и арнауты покупали продукты в большом количестве. Они выходили навстречу крестьянам, привозившим их по реке и сухопутным путем, и скупали у них эти продукты за бесценок, а затем по более высоким ценам продавали их жителям Каира и Булака.

Из Нижнего Египта прибывали лодки с турецкими товарами: сушеными фруктами — изюмом, инжиром, — лесными и миндальными орехами, а также турецкими маслинами.

Когда наступило время, непосредственно предшествующее пятничной молитве, прибыл его превосходительство великий везир Йусуф-паша в сопровождении чаушей, солдат и ага. /188/ Йусуф-паша пересек центральную часть города и направился к мечети ал-Хусайни, чтобы совершить в ней пятничную молитву. После молитвы он посетил мавзолей ал-Хусайни. Шейх ас-Садат пригласил его к себе в дом, расположенный по соседству с могилой святого. Йусуф-паша принял его приглашение, вошел в его дом, немного посидел там, а затем направился в мечеть ал-Азхар, пробыл там целый час, осмотрел ее, обошел отдельные помещения и галереи и роздал метельщикам и служителям мечети деньги. Так же поступил он со служителями мечети ал-Хусайни. После этого он возвратился обратно в свою палатку, расположенную на берегу Нила в районе ал-Хилли.

В это время был произведен артиллерийский салют. Грянул залп из множества пушек, установленных в турецком лагере и крепости. Прибыли янычарские стражники и расположились на перекрестках улиц и переулков. Каждый отряд янычар имел свой флаг. Янычары объявили жителям, что те могут спокойно заниматься торговлей. Стражники потребовали от жителей кварталов доставить им еду, питье и даже кофе. [471]

Между тем французы отошли в район Каср ал-'Айни, ар-Рауда и Гизы, к форту ан-Насирийа и к Фумм ал-Халидж. Здесь по-прежнему развевались их знамена. На границах занятого ими района они расположили часовых, которые не разрешали туркам туда проникать. Турки передвигались лишь по дороге, ведущей в Булак, в то время как жители города ходили где хотели.

Во время пребывания везира Йусуф-паши на берегу в ал-Хилли около Булака его солдаты разрушили расположенные поблизости от их лагеря постройки, оросительные колеса, траншеи, которые соорудили французы, от Баб ал-Хадид до реки. Они разобрали также находившиеся в этом районе в большом количестве балки разрушенных домов, оструганные доски, уложенные в штабели над укрепленными позициями и под ними, а также в траншеях. За тот небольшой срок, что они здесь находились, они все растащили для того, чтобы разжечь огонь и приготовить себе пищу.

В субботу в город прибыл капу кулу, которого египтяне называли катходой янычар. Он объехал город и приказал удалить янычарские эмблемы, выставленные перед лавками, и оставить их только около кофеен.

Месяц раби' ал-аввал 1216 года начался в воскресенье (12.VII.1801).

В этот день главный ага турецких янычар в сопровождении Салима Ага ал-Мисри объехал город. В город прибыло множество египетских солдат 567 с имуществом и грузом. Они потребовали, чтобы им предоставили дома, и поселились в них. Прибыл также Мухаммад-паша, известный под именем Абу Марак ал-Гази. Он был кандидатом на должность вали Египта. Мухаммад-паша поселился в доме ал-Хайатим около мавзолея ал-Ханафи 568. Он вызвал к себе шейхов и старшин улиц и потребовал, что те указали пустые дома, имеющиеся в их кварталах.

Во вторник, 3 раби' ал-аввала (14.VII.1801), из Гизы приехал Хусайн-паша — капудан. Прибыв в город, он направился к мавзолею ал-Хусайни, посетил его и приказал принести в [472] жертву пять буйволов и семь баранов, туши которых разделили между собой служители мавзолея. Он распорядился также обернуть верхнюю часть гробницы четырьмя рулонами кашмирского шелка и снять мерку с гробницы, с тем чтобы соорудить для нее новое покрывало. Хусайн-паша роздал служителям и нищим около двух тысяч золотых стамбульских мах-бубов 569.

Наш друг, замечательный ученый, египетский поэт и один из наиболее выдающихся знатоков литературы, шейх 'Али аш-Шарнафаши воспел его в своей касыде. Вот как она начиналась: “Над нами неожиданно взошла луна радости, после периода страха наступило время безопасности”.

Касыда длинная. Вот что говорится в бейте, посвященном этой знаменательной дате: “В этот день в нашем Египте восторжествовала радость, к нам прибыл совершеннейший и благороднейший Хусайн” 570.

Эта касыда была преподнесена паше во время посещения им мавзолея. Хусайн-паша щедро наградил поэта, после чего возвратился в свой лагерь в Гизу.

В этот день произошло также следующее событие. Один солдат, проживающий в квартале ал-Джамалийа, выпил у торговца настой солодкового корня и не уплатил за напиток. Продавец пожаловался янычарскому стражнику — надзирателю квартала. Тот распорядился привести солдата и приказал ему заплатить стоимость напитка. /189/ При этом он кричал на солдата и даже хотел его побить. Тогда солдат вытащил пистолет, выстрелил и убил надзирателя. После этого он бросился бежать по направлению к улице ал-Джавванийа, пробрался в какой-то дом, забаррикадировался в нем и стал стрелять в каждого, кто приближался к нему. Таким образом он убил пять человек. В это время мимо этого квартала проходили два арнаута. Янычары их убили, так как противник их, так же как эти двое, был арнаут.

Когда янычарам надоело осаждать дом, в котором укрылся солдат, они подожгли его. Огонь вынудил солдата выйти. Тогда янычары схватили его и убили. Таким образом погибло [473] девять человек из-за небольшого глотка настоя солодкового корня.

В этот день два военных моряка проникли в дом одного христианина, украли в доме два свертка с одеждой и ушли. По дороге они встретили двух проходивших крестьян и заставили их тащить эти свертки. Христианин выбежал и пожаловался стражнику. Тот приказал схватить солдат, но последние вырвались и убежали. Впрочем, один из них был ранен. Тогда были схвачены крестьяне, которые несли свертки. Им безжалостно и несправедливо отрубили головы. Это было начало гнусных действий турок.

В среду, 4 раби' ал-аввала (15.VII.1801), французские войска полностью эвакуировались. Они оставили Каср ал- 'Айни, остров ар-Рауда, Гизу и направились на север от ал-Варарика. Их сопровождал капудан-паша, большая часть английской армии и около пяти тысяч солдат-арнаутов. Из мамлюкских беев с ними уехали 'Осман-бей ал-Ашкар, Мурад-бей младший, Ахмад-бей ал-Каларджи, Ахмад-бей Хасан.

Таким образом, период французского господства в Египте продолжался три года и двадцать один день. Французы разбили мамлюкоких беев и заняли берег Инбаба и Гизы в субботу, 9 сафара 1213 года, а их владычество прекратилось, и они эвакуировали крепости и город ночью в пятницу, 21 сафара [1216 года]. Слава Аллаху, господство которого не имеет конца и власть которого неизменна.

(пер. И. М. Фильштинского)

Текст воспроизведен по изданию: Абд ар-Рахман ал-Джабарти. Египет в период экспедиции Бонапарта. М. Глав. ред. вост. лит. 1962

'АДЖА'ИБ АЛ-АСАР ФИ-Т-ТАРАДЖИМ ВА-Л-АХБАР

ПРЕДИСЛОВИЕ

“Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хронике событий” — сочинение выдающегося историка Египта нового времени ал-Джабарти, современника последних мамлюкских беев, очевидца вторжения Наполеона в Египет и основных преобразований Мухаммеда 'Али, — занимает особое место в ряду восточных хроник. История первой четверти XIX в. в ней дана в яркой, обличительной форме. Она содержит много данных, вскрывающих действительное положение египетского крестьянства, что, как правило, замалчивалось в литературе, трактовавшей события того времени. Вся совокупность исторических и бытовых условий Египта этого периода отражена в тропике с исключительной полнотой. Поэтому изучение новой истории Египта, особенно его экономического развития при Мухаммаде 'Али, невозможно без привлечения этого первоклассного источника.

События конца XVIII и начала XIX в. наложили отпечаток на многие стороны египетской действительности. Этому переломному периоду истории Египта посвящена обширная литература. Однако ценнейший источник — труд ал-Джабарти остается недостаточно использованным наукой.

Ал-Джабарти пользовался официальными документами, и сколько-нибудь значительные события той эпохи освещены в той или иной мере. Хотя хроника имеет характер дневника текущих событий, она может рассматриваться как памятник египетской общественной мысли того времени. Особый интерес ей придает самостоятельность суждений автора, его критическое отношение к Наполеону и Мухаммаду 'Али. ал-Джабарти как историк, его подход к историческим явлениям, отношение к традиции — особая тема. Здесь мы [6] ограничимся сведением био-библиографических данных о хронисте и попытаемся охарактеризовать значение четвертой части его сочинения.

* * *

Установить родословную ал-Джабарти нетрудно, так как подробные сведения об этом дает он сам в биографии своего отца 1. Обстоятельные сведения об ал-Джабарти содержатся у Б. Дорна 2.

'Абд ар-Рахман ал-Джабарти родился в 1167/1753 г. Ал-Джабарти — выходцы из Эфиопии, из области Джабарт (королевство Шоа), куда рано стал проникать ислам, вследствие чего джабартийцами было принято называть жителей Эфиопии, принявших ислам. Эмигрантский поток эфиопов-мусульман издавна шел в Мекку, Медину и Каир, где в ал-Азхаре, подобно студентам-богословам из других частей мусульманского мира, дакабартийцы имели свое землячество (по-арабски ривак).

Предок историка — шейх 'Абд ар-Рахман — переселился в Египет в начале X в. хиджры (XVI в. н. э.). В ал-Азхаре 'Абд ар-Рахман возглавил ривак джабартийцев. После смерти 'Абд ар-Рахмана на протяжении следующих трех столетий функции главы ривака выполняли его потомки.

Научные занятия были прочной традицией в роду ал-Джабарти. Издатели французского перевода хроники пишут: “Предки историка представляют собой плеяду ученых, широко почитаемых мусульманским миром. Особое место в арабской науке того времени принадлежало отцу историка — Хасану ибн Бур-хан ад-Дину. Он был литератором, полиглотом, математиком, [7] астрономом, философом, физиком, законоведом, традиционалистом и теологом” 3.

Обширные познания открыли ему доступ в высший разряд мусульманского духовенства — в улемы.

Труд ал-Джабарти рано вызвал к себе значительный интерес. Самую высокую оценку хроники находим у Лэйна: “Шейх 'Абд ар-Рахман ал-Джабарти… особенно заслуживает упоминания как составивший превосходную историю событий, имевших место в Египте с начала XII в. хиджры” 4. В библиографическом справочнике Дж. Саркиса читаем: “Шейх 'Абд ар-Рахман ибн Хасан алчДжабарти ал-Мутакаддим учился в ал-Азхаре и был сведущ в науках нового времени. Во время французского владычества в Египте он был назначен секретарем дивана, а затем оставил эту должность, отдавшись полностью научным занятиям” 5.

У Б. Дорна отмечается: “Ученый шейх 'Абд ар-Рахман ал-Джабарти известен как историк и астроном. Он жил в Каире, в ал-Азхаре, где занимался и книготорговлей” 6. Упоминание о том, что ал-Джабарти занимался и книготорговлей, подкрепляется ссылкой на факт, что он продал принадлежавший ему уникальный экземпляр известного труда 'Абд ар-Рахмана ас-Суфи за три тысячи пиастров астроному-любителю Мухаммаду-эфенди 7.

У. Зейтцен, у которого Б. Дорн, в частности, черпал сведения о Джабарти, сообщает нам подробнее: “Я посетил ученого [8] шейха 'Абд ар-Рахмайа ал-Джабарти, живущего поблизости от ал-Азхара. Он продает книги, но очень дорого. Я видел у него редкий экземпляр астрономии 'Абд ар-Рахмана ас-Суфи с собственноручными пометками астронома, сделанными на персидском языке. Он заверял меня, что Бонапарт давал ему более двух тысяч пиастров за эту рукопись, но он не хотел уступить ее. У него имеется также красивый английский глобус, подаренный англичанами Алфин-бею при его возвращении из Англии. Затем я видел у него извлечения из путешествия Ибн Баттуты в Китай. Он назвал мне также другое путешествие из Дамиетты в Иерусалим. Джабарти — автор истории египтян за последнее столетие” 8.

Основные вехи жизненного пути ал-Джабарти надо считать бесспорно установленными. Все материалы дают одну и ту же картину: ал-Джабарти, один из выдающихся улемов ал-Азхара, во время французского владычества в Египте входит в состав дивана, учрежденного французами. При Мухаммаде 'Али на него возлагается весьма почетная обязанность муваккита, т. е. лица, устанавливающего начало и конец поста в рамадане и наступление часа богослужения.

Год рождения ал-Джабарти (1167/1753) не подлежит никакому сомнению. О времени смерти историка данные разноречивы. Ал-Джабарти умер насильственной смертью: он был задушен во время своего возвращения из Шубра — предместья Каира. Издатели французского перевода его труда пишут, что тело убитого было найдено при въезде в Каир привязанным к ноге осла.

Насильственный характер смерти ал-Джабарти отмечают все исследователи. Только Б. Дорн опускает обстоятельства смерти ал-Джабарти и ограничивается указанием даты его смерти: 1825 или 1826 г. Те же даты мы находим у Э Лэйна 9. В “Энциклопедии ислама” с полной определенностью утверждается, что ал-Джабарти умер в рамадане 1237/мае 1822 г. [9]

Указание на эту дату мы встречаем и в каталоге рукописей хе-дирской библиотеки, и у издателей французского перевода труда ал-Джабарти.

Саркнс пишет: “В каталоге султанской библиотеки упоминается, что он (ал-Джабарти. — Х. К.) погиб по дороге из Шубра, будучи удушен, ото произошло в рамадане 1237 г.” 10

Иной точки зрения придерживается Джирджи Зейдан: полагали, что Джабарти умер в 1237 г. Между тем в библиотеке Мухаммад-бека Асифа в Каире мы обнаружили экземпляр истории Джабарти, на последнем листе которого значится: „Переписка закончена набело в 1237 г." На полях имеется приписка, написанная отчетливым почерком, которая гласит: „Закончены считывание и сверка, произведенные от начала до конца при самом авторе в благословенную субботу 14 раби' I 1240 г. Его (ал-Джабарти. — Х. К.) глазами просмотрено, его ушами прослушано. Да обеспечит Аллах его пребывание среди нас продлением его жизни и да не лишит нас и всех мусульман его (ал-Джабарти. — Х. К.) праведных молитв и многочисленных его благословений, а Аллах слышит, он близок и отзывчив!". 11 Затем следует собственноручная подпись писавшего это Ахмада ибн Хасана ар-Рашида аш-Шафи'и Из приведенной Оряписки на полях Зейдан делает вывод, что ал-Джабарти умер в 1240/1824-25 г. или позже.

Показания путешественников, посетивших Египет в первой четверти XIX в., и свидетельства учеников ал-Джабарти, проливающие свет на этот вопрос, а также данные, введенные в научный обиход в последние годы египетскими учеными, позволили доказать, что ал-Джабарти умер не в июне 1822 г., а в конце 1825 или в самом начале 1826 г. 12.

* * *

Хроника ал-Джабарти долго была под запретом. Перипетии связанные с печатанием хроники, нельзя рассматривать [10] изолированно от факта насильственной смерти ее автора. По многочисленным слухам, истинным виновником смерти ал-Джабарти считали Мухаммада 'Али. В библиографической заметке к французскому переводу приводится одна из версий, согласно которой Мухаммад-бей дафтардар “по питаемому им злопамятству в отношении Джабарти внушил Мухаммаду 'Али, что в составленной Джабарти хронике образ действий правителя Египта подвергается язвительной критике. Тогда паша приказал одному из своих агентов похитить несколько отрывков хроники, которые дали бы ему возможность самому убедиться в слышанном. Мухаммад 'Али действительно удостоверился в том, что осторожность по отношению к нему автором не была соблюдена, и в пылу гнева паша поручил своим слугам избавить его от этого хрониста” 13.

Издатели французского перевода отводят эту версию: “Великому Мухаммаду 'Али в пору расцвета его могущества, когда все подчинялось его железной воле, не было никакой нужды прибегать к покрову ночи для того, чтобы осуществить задуманное им против Джабарти, он мог это сделать открыто. Тот, кто был в состоянии напасть на значительные силы мамлюков, не мог опасаться какого-то ученого, располагавшего лишь своим пером, да к тому же еще в период упадка арабской литературы, когда литераторам не придавалось сколько-нибудь серьезного значения” 14. “Кроме того, — говорится далее, — если своей смертью историк обязан Мухаммаду 'Али, то ничто не могло помешать паше устроить так, чтобы вместе с автором исчез и его труд” 15.

Это высказывание явно неубедительно. Известно, что, расправляясь с неугодными людьми, Мухаммад 'Али не отличался большой разборчивостью в средствах и не всегда предпочитал действовать открыто. Известны и попытки уничтожить хронику ал-Джабарти. В этой связи можно привести свидетельство А. Кремера, который был в Египте в 50-х годах XIX в. Кремер писал, что труд ал-Джабарти “принадлежит теперь к [11] числу библиографических редкостей. Египетские власти из-за неприятных разоблачений, относящихся к правлению Мухаммада 'Али, изымают и скупают это сочинение, где только могут, чтобы затем его уничтожить. Мне в настоящее время известен в Каире лишь один экземпляр этого сочинения, доступ к которому очень затруднен” 16. Иными словами, запрет, под которым находилась хроника ал-Джабарти, еще существовал в то время, к которому относятся попытки А. Кремера приобрести рукопись.

Безуспешность попыток изъять труд ал-Джабарти, несомненно предпринимавшихся Мухаммадом 'Али, легко объяснить, если допустить, что искушенный превратностями судьбы ал-Джабарти по мере завершения отдельных частей хроники тут же отдавал их в переписку, и, надо думать, не все экземпляры хранились у автора. Как отмечают издатели французского перевода, хроника ал-Джабарти нашла широкое распространение в рукописном виде. Это подтверждается и установленным к настоящему времени количеством рукописных экземпляров в хранилищах Египта и за его пределами.

Запрет действовал до 1879 г. Как отмечает Кремер, отпечатанный труд ал-Джабарти был конфискован и уничтожен 17. Подтверждает это и Зейдан 18, однако он ошибочно утверждает, что “правительство, изъяв осуждения, выпустило этот труд в свет, все последующие издания печатались с исправленного экземпляра” 19. В результате сличения булакского печатного издания с многими рукописными экземплярами хроники в них не обнаружено никаких дополнительных критических замечаний адрес Мухаммада 'Али. Это подтверждается анализом недавно найденной в библиотеке Иракского музея рукописи — автографа хроники 20. Извлечения из третьей части, озаглавленные “К истории французов в Египте”, подверглись серьезной [12] обработке редактором газеты “Миср”, где они были опубликованы 21. Как отмечал Кремер, эта часть труда ал-Джабарти была переведена на французский язык переводчиком французского консульства в Египте Карденом, с сокращениями по соображениям сохранения престижа великой нации, славы Наполеона и с пропусками многочисленных неприятных примеров из истории французского завоевания Египта” 22.

Булакское издание хроники появилось в 1879 г. В 1884 г. хроника была напечатана на полях всеобщей истории Ибн ал-Асира. С 1888 г. стал печататься французский перевод истории ал-Джабарти, составивший девять томов, но, к сожалению, местами представляющий собой вольный пересказ хроники. Девятый том вышел в свет в 1897 г. По поводу последних двух томов перевода, соответствующих четвертой части труда ал-Джабарти, в “Энциклопедии ислама” допущена ошибка. В статье Макдональда отмечается, что “четвертый том, охватывающий период с 1221 по 1236 г., остался непереведенным” 23. Дж. Саркис утверждает, что французский перевод в девяти томах вышел в свет в 1888 г. 24. В действительности печатание перевода длилось с 1888 по 1897 г. В 1905 г. отрывками была напечатана четвертая часть хроники.

В недавно вышедшем труде Махмуда аш-Шаркави 25 — обширная вводная глава посвящена очерку жизни и деятельности ал-Джабарти, истории написания его хроники, анализу принципов ее составления. В нем указаны источники, которыми пользовался ал-Джабарти, приводятся ссылки на соответствующие части хроники. Большое место в вводной главе книги аш-Шаркави занимает критическое рассмотрение стиля историка. [13]

Для всех интересующихся ал-Джабарти и его трудом чрезвычайно полезна не только вводная часть, но и глава первой книги аш-Шаркави, в которой характеризуется роль ал-Азхара в культурной жизни страны (в конце XVIII и начале XIX в.) и где содержится очень много данных об ал-Джабарти.

Аш-Шаркави пытается охарактеризовать ал-Джабарти как историка. Он отмечает много фактических и иных ошибок автора хроники. Не останавливаясь на этом подробно, отметим только, что в работе аш-Шаркави есть ряд спорных положений в истолковании мировоззрения ал-Джабарти.

Касаясь истории распространения, печатания и перевода хроники на французский язык, аш-Шаркави при описании имеющихся в Каире списков хроники сообщает, что в Дар ал-Кутуб ал-Мисрийа есть 13 рукописных экземпляров хроники, но лишь четыре из них полные. Они заканчиваются, как и сулакское печатное издание, 1236/1821 годом. Интересны сообщаемые автором сведения и по другим рукописным собраниям (ал-Азхара, Теймура паши и др.). На основании записей владельцев и других внешних данных автор монографии сообщает их датировку. Много места аш-Шаркави отводит сличению третьего тома хроники с упомянутой Кремером и отмеченной а библиографическом справочнике Саркиса рукописью истории французской экспидиции в Египте, известной под названием Музхир ат-такдис. О рукописных описках этих специфически Обработанных извлечений из третьего тома автор сообщает подробные сведения, касающиеся не только хранилищ Египта, но и других стран. Таким образом, материалы книги аш-Шаркави значительно пополняют представления об ал-Джабарти и его исторических трудах 26.

В связи с давно назревшей необходимостью обеспечить более широкое использование наукой хроники ал-Джабарти, естественно, возникает вопрос о критическом ее издании. Надо думать в Египте, где для этого налицо все условия, эта задача уже ставится. К этому предположению подводит тот факт, что [14] в каталоге сфотографированных арабских рукописей 27 под № 483 значится лишь рукопись ал-Джабарти Музхир ат-такдис (извлечения из третьего тома хроники) — история французской экспедиции. Отсутствие в каталоге всей хроники в целом позволяет предполагать, что имеется в виду дать ее научно-критическое издание и поэтому нет нужды в ее фотографировании для упомянутого каталога.

В Египте же сделан новый шаг для существенного облегчения пользования этим капитальным историческим трудом. По инициативе Societe egyptienne des etudes historiques известный историк Египта Гастон Виет составил указатель собственных имен и географических названий, что существенно облегчает пользование хроникой 28. В работе Виета, как это и предвидел составитель, не обошлось без неточностей и отдельных пропусков.

Упомянутая выше статья Д. Айалона охватывает почти всю литературу вопроса об ал-Джабарти и его труде вплоть до исследований последнего времени. Она содержит большой конкретный материал и является серьезной попыткой определить место ал-Джабарти в египетской историографии. Статья затрагивает комплекс проблем, связанных с введением в научный обиход хроники ал-Джабарти. Автор статьи утверждает, что хроника по богатству содержания превосходит все другие мусульманские источники, а ее создатель был самым выдающимся из историков-арабов в новое время.

По мнению Д. Айалона, нуждающемуся в научном обосновании, “Джабарти не может быть отнесен ни к одной из школ предшествовавших ему историков и сам не создал школы, — его фундаментальный труд есть чисто изолированное явление” 29.

Автор приходит к выводу, что ал-Джабарти историком первого ранга стал благодаря не только своему большому таланту, способности глубоко проникать в предмет, но и исключительно [15] благоприятным условиям, обеспечивавшим получение из первых рук важнейшей информации по новой истории Египта 30.

В характеристике хрониста Д. Айалон обходит социальные моменты. Правильно отметив, что ал-Джабарти — горячий патриот своей страны, близко принимавший к сердцу ее горести и радости, Д. Айалон оставил открытым основной вопрос выразителем чьих интересов и выразителем идеология какой социальной прослойки выступает в своем труде ал-Джабарти.

Д. Айалон пытается выяснить побудительные мотивы, приведшие к составлению хроники, выявить источники, которыми ал-Джабарти мог пользоваться для ранних периодов. Автор отмечает, что историк принимал участие в составлении большого биографического словаря выдающихся деятелей мусульманского мира XVI–XVIII вв. Это не только приучило ал-Джабарти к систематическому обору материала, но наложило определенный отпечаток на композицию хроники, предопределив и ее название, в котором биографии стоят на первом месте, а повествование — на втором. Д. Айалон отмечает относительную краткость в изложении событий и чрезмерную растянутость и многословие в некрологической части хроники. Он указывает также на непропорциональность различных частей хроники. Над всем доминирует описание мамлюкского Египта, лидеров мамлюкских клик, и ал-Джабарти характеризует их куда основательнее, чем европейские современники. Большое место занимает в хронике описание взаимоотношений с Портой; исключительно ценен материал о могущественных тогда бедуинских племенах; много внимания уделено улемам. Однако, справедливо отмечает Д. Айалон, биографии их изложены настолько стереотипно, что теряют значение материала для изучения этой в высшей степени влиятельной прослойки. Сведения экономического характера, как отмечает Д. Айалон, существенно дополняют “Description de l'Egypte”. Что касается крестьянства, То упоминания о нем случайны, как в большинстве других мусульманских хроник. Однако Д. Айалон тут же делает оговорку

Относительно четвертого тома хроники. Важность затронутого [16] автором статьи вопроса столь очевидна, что следует сослаться на страницы четвертого тома, посвященные характеристике аграрных отношений в Египте, аграрной политики Мухаммеда 'Али, укрепившего позиции феодального класса и создавшего наиболее благоприятные условия для неограниченной эксплуатации феллахов, страницы, свидетельствующие о бедственном положении крестьянства, разорении и опустошении египетской деревни (т. IV, стр. 7, 8, 14, 18, 60, 61, 69, 81, 89, 93–97, 101, 109, 112, 123, 138, 141, 142, 153, 154, 183, 184, 191, 207–210, 222, 228, 242, 256, 264, 293).

Д. Айалон правильно отмечает, что четвертый том хроники ал-Джабарти — великолепный противовес апологетической по преимуществу литературе, порожденной процессом быстрых перемен при Мухаммаде 'Али, его исключительными по значению военными успехами. Он подчеркивает особую важность четвертого тома как богатейшего источника, дающего многообразную и точную информацию по раннему периоду правления Мухаммада 'Али. Эта часть хроники все еще не исследована в той мере, в какой она этого заслуживает.

Д. Айалон исходит из ошибочной посылки, когда пишет: “Вполне резонно возникает вопрос, а не был ли бы Египет более счастливым и более процветающим в настоящее время, если бы реформы и перемены XIX в. осуществлялись с большей постепенностью и предосторожностями” 31. Говоря в целом о статье Д. Айалона, в которой собран значительный материал и рассмотрен весь комплекс проблем, связанных с широким вовлечением в научный обиход труда ал-Джабарти, остается лишь пожалеть, что автор отказался от какой бы то ни было попытки истолковать систему взглядов хрониста.

Не была предана забвению и задача популяризации труда ал-Джабарти. В самое последнее время в Каире осуществляется издание хроники в извлечениях небольшими иллюстрированными выпусками 32. [17]

Содержание четвертой части хроники ал-Джабарти составляет история правления Мухаммада 'Али (с 1806 по 1821 г.). В этой части хроники автор отводит первое место политическим и военным событиям. Попутно он сообщает много сведений социльно-экономического характера, в чем и состоит ценность источника.

В своем изложении ал-Джабарти соблюдает непрерывное следование протекавшим на его глазах событиям и воспроизводит индивидуальные образы людей. Подневные записи ал-Джабарти начал вести с 1190/1776 г. Высказывания самого хрониста о достоверности описываемых фактов представляют несомненный интерес: “Я не описываю события до тех пор, пока не имею подтверждения его истинности, я излагаю последовательно события значительные, большинство которых имеет общее значение, а они не терпят крупных искажений. Случается, что я откладываю запись события, чтобы удостовериться в нем, и из-за других событий забываю о нем, но, записанное на листке, оно с соизволения всевышнего будет внесено мной на свое место при отшлифовке этой книги, если Аллах всевышний пожелает этого”. Аналогичные высказывания встречаем и в других местах четвертого тома (см., например, стр. 124, 152). Принцип отбора фактов у ал-Джабарти прост — он следует за непосредственной хронологией событий. Хронист далек от того, чтобы искать в описываемой им действительности связь событий, их историческую преемственность. Основой его мировоззрения являются традиционные мотивы. Будучи представителем мусульманского духовенства, ал-Джабарти в каждом событии усматривает проявление высшей воли Аллаха, провидения, что так характерно для исторических представлений его эпохи и среды. Но, следуя за непосредственной хронологией событий, он не ограничивается простым пересказом, а переходит к осмыслению событий, к их оценке.

Бурный характер описываемого ал-Джабарти периода придает особый интерес воззрениям и суждениям хрониста, отличающимся политической заостренностью.

В первой половине XIX в. Египет в отличие от большинства стран Ближнего и Среднего Востока располагал [18] необходимыми предпосылками для самостоятельного развития на пути к капитализму. Отправным пунктом для этого явились известные преобразования Мухаммада 'Али, управлявшего Египтом с 1805 по 1848 г.

Мухаммад 'Али родился в 1769 г. в Македонии, в приморском городке Кавалле. Его мирное занятие — торговля табаком — было прервано вторжением французов в Египет, когда в составе небольшого отряда ополченцев-арнаутов (албанцев) он был взят на войну с Бонапартом. Командуя небольшим отрядом в составе корпуса арнаутов, Мухаммад Али, неграмотный, но в высшей степени волевой и честолюбивый человек, стал быстро продвигаться по служебной лестнице: за чином бинбаши (командира отряда в тысячу человек) он при наместнике султана в Египте, Мухаммаде Хосров-паше, в 1803 г. получил назначение на пост командира четырехтысячного отряда арнаутов. Он быстро завоевал популярность среди своих подчиненных, а обстоятельства позволили ему воспользоваться этим для осуществления его честолюбивых замыслов. Когда предпринятые против мамлюков военные действия закончились поражением турецких частей, то их командующий решил возложить ответственность за это на Мухаммада 'Али, не принявшего участия в сражении из-за отдаленного расположения своего отряда. Правитель Египта Мухаммад Хосров-паша с готовностью поддержал его, так как стал опасаться все возраставшей популярности Мухаммада 'Али. Последний, узнав, что его ожидает смерть, нашел для себя выход: он спровоцировал мятеж своих солдат-арнаутов, охваченных сильным недовольством из-за задержки жалованья; одновременно, сговорившись с мамлюками, Мухаммад Али впустил их в Каир и вместе с ними разбил Хосров-пашу, захватил его и сдал под охрану престарелого мамлюкского бея — Ибрахима. Присланный сразу же вместо Хосрова с тайной миссией покарать мятежников 'Али-паша ал-Джазаирли (он же ат-Тарабулуси) был вскоре убит ими. Теперь в порядок дня была поставлена расправа с мамлюками. Мухаммад 'Али умело использовал соперничество между двумя ведущими мамлюкскими беями — ал-Барди-си и ал-Алфи. Свое влияние на одного из них — ал-Бардиси — [19] он употребил на то, чтобы натравить его на возвратившегося из Англии ал-Алфи (май 1804 г.). Последний спасся лишь тем, что на некоторое время скрылся у бедуинов. Но и сам ал-Бардиси был обречен. По наущению Мухаммада 'Али солдаты-арнауты восстали, требуя от ал-Бардиси причитавшегося им жалованья. В поисках средств ал-Бардиси обложил огромной суммой население Каира, что вызвало среди последнего возмущение, которым Мухаммад 'Али умело дирижировал. Дворец ал-Бардиси оказался осажденным, ал-Бардиси и другие эмиры, находившиеся в Каире, бежали (1804 г.). Пытаясь из предосторожности реабилитировать себя перед Портой, Мухаммад 'Али сделал попытку освободить плененного Хосров-пашу, но из-за протеста остальных военачальников корпуса арнаутов вынужден был от этого отказаться. По тем же соображениям Мухаммад 'Али настоял, чтобы правление Египтом номинально возглавил турецкий паша — тогдашний правитель Александрии — Ахмад Хуршид. Для себя же он резервировал пост заместителя (каймакама) при правителе, что было санкционировано военачальниками и высшим духовенством, а затем и Портой. Отныне возможности Мухаммада 'Али влиять на дальнейший ход событий в Египте очень расширились. Он максимально использовал борьбу Порты с мамлюками, стараясь в то же время не связывать до конца свою судьбу ни с теми ни с другими. Ряды мамлюков, измотанных тремя-четырьмя годами войны, заметно поредели. Без постоянного притока средств и провианта они день ото дня теряли свои позиции. В то же время и положение Порты в Египте было непрочным: ее войска грабежами вознаграждали себя за неаккуратно выплачиваемое жалованье и своим поведением вызывали большое возмущение местного населения. Измученные вконец частыми потрясениями, турецким произволом и бесчинствами, народные массы Каира в начале марта 1805 г. восстали. Тогда-то принесла свои плоды тактика умелого сталкивания лбами противостоящих друг другу группировок — только в Мухаммаде 'Али видели того, кто сумеет добиться упорядочения положения в стране. Он осадил укрывавшегося в цитадели Хуршид-пашу, как до того расправился также в очередной экспедиции [20] с мамлюками. Шейхи вручили Мухаммаду 'Али управление Египтом. Из предосторожности и желая получить инвеституру из рук Порты, Мухаммад 'Али сделал вид, что он от этого назначения отказывается. Порта, поколебавшись, вынуждена была признать свершившийся факт и назначить его наместником султана (ноябрь 1806 г.).

Мухаммад 'Али использовал упадок мамлюкского государства и, опираясь на торговую буржуазию и духовенство, выступил в качестве представителя интересов класса феодалов в целом и торговой буржуазии. При нем на месте феодально-раздробленного Египта с господством натуральных форм хозяйства возник новый Египет — централизованная феодально-крепостническая монархия со значительно развитыми товарными отношениями в области земледелия и с зачатками промышленного развития.

Предпосылки для этого были обусловлены всем ходом предшествующего развития — ростом товарно-денежных отношений в Египте в XVIII в. и назревшим к концу его кризисом феодальных порядков. Известное влияние на Египет того времени оказала и экспедиция Бонапарта — прежде всего она стимулировала борьбу против захватчиков, в том числе и стремление к полной независимости от разлагавшейся Османской империи. В течение первых четырех десятилетий XIX в. в Египте шел процесс созидания политически независимого централизованного крепостнического государства, а вместе с этим создавались и предпосылки для самостоятельного развития страны в дальнейшем.

В первой половине XIX в. Египет, формально бывший частью Османской империи, поднялся на более высокий по сравнению с Турцией уровень экономического развития. Реформы Мухаммада 'Али (ликвидация землевладения мамлюков и мултазимов, постепенное расшатывание общинного владения землей, организация многочисленной регулярной армии и сильного флота, промышленная монополия, создание мануфактур, агротехнические и ирригационные мероприятия, скупочная монополия, монополия внешней торговли, внедрение светского образования и др.) укрепили обороноспособность [21] Египта и его независимость. Вместо мамлюков господствующим классом стала вновь образовавшаяся прослойка феодалов-землевладельцев, теснейшим образом связанная с торговой буржуазией. Мухаммад 'Али — номинально турецкий паша — был однако, независим от Порты, так как в отличие от прежних турецких пашей он имел в Египте собственную экономическую базу. В Египте возникла новая крупнопомещичья земельная собственность, и Мухаммад 'Али представлял интересы египетских феодалов и торговой буржуазии, а не интересы турецкого феодализма.

Мухаммад 'Али вел самостоятельную не только внутреннюю, но и внешнюю политику. Он согласовывал ее с политикой Турции лишь постольку, поскольку это диктовалось международной обстановкой. В своей внешней политике он стремился добиться от Порты признания его наследственных прав на Египет и обеспечить свои далеко идущие династические планы.

Несомненно, что Мухаммад Али обладал способностями полководца; он участвовал в изгнании французов, отразил попытку англичан захватить Египет в 1807 г., истребил мамлюков и нанес катастрофические поражения Порте.

Создавая империю, Мухаммад 'Али в 1811–1818 гг. подчинил себе всю Аравию, в 1819–1822 гг. завоевал Восточный Судан, в 1824 г. выступил против освободительного движения в Греции, так как в награду за подавление греческого восстания ему были обещаны Сирия и Крит. В результате первой египетско-турецкой войны (1831–1833) Мухаммад Али распространил свою власть на Сирию, Киликию и Крит. Спровоцированная Англией вторая египетско-турецкая война (1839–1840) привела войска Мухаммада 'Али к подступам Стамбула. Армия султана была разгромлена, а турецкий флот перешел на сторону Египта.

Так при Мухаммаде 'Али была создана египетская империя, превосходившая своими размерами владения турецкого султана. Внешняя политика Мухаммада 'Али, построенная на авантюристических расчетах, его войны, носившие захватнический и явно грабительский характер, отнюдь не диктовались [22] коренными интересами египетского народа, и в конечном счете он был поставлен перед необходимостью сдать все свои позиции под нажимом западноевропейских колонизаторов.

Тенденция к самостоятельному развитию была сорвана вторжением иностранного капитала. Процесс создания самостоятельного национального государства сменился процессом подчинения Египта Англии, задержкой его хозяйственно-политического развития. Подчинение Египта западноевропейскому капиталу началось с 1840 г., когда в результате второй египетско-турецкой войны, под давлением преимущественно Англии, Мухаммад 'Али должен был отказаться от всех своих завоеваний, резко сократить численность армии, закрыть основанные им мануфактуры, отменить монополию внешней торговли. Тем самым иностранному капиталу был открыт свободный доступ на египетский рынок.

Маркс по этому поводу писал, что был лишен всякой силы единственный человек — Мухаммад 'Али, “который мог бы… добиться того, чтобы „парадный тюрбан" (т. е. разлагавшуюся правящую верхушку Османской империи. — Х. К.) заменила настоящая голова” 33. Маркс характеризовал Египет под властью Мухаммада 'Али как единственную тогда жизнеспособную часть Османской империи 34.

В обширной литературе, посвященной указанному периоду, недостаточно затрагивались вопросы повседневной жизни народных масс. Хроника ал-Джабарти позволяет исследователю создать ясное представление об эволюции феодального землевладения: разложении феодального поместья в Египте — илтизама, характере феодальных повинностей феллахов, особенностях крестьянского землепользования, видах земельной ренты, фискальной системе в целом, общегосударственных повинностях феллахов. В ряде экскурсов в предшествующий период [23] ал-Джабарти описывает процесс трансформации земельных владений типа илтизама в ризки и вакфы, происходивший по мере распространения налогового иммунитета на земли религиозных учреждений. Хроника проливает свет и на характер арендных отношений, установившихся для такого рода учреждений. Ал-Джабарти показывает, какие изменения претерпели все виды земельных владений вследствие концентрации земельной собственности в руках правительства Мухаммада 'Али в первый период его правления.

У ал-Джабарти, с характерным для него морализаторским подходом к историческим явлениям, было немало оснований для повышенно критического отношения к Мухаммаду 'Али. Ал-Джабарти представлял те прослойки светских феодалов и духовенства — владельцев вакфов, — чьи интересы непосредственно были ущемлены реформами Мухаммада 'Али. Не случайно поэтому в хронике ал-Джабарти мы находим ярко воспроизведенную картину серьезных изменений, происшедших в положении египетского крестьянства, картину резко усилившейся его эксплуатации и гнета при Мухаммаде 'Али.

Для ал-Джабарти — аборигена страны — Мухаммад 'Али оставался чужеземцем, руководствовавшимся узкоэгоистическими интересами и честолюбивыми устремлениями. Историк не мог оценить объективное значение деятельности Мухаммада 'Али.

Только историческая перспектива позволила правильно осмыслить значение преобразований Мухаммада 'Али для дальнейшего развития аграрных отношений в Египте. Они явились предпосылкой для капиталистического развития, пошедшего по “прусскому пути”. В этом плане совершенно очевидна относительная прогрессивность ликвидации феодальной анархии и мероприятий, так или иначе способствовавших разложению общины, но в целом, однако, не разрушавших феодального землевладения в Египте. Именно аграрная политика Мухаммада 'Али явилась исходным пунктом всех остальных преобразований, приведших к созданию сильного египетского государства.

Анализ хроники ал-Джабарти проливает свет на классовую природу этих преобразований. [24]

Правление Мухаммада 'Али имело характер неограниченного самовластия. Он рассматривал Египет как свое поместье, управление которым должно было служить лишь источником обогащения. Понятно поэтому, что труд ал-Джабарти вылился в яркий протест против режима произвола и деспотического правления Мухаммада 'Али. Борьба Мухаммада 'Али против феодальной раздробленности характеризуется не только истреблением противостоявшей ему мамлюкской знати с присущими ей центробежными стремлениями, но и тактикой искусного маневрирования. Ал-Джабарти показывает, как Мухаммад 'Али, возбуждая одних против других, получал возможность поддерживать свое господство.

Централизация политической власти при Мухаммаде 'Али привела к серьезным изменениям в землевладении. Он неограниченно распоряжался конфискованными землями казненных мамлюков, владениями ликвидированных им илтизамов и многими вакуфными землями.

Широкими земельными пожалованиями Мухаммад 'Али привлекал на свою сторону и представителей местного общества. Так же он поступал в отношении правящей верхушки бедуинских племен. Своим положением, следовательно, новые землевладельцы были обязаны исключительно милости Мухаммада 'Али. Таким образом при нем сформировался новый господствующий класс, сосредоточивший в своих руках владение землей.

Ал-Джабарти описывает ход событий начала XIX в. постепенное распространение власти Мухаммада 'Али на ряд провинций, которое нашло свое реальное выражение в том, что он стал взимать в этих провинциях налоги в свою пользу; перепись в 1808 г. илтизамов, не плативших налогов, их конфискация и распределение среди сторонников Мухаммада 'Али (стр. 81); введение указов 1809 г о лишении мултазимов половины фа'иза и об обложении налогом вакуфных земель и земель висийа (стр. 93, 95, 97). В хронике детально описаны поголовное истребление мамлюков в 1811 г, экспроприация их земельных владений (стр. 127–133), постепенное распространение этих действий на Верхний Египет (стр. 141), который [25] до того служил местом, где концентрировались враждебные Мухаммаду Али мамлюкские группировки. Подробно повествуется о введении в Верхнем Египте денежного налога на земли феллахов и об осуществлявшейся одновременно с этим переписи всех земельных владений, в частности и вакуфных земель, юридически составлявших собственность религиозных учреждений, фактически же находившихся во владении духовенства и представителей других слоев. В хронике сообщается об обложении в Верхнем Египте в 1812 г. вакуфных земель, конфискации земель мамлюков и поддерживавших их бедуинских шейхов (стр. 153, 154). В ней показаны ход и методы составления всеобщего земельного кадастра, начало чему было полажено в 1813 г., а также сопутствовавший этому процесс ограбления общины, что выразилось в выделении земель висийа и отторжении невозделываемых земель. Должное отображение в хронике нашел важнейший по своим дальнейшим последствиям факт закрепления за феллахами определенных участков земли, связанный с установлением личной ответственности феллаха за свой надел и за выплату определенной для него суммы налога, что вело к расшатыванию самой общины и закладывало основы частной собственности на землю (стр. 208). Хроника дает много сведений о налоговой политике Мухаммада 'Али (стр. 91), о введении единого поземельного налога (стр. 101), новой системе сбора налогов (стр. 109, 142) и ликвидации илтизамов в 1814 г., конфискации их в пользу государства и выплате, начиная с 1815 г., фа'иза. помещикам из государственной казны, закреплении за ними земель висийа, выделенных из общины (стр. 110, 154, 209, 222). Отношение феллахов к лишению мултазимов права суда, взимания налогов и фа'иза, права контроля над сельской администрацией и к прекращению личной зависимости феллаха от помещика очень рельефно выступает, например, в следующем описании ал-Джабарти: “Что же касается мултазимов, то они были в смятении от того, что их отстранили от управления их владениями, они не могли представить себе, каковы будут последствия этих действий, и ожидали божьего милосердия. А уже настало время жатвы, урожай же им запретили собирать, пока они не урегулировали вопрос [26] специальной бумагой катходы, дающей им разрешение на это (на сбор урожая. — Х. К.). Они направились сами или отправили тех, кого назначили, рассчитывая снять урожай, но не нашли никого, кто бы повиновался им. Их [всячески] поносили. Даже ничтожнейший, будучи позван на работу за плату, говорил: „Ступай, ищи другого, я занят своим делом. И что вам делать в деревне? Кончилось ваше время — мы теперь стали феллахами паши". А еще недавно мултазимы обращались с ними, как с купленными рабами, более того, раб мог сбежать от своего господина, если его обременяли сверх сил или оскорбляли и избивали; что же касается феллаха, то ему невозможно, нелегко было оставить родные места, своих детей, семью и бежать. А когда случалось феллаху бежать в другую деревню и его господину становилось известным его местопребывание, то его доставляли насильно, и усиливались унижение, ненависть и оскорбления” (стр. 207).

С особым возмущением ал-Джабарти описывает крючкотворство, которым сопровождалась проверка документов на право владения землями ризк (стр. 94, 209), проводившаяся с целью конфискации вакуфных земель в пользу государства.

Следующие строки не оставляют сомнения в том, как автор расценивал по существу претензии распорядителей вакфов: “Большинство вакуфных земель было имениями знати районов и являлось источником их состоятельности и оказываемого ими гостеприимства. Они владели этими землями незаслуженно, без права на это, пока Аллах не распорядился, чтобы все это было отобрано у них, захвачено и чтобы они лишились благополучия, рассеялись по окрестностям и удалились от родных мест” (стр. 210).

Бедственное положение крестьянства описано ал-Джабарти с подлинным драматизмом. Фискальный гнет Мухаммада 'Али выродился в организованный грабеж (стр. 81, 90, 92, 207). Полностью сохранилось несвободное состояние феллахов, которым теперь противостоял не помещик, а мощный централизованный государственный аппарат (стр. 109). Рекрутчина, наборы рабочих для мануфактур, налоговый грабеж, многочисленные натуральные повинности, в частности и государственные [27] барщинные работы, довели египетскую деревню до полного опустошения. Разоренные феллахи разбегались (стр. 69). Во всеобъемлющей системе ограбления феллахов ал-Джабарти исключительное значение придает крепостнической по существу государственной скупочной монополии. Она была призвана обеспечить не только внедрение в сельское хозяйство Египта новых товарных культур, но и служить при этом золотым дном для казны. С большой прозорливостью ал-Джабарти правильно отмечает важное значение выключения феллахов из рыночных отношений (стр. 154).

Четвертая часть хроники содержит многочисленные факты, позволяющие судить о том, что экспансионистские и авантюристические стремления Мухаммада 'Али дорого обходились египетскому народу, ибо войны велись за счет разорения в первую очередь феллахов, полного истощения их хозяйства. Говоря об общем истощении сил народа, ал-Джабарти не обходит и привилегированного слоя государственных чиновников, отмечает превратности их судеб в условиях деспотического режима бесправия и произвола: “Нет счастливцев, кроме тех, что состоят на службе государства, которые ведают взиманием податей, являются агентами-исполнителями или писцами, или служащими новых предприятий. Но и такой человек не свободен от ошибки, о ней могут донести, тогда будет произведена ревизия за все время владения им [данной должностью], и насчитают ему некоторое количество кошельков, которые обяжут уплатить. Возможно, что ему придется для этого продать свой дом и имущество, а если не будет у него [средств, чтобы] отсрочить [погашение] и он лишен возможности бежать, то его ждет тюрьма” (стр. 314).

Было бы, однако, заблуждением считать ал-Джабарти поборником народных интересов. И классовая принадлежность, и политические симпатии автора хроники проявились вполне отчетливо в его труде. Ал-Джабарти безусловно отрицательно относился ко всякого рода народным движениям. Положение народа интересовало его постольку, поскольку оно имело отношение к тем или иным действиям господствующих слоев. Народ ал-Джабарти чаще всего именует чернью, подонками, [28] невеждами, и в этом также сказывается представитель феодального класса. Вместе с тем мы встречаем у автора суждения, свидетельствующие о его способности возвыситься над предубеждениями своего класса. Безусловная честность человека, сильного духом, обладающего проницательным умом историка, позволила ему беспощадно изображать пороки своего класса, процесс его упадка и воздавать должное усилиям народных масс в моменты тяжких испытаний. Говоря о сопротивлении, оказанном народом английским захватчикам (1807 г.), ал-Джабарти писал: “Нельзя было себе представить, чтобы такое событие могло произойти, чтобы население и солдаты оказались в состоянии разбить англичан, с особенным совершенством владеющих военным искусством. А из предшествующего изложения тебе уже известно, что это именно они воевали с французами и изгнали их из Египта”. На следующей странице ал-Джабарти по этому поводу восклицает: “О, если бы простонародью хоть выразили признательность за это и приписали ему этот подвиг! Но все это отнесли за счет паши и его солдат, а простонародью, [за эту победу] впоследствии отплатили злом” (стр. 54–55). Помимо всего прочего, это высказывание свидетельствует о том, что ал-Джабарти отводил активную роль народу и тем самым был близок к тому, чтобы считать народ субъектом исторического развития. Такое понимание было, несомненно, прогрессивным для арабской исторической традиции.

В четвертой части хроники главное внимание ал-Джабарти уделяет Мухаммаду 'Али.

Известно, что хронист ненавидел его всей душой, но в трактовке этого правителя добросовестность историка временами все же брала в нем верх. Мы читаем следующую высокую оценку Мухаммада 'Али: “Паша обладает настойчивостью, которой нет ни у одного из правителей этой эпохи. Если бы Аллах наделил его справедливостью в дополнение к присущей ему решительности, способности руководить, организовывать, проницательности и способности дерзать, то он был бы единственным для своего времени и чудом эпохи” (стр. 258). Для характеристики широты кругозора ал-Джабарти несомненный интерес представляет его замечание о Мустафа-паше Байрактаре, в [29] котором мы усматриваем благожелательное отношение хрониста к объективно прогрессивному характеру деятельности Байрактара, выступившего за ликвидацию наиболее тяжелых пережитков турецкого средневековья. О нем ал-Джабарти писал: “Мустафа-паша Байрактар был похвального образа жизни, он отстаивал справедливость, но это не созвучно эпохе” (стр. 84). Строки, в которых историк излагает концепцию ваххабизма, наиболее рельефно раскрывают его стремление к своеобразно трактуемой им социальной справедливости, но это особая тема. Здесь же для характеристики ал-Джабарти, его умонастроений уместно воспроизвести следующую его сентенцию: “В наше время, чтобы быть прославленным, именитым, главенствовать, надо иметь изысканные жилища, роскошные одежды, большой доход, слуг, свиту, особенно если с этим сочетается привычка к щедрости, свершению благодеяний, уважение к гостеприимству. Тот, кто обладает [всем этим], становится выдающимся и исключительным человеком [своего] времени. Если же мы представим себе человека, сочетающего в себе все совершенные духовные качества, познания всего мира, но лишенного того, о чем мы упоминали, — окажись он бедняком, с небольшими средствами и большой семьей, люди с ним не будут считаться, на него не обратят внимания ни правящие лица, ни религиозные авторитеты” (стр. 136).

В материалах биографического характера отчетливо выступают нравственные идеалы, моральные критерии ал-Джабарти. Это не только образ далекого от жизни и мирской суеты отшельника, но и носителя определенных моральных качеств: “Его никогда не занимало, что есть у других, и на собраниях он всегда говорил правду. Он очень редко ходил по домам правителей и высокопоставленных лиц, и то только в силу необходимости. Исполненный сознания собственного достоинства, скромный, он никогда не жаловался на превратности времени и нужду” (стр. 105). Хронисту присущи свои представления о демократизме и гуманности как показателях высокой внутренней культуры человека: “Приятный в общении, приветливый, скромный, он одинаково обращался как со знатными лицами, так и с простыми людьми” (стр. 105). [30]

На труд ал-Джабарти наложили яркий отпечаток его политические симпатии. Трактовка им противников Мухаммада 'Али явно тенденциозна и имеет панегирический характер — достаточно для иллюстрации напомнить о страницах, посвященных, например, лидеру мамлюкской клики — Алфи-бею. Ал-Джабарти неправильно представлял себе роль Англии в изгнании французов из Египта и истинные мотивы “участия” Англии к судьбам мамлюкских беев — он считал эти мотивы бескорыстными. Господствовавшие в Египте произвол и деспотизм способствовали тому, что ал-Джабарти доверчиво воспринял идиллические представления об общественном строе Англии начала XIX в. от мамлюкского бея Мухаммада ал-Алфи. Все это необходимо учитывать при использовании труда ал-Джабарти.

Сказанным отнюдь не исчерпывается историко-культурное значение хроники.

Ал-Джабарти был связан с наиболее выдающимися деятелями своего времени, с самыми различными кругами египетской общественности, с бытом, мыслями и чувствами своего народа. Под его пером все существенные стороны общественной жизни стали объектом социального обличения. Хроника представляет большой интерес как памятник египетской литературы, насыщенный бичующей силой.

Богатство впечатлений реальной жизни и большой запас образов арабской литературы самым плодотворным образом сказались и на языке хроники. Ал-Джабарти излагает свой материал в простой повествовательной форме. Хронист широко использует выразительные средства народной речи, пословицы, художественные образы, поэтому язык хроники отражает разные речевые стили.

Многочисленные ссылки на хронику ал-Джабарти в трудах таких широко известных филологов, как Дози 35, Кремер 36 и другие, свидетельствуют, что издавна язык хроники привлекал к себе внимание в качестве лексикографического источника, но. и в этом отношении она недостаточно использована. [31]

Настоящий перевод является полным переводом четвертой части хроники на русский язык. Он сделан с широко известного булакского издания 1879 г. На полях перевода обозначены страницы текста, соответствующие булакскому изданию. К переводу приложены комментарий справочного характера, а также указатели имен собственных, географических и топографических названий, этнических названий, терминов и названий сочинений.

Выше упомянут перевод хроники на французский язык, осуществленный в 1888–1897 гг. Сличение этого перевода с текстом булакского издания приводит к выводу, что авторы французского перевода не ставили перед собой задачу полной передачи хроники, ограничиваясь местами лишь изложением, пересказом ее. Исправления текста хроники, допущенные авторами французского перевода, существенно меняют и композицию многих отрывков. Ошибки текста, выправленные авторами французского перевода, не оговорены. В ряде случаев во французский перевод внесен справочный элемент. Сокращения текста, допущенные во французском переводе, иногда производят впечатление, что они вызваны стремлением уйти от неразрешимых терминологических трудностей. Вместе с тем установленные нами случаи расхождений французского перевода с текстом булакского издания, носящие характер дополнений, развивающих те или другие места текста хроники, дают основание предполагать, что авторы французского перевода располагали списками хроники, более полными по сравнению с теми, что были положены в основу булакского издания.

Цитированные в тексте выражения, формулы и стихи в переводе даются в кавычках. В квадратные скобки заключены слова, отсутствующие в арабском тексте и введенные для ясности русского перевода.

Перевод значительных по размерам стихотворных отрывков принадлежит Х. Селяму (стр. 232–233 арабск. текста) и Р. М. Алиеву (стр. 240–241). [32]

В установлении удовлетворительного чтения начала стр. 2 существенную помощь оказал Б. А. Розенфельд, уточнивший отдельные астрономические термины.

Считаю приятным долгом высказать здесь свою искреннюю признательность упомянутым товарищам.

'АДЖА'ИБ АЛ-АСАР ФИ-Т-ТАРАДЖИМ ВА-Л-АХБАР

(1806–1821)

Том четвертый исторического сочинения, названного “Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хронике событий”, принадлежащего перу выдающегося ученого, который, шествуя в облачении мудрости, украсившей его всеми своими драгоценными сокровищами, и первенствуя в науках, изучал необыкновенные события своего времени, — одаренного талантами шейха 'Абд ар-Рахмана ал-Джабарти ханифита 1, да осыплет его бог всевышний милостями и да ниспошлет ему незримые благодеяния свои.

/2/ Во имя Аллаха милостивого, милосердного!

Год тысяча двести двадцать первый

(21.III.1806—10.III.1807)

Месяц мухаррам 2 начался по календарю в четверг, а по луне — в субботу. Это совпадает со вступлением Солнца в созвездие Овна, то есть начала лунного и солнечного годов совпали. Это — день царского ноуруза 3, то есть персидского года по эре ал-Джалали 4— Иездегерда. По их эре этот год — тысяча сто семьдесят шестой. Гороскоп расположения светил на пятницу в половине шестого пополудни: в семи с половиной градусах созвездия Рака находился его домовладыка, Юпитер находился на десятом градусе в квадратуре с ним, Меркурий и Юпитер находились в соединении на седьмом градусе, а Марс с Венерой-на десятом; Венера находилась в попятном движении; Сатурн находился на четвертом градусе. Все это является предзнаменованием устойчивости власти правителя и страданий для народа, а решение,[в руках] Аллаха всевышнего, великого!

3 мухаррама (23.III.1806), в ночь на вторник, в Булак 5 прибыл капуджи 6 с решением об утверждении Мухаммада 'Али пашой Египта. В дар паше от султана он привез соболью шубу. На следующее утро Мухаммад 'Али-паша созвал в своем доме в ал-Азбакийе 7 диван, на котором присутствовали сейид 'Омар — накиб ал-ашраф 8, шейхи и знать. Сюда прибыл с торжественным кортежем из Булака ага 9 — представитель султана. Вступив в Каир через ворота Баб ан-Наср 10, он пересек центр города. Его сопровождали ага, вали 11, мухтасиб 12, [38] командиры воинских частей и солдаты; за капуджи следовали турецкие барабанщики. Когда [кортеж] дошел до ворот Баб ал-Харк 13, он повернул в сторону ал-Азбакийи. Во время оглашения указа о назначении был дан многократный пушечный салют из ал-Азбакийи и из крепости. В этот вечер в ал-Азбакийе были устроены увеселения, факельные шествия, фейерверки, играли на барабанах и флейтах.

7 мухаррама (27.III.1806) пришли вести о том, что между /3/ солдатами и бедуинами с одной стороны и мамлюкскими эмирами 14 и — с другой произошло сражение в районе Джазират ал-Хава' 15, в котором убит один из высших офицеров по имени Кур Йусуф и другие. В Каир прибыло некоторое количество раненых. Отряд солдат перешел на сторону мамлюкских эмиров. Хасан-паша 16 прислал просить подкрепления людьми.

На рынках было объявлено, что в этот день жителям воспрещается выходить вечером из домов для совершения молитвы. Катхода-бей 17 к концу дня выступил в Булак и расположился лагерем на берегу Нила перед Инбабой 18. Сулайман-ага 19 также выступил из Каира с большим количеством солдат и направился в сторону Тура 20.

8 мухаррама (28.III.1806) катхода-бей переправился на западный берег Нила, а Тахир-паша 21 получил назначение в Гизу 22 в качестве мухафиза 23. В тот же день паша приказал собрать египетских солдат и солдат очагов 24 и переправить их на западный берег Нила, словно он опасался их пребывания в городе. Он сказал им: “Кто из вас хочет, тот может перейти на сторону врагов, а кто хочет — пусть остается со мной”.

Эти дни были праздником [в память] рождения сейида Ахмада ал-Бадави, празднуемого в Танте 25 и известного под названием Мавлид аш-Шаранбаблийа. Большая часть населения страны устремляется на этот праздник и нанимает верблюдов и ослов, не останавливаясь перед самыми высокими ценами, потому что это стало у людей праздником, которого ожидают и которым не пренебрегают. Туда направляются для паломничества и выполнения религиозных обрядов, для торговли или развлечения и разврата. На этот праздник собираются высшие духовные лица и жители Нижнего и Верхнего Египта. [39] Большинство жителей Каира и на этот раз отправилось с грузом, но было остановлено у городских ворот для осмотра багажа. У некоторых нашли предметы вещевого довольствия египетских солдат, их обмундирование и тому подобное. В связи с этим тех, у кого это было обнаружено, наказали, а остальные понесли ущерб от перетряхивания имущества. А были и такие, которые захватили с собой от аги солдат для того, чтобы те их вывели без осмотра, и солдаты не давали страже у городских ворот подвергать их обыску, нападать на них, рыться в их имуществе и поклаже.

9 мухаррама прибыло сообщение, согласно которому 'Абдин-бей 26, узнав о том, что ал-Алфи 27 оставил Файйум 28, отправился туда в сопровождении солдат корпуса дулатов 29 и, не застав там никого, занял город. Он послал в Каир гонцов, что бы сообщить о том, что он занял Файйум. По этому случаю были даны пушечные салюты, а вестники стали обходить дома знати с доброй вестью, получая дирхемы 30 и бакшиш 31. Когда же 'Абдин-бей узнал о поражении своего брата Хасан-паши, то он вернулся к нему, и оба они расположились в районе ар-Ракак 32.

10 мухаррама (30.III.1806) ал-Алфи прибыл в район Кирдасы 33. Солдаты и бедуины его заполнили провинцию Гиза, но никто из жителей Гизы не вышел им навстречу, хотя их видели и слышали звуки их литавр, бой барабанов и ржание их лошадей.

В тот же день ал-Алфи послал сейиду 'Омару-эфенди Мукарраму — старейшине шерифов — и шейхам письмо следующего содержания: “Ставлю вас в известность, что причина нашего прибытия в эту местность — необходимость в средствах пропитания. Местность, в которой мы находились, совершенно разорена, и не осталось в ней пропитания, достаточного для нас и нашего войска. Мы просим вашего посредничества в деле снабжения нас жизненными припасами, как это было принято в прошлом”.

В понедельник утром, 11 мухаррама, сейид 'Омар отправился к паше и поставил его в известность об этом послании. Тот осведомился, кто доставил это письмо. Сейид 'Омар [40] сказал ему, что письмо принес один из подчиненных Мустафы Кашифа ал-Мурали 34, оставшегося на противоположном берегу Нила. Паша сказал: “Напиши ему, пусть прибудет сюда для беседы”. В это время к паше явился некто, сообщивший, что мамлюки с отрядом своих войск прибыли к берегу реки у Инбабы, а навстречу им вышел отряд солдат, расположенных в этом районе. Между ними зазязался бой у Сук ал-Ганам 35, и имеются убитые и раненые.

Паша немедленно отправился верхом в Булак, спустился к берегу, просидел там час, а затем верхом же возвратился домой, наложив запрет на переправу барок на берег Инбабы. Затем паша отменил свой запрет, полагая, что там может оказаться необходимость в судах. /4/ Действительно, барки возвратились с потерпевшими поражение солдатами, и, если бы их не оказалось, солдатам угрожало бы нечто ужасное.

Во вторник приехал Мустафа Кашиф ал-Мурали, посланный ал-Алфи. Он прибыл в сопровождении 'Али-чорбаджи 36 ибн Муса ал-Джизави в дом сейида 'Омара, а тот верхом отправился с ним к паше. Здесь написали ответ ал-Алфи, и Мустафа Кашиф ал-Мурали отправился с ним в ту же ночь. В четверг, 14 мухаррама (3.IV.1806), он* возвратился с ответным посланием следующего содержания: “Воистину, мы послали к вам, прося вас постараться посредничать между нами и добиться умиротворения для нас, для бедняков и для населения деревень, а вы ответили нам, что мы нападаем на села, облагаем их контрибуцией, забираем их урожай, угоняем скот. А ведь мы — клянемся великим Аллахом и его милостивым пророком — не к этому стремимся, не это является нашей целью и нашим желанием. Но, воистину, мы вынуждены были явиться сюда в силу стесненного положения и нужды всех, кто следует за нами, бедуинов и других. Посылка против нас военной экспедиции и солдат вынуждает нас набирать тех, кто мог бы помочь нам в защите. А они (Имеются в виду Мухаммад 'Али и его сторонники) набирают различного рода солдат в Турции и Египте для борьбы с нами и нашего уничтожения. И они точно так же грабят страну и тратятся [41] на содержание солдат. Мы поступаем, как они: собираем вокруг себя тех, кто поможет нам сопротивляться, и тратимся на окружающих нас и содействующих нам. И все это ведет к разрушениям, угнетению бедняков. Ваша задача или даже обязанность — стремиться к умиротворению обеих сторон, к прекращению войн, к тому, чтобы нам отвели территорию, на которой мы могли бы спокойно существовать. Воистину, земля Аллаха обширна, ее хватит и для нас и для них, она сможет прокормить и нас и их. Пусть будут даны гарантии за ручательством некоторых лиц с вашей и с нашей стороны, на которых мы можем положиться, и об этом будет сообщено его величеству султану. Мы будем ждать ответа и по получении его приступим к проведению в жизнь соглашения”.

К этому времени было решено отвести ал-Алфи провинцию Гиза, и в ответе ему написали об этом, не заключая соглашения и не давая ручательства, как ал-Алфи того требовал. Ответ вручили Мустафе Кашифу, и тот возвратился с ним. А в это время войска ал-Алфи потребовали у жителей селений Бартис 37, Умм Динар 38, Минийат 'Укба 39 снабдить их припасами, но те отказали [им в этом]. Солдаты напали на них, избили и ограбили. Причиной тому были турецкие солдаты паши, которые подстрекали население и сообщили ему: “Если люди ал-Алфи потребуют от вас припасов или денег, не давайте, изгоняйте их, бейте и грабьте их, а как только мы услышим о вашем столкновении, то придем вам на помощь”; они подстрекали их в этом. Население поверило им, а когда произошли указанные события, то солдаты помощи не оказали и не выходили из своих укрытий до тех пор, пока это было возможно.

В субботу, 23 мухаррама (12.IV.1806), паша разослал указ кашифам провинций и расквартированным там египетским войскам собираться немедленно и отправиться на берег у ас-Субкийи, чтобы охранять его от врага и воспрепятствовать переправе последнего через Нил, так как если бы ему это удалось, то это грозило бы разорением всей провинции ал-Мануфийи 41.

Разнесся слух, что паша решил сам направиться в эту провинцию, следуя по пути через ал-Калйубийу 42, и что к нему [42] присоединятся катхода-бей и Тахир-паша, двигающиеся по западному берегу Нила. Однако затем от этого намерения отказались, и паша послал к Хасан-паше, чтобы тот прибыл со всеми своими солдатами, солдатами Тахир-паши из района Бани Сувайфа 43 и солдатами Кур Йусуфа, который был убит в сражении, о чем упоминалось.

В этот же день прибыл также гонец от ал-Алфи с письмами к сейиду 'Омару — старейшине шерифов, другим шейхам, паше, к са'ид-аге Порты 44 и Салих-бею капуджи 45. Они воспроизводили содержание предыдущих писем. Их сопровождал Ахмад Абу Захаб ал-'Аттар. На эти письма были написаны ответы, аналогичные ранее посланным. Посланец возвратился в сопровождении нескольких лиц из носящих чалму: сейида Ахмада аш-Шитиви, настоятеля мечети ал-Бастийа 46. И все это с обеих сторон было видимостью, игрой, которую нельзя было принимать всерьез.

/5/ Во вторник в Каир прибыли вызванные сюда пашой командиры, о которых упоминалось, со своими частями. Паша наградил одного из высших офицеров, призванного заменить убитого Кур Йусуфа. В тот же день стало известно, что отряд войск мамлюкских эмиров в сопровождении бедуинов переправился на берег канала ас-Субкийа, не встретив сопротивления со стороны охранявших его солдат паши, которые бежали при появлении мамлюков. Паша приказал отправиться туда солдатам, находившимся в Каире. Он потребовал от знати денежной ссуды на содержание солдат и обложил страну податью на сумму в три тысячи кошельков 47. От провинций, отнесенных к высшей категории, взимали по сто тысяч серебром 48 [а кроме того, установлены] категории средняя и низшая.

В четверг на рынках было сообщено о том, что солдаты выступили в поход.

В субботу Тахир-паша отправился в ал-Мануфийу во главе кавалерии. Вскоре вслед за ним отправился его катхода. Они нуждались в верблюдах и отобрали их у водовозов и погонщиков верблюдов. В тот же день прибыл из Бани-Сувайфа 'Омар-бей ал-Арна'уди 49. Приехавшие оттуда же сообщили, что Раджаб-ага 50 и подкупленный им отряд солдат, [43] насчитывающий около шестисот человек (На полях булакского издания текста приписка “В некоторых экземплярах сказано не шестьсот, а девятьсот”), присоединились к эмирам Верхнего Египта, а упомянутый 'Омар-бей прибыл в связи с этим, чтобы оправдать себя. Приехал также Маху-бей старший 51, командующий войсками ал-Минийи 52, с требованием снабдить их продовольствием.

В тот же день катхода-бей, известный под прозвищем Дабус Оглу, захотел отправиться из Инбабы в Нижний Египет и сделал необходимые для этого приготовления, но солдаты его взбунтовались, потребовали выплаты содержания, оскорбили его и помешали продолжать путь. Катхода решил переправиться в Булак, но солдаты и этому воспрепятствовали и оттаскали его за бороду. Так провел он день и ночь, а затем сказал им: “Какая вам польза от моего пребывания с вами? Разрешите мне отправиться к паше, и я постараюсь добиться удовлетворения ваших требований”. И так он продолжал их уговаривать до тех пор, пока они не оставили его в покое, и он направился в Каир и больше к ним не возвращался.

В субботу, которая была концом этого месяца (19.IV.1806), в Инбабу прибыли солдаты корпуса дулатов, находившиеся в Бани-Сувайф и Файйуме, и в честь их прибытия были даны пушечные салюты. В тот же день командиры войск, находившихся в ал-Мануфе 53, прислали письмо паше о том, что солдаты требуют выплаты жалованья, продовольствия и что, будучи голодными, они не в состоянии воевать.

В эти дни прибыло из Верхнего Египта много солдат, заполнивших собой город. В это же время прибыли вести из Хиджаза о том, что шериф Мекки 54 Галиб 55 сдался ваххабитам 56. Это произошло в силу чрезвычайно стесненного положения, в котором очутились мекканцы. Ваххабиты, осадив Мекку, закрыли все пути подвоза продовольствия, так что цена египетского ардабба 57 риса достигла пятисот реалов 58, а ардабба пшеницы — трехсот десяти реалов, и соответственно поднялись цены на масло, мед и другие продукты. Шерифу не оставалось ничего другого, как сдаться, подчиниться им и присоединиться к [44] их религиозному толку. Он обязался возносить за них молитвы и прославлять их внутри Ка'бы 59; приказал запретить представления, греховные дела, а также курение наргиле 60 при подъеме на холмы Сафа и Марва 61 и на пространстве между ними; предписал обязательность свершения молитв в мечети, внесения заката 62; запретил ношение шелковой одежды, парчи; отменил несправедливые поборы и другие формы притеснения, которые перешли всякие границы так, например, в случае смерти кого-нибудь надо было платить от пяти до десяти французских талеров 63 в соответствии с материальным положением умершего. Пока семья умершего не уплатила денег в назначенном количестве, она не имела права взять труп и похоронить его, и даже обмывальщик не мог без разрешения приблизиться к нему, чтобы обмыть тело. Подобными же несправедливыми поборами облагались торговые сделки, причем облагались как продавцы, так и покупатели. Производились конфискации состояний и домов. Дошло до того, что к обыкновенному человеку, [спокойно] сидящему у себя дома, неожиданно являлся кто-нибудь из пособников [шерифа] и приказы-. вал очистить дом и покинуть его. При этом говорилось, что сейиду — [шерифу Мекки], всемогущему господину требуется дом данного человека и что ему остается выбрать одно из двух либо покинуть дом, который станет собственностью шерифа, либо уплатить сумму, в большей или меньшей мере близкую к стоимости дома. /6/ Ваххабиты обязали шерифа отказаться от всего этого и следовать велениям Аллаха всевышнего, изложенным в его драгоценной книге 64, быть преданным исповеданию единобожия и последователем сунны 65 пророка, — да будет над ним мир и благословение, — равно как наставлениям сподвижников пророка — праведных халифов и имамов 66, — усердных ревнителей веры, и тому, что ими было передано людям до конца III века хиджры (Т е в первые века ислама).

[Ваххабиты потребовав] отменить нововведенля людей, прибегающих во время трудностей и испытаний не к богу, а к какому-либо живому или мертвому существу; отказаться от возведения [45] куполов над могилами 67, всяких рисунков и орнаментов, от целования порогов, [мавзолеев], от самоуничижения и принижения, от возгласов и призывов, шествий [вокруг мавзолеев], принесения обетов и жертвоприношений святым; не устраивать в честь святых празднеств, приуроченных к ним сборищ различных людей, где сходятся мужчины и женщины и происходят всякие подобные вещи, при которых люди отожествляются с создателем, в то время когда должно быть единобожие, для чего и были посланы пророки, которые боролись против инакомыслящих, за утверждение религии, принадлежащей целиком богу.

Шериф Галиб обязался все это запретить и дать указание разрушить существующие купола над гробницами и мавзолеями, потому что это одно из новшеств, которых не было во времена пророка. Он обязался осуществить это после диспута с улемами 68 здешних мест, когда им были представлены внушительные доводы в пользу того, что эти новшества не согласуются" с разъяснениями Корана и сунны, которые их убедили.

В это время дороги и пути сообщения между Меккой и Мединой 69 и между Меккой и Джиддой 70 и Та'ифом 71 стали безопасными и чрезвычайно увеличился приток в святые места зерна, скота, масла, меда, привозимых бедуинами с востока. Цены в связи с этим резко снизились: ардабб пшеницы продается теперь за четыре реала. А шериф Галиб продолжает взимать десятину — налог с купцов — и оправдывает это утверждением, что они язычники: “Я беру с язычников, а не с правоверных!”

Месяц сафар 72 1221 года (20.IV—18.V.1806) начался в воскресенье. В этот день Маху-бей отправился в сторону ал-Минийи. В этот же день прибыл из Стамбула капуджи с указами относительно таможен и другими. В числе их было распоряжение о конфискации имущества умерших насильственной смертью, [в частности] о конфискации наследства сейида Ахмада ал-Махруки 73 и другого, именуемого шерифом Мухаммадом ал-Барули. Целью этого было извлекать деньги, пользуясь любым поводом. Прибыли также откупщики, для которых были предназначены таможни Александрии, Дамиетты и Розетты 74 [46]

В этот день паша решил отправиться воевать с ал-Алфи. Об этом оповестили [население], спустили пушки из крепости и арсенала, приготовили боеприпасы и снаряжение.

4 сафара (23.IV.1806) эта решимость паши укрепилась. Он объявил, что отправится в субботу, и указал на сейида 'Омара-эфенди, старейшину шерифов, как на своего заместителя вовремя отсутствия, но сейид 'Омар отказался. Затем энергия паши стала ослабевать, и оказалось, что все это было лишь уловкой.

В четверг (24.IV.1806) паша послал своих уполномоченных по лавкам и торговым домам, и те опечатали амбары с таким” товарами, как кофе и пряности. Это случилось после того, как они были разрешены к продаже и причитающиеся сборы и пошлины были взысканы в Суэце. А когда прибыли караваны и товары были выгружены в склады, он совершил с ними это. Затем договорились относительно суммы выкупа, и товары были выданы.

В этот же день прибыло известие о том, что ал-Алфи переправился из Джиср ал-Асвад 75 и ат-Тарраны 76 и направился в ал-Бухайру 77.

В субботу (26.IV.1806) капуджи Салих-ага-паша направился в Булак, чтобы возвратиться в Турцию. Его провожали в Булак вплоть до судна паша, Са'ид-ага и сейид 'Омар — накиб ал-ашраф — со своими шейхами. Паша подарил Салих-аге дорогую соболью шубу после того, как убедился в готовности аги служить его интересам. Он одарил его подарками и препроводил с ним дары для султана и высших чинов Порты. Паша осведомил Салих-агу о своих намерениях и целях, с тем чтобы тот добивался их осуществления в Стамбуле. Проводив капуджи, после захода солнца возвратились по домам.

Во вторник, 10 сафара (29.1 V.1806), Салих-ага ас-Силахдар 78 отправился в Нижний Египет через ал-Мануфийу в сопровождении военного отряда. Ему было предоставлено права облагать /7/ города и села денежными поборами по двадцать кошельков с каждого селения, ни больше, ни меньше. Облагались также все цехи. В тот же день началась реквизиция зерна по деревням: забирали по двадцать ардаббов пшеницы, бобов [47] и ячменя. Это была уже третья реквизиция урожая за время пребывания у власти настоящего правительства.

В тот же день стало известно, что ал-Алфи направился в Даманхур 79 в ал-Бухайре в среду, 4 сафара (23.IV.1806), и что здесь ему оказали сопротивление. Он осадил город, который был подготовлен к этому. Даманхур был на стороне сейида 'Омара — старейшины шерифов, который послал туда предупреждение относительно ал-Алфи, доставил им (В некоторых экземплярах вместо слов “доставил им” — “заготовил для них” (примечание на полях булакского издания)) необходимые для войны боеприпасы и порох и побудил жителей подготовиться к войне. Они укрепили город, возвели вокруг него стены с фортами, оснастили их большим количеством пушек и запаслись всем нео5ходимым из вооружения и боеприпасов в количестве, достаточном на год. Вокруг города они вырыли рвы, а [город] расположен на возвышенном месте.

В этот же день паша сместил Мухаммада-агу 80 с должности катходы из-за действий, вызвавших недовольство паши. Он арестовал его и потребовал с него тысячу кошельков. На место катходы паша назначил своего казначея по имени Дабус Оглу.

В воскресенье, 8 сафара (27.IV.1806), к концу дня главнокомандующий, то есть упомянутый Дабус Оглу, в сопровождении своих людей отправился в Инбабу для того, чтобы снарядить и подготовить войска. По случаю его отъезда был дан пушечный салют.

На снаряжение солдат паша израсходовал много средств и поэтому потребовал соответственно сумме этих расходов обложить контрибуцией знать, купцов, эфенди-лисцов, служащих монетного двора, откупщиков таможен и каждого, кто по своему званию в настоящем или прошлом имел какое-либо близкое отношение к службе, торговле, ремеслу или обладал известным достатком. В большинстве случаев получал и назначал эти контрибуции сейид 'Омар-эфенди — старейшина шерифов; эта роль, в которой он выступал, была ему навязана. Положение изменилось, и люди стали думать о нем плохо, а истина известна лишь одному Аллаху!

В четверг, 19 сафара (8.V.1806), войска отправились из [48] Инбабы в сторону Варарика. В эти дни между улемами царили вражда, соперничество и зависть, начало чему было положено еще в рамадане 81. Причиной этого послужило замещение постов шейха 82 мечети, смотрителя ее вакфов 83 и вакфов 'Абд ар-Рахмана Катходы 84.

Случилось, что шейх 'Абд ар-Рахман ас-Саджини 85 — сын шейха 'Абд ар-Ру'фа — устроил в этот день обед и пригласил улемов. Они собрались и внешне как будто помирились. В понедельник задул южный ветер, поднявший пыль и бурю, все небо покрылось тучами, загремел гром, полил дождь и налетел смерч, но при этом сияло солнце, хотя одновременно лил дождь, — это произошло в послеполуденное время. Подобное этому произошло и во вторник после полудня.

В этот день после захода солнца паша изгнал из города Мухаммад-пашу-эфенди, отстраненного от должности катходы и высланного в Дамиетту, куда его отправили сушей в сопровождении солдат.

К концу дня возвратилось много солдат-арнаутов 86, высадившихся в Старом Каире и Булаке, — по большей части из отрядов Хасан-паши Тахира и брата его 'Абдин-бея. Причиной их возвращения было требование уплаты жалованья, с которым они обратились к Хасан-паше. Тот, усмотрев в этом признаки брожения и склонность к мятежу, отказал им в выдаче жалованья и сказал: “Отправляйтесь в Каир и требуйте ваше жалованье от паши”,— а сам послал к паше, чтобы поставить его в известность о создавшемся положении и об их двуличии.

(Когда солдаты-арнауты прибыли, паша запретил им вступить в город, обещая прислать им их жалованье, с тем чтобы они остались за чертой города и по получении денег возвратились к месту своего расположения. Они остались в районе Булака. Паша здесь же собрал бедуинов племени ал-Хувайтат, ал- 'Айад 87 и других, которые расположились в районах Шубра 88 и Минийат /8/ ас-Сирадж 89. Бедуинов собралось много, и они продолжали сосредоточиваться на протяжении четырех дней. Паша направил расположенным в Каире войскам приказ подготовиться и, закончив свои дела, выступить под командованием Хасан-аги Шамаширджи 90. Он предписал тем из них, кто [49] был состоятелен и имел коня, седлать его, а владеющим верблюдами — нагрузить их припасами. Каждый обязан был выступить или выставить кого-нибудь вместо себя. Их снабдили всем необходимым, и они отправились. Затем паша послал командирам упомянутых солдат-арнаутов приказ возвратиться к себе на родину, но те отказались, заявив: “Мы не отправимся до тех пор, пока не получим недоданного нам жалованья”. Одновременно паша начал заигрывать с их нижними чинами, обманом склоняя их к уходу со службы у своих соотечественников. В результате с высшими офицерами арнаутского корпуса остались лишь немногие упорствующие, и паша уже не стремился добиться от них подчинения. В конце концов они отправились из Булака по дороге в Дамиетту в сопровождении египетских войск упоминавшегося Шамаширджи. Их окружали и бедуины. А всего от большого отряда арнаутов осталось пятьдесят два человека.

Сосредоточение в этом районе бедуинов не принесло ничего хорошего: во время их пребывания здесь они грабив, раздевали и убивали проезжих.

Месяц раби' ал-аввал 91 1221 года (19.V.1806) начался во вторник. В субботу, 5-го числа, после захода солнца был сильный гром, сверкали молнии, но без дождя, небо было малооблачным. Это пришлось на 17 башанса 92 и соответственно на 12 мая 93. Солнце в это время находилось на третьем градусе созвездия Близнецов, а в такое время гроза редко бывает.

В воскресенье со стен крепости раздался пушечный салют по случаю полученных из Верхнего Египта хороших вестей. Раджаб-ага и Йасин-бей 94, присоединившиеся к мамлюкским эмирам, возвели заграждения на Ниле у города Минийа, для того чтобы воспрепятствовать доступу в этот город судам с боеприпасами. Когда Маху-бей с барками, груженными боеприпасами, прибыл в Бани-Сувайф к Хасан-паше Тахиру, то его сопровождал 'Абдин-бей с некоторым количеством войск на судах. Добравшись до загражденного места, они открыли огонь из пушек и ружей и пробили проход. Ветер им благоприятствовал. Они очистили фарватер вплоть до Минийи, поднялись по реке, и 'Абдин-бей вступил в Минину, убив [50] оказывавших сопротивление, и послал гонцов с этими вестями в Каир. Пришло также сообщение, что Йасин-бей и его соратники убиты и что его голова будет доставлена вместе с большим количеством других голов. По этому случаю устроили празднество и дали многократный пушечный салют. А на самом деле среди убитых Йасин-бея не было. Затем прибыли Маху-бей и Ибн Вафи, спустившиеся на многовесельной быстроходной лодке. Они явились в Каир, но голов убитых, о которых оповестили гонцы, с ними не оказалось.

В этот же день было вынесено решение о взимании с деревень денег и зерна. Для сбора назначили кашифа, который и отправился в ад-Дакахлийу 95 вместе с сопровождавшим его 'Али Челеби — сыном Ахмада Катходы 'Али, которого паша назначил хашифом провинции аш-Шаркийа 96 в Бильбейс 97 и которого сопровождало множество его друзей и приятелей — местных уроженцев.

10 раби' ал-аввала (28.V.1806) прибыло сообщение, что ал-Алфи уехал из ал-Бухайры, оттягивая свои войска в район Вардана 98, и что отряд его войск вместе с его бедуинами переправился на остров ас-Субкийа. Расположенные там египетские [правительственные] войска и прочие бежали. Отряд ал-Алфи потребовал от населения ас-Субкийи денег и зерна, но большинство жителей бежало из города, рассеявшись по ал-Мануфийе.

12 раби' ал-аввала (30.V.1806), в пятницу, устроили праздник рождения. пророка. По этому случаю в ал-Азбакийе перед домом паши поставили палатки. Шейх Мухаммад Са'д ал-Бакри 99 поселился в доме паши, а паша перешел в дом над водоемом на улице 'Абд ал-Хакк 100, чтобы оттуда наблюдать по ночам за некоторыми церемониями празднества. /9/ В тот же день выставили девять [отрубленных] голов по дороге к воротам Баб Зувайла 101, указав, что это убитые в Даманхуре. А они никому не были известны. Рядом с головами поместили окровавленные знамена.

Тогда же паша потребовал авансом денег от мултазимов 102, купцов и других, определив суммы обложения соответственно регистру Ахмад-паши Хуршида 103, установленному в год, [51] предшествовавший

восстанию. Назначили специальных чиновников по взысканию налогов, обязав их не допускать никаких проволочек. За тех, кто был в отсутствии или скрывался, стали взыскивать с их родных, соседей или компаньонов. Люди, потеряв терпение, отправились толпой к сейиду 'Омару-эфенди, накиб ал-ашрафу, который выразил свое раздражение, сожаление, беспокойство и готовность облегчить их положение. Он старался по мере возможности облегчить участь некоторых, но запутался в своей роли. Тогда же сейид Мухаммад ал-Махруки 104 отправился к месту запруды на канале Фир'аунийа 105. Этот канал усилиями египтян был запружен в 1212 году (1797–1798), как об этом упоминалось (Во втором томе хроники ал-Джабарти). По распоряжению Аййуб-бея младшего 106 он был открыт с другой стороны, которая сообщалась с каналом, называемым Файид 107. Это потребовалось Аййу5-бею младшему для орошения его деревень, но канал опустошил и этот район. Разрушительная сила потока воды возросла в течение этих двух лет в такой мере, что западный и восточный берега Нила здесь почти высохли и вода Нила в провинции аш-Шаркийа изменилась, стала соленой вплоть до границ ал-Мансуры 108. Земли на восточном берегу Нила, где сажали рис, стали засушливыми, а питьевая вода в колодцах протухла. Население пило застоявшуюся воду из колодцев. Оно стало жаловаться, и в этом году приняли решение запрудить канал и поручили это сделать сейиду Мухаммаду ал-Махруки и Зу-л-Факару катходе 109. Потребовали барок для перевозки камней с гор, и Зу-л-Факар отправился туда, где сооружали заграждение. Он собрал здесь рабочих и феллахов, и с начала месяца сафар и до настоящего дня ему стали доставлять барки, наполненные камнями. Собрали также со страны необходимые на расходы средства. Затем на место сооружения плотины прибыл сейид ал-Махруки, также потративший на это дело много усилий. Чтобы запрудить поток, в него сбросили большое количество камней. Судоходство резко сократилось из-за недостатка барок и обмеления западного рукава Нила, а также потому, что дороги были небезопасны и люди боялись [52] грабежей со стороны бедуинов и разбойников. Барки с пассажирами и товарами подходили вплотную к месту сооружения запруды и становились там на якорь. Затем груз и товары переносились на берег и отсюда погружались на суда и челноки, перевозящие камни, и на них доставлялись в Булак. Выгрузив там товары, эти суда вновь отправлялись перевозить камни.

Совершенно очевидно, сколь значительным должен быть ущерб, наносимый торговле в результате убыли товаров, их кражи, потерь, удорожания фрахта и тому подобного на протяжении большого периода времени, необходимого для завершения этих работ.

В конце месяца паша приехал инспектировать работы на канале, провел здесь двое суток и затем возвратился в Каир.

Месяц раби' ас-саки 110 1221 года (18.VI—16.VII.1806). Из Александрии приехали гонцы, сообщившие о прибытии туда четырех судов с низам ал-джадид 111, в сопровождении татар и нескольких англичан, доставивших письма ал-Алфи. [Гонцы привезли также] радостное известие о том, что Порта благодаря посредничеству англичан прощает мамлюкских беев и выражает им свою благодарность. Ал-Алфи очень обрадовался прибытию Англичан в Хуш ибн 'Иса, в провинции ал-Бухайра и устрой л увеселения. В их честь был дан многократный салют из пушек. Затем он поспешил отправить их к эмирам в Верхний Египет в сопровождении одного из своих санджаков 112 — Амин-бея — и Мухаммад-кашифа, приближенного Ибрахим-бея старшего 113. Затем ал-Алфи послал несколько писем с сообщением о происшедшем шейхам и другим лицам в Каире, /10/ шейхам таких племен, как племена ал-Хувайтат и ал-'Айад 114, шейху ал-Джазиры и другим известным лицам. Ибн Шадид и Ибн Ша'ир вручили паше письма, полученные ими от ал-Алфи, в которых тот писал: “Ставим вас в известность, что в том случае, если Мухаммад 'Али-паша захочет, быть может, отправиться через Суэц, то не переправляйте его поклажи. А если вы это сделаете, то мы не примем от вас никаких оправданий”. Услышав это, паша сказал, что ал-Алфи — безумец и лжец. [53]

Паша начал взыскивать с деревень фа'из 115, особенно с мултазимов и крестьян. Он приказал рузнамджи 116 и его ведомству собрать этот налог в счет обложения, подлежащего взысканию в следующем году.

Мултазимы, заволновавшись, обратились к сейиду 'Омару — накиб ал-ашрафу — и к шейхам, и те сделали представление: паше. В беседе с ними паша эти свои действия стал оправдывать требованиями момента и необходимостью покрыть расходы. Затем установили, что будет собираться три четверти суммы налога — половина с мултазимов, а четверть с крестьян — и что при взимании их реал будет засчитываться за 83 пара 117, как раньше, а фактически будут получать по 92 пара. Они обязаны будут добавить по 5 пара на каждые 100 талеров на издержки по транспортировке безотносительно к тому, производится ли платеж в Каире непосредственно мултазимом или же взыскивается чиновником местного кашифа. Если же кашиф данной провинции будет вынужден несколько раз посылать своих чиновников по сбору налога, то обложение станет более тяжелым — взимание этих транспортных издержек будет производиться каждый раз.

6 раби' ас-сани (23.VI.1806) из Верхнего Египта прибыл Ахмад-кашиф Салим. Причиной его прибытия послужило следующее: когда паша узнал о происшедшем (Т. е. о приезде миссии англичан к ал-Алфи), он послал к эмирам Верхнего Египта, призывая некоторых из них, наиболее здравомыслящих, как, например, Ахмад-агу Шувайкара 118 и Салима Мустахфазан-агу, собраться, чтобы посовещаться с ними. Но ни один из них не согласился приехать. Затем сошлись на том, чтобы послать Ахмад-кашифа как человека, который нейтрален по отношению к эмирам, а паше приходится родственником, так как его воспитанница замужем за Хасаном аш-Шамаширджи. Ахмад-кашиф прибыл, и паша часто с ним беседовал наедине. Затем паша приказал ему возвратиться, и он отправился во вторник, 14 раби' ас-сани (1.VII.1806). Паша препроводил с ним подарки для Ибрахим-бея, ал-Бардиси 119, 'Осман-бея Хасана 120 и других эмиров. Он послал им лошадей, [54] одежду, товары и тому подобное. Еще 6-го числа паша арестовал вали Ибрахим-агу и бросил его в тюрьму вместе с уголовными преступниками. Причиной этого послужил донос сыщиков, обнаруживших груз, где оказалось обмундирование, которое купцы-христиане подготовили для посылки в Верхний Египет, чтобы продать египетским эмирам и мамлюкам для их войск с целью получения высоких барышей. Они допросили людей, которые должны были перевезти этот груз, и те сказали, что хозяева груза сделали это с ведома упомянутого вали, получившего с них определенную плату. Когда паше сообщили об этом, он велел привести вали и посадил его в тюрьму, а спустя несколько дней освободил его за известную сумму благодаря посредничеству экономки одного из его приближенных. Вали возвратился на свой пост. Что же касается товаров, то их конфисковали, а владельцев, сверх того, оштрафовали самым высоким штрафом. Точно так же арестовали и человека, который задержал эти товары, так как кое-какие вещи из них он присвоил, и взяли с него выкуп. В результате это дело принесло казне крупную сумму денег и вместе с тем явилось поводом для переписки купцов с эмирами в целях подготовки перемирия с ними. После этого случая объявили, что всякий желающий послать что-либо из вещей или товаров куда бы то ни было, хотя бы даже в Суэц, должен получить письменное разрешение на это в канцелярии паши, а уклонившиеся от этого будут оштрафованы и наказаны.

Во вторник, 14-го числа того же месяца, гонец, посланный хакимом 121 Александрии, привез письмо, адресованное дафтардару 122, в котором сообщалось о том, что в гавань прибыл капудан-паша 123, а вслед за ним — паша по имени Муса, назначенный правителем Египта.

Они прибыли на судах в сопровождении солдат из частей, именуемых низам ал-джадид. Капудан-паша прибыл в гавань в четверг ночью, 9 раби' ас-сани (26.VI.1806), а в Александрию вступил в субботу, 11-го числа. Когда дафтардар прочитал это, он послал за сейидом 'Омаром — накиб ал-ашрафом, и они отправились к паше, /11/ с которым уединились на час, а затем оставили его. [55]

Когда к ал-Алфи, находившемуся в ал-Бухайре, примчались гонцы и он узнал о прибытии турецкой эскадры, то преисполнился радости и послал несколько писем в Каир. Однако его гонцов арестовали и привели к паше, который утаил письма. Эта весть дошла по назначению другими путями, не через гонцов, и стало известно о том, что прибыла эскадра капудан-паши и низам ал-джадид, что полномочия на управление Египтом даны Муса-паше, что Мухаммад 'Али-паша отстранен, что “наш повелитель султан простил мамлюкских эмиров и они, как встарь, будут править Египтом. Вновь назначенный паша, как это было принято, обоснуется в цитадели, а Мухаммад 'Али-паша покинет Египет и направится к месту нового назначения в Салоники 124. Его превосходительство капудан-паша послал в Верхний Египет к нашим братьям эмирам, приглашая их приехать, — да облегчит им Аллах их прибытие и да оградит их от опасности! Дайте знать вашим братьям из низших классов и подданным, чтобы они себя сдерживали, соблюдали порядок, подчинялись во всем улемам, и тогда наступит покой, благополучие и мир”.

В пятницу, 17 раби' ас-сани (4.VII.1806), в Булак прибыл посланный капудан-паши. Мухаммад 'Али-паша послал встретить его и доставить в свой дом. Паша хотел поселить его у дафтардара, но последний, извинившись, устроил его в доме рузнамджи. Посланный капудан-паши пробыл здесь субботу и воскресенье, и так и осталось неизвестным, что произошло между ним и Мухаммадом 'Али. В понедельник он пустился в обратный путь в сопровождении Салима, известного под именем Кабалер Кахси.

Паша сразу же приступил к подготовке всего необходимого для войны, к изготовлению пушек, ядер. Он собрал кузнецов в крепости, куда доставили много бомб и все необходимые материалы и припасы. Паша обнаружил явные признаки неповиновения и нежелания подчиниться. Он собрал высших начальников армии на совет и тайно совещался с ними, и те одобрили его решение, так как не было среди них ни одного, кто бы не был его фаворитом. Каждый из них имел по нескольку домов, жен, поместья и занимал положение, о котором [ранее] не мог [56] мечтать и воображать. Никто из них не мог представить себе, что в состоянии будет оторваться от всего этого иначе, как расставшись с жизнью.

Сообщили, что ал-Алфи послал в подарок капудан-паше тридцать лошадей, из них десять с седлами, четыре тысячи голов овец, стадо коров и стадо буйволов, сотню верблюдов, нагруженных припасами, деньгами, одеждой, холстами, тканями. Все это предназначалось капудан-паше и наиболее видным лицам из его свиты.

Наконец, паша пригласил сейида 'Омара и своих приближенных и познакомил их с копией приказа о своей отставке и о назначении Муса-паши. Из этого приказа следовало, что мамлюкские беи обратились к султану с просьбой о помиловании, о восстановлении их в прежних правах по управлению Египтом и о выводе солдат, грабящих страну. За это они обязались служить Порте и священным городам 125, присылать зерно, дань и обеспечить безопасность страны. Это их представление благосклонно принято, при условии, что шейхи и улемы гарантируют выполнение взятых на себя эмирами обязательств. Паша сказал присутствующим: “Обдумайте и представьте свое мнение об этом”. На этом совещание закончилось.

Паша послал собирать в складах и хранилищах Булака дерево, которое доставили в крепость для изготовления лафетов к пушкам.

Вторник, 21 раби' ас-сани (8.VI 1.1806), был днем установленного праздника рождения мученика ал-Хусайна 126. Паша был приглашен на праздник шайх ас-садатом 127, который является смотрителем [мечети ал-Хусайни] и которому поручено ведать этим [праздником]. Паша пришел к нему, пообедал с ним и возвратился домой. Одетый в бурнус, паша теперь часто объезжал улицы города, поднимался в крепость, спускался и ездил в Булак.

В четверг, 23 раби' ас-сани (10.VII.1806), к сейиду 'Омару явились Диван-эфенди 128 и 'Абдаллах-ага Бекташ 129 — переводчик — с проектом петиции, адресованной Порте /12/ от имени шейхов по поводу этого события. В течение этого дня они имели секретную беседу с некоторыми представителями знати, а [57] на следующий день явились к шейху 'Абдаллаху аш-Шаркави 130 и приказали шейхам написать эту петицию в должном стиле, подписать ее и приложить печати, чтобы паша мог ее послать Порте. Шейхи не стали возражать. Они составили черновик, затем переписали петицию набело на большом листе бумаги. Вот ее текст: “Во имя бога милостивого, милосердного, кроткого! Слава принадлежит Аллаху, обладателю величия во всех делах и обстоятельствах! Мы взываем к вам, воздевая к вам длани, полные вашими щедротами, и обращаемся к Ка'бе ваших достоинств сердцами, преисполненными уважения и искренности, с единственным стремлением просить о сохранении в наше время радости, веры и безопасности, продлив срок выполнения обязанностей везира, которому повинуются из-за достоинств его управления и его престижа, перед которым смиренно склоняются и чьей помощью преодолеваются большие трудности. Везир, который является конечной надеждой и целью стремлений, пристанищем странствующих, ходатайств, поступающих от всех просителей, — это его превосходительство, великий из великих и организатор важных дел — Мухаммад 'Али-паша, — да упрочит Аллах славу его сохранением и продлением его существования! В дни его правления, охраняемые господом всемилостивым и стихами великого Корана, стало просторно людям. Выразив нашу покорность и принеся наши возвышенные мольбы, мы продолжаем и доводим до вашего высокого сведения, что уважаемый и почитаемый советник, начальник морских портов, слуга Высокой Порты везир капудан-паша уже прибыл в Александрию. Он направил Са'ид-агу — катхода ал-баввабайна в качестве сопровождающего преславный указ, подлежащий принятию и почитанию, озаглавленный как указ вашего величества, которому да сохранит Аллах удовольствия на протяжении всех времен, лет, дней и ночей! Этот указ, разъясняющий скрытое красноречивое содержание его, гласит, что вследствие затянувшейся вражды между везиром Мухаммадом 'Али-пашой и мамлюкскими эмирами приостановилось снабжение священных городов зерном, организация и посылка ежегодного каравана паломников, как это установлено обычаем издревле, а это должно выполняться в первую [58] очередь.

Причина этой задержки — наличие в стране (Т. е. в Египте) большого количества солдат, которых приходится снабжать, и проистекающее отсюда разорение и обнищание населения Египта. И мамлюкские эмиры обратились по этому поводу к высокому трону. Они обязуются по примеру прошлого снабжать святые места, обеспечивать хадж 131, беспрекословно подчиняться всем указам Порты, относящимся к египетскому вилайету 132, вносить ежегодно в имперскую казну дань, если им будет даровано прощение за их преступления в прошлом и предоставлено разрешение вернуться в Каир. Они ходатайствовали перед Высокой Портой об этом, и их надежды сбылись. Вы направили нам высокий султанский указ, повиновение которому непреложно, — указ об отставке вышеупомянутого везира, чтобы положить тем самым конец вражде по отношению к нему, и предоставили ему вилайет Салоники, а управление Египтом передаете везиру Муса-паше. Вы принимаете раскаяние мамлюкских эмиров при условии, что улемы, командиры янычарских корпусов и египетская знать, которые все горят желанием осуществить надежды вашего величества, поручатся за эмиров, — только в этом случае будет оказана полная поддержка их ходатайствам перед Высокой Портой.

Указы вашего величества непререкаемы, и мы обязаны их принимать и им подчиняться, однако мы обращаемся к благородству ваших достоинств и великому милосердию и просим освободить нас от ручательства и обязательства, так как условием ручательства является то, что ручающийся должен быть много сильнее того, за кого он ручается, что не соответствует нашим силам, учитывая предшествующие хорошо известные деяния мамлюкских эмиров и многочисленные перемены, как, например, предательство покойного сейида 'Али-паши 133, бывшего правителя Египта, после сражения с командующим /13/ Тахир-пашой 134, истребление паломников, следовавших из Турции, разграбление имущества без каких-либо законных оснований. Создавшееся при них (Т. е. при мамлюкских беях) положение, когда младший не [59] слушался старшего, а старший не мог заставить выполнять свои приказания, как и другие известные факты, свидетелями чего мы являлись, в особенности на протяжении прошедшего года, а именно: наступление эмиров на покровительствуемый Каир, штурм его на заре и изгнание их его превосходительством везиром Мухаммадом 'Али. Он уничтожил многих из мамлюкских эмиров, и это было памятное сражение. Все это нельзя отрицать, поэтому мы не можем ручаться за них и взять на себя какое-либо обязательство. Мы не знаем, каковы их скрытые намерения и что они замышляют. Мы просим не принуждать нас сделать то, что выше наших сил, так как мы не можем противостоять людям зловредным, деспотам, бунтовщикам, которые губили и уничтожали народ. Вы халиф — наместник Аллаха, охраняющий народы. Мы подчиняемся установленным правителям во всем том, что соответствует мусульманскому шариату, согласно божественной заповеди, гласящей: "О вы, которые уверовали! Повинуйтесь Аллаху и повинуйтесь посланнику и обладателям власти среди вас" (Коран. IV, 62). И мы не намерены противоречить предписаниям Аллаха и его пророка, но, если от правителей исходит то, что расходится с этими предписаниями, нам остается лишь обратиться к Аллаху, так как египтяне — народ слабый. Об этом говорил пророк, — да благословит его Аллах и да приветствует: „Жители Египта — слабые солдаты, и кто причинит им зло, от того Аллах спасет их". Пророк сказал также: "В день суда каждый пастырь несет ответственность за свою паству". Мы должны также заявить, ваше величество, относительно налогов и повинностей, которыми обременил жителей Египта ваш покорный везир Мухаммад 'Али-паша, — они введены в силу необходимости, чтобы поощрять войска в их борьбе против разбойников, бесчестных бунтовщиков и притеснителей. Мухаммад 'Али-паша это делает в соответствии с указом Высокой Порты об организации отпора им, лишении их прав, и делает это весьма усердно, чтобы удовлетворить Высокую Порту. Решение вопроса, ваше величество, в ваших руках. Царство доверено богом вам, мы же просим [60] Аллаха — дарителя щедрот — об увековечении славы и радости султана, о его возвышении; величие его вздымает души людей, наполняет уважением и страхом сердца его подданных. Мы молим, чтобы Аллах увековечил его правление государством и чтобы он увенчал начало и конец во славу нашего господина — пророка Мухаммада, лучшего из людей, боготворимого, и его сподвижников, являющихся воплощением самых возвышенных добродетелей!”

На этом закончили, и составили эту петицию в двух экземплярах — один для капудан-паши, второй для султана; подписали оба экземпляра, приложили свои печати и отправили.

В ночь на понедельник, 23-го числа [того же месяца], прибыл в Булак Шакир-ага — силахдар 135 везира. Его встретили и препроводили в дом паши, а с наступлением утра разослали привезенные его свитой письма. Одно из них было адресовано шейхам, другое — шайх ас-садату, а третье — сейиду 'Омару ан-Накибу. Все они были одного и того же содержания, исходили от капудан-паши и были запечатаны большой печатью. Письма были написаны по-арабски, а четвертое — фирман, адресованный народу, — было написано по-турецки. Они содержали сообщение об отставке Мухаммада 'Али-паши с поста правителя Египта, назначении его пашой Салоник и о замещении его сейидом Муса-пашой, назначенным правителем Египта. Всем предписывалось повиноваться этим указам, стараться помогать Муса-паше и ускорить приготовления к отъезду Мухаммада 'Али-паши, обеспечив с этой целью все необходимое для путешествия, в которое ему надлежит отправиться вместе с Хасан-пашой, правителем Джирджи 136 и со всеми их солдатами через Дамиетту. Рекомендовалось проводить их достойно, с почетом и без промедления, соответственно указам султана.

В послеполуденное время в этот день все собрались в доме сейида 'Омара и направились к паше. Когда совещание началось, он осведомился, дошли ли до них письма, переданные свитой силахдара, и, получив утвердительный ответ, справился об их мнении на этот счет. Шейх аш-Шаркави заявил: “Нет у нас своего мнения. Твое мнение есть наше мнение, все мы [61] разделяем твою точку зрения”. Паша сказал: “Завтра я /14/ разошлю всем черновик, по которому вы напишете ответ”. Назавтра он разослал им черновик следующего содержания: “Ваши уважаемые указы дошли до нас, и мы получили их, готовые к повиновению и их выполнению. Однако надо иметь в виду, что население Египта — народ слабый, и может статься, что солдаты откажутся покинуть страну. В результате населению будет причинен большой вред — их дома окажутся разрушенным", женщины обесчещенными, а вы ведь не можете не проявлять сочувствия к населению и не быть к нему милосердным, добрым…” и так далее, в таком же высокопарном духе и с намерением пустить пыль в глаза. Ответ был составлен и отправлен.

В это время Мухаммад 'Али-паша продолжал уделять много внимания подготовке военной экспедиции против ал-Алфи и делал вид, что ускоряет передвижение воинских частей, предназначенных к выступлению против мамлюков. Солдаты были направлены в район Булака за пределы города и раскинули свои палатки на западном берегу Нила. У квартальных шейхов стали допытываться относительно всех пригодных к военной службе и составили список их имен с указанием места жительства. Затем им разослали повестки с печатью паши с приказом явиться на военную службу в сопровождении двух или трех лиц. Большинство из них не имело ни ослов, ни необходимого снаряжения и имущества, ни средств к существованию, не говоря уже о прочем. Точно так же всем входящим в состав корпусов, от младшего до старшего, было приказано подготовиться к выступлению в поход. Тогда же паша ввел налог на провинции Нижнего Египта, а именно: ал-Калйубийу, ал-Мануфийу, ал-Гарбийу, ал-Дакахлийу и все остальные места Дельты. Этот налог подразделили на три категории. Для первой этот налог был установлен из расчета тридцать ардаббов зерна, тридцать голов овец, по ардаббу риса" тридцать ратей 137 сыра и масла, равно как и много другого, как, например, солома, кизяк и тому подобное. Для второй категории было установлено из расчета: двадцать ардаббов всего перечисленного, а для третьей — [62] по двенадцати (Так в тексте; весь этот расчет неясен). Вместе с тем беспрерывно продолжали взыскивать фа'из с мултазимов — отчасти с них, а отчасти с их феллахов — вместе с тем, что причитается за транспортировку и обслуживание, и продолжали осуществлять это в ускоренном порядке.

Месяц джумада ал-ула 138 1221 года (17.VII.1806) начался в четверг, а 2-го [числа] сгорел пороховой завод, находившийся поблизости от кожевенного завода. Это сопровождалось огромным сотрясением и страшным грохотом, подобно выстрелу из тяжелой пушки. Этот грохот слышали и ближние и дальние. От этого погибло много людей. Говорят, что причиной взрыва была бомба, пущенная в порядке испытания из крепости в сторону Булака. Она угодила в упомянутый завод, и произошла то, о чем говорилось.

3 джумада ал-ула (19.VII.1806), в субботу, во время заката паша отправился из своего дома в Булак, намереваясь выступить против ал-Алфи. Он направился в Инбабу для подготовки экспедиции. Он обратился с письмом к бедуинам, чтобы собрать их, а поручил это Хасан-аге Мухарраму 139 и 'Али 140— кашифу провинции аш-Шаркийа. 4-го числа, в ночь на понедельник, прибыл Салим-ага — капуджи-катхода, который был отправлен сопровождать Са'ид-агу катхода ал-баввабайна, посланного Мухаммадом 'Али-пашой к капудан-паше. Он возвратился с ответным письмом, смысл которого в том, что капудан-паша не принимает в расчет предупреждение, [сделанное лишь для того, чтобы] пустить пыль в глаза, для чего нет никаких оснований, и настаивает на выполнении указов и отъезде Мухаммада 'Алинпаши вместе с Хасан-пашой и их войсками из Каира через Дамиетту к указанному им месту назначения, и ни о чем другом и слышать не хочет.

В ночь на четверг, 8 джумада ал-ула (24.VII.1806), прибыл 'Али — кашиф аш-Шаркийи. Вследствие того что он свалился с лошади и сломал себе ногу, его доставили на носилках.

А в упомянутый четверг днем прибыло много бедуинских отрядов из племен ал-Хувайтат и Нисф Харам 141, [63] направившихся из Шубра в Булак. По случаю их прибытия был дан пушечный салют.

В этот же день в Нижний Египет отправился корпус дулатов. Носились слухи о том, что и Мухаммад Али-паша также выехал, но это оказалось не так.

12 джумада ал-ула (28.VII.1806) стало известно, что Муса-паша прибыл в порт Александрию /15/ в воскресенье 11-го числа. Он послал от своего имени гонца с письмом к Ахмаду-эфенди — дафтардару, в котором сообщалось, что паша назначает Ахмада-эфенди своим каймакамом 142 и приказывает ему взять в свои руки как доходы, так и расходы. Дафтардар отказался от этого, заявив, что он не имеет никакого отношения ни к тому, что собирается, ни к тому, что расходуется.

В воскресенье группа каввасов 143 обходила дома знати, оповещая о том, что войска, расположенные в районе ар-Рахманийи, напали на лагерь сторонников ал-Алфи и между ними произошло большое сражение, в результате которого ал-Алфи потерял четыре санджака и высших командиров, а также свыше восьмисот верблюдов с поклажей и некоторое количество верблюдиц, нагруженных деньгами, которые были разграблены. Солдаты возвратились со ста восьмьюдесятью пленными и прочим, а сам ал-Алфи бежал в горы, а другие утверждали, что [он бежал] по направлению к Александрии. С этой вестью кавасы обходили знать, получая с нее бакшиш, а затем стало известно, что все это лишено оснований. В действительности же солдаты напали на кочующее племя бедуинов, называемое Джавабис 144, которое не причиняло никому никакого вреда и обиды и спустилось с. гор в этот район. Солдаты нагрянули на бедуинов, отобрали у них верблюдов, овец, и, поскольку бедуины оказали сопротивление, с обеих сторон было несколько убитых.

В этот же день Хасан-ага аш-Шамаширджи с отрядом солдат направились к Мансурийе, деревне в Гизе, расположенной поблизости от пирамид, обстреляли ее и ограбили, забрав овец и [другой] скот, и погнали его к лагерю в Инбабе. Владельцы [скота], в том числе женщины, устремились за ними вслед с громкими воплями. Им встретился сейид 'Омар, [64] накиб ал-ашриф, направлявшийся в лагерь и оказавшийся свидетелем всего этого. Он поговорил по этому поводу с пашой, и тот приказал возвратить овец, принадлежащих женщинам и беднякам. С прочим же отправились к походным кухням.

12-го числа сообщили о том, что солдаты, расположенные в ар-Рахманийе 145 и Маркусе 146, возвратились в Наджилу 147 и расположились там со своим лагерем. Ал-Алфи, прибывший туда, направился к ним, и они приготовились сразиться с ним, так как их было много. Ал-Алфи выставил против них свое войско и в происшедшем большом сражении разбил их, причинив им огромные потери. Солдаты отступили, а сторонники ал-Алфи продолжали их преследовать вплоть до берега Нила. Преследуемые бросились в реку, и она покрылась шапками частей дулатов. Катхода-бей и Тахир-паша бежали на барках в ал-Мануфийу. Войска ал-Алфи овладели их лошадьми, грузами и военным снаряжением. Головы убитых вместе с пленными ал-Алфи послал капудан-паше. Весть об этом сражении дошла до населения, ее обсуждали. Паша же и войска его чрезвычайно встревожились. Паша направился в Булак, а вали и полицейские дозоры обходили город, призывая солдат собраться в лагерь, и переписывали их. Паша возвратился к себе домой, а затем много ездил и кружил по городу, по его улицам, отправляясь в Булак, Старый Каир, возвращался днем и ночью, то верхом на лошади, то на муле, одетый в белый бурнус, подобно магрибинцу. Его сопровождали солдаты, ехавшие спереди и сзади. Прибыло много раненых, рассказавших о сражении. А из свиты ал-Алфи умер лишь один Ахмад-бей ал-Хиндави, получил легкое ранение Амин-бей и некоторые другие.

21-го числа, в среду, в Булак прибыли солдаты и командиры из числа отступавших, среди которых было много тяжелораненых. Паша запретил им высадиться на берег и заставил возвратиться в Имбабу, и там они оставались до конца дня. Их оказалось великое множество, так как к ним присоединились солдаты провинции ал-Мануфийи, которые не принимали участия в сражении, но бежали, гонимые страхом. Затем они высадились в Булаке и рассеялись в окрестностях. Многие из них [65] отправились /16/ в Старый Каир и в новый город, где стали заходить в дома, тревожа население районов Канатир ас-Сиба 148, Сувайкат ал-Лала 149, ая-Насирийа 150 и других. Они выгоняли жителей из их домов (а между тем население уже успело отдохнуть от них за время их отсутствия).

В среду, 28 джумада ал-ула (13.VIII.1806), что соответствует 8-му числу коптского месяца мисра 151, началось половодье на Ниле. В четверг утром паша направился к устью канала и в присутствии кади 152 и сейида 'Омара ан-Накиба открыл плотину. Напор воды оказался слабым, а дно канала — недостаточно глубоким, так как он не был очищен от нанесенной водой земли. Говорили, что открытие плотины произошло до того, как в Ниле вода достигла требуемого уровня, потому что паша был обеспокоен и опасался, что в подобный день, когда собирается большое количество людей, может что-нибудь случиться, тем более что в район Гизы прибыло много солдат из войск ал-Алфи.

Месяц джумада ал-ахира 153 1221 года начался в субботу (16.VIII.1806). 6-го числа (21.VIII.1806) Тахир-паша прибыл в Инбабу и разбил там свой лагерь. Оттуда он вскоре возвратился в Булак и с небольшим количеством людей отправился к себе домой в ал-Азбакийу. А произошло с ним следующее: когда он, потерпев поражение, отправился в ал-Мануфийу, паша очень разгневался на него и послал сказать ему: “Не показывайся мне на глаза после того, что случилось”. Он общался с ним через посланца. Затем паша приказал ему отправиться в Розетту, но он отправился в Фувва 154. Между тем сообщили, что Шахин-бей ал-Алфи 155 прибыл в ар-Рахманийу, и паша послал к Тахир-паше, приказав ему изгнать Шахин-бея из ар-Рахманийи. Тахир-паша отправился на барках, а Шахиннбей обстрелял его из пушек и потопил часть его судов. Тахир-паша тотчас же возвратился, сушей объехал озеро Рахманийа и прибыл в Каир, а вслед за ним прибыло много солдат. Паша приказал им возвратиться, и многие из них подчинились, возвратившись на барках. Прибыл также Исма'ил-ага ат-Тубджи, кашиф ал-Мануфийи. Всех обуял страх перед ал-Алфи.

Что же касается ал-Алфи, то после того, как закончились [66] военные действия у Наджилы, он возобновил осаду Даманхура. Это произошло после того, как знать города отправилась к капудан-паше, имела с ним свидание и он гарантировал им безопасность. Они возвратились, уверенные в этом. Знать разделилась на две части. Одни успокоились и удовлетворились гарантией безопасности, а другие не успокоились на этом и обратились к сеймду 'Омару и к паше. Они получили в ответ указание продолжать оказывать сопротивление каждому, кто бы ни пошел на них войной. Они последовали этому указанию, и другая группа присоединилась к ним. Капудан-паша послал к ним, призывая к повиновению и заверяя их в том, что ал-Алфи не питает к ним вражды, но они стояли на своем. Тем временем капудан-паша обратился за фетвой 156 к улемам, запросив, будет ли законной война против жителей Даманхура, чтобы привести их к повиновению, на что улемы ответили утвердительно. Капудан-паша послал к ал-Алфи, приказав возобновить против них военные действия. Ал-Алфи возобновил осаду Даманхура и продолжал воевать против его населения. В пятницу. 7 джумада ал-ахира (22.VII.1806), прибыло сообщение о смерти кашифа Даманхура.

В четверг, 13 джумада ал-ахира (28.VII.1806), прибыл караван из Суеца, сопровождавший махмал 157. Караван в сопровождении высших военных чинов, сыновей паши и Мустафы Чауша — амир ал-хаджжа 158, пересек весь город. За ним следовали барабанщики и флейтисты. Упомянутый Мустафа Чауш рассказал мне, что, отправляясь в Мекку, они не знали, что там ваххабиты. Когда же он встретился с ал-Ваххаби 159, тот его спросил, намекая на махмал: “Что это у вас за обычай, которому вы следуете?” Мустафа Чауш ответил: “Этот обычай восходит к отдаленным временам. Махмал является как бы знаменем, под которое собираются паломники для совершения хаджа”. Ал-Ваххаби сказал: “Больше этого не делайте и с махмалом не приезжайте, а если вы в другой раз явитесь с ним, то я его уничтожу”.

В ночь на среду прибыл в Булак эфенди 160 ал-мактубджи 161 посланный капудан-пашой, а в среду утром паша послал ему лошадь, на которой он доехал до дома паши в ал-Азбакийе. [67]

Паша призвал дафтардара /17/ Са'ид-агу, и они уединились еще кое с кем. Что произошло между ними, осталось неизвестным.

В четверг, 20 джумада ал-ахира (4.IX.1806), выехали из Гизы находившиеся там шесть мамлюкских беев, которым ал-Алфи приказал направиться к нему в Даманхур, и расположились поблизости от него.

25-го числа того же месяца (9.IX.1806) Сулайман-ага Салих 162 направлялся из района Гизы, возвращаясь от шейхов племен с подарками для капудан-паши. Он вез лошадей, рабов, евнухов и сахар, но не смог достигнуть цели из-за препятствий, чинимых 'Осман-беем ал-Бардиси вследствие ненависти, которую тот питал к ал-Алфи.

По той же причине эта группа мамлюкских эмиров не склонна была присоединиться к капудан-паше, поскольку прибытие его и Муса-паши было подготовлено усилиями ал-Алфи и, как ты это узнаешь из дальнейшего, явилось результатом его поездки и принятых им мер. В тот же день стали ясны логический результат и последствия этих событий, то есть дело приняло противоположный оборот. Когда капудан-паша не встретил поддержки со стороны египтян и, вероятно, увидел, сколь значительны разногласия и противоречия между двумя группировками, с которыми он многократно переписывался, он снова встретился с Мухаммадом 'Али-пашой и понял, что ему целесообразнее прийти к соглашению с ним. Капудан-паша послал к нему ал-мактубджи и убедился в его надежности. Мухаммад 'Али как в настоящем, так и в дальнейшем обязался платить в несколько раз больше, чем обещали лжецы [мамлюки], и заверил, что будет подчиняться всем приказам и откажется от мятежных замыслов. Было заключено соглашение на известных условиях, и капудан-паша послал к Мухаммаду 'Али, приказав ему составить новую петицию вместо посланных и направить ее со своим сыном лично капудан-паше.

Петицию подписали шейхи, знатные люди и командиры янычар. Паша препроводил эту петицию со своим сыном Ибрахим-беем 163 и направил вместе с ним щедрый подарок, [68] состоявший из лошадей, индийских тканей и прочего. И пропали все усилия ал-Алфи и мероприятия его, не помогло ему содействие всесильных.

Содержание петиции и ее краткое изложение: “Воистину, Мухаммад 'Али-паша обеспечивает безопасность страны и путей сообщения, охраняет ее гавани, обуздывает тех, кто нападает. Все население, как аристократия, так и простонародье, — все довольны его управлением, его решениями и правосудием, шариат 164 при нем соблюдается. Население не желает никого вместо него, так как увидело, что он не является угнетателем, милостив к слабым, к жителям деревень и провинций и способствует процветанию населения. Он возвратил тех, кто бежал во время господства египетских мамлюков, которые нападают на них, грабят их имущество и поля, беспредельно обременяют их налогами и поборами. Что же касается нынешнего положения вещей, то все население Египта обрело под управлением этого везира безопасность и покой. Оно просит милосердную Высокую Порту оставить его правителем, так как оно убедилось в его справедливости, беспристрастности, его готовности поддерживать угнетенных и восстанавливать в правах тех, кто неправильно лишен их. Он подавляет зловредных кочевников-бедуинов, которые разбойничают на больших дорогах, грабят проезжающих, нападают на население деревень, угоняют скот и захватывают урожай, убивая тек из жителей, кто оказывает им сопротивление. В настоящее время ничего подобного нет, и все население страны живет в спокойствии и безопасности, как на суше, так и на воде, благодаря его хорошей политике, его справедливости и в результате того, что он следует установлениям шариата и прислушивается к словам и советам улемов и благочестивых людей; он спрашивает у них совета и принимает во внимание их предостережения”.

Когда это было написано, то содержание петиции знали лишь некоторые посвященные в это лица. Писец своей рукой поставил все имена под этим письмом, и остальным, подписи которых значились, невозможно было прочесть его. От каждого из них требовали лишь печать и ставили ее под соответствующим именем, так как невозможно было уклониться или [69] возражать, стремясь подчеркнуть свое положение и близость к султану и его окружению.

Но если все же находился благочестивый человек, не занимающий видного положения, и он отказывался дать им свою печать, чтобы они распоряжались ею, как печатями других, то его имя скрепляли фальшивой печатью, на которой было проставлено это имя.

И в этом причина того, что я не воспроизвожу здесь копии этой петиции и даю лишь изложение ее содержания. И счастье лишь во власти Аллаха!

В эти дни /18/ произошло военное столкновение между бедуинскими племенами ал-Хувайтат и ал-'Айад. Обе эти группировки сосредоточились в окрестностях Каира, и между ними неоднократно завязывались бои. По этой причине дороги к городу оказались перерезанными. Паша принял сторону племени ал-Хувайтат и направился вследствие этого в ал-'Адлийу 165. Затем он возвратился оттуда, шейхи племен собрались у сейида 'Омара, накиб ал-ашрафа, и здесь удалось их примирить.

Месяц раджаб 166 1221 года начался в воскресенье (14.IX.1806). В этот день прибыл новый кади по имени 'Ариф-эфенди, сын убитого везира Халил-паши. Его предшественник Мухаммад-эфенди Са'ид, внук 'Али-паши, известный под именем Хаким Оглу, был человек неплохой, воспитанный; он оставил свой пост и с караваном, направляющимся к Красному морю, последовал в район светлой Медины.

В пятницу, 6 раджаба (19.IX.1806), Ибрахим-бей, сын паши, отправился с подарком к капудан-паше в сопровождении Мухаммад-аги Лаза, который был силахдаром у Мухаммада Хосров-паши 167.

В субботу паша послал к шейху 'Абдаллаху аш-Шаркави своего переводчика с указанием никуда не уходить из дому, даже для свершения молитвы в пятницу. Причиной этому явилась злоба и соперничество между ним и его собратьями [по профессии], такими, как сейид Мухаммад ад-Давахили 168, сейид Са'ид аш-Шами 169, а также сейид 'Омар ан-Накиб.

Они оговорили его перед пашой, и тот поступил с ним [70] так, как сказано. Шейх аш-Шаркави подчинился распоряжению паши, он не нашел никого, кто бы его поддержал, и его дело было оставлено без внимания.

В тот же день пришли вести о большом сражении, происшедшем между войсками и ал-Алфи, потому что ал-Алфи все еще осаждал Даманхур, продолжавший оказывать ему сопротивление и до настоящего времени. Ал-Алфи запрудил канал ал-Ашрафийа 170, закрыв тем самым доступ воды в ал-Бухайру и Александрию, так как вода по необходимости должна протекать через Даманхур. Ал-Алфи стремился тем самым лишить осажденных желания сопротивляться осаде. Паша послал Бербер-пашу — хазандара 171 — и вместе с ним 'Осман-агу 172 и большое количество солдат под их началом, которые прибыли на канал ал-Ашрафийа со стороны ар-Рахманийи. Здесь находилась часть людей ал-Алфи, которых они разбили, очистив ар-Рахманийу. Они открыли исток канала, и, когда вода поднялась, они вошли в него на своих барках. Сторонники ал-Алфи запрудили тогда канал в другом месте, выше по течению, чем они были. Прибывший Шахин-бей велел запрудить исток канала стеблями хлопка и паклей, после чего он открыл его в нижнем течении и воды потекли по полям и стали уходить из канала, а барки с войсками остались на мели. Тогда подоспели люди ал-Алфи, и между ними и войсками произошло сражение у деревни, называемой Минийат ал-Куран. Войска отступили к Санхуру 173, укрепились там, а сторонники ал-Алфи продолжали свое наступление на них до тех пор, пока оба отряда не разошлись.

В тот же день стало известно, что Йасин-бей до тех пор дрался за город Файйум, пока не овладел им. Он истребил всех находившихся в нем, остались лишь немногие. Население Файйума просило о присылке военных подкреплений, но они не подоспели вовремя.

В тот же день прибыли известия из Верхнего Египта о том, что мамлюкские эмиры оставили Манфалут 174 и Маллави 175 и переправились в Асйут 176 и на остров Манкийат 177, где и укрепились. Они сделали это вследствие опасений, что в связи с начавшимся разливом Нила войска могут прибыть [71] в этот район, а укрепить его было невозможно. Поэтому-то они и поднялись в Асйут.

Едва только они сделали это, стали распространять слух об их бегстве, упоминая при этом, что 'Абдин-бей и Хасан-бей выступали против эмиров и изгнали их, вынудив их бежать в Асйут. Как только эти районы были оставлены мамлюками, сюда возвратились кашифы Манфалута, Маллави и других мест, изгнанные оттуда в прошлом году и бежавшие от направленных против них военных действий.

Паша, [успокоившийся относительно капудан-паши и своей отставки,] занялся снаряжением войск и отправкой их в Верхний и Нижний Египет. Для войск были отобраны барки, вследствие чего передвижение для обычных пассажиров затруднилось.

Тогда же объявили также об обложении контрибуцией городов и деревень, купцов, христиан — греков, коптов 178 и сирийцев, — зажиточных людей, женщин знатного происхождения, мултазимов и других. Контрибуция была установлена в сумме шести тысяч /19/ кошельков и предназначалась в пользу капудан-паши. Уверяли, что это заем, подлежащий погашению в шестидневный срок, но это не соответствовало действительности.

В ночь на понедельник прибыл в Булак катхода капудан-паши, и по случаю его прибытия был дан пушечный салют и устроено празднество. Наутро ему послали лошадей, и для сопровождения его паша послал своего сына Тусуна и высокопоставленных должностных лиц. С большой торжественностью катхода въехал в Каир через ворота Баб ан-Наср, пересек весь город и направился к паше. Здесь был созван диван, на котором присутствовали сейид 'Омар, наиболее видные шейхи, за исключением шейха 'Абдаллаха аш-Шаркави и его приближенных. Кади справился о нем и о тех, кто запоздал, на что ему было сказано, что тот сейчас придет и что причина его неявки — нездоровье. Затем подождали остальных знатных лиц и послали к ним посыльных, а когда они прибыли, зачитали доставленный упомянутым катходой указ следующего содержания: “Мухаммад 'Али-паша остается, и его полномочия [72] на владение Египтом сохраняются на дальнейшее, так как, по свидетельству почтенных людей и улемов, как знать, так и простонародье довольны его правлением и его правосудием. Мы принимаем их просьбы и их подтверждение, и он остается на следующих условиях. Он организует хадж и обеспечивает всем необходимым священные города Мекку и Медину — доставляет зерно и фураж руководителям этих городов соответственно старым обычаям. Порты Розетта, Дамиетта и Александрия изымаются из ведения паши, и таможенные доходы с этих портов удерживаются в пользу султанской казны в Стамбуле. К числу условий относятся также: умиротворение мамлюкских беев, прекращение вооруженной борьбы с ними, предоставление им специально для них отведенных районов, где они могли бы жить”.

Но это уже было не чем иным, как преувеличением. После прочтения приказа собрание было распущено, и раздались многократные пушечные салюты со стен крепости, из ал-Азбакийи. и Кулака. Население подбивали на то, чтобы украсить город, и некоторые стали вывешивать флаги на стенах своих домов, а потом перестали. Вестники из числа их приверженцев стали объезжать дома знати, чтобы получить бакшиш.

Паша разрешил баркам войти в канал и в ал-Азбакийу. Затем в ал-Азбакийе было устроено празднество с факелами и фейерверками, длившееся три дня и три ночи.

Месяц ша'бан 179 1221 года (14.Х—12.XI.1806). Кади обратился к паше по поводу шейха 'Абдаллаха аш-Шаркави, чтобы с него был снят домашний арест и ему было дано разрешение выходить и выезжать из дома по собственному усмотрению. Паша заявил. “Его арест произошел не по моей вине. Это результат разногласий, существующих между ним и некоторыми другими шейхами”. Кади испросил разрешения паши на их примирение, тот согласился. С этой целью кади устроил обед, на который созвал всех шейхов. После того как они пообедали" он примирил их. Они прочитали ал-Фатиху 180, а затем ушли по домам, но то, что было в их сердцах, осталось незыблемым.

В этот день были получены известия из Стамбула о восстании румелийцев 181, выступивших за запрещение низам [73] ал-джадид и против введения новшеств. Против восставших направили части низам ал-джадид, которым при столкновении восставшие нанесли поражение, причинив тяжкие потери. Восставшие продолжали преследовать разбитые войска, пока не приблизились ко дворцу султана. Здесь начались переговоры между парламентерами обеих сторон, завершившиеся заключением мира, в числе условий которого были отставка враждебных повстанцам и изгнание остальных, а именно: везира, шейх ал-ислама 182, катходы и дафтардара, роспуск низам ал-джадид, отмена новшеств, восстановление очагов на прежних основаниях, назначение на высокие посты ага из янычар. Сообщалось и многое другое, достоверность чего не подтвердилась.

Тогда же из Верхнего Египта прибыл 'Абдин-бей — брат Хасан-паши.

10-го числа этого месяца (23.Х.1806) стали прибывать одно за другим известия о происшедших в Верхнем Египте событиях и раздорах между солдатами: о возвращении тех, что были размещены в Манфалуте, о мятеже находившихся в ал-Минийе из-за задержки в выплате им содержания. Хасан-паша направился в ал-Минийу, но мятежники напали на него, разбили его, и он отступил к Бани-Сувайф.

В этот же день по вызову паши прибыл Исма'ил Тубджи — кашиф Мануфийи, и паша направил его с деньгами в Верхний Египет, чтобы умиротворить солдат.

Тогда же сообщили из Александрии /20/ об отбытии капудан- паши и Муса-паши в Стамбул. Капудан-паша взял с собой в качестве сопровождающего сына Мухаммада 'Али. Они отбыли в субботу, 5-го числа этого месяца. Катхода капудан-паши продолжал оставаться в Каире, чтобы получить суммы, причитающиеся с Мухаммада 'Али за примирение.

В тот же день объявили о введении налога на города. Тогда же прибыл из Верхнего Египта Маху-бей.

16 раджаба (29.Х.1806) уехал катхода капудан-паши после того, как собрал все, причитающееся ему.

В тот же день в Булак прибыл капуджи с указом о продлении полномочий Мухаммада 'Али на владение Египтом и привез [74] в дар ему шубу и меч. Его доставили из Булака в ал-Азбакийу парадной процессией, следовавшей через центр города в сопровождении шейхов и знати. В ал-Азбакийе под навесом, сооруженным пашой посреди двора его дома, собрались шейхи, знать и избранные, сопровождавшие капуджи. Здесь были зачитаны послания — два фирмана, один из которых является указом о продлении полномочий паши в Египте в соответствии с ходатайством населения города, шейхов и знати, а другой содержит распоряжения относительно обеспечения предметами первой необходимости Мекки и Медины, об отправке паломников, посылке зерна в Мекку и Медину, о необходимости попечения о населении этих городов, о скорейшей доставке зерна в количестве шести тысяч ардаббов через Сирию для содержания солдат, направляющихся в Хиджаз. В этом указе, с другой стороны, предписывалось не преследовать мамлюкских эмиров, не воевать с ними, не нарушать их покой, так как они представили свои извинения и султан их уже простил, и тому подобное. Собрание закончилось, и раздался многократный пушечный салют из крепости и из ал-Азбакийи.

Месяц рамадан 183 1221 года (12.XI—11.XII.1806) начался в среду. Этот месяц закончился благополучно, без каких-либо происшествий, не считая того, что продолжались требования налогов, принудительных займов, которые не возвращались, и мобилизации солдат на борьбу с ал-Алфи

А между тем ал-Алфи продолжал оставаться в Гизе и осаждал Даманхур. Население продолжало оказывать ему сопротивление, терпя блокаду. Оно не подчинялось ал-Алфи и не переставало сражаться. В тот же день прибыло известие о смерти 'Османнбея ал-Бардиси, последовавшей в Манфалуте в начале рамадана, как и известие о смерти Салим-бея Абу Дийаба в Бани-'Ади 184.

В конце месяца Мухаммад 'Али-паша поручил сейиду 'Омару, накиб ал-ашрафу, обложить некоторым количеством кошельков зажиточных людей в порядке ссуды.

Месяц шаввал 185 1221 года (12.ХП.1806—9.1.1807) начался в пятницу. Не было никакой путаницы в установлении начала и конца месяца рамадана, как это, бывало, случалось — он [75] совпал с новолунием 186. На протяжении упомянутого месяца все было тихо и спокойно, без проявлений солдатской необузданности. Продолжали лишь непрерывно следовать друг за другом требования принудительных займов. В городах и селах широко распространились доносы и ложные обвинения, а также притеснения, чинимые административными лицами в деревне.

По случаю праздника устроили увеселения, и были даны пушечные салюты во время пяти ежедневных молитв на протяжении трех дней праздника.

Тогда же начали взыскивать мири 187 за следующий год и направили для сбора его солдат, каввасов и турок с посеребренными жезлами — они оказывали давление на мултазимов.

10-го числа того же месяца (21.XII.1806) паша разбил лагерь около Шубра и Минийат ас-Сирадж. Он попросил также сейида 'Омара обеспечить ему сумму в четыреста кошельков, сделав раскладку по собственному усмотрению. Тот, придя в отчаяние, что не в состоянии противоречить или уклониться, обложил этой суммой купцов и состоятельных людей.

В пятницу, 22 шаввала (2.1.1807), прибыл из Верхнего Египта Хасан-паша Тахир и направился к себе домой. Мухаммад 'Али-паша отправился за город, намереваясь выступить против ал-Алфи. Бедуины и войска ал-Алфи прибыли в Гизу, требуя поземельного налога.

В воскресенье, 24-го числа этого месяца (4.1.1807), Мухаммад 'Али-паша переправился в Инбабу.

В понедельник, 25-го числа, Мухаммад 'Али-паша с большинством своих солдат переправился в Булак, и распространилась молва, что /21/ противник бежал при их появлении; преследовать же они его не захотели, а, направившись по его следам, разграбили Кафр Хаким 188 и соседние с ним деревни. Войска захватили женщин, девушек, юношей и скот и вступили в Булак и Каир, таща все это за собой. Они начали, без какого-либо стыда, торговать ими между собой, точно это были добытые пленники-неверные.

Месяц (зу-л-ка'да 189 1221 года (10.I—8.II.1807) начался в субботу. В этот день прибыли паломники из Триполитании и переправились в Каир. [76]

В воскресенье, 2-го числа, из района Джабал в Верхнем: Египте прибыли караваны с большим количеством верблюдов л товаров. Караваны сопровождали бедуины племени Ма'аза 190 и другие.

Ночью паша внезапно напал на них и разграбил караваны, захватив верблюдов с их ношей, товары и даже детей, жен и дочерей бедуинов. Их ввели в город в качестве пленных и начали их продавать, так же как поступили с населением Кафр. Хаким и окрестных селений. В тот же день раздался многократный пушечный салют из крепости по случаю прибытия гонцов-татар, доставивших паше радостную весть об утверждении его полномочий на новый год.

В субботу, 8 зу-л-ка'да (17.1.1807), состоялось торжественное шествие по городу с покрывалом для Ка'бы и махмалом. Сопровождавший махмал от Красного моря человек по имени Махмуд-ага ал-Джазири ехал на лошади, а перед ним следовали командиры воинских частей, вали и мухтасиб, отряд дулатов и множество солдат.

В понедельник, 10 зу-л-ка'да (19.1.1807), стало известно о том, что ал-Алфи прибыл в район Ахсас 191 и что его войска заполнили район Гизы. А паша в этот день был приглашен в гости к Са'уди ал-Ханави 192, живущему у Сук аз-Залат 193 [на углу] квартала Мукаш.

После полудня паша отправился в Булак и приказал солдатам приготовиться к выступлению, предупредив, что ни один из них не имеет права запоздать и явиться позже пяти часов вечера, а затем переправился с сопровождавшими его в Инбабу.

В ночь на среду произошло сражение между ал-Алфи и войсками паши. Войска паши отступили и окопались в деревушках. Положение уравновесилось, так как солдаты не рисковали предстать перед врагом в открытом поле, а их противники не были в состоянии атаковать укрепления и каменные стены. В Каир прибыло некоторое количество раненых.

Во вторник, 18 зу-л-ка'да (27.1.1807), ал-Алфи во главе своего войска направился в сторону плотины Шубра-Мант 194. Когда паша увидел их, го переправил свои войска из Кафр [77] Хаким и его окрестностей в район Гизы, расположив свой лагерь к северу от нее, и окружил ее со стороны Нила. Здесь они провели эту ночь, а наутро устроили увеселения, распространяя слух, что ал-Алфи бежал. В действительности же ал-Алфи со своим многочисленным войском прошел перед пашой плотным строем побатальонно и в организованном, по французскому образцу, порядке. Они шли в сопровождении барабанщиков, которые барабанным боем поднимали дух солдат. А паша, остановившись со своим войском, следил за ними то невооруженным глазом, то в бинокль, с удивлением говоря, что это выдающееся явление времени. Он сказал отряду дулатов: “Идите драться с ними, я дам вам столько-то и столько-то денег”. Но те не отважились атаковать их, памятуя о предшествующих встречах с ал-Алфи.

В четверг прибыли к паше бедуины и оповестили его, что ал-Алфи умер в день его прибытия в район ал-Мухаррака 195, поблизости от Дахшура 196. Это произошло в среду, в ночь на девятнадцатое, после того как у него появилась рвота с кровью. Мамлюки его объединились и, следуя указаниям ал-Алфи, избрали своим начальником Шахин-бея.

Часть бедуинов племени Авлад 'Али отделилась от них и возвратилась в родные места, а другие племена просят гарантировать им безопасность. Положение стало сомнительным. Молва об этом распространилась, и люди терялись — одни верили ей, а другие отрицали это. И эти сомнения и беспокойства продолжались в течение нескольких дней, пока паша, удостоверившись в сообщении, не наградил шубой бедуина, доставившего эту весть, и тот, одетый в нее, объехал город. Люди же продолжали сомневаться и полагали, что это козни и хитрость ал-Алфи, к которым он прибег для задуманного им плана. Так продолжалось до тех пор, пока в дом ал-Алфи не явились некоторые слуги /22/ и не подтвердили действительное положение вещей, как о нем упомянуто. Тогда-то рассеялись всякие сомнения, и смерть ал-Алфи сочли земным счастьем Мухаммада 'Али-паши, который в узком кругу как-то заявил: “Теперь-то я овладел Египтом!” После смерти ал-Алфи его войска, мамлюки и эмиры отступили в Верхний Египет. Хвала богу, который не [78] умирает! И, как говорит поэт. “Скажи злорадствующим — очнитесь! Злорадствующих постигнет то же, что и нас!”

Паша написал эмирам ал-Алфи, склоняя их к соглашению и призывая присоединиться к нему. Он обещал им дать больше того, на что они могли надеяться, и тому подобное. Письма он послал с Кадри-агой, который был изгнан в свое время ал-Алфи.

Мухаммад 'Али-паша продолжал тем временем уделять все свое внимание собиранию войск, ежедневно предупреждая находившихся в городе солдат о предстоящем выступлении, всячески поднимая их энергию. Командиры старались ускорить завершение дел [по подготовке экспедиции] и силой отбирали у населения верблюдов и ослов.

Паша прибыл к себе в ал-Азбакийу, провел здесь ночь и заявил, что отъезд его состоится в четверг. На другой день он отправился вторично к месту расположения своих войск, потребовав предварительно денежной ссуды.

Миновали четверг и пятница, а паша все не уезжал.

В ночь на субботу, 29 зу-л-ка'да (7.II.1807), паша заболел — у него появилась рвота и сильный понос. В субботу разнеслись слухи о его смерти — об этом рассказывали друг другу, передавали из уст в уста, и солдаты начали было грабить военное имущество. Затем паше стало лучше. В воскресенье сейид, 'Омар и шейхи явились к нему, чтобы приветствовать его и поздравить по случаю выздоровления, как до того” часто являлись к нему за тем, чтобы попрощаться.

Тогда же прибыл Кадри-ага с ответами на письма, посланные к эмирам — сторонникам ал-Алфи. Одно из этих писем с печатью Шахин-бея и подписями его хушдашей 197 было адресовано паше, а другие письма предназначались Мустафа-кашифу, ага ал-вакилу и 'Али-кашифу ас-Сабунджи и всем тем, кто им писал в вышеупомянутом духе, [побуждая к соглашению с пашой]. В этих ответах говорилось, что если их господин умер, то это смерть лишь одного человека, так как он оставил много своих хушдашей и эмиров, следующих по его пути, разделяющих его взгляды и столь же отважных, смелых и тому подобное, и нельзя считаться с притязаниями каждого самозванца, ибо [79] пословица гласит “Не все красное — мясо, не все белое — сало”.

В ответ было сказано, что если паша хочет мира с ними, то он должен также добиться соглашения и с другими высокопоставленными эмирами, находящимися в Верхнем Египте, а именно: с Ибрахим-беем старшим, 'Осман-беем Хасаном и остальными эмирами. “А если желательно заключить с нами мир без них, то предоставьте нам все то, чего добивался наш господин в отношении территории и всего прочего”.

Месяц зу-л-хиджжа 198 1221 года (9.II—10.III.1807) начался в понедельник Паша, направившись по дороге в Верхний Египет, повел свои войска в деревню Сакийа Маки в провинции Гиза. Начали требовать отовсюду суда, но находили их редко; и суда с продовольствием, товарами и пассажирами перестали прибывать. Вместе с тем не прекращалось взыскивание денег по принудительным займам, податей и тому подобное.

В середине этого месяца прибыли письма от везира Порты с известием о начавшейся войне между Османской империей и Россией, с указанием о бдительности, о необходимости быть на. страже и укрепить порты на случай возможного внезапного нападения на некоторые из них. Такого же рода вести были получены от хакимов Измира 199 и острова Родос 200. Сообщалось, что англичане, побуждаемые своей старой ненавистью к французам, помогают русским, продолжающим борьбу против Франции, вследствие того, что Франция действует в согласии с Османской империей 201.

Нам стало известно о делах в целом. Бонапарт, командующий французской армией, со своими войсками вторгся в истекшем году в пределы империй и королевств Европы и овладел Австрией, крупнейшей державой среди них. А так как Австрия в дружбе с Россией и связана с ней узами династического родства, то Россия, после того как Австрия потерпела поражение, послала большую армию на помощь Австрии. Эти войска возглавляет вельможа, состоящий в родственных отношениях с правящей династией Австрии.

[Русская армия] встретилась с Бонапартом после того, как он захватил столицу Австрии. Ей он также нанес поражение, она [80] потеряла пленными много лиц из высшего командного состава. Бонапарт двинулся со своей армией в /23/ Россию и захватил ряд ее городов. Захватив тот или иной населенный пункт, Бонапарт назначал правителя и навязывал населению свои условия, в числе которых обязательство быть враждебным англичанам, чуждаться их и отрекаться от них.

Видя все крепнущую мощь Бонапарта и его стремление к дружбе с Османской империей, Порта вступила в переговоры с Бонапартом. Он со своей стороны направил в Стамбул своего посла, который был принят с большим почетом и помещен в прекрасном месте. Бонапарт прислал с ним подарки для виднейших сановников Порты. Турки в свою очередь прислали ему еще лучшие подарки и специально для Бонапарта диковинки и корону, усыпанную драгоценными камнями.

Тогда Россия заняла враждебную позицию по отношению к Порте, нарушила перемирие с ней и объявила о своем намерении продолжать войну. Порта страшилась этого, познав мощь России, всю силу ее многочисленной армии 202.

Англичане стремились своим вмешательством добиться мира между ними, и благодаря их усилиям он был подписан на позорных для Порты условиях 203.

Мы получили копию договора, состоящего из двенадцати статей, и вот текст его:

“1. Смена комендантов крепостей и портов может производиться лишь с санкции Англии и России.

2. Управление семью островами отныне и впредь подведомственно лишь России 204.

3. В Османской империи восстанавливаются таможенные тарифы, существовавшие в дореформенный период.

4. Высокая Порта разрешает России ввод на территорию Османской империи трехсот тысяч солдат в любую из ее провинций на протяжении всего срока действия договора между Англией и Россией, т. е. на протяжении девяти лет.

5. Русскому флоту предоставляется право доступа в верфи порта Стамбул и право пользования там всем необходимым.

6. Всем подданным России и подданным старых и новых территорий, состоящих под ее протекторатом, разрешается [81] проживать повсеместно в Османской империи, предоставляется право всюду заниматься торговлей и приобретать недвижимость.

7. Всем русским торговым судам, лишившимся по каким- либо причинам своего флага, предоставляется возможность обратиться в русское консульство в Стамбуле и сразу же получить новый патент.

8. Все греки, находящиеся в Османской империи, могут беспрепятственно встать под русский протекторат, если они этого желают.

9. У лиц, которым даны жалованные грамоты [бераты и фирманы], они сохраняют силу, которую имели раньше.

10. Французский посол обязан оставить Стамбул в течение тридцати одного дня.

11. Греческие и турецкие суда не имеют права заходить в порты Франции, пока длится война между Россией и Францией” 205.

Когда эти условия были утверждены и Франция познакомилась с ними, то высказала свое недовольство, заявив туркам: “Империя ускользнула от вас”, — и посоветовала аннулировать договор, обязавшись помочь Турции в борьбе против России и Англии. Порта, положившись на это, расторгла договор 206, и тогда русские отказались от дружбы с Османской империей и проявили свою враждебность к ней, а англичане поддержали их в этом из-за дружественного отношения Порты к Франции. Русские напали на некоторые районы Османской империи и заняли ал-Хитан 207 и другие [пункты].

Население Александрии занялось восстановлением укреплений и фортов, то же производилось и в Абукире 208. Катхода-бей послал специального уполномоченного, чтобы возвести крепость в Буруллусе 209.

Население же Каира пришло в большое беспокойство и волнение, и цены на привозные товары повысились.

У катхода-бея и сейида 'Омара — старейшины шерифов — устроили совещание и сошлись на том, чтобы оповестить Мухаммада 'Али, послав к нему в Верхний Египет эти послания с Диван-эфенди в качестве сопровождающего. [82]

20-го числа того же месяца зу-л-хиджжа (28.II.1807) собрались в ал-Азхаре 210 для чтения ас-Сахиха ал-Бухари 211.

Тогда же прибыл Диван-эфенди с письмами, содержащими требование уполномочить группу шейхов, которые стремились бы добиться соглашения между египетскими эмирами и пашой. Договорились назначить следующих трех лиц: сына шейха ал-Амира, сына шейха ал-'Аруси 212 и сейида Мухаммада ад-Давахили. Они отправились в воскресенье; 26-го числа этого же месяца (6.III.1807).

Прибыли известия о том, что англичане на двенадцати судах прошли в Босфор, /24/ несмотря на то что там были на страже и их обстреляли из пушек с обоих берегов. Они не обратили на это внимания, не испугались, не задержали движения судов, и обстрел не причинил им повреждений, задев лишь одно судно из двенадцати, которое тут же было отремонтировано.

Суда продолжали двигаться, пока не подошли к Стамбулу. Все население его пришло в сильное волнение и начало вопить, впав в невероятную панику. Оно было уверено в том, что англичане овладеют городом и если пожелают, то сожгут его дотла. Тогда сейид 'Али-паша Капудан, брат 'Али-паши, который вместе с ал-Бардиси был взят в плен в форте Мугизал в Розетте, явился к англичанам, поговорил с ними, умиротворил их, и те благополучно оставили пролив и отправились, удовлетворенные принесенным им извинением. А они могли много натворить 213.

И завершился год со всеми его событиями. А что касается тех, кто умер в течение этого года из улемов и эмиров, заслуживающих упоминания, то это [следующие]:

Умер благочестивый шейх Мухаммад ал-Хушани, достойнейший из правоведов и виднейший знаток фикха 214. Он был шафиитом и последователем шейха 'Атийат ал-Аджхури и других шейхов этого века, таких ученых, как ал-Хифни и ал-'Адави 215. Он жил в квартале Сайиды Нафисы 216 и ежедневно отправлялся в ал-Азхар проводить свои занятия, а затем возвращался домой, скромный, простой в быту, сторонящийся общения с большинством людей, так как он принадлежал к другой среде. Он болел в течение нескольких месяцев, лежал в своем доме [83] при мечети ан-Нафисы и всегда справлялся о шейхе Сулаймане ал-Баджирами: “Я не умру до тех пор, пока жив ал-Баджирами”. Он видел во сне пророка, — да благословит его Аллах и приветствует, — и тот ему сказал: “Ты умрешь последним из числа твоих соучеников”. А из них единственным в живых остался ал-Баджирами, почему шейх ал-Хушни и справлялся о кем. Ал-Баджирами умер а деревне под названием ал-Мастииа, и по истечении почти трех месяцев, в понедельник, 25 зу-л-хиджжа (5.III.1807), умер и шейх ал-Хушни. Отпевали его не в ал-Азхаре, а в мечети ан-Нафисы, где и похоронили, — да будет над ним милосердие всевышнего!

Год тысяча двести двадцать первый

(21.III.1806—10.III.1807)

Умер знаток хадисов, отменный правовед, опора верных, последний из старших и опора младших, шейх Сулайман ибн Мухаммад ибн 'Омар ал-Баджирами, шафиит, ал-азхарит. Нисба 218 его восходит к шейху Джум'а аз-Зайди, похороненному в Баджирме. Аз-Зайди происходит от племени Зайда, обитавшего поблизости от населенного пункта Ибн Хасим, и нисба упомянутого шейха Джум'а восходит к Сиди Мухаммаду ибн Ханафийа. Шейх Сулайман родился в деревне Баджираме в ал-Гарбийе в 1131 году (1718-19). Он приехал в Каир несовершеннолетним юношей, его воспитывал родственник — шейх Муса ал-Баджирами. Он изучил Коран, брал уроки у упомянутого шейха и подготовился к изучению наук. Он слушал шейха 'Ашмави, читавшего ас-Сахихайн, а также Абу Да'уда 219 и ат-Тирмизи 220, аш-Шафи' и и ал-Мавахиб 221, у шейх ал-ислама он изучал Шарх ал-минхадж 222, трактаты, составленные ар-Рамли и Ибн Хаджаром 223. Он посещал также занятия шейха ал-Хифии. Затем он был допущен к чтению ал-Маллави 224, ал-Джау-хари 225 и ал-Мадабиги 226. Он слушал Дирби 227 и других, посещал занятия шейха 'Али ас-Са'иди, сейида ал-Балиди. Он был соучеником многих ученых, таких, как шейх Атийат ал-Аджхури и другие. Он был прекрасным человеком с хорошим характером, вел уединенный образ жизни, занятый лишь своим делом и приносивший пользу многим людям. Он ослеп в старости, а было ему свыше ста лет. Его перу принадлежит комментарий на ал-Минхадж и другой комментарий на ал-Хатиба 228 и другие. Незадолго до смерти он поехал в Мастийу, поблизости [84] от Баджирама, и здесь умер в понедельник на рассвете 13 рамадана упомянутого года (24.XI.1806) и похоронен там. Да сжалится над ним всевышний Аллах!

Умер выдающийся ученый, великий знаток, единственный для своей эпохи практический и научный деятель, единственный в своем роде во всех частностях и в целом шейх Мусгафа ал-'Укбави, маликит, родом из населенного пункта 'Укба в провинции Гиза. В ал-Азхар он поступил в раннем возрасте и состоял при сейиде Хасане ал-Бакли, а затем при шейхе Мухаммаде ал-'Аккаде ал-Малики, а впоследствии при шейхе Мухаммаде 'Убада ал-'Адави. Он был их постоянным учеником и проявил большие способности в изучении вопросов познания. Он посещал занятия /25/ известных в то время шейхов, таких, как шейх ад-Дардир, шейх Мухаммад ал-Били, шейх ал-Амир и другие. После этого он сам начал преподавать, принося большую пользу своим ученикам, и стал известным благодаря этому. Он был человеком с хорошим характером, стремился помочь другим и сам легко принимал их помощь. Он не вмешивался не в свое дело. Для своего пропитания он довольствовался тем, что получал из своей деревни. Он был скромным, очень умеренным в своих потребностях, благочестивым, смиренным. Его положительной чертой было то, что он любил просвещать народ: если он даже нанимал осла, то сразу начинал обучать погонщика догматам единобожия и предписаниям религии. Он умер в четверг, 19 джумада ас-санийа (3.IX.1806), и не осталось после него человека, равного ему. Да будет над ним милость всевышнего, и да дарует он ему прощение и свою благосклонность!

Умер уважаемый, достойный шейх 'Али ан-Наджари, известный под именем ал-Кабани, проницательный правовед, благородный и деятельный ученый, принадлежавший к шафиитскому толку. Он родился в Мекке в семье, происходившей из Медины. Он был сыном ученого шейха Ахмада Таки ад-Дина, сына сейида Таки ад-Дина, который по своему происхождению восходит к Абу Са'иду ал-Худри, являвшемуся не кем иным, как Са'дом ибн Маликом ибн Динаром ибн Таййималлахом ибн Са'дом ан-Наджари, принадлежавшим к племени ал-Хазрадж. Происхождение его дядей восходит к сейиду Ахмаду ан-Насику [85] ибн 'Абдаллаху ибн Идрису ибн 'Абдаллаху ибн Хасану ал-Анвару ибн Хасану, внуку пророка, — да будет над ним благо склонность Аллаха всевышнего!

Покойный [шейх 'Али ан-Наджари] родился в 1134 (1721-22) году в Мекке и в 1171 (1757-58) году с отцом и братом своим сейидом Хасаном переехал в Каир. В ночь их прибытия заболел упомянутый брат его и умер на третий день болезни. Отца его охватило сильнейшее горе и скорбь. Он отнесся к этому несчастью как к дурному предзнаменованию и принял решение возвратиться в Мекку, но осуществил это лишь в конце шаввала упомянутого года. Покойный [шейх 'Али] остался в Каире, посвятив себя научным занятиям, покупке полезных книг, их переписке, собеседованиям с шейхами Египта, поучая и учась сам. Вместе с тем он занимался торговлей, продавая то, что ему присылали сыновья его брата из Джидды и Мекки, и закупая для отправки им другие товары. В 1209 (1794-95) году он заболел и больше уже не покидал свой дом, расположенный в квартале 'Абдин 229, поблизости от ханифитской мечети. Это был превосходный, крупный ученый и литератор-поэт. Он получил хорошее образование под руководством своего отца и других шейхов в Мекке и многих шейхов своего времени, таких, как шейх ал-'Ашмави, шейх ал-Хифни, шейх ал-'Адави, и других. Литературе он обучался у своего отца, шейха 'Али ибн Тадж ад-Дина ал-Макки и шейха 'Абдаллаха ал-Атакави и других. Он оставил после себя ряд произведений. Из них наиболее известны богословский трактат под названием Нафх ал-акмам, а также комментарий на ар-Рамли, представляющий собой том 'большого формата, комментарий на его стихи, восхваляющие пророка, озаглавленный Мараки ал-фарадж, — произведение, стоящее на высоком уровне, и, наконец, не очень обширный, в большей части превосходный диван 230 [стихов]. Во время своей болезни он занимался лишь чтением и приобретением редких книг. Он поручил своему сыну сейиду Саламе ведение их торговых дел, а второго сына — сейида Ахмада — оставил при себе, чтобы тот читал ему интересовавшие его книги. Его дом, не переставая, посещали люди. Он умер ночью 27 раджаба упомянутого года (16.IX.1807) восьмидесяти семи лет от роду. [86]

Отпевали его в ал-Азхаре, а похоронили в мавзолее его брата у ворот Баб ал-Вазир 231. Он оставил после себя двух уже упоминавшихся сыновей. Он был человеком общительным, любимым людьми и благочестивым. Да смилостивится над ним всевышний!

Умер наш друг, заслуживающий почитания, прославленный эмир Зу-л-Факар, по рождению и по принадлежности — ал-Бакри. Он был мамлюком сейида Мухаммада, сына Али-эфенди ал-Бакри ас-Сидики. Упомянутый сейид купил его в 1171 (1757-58) году, воспитал его, дал ему образование и, освободив его, женил на своей дочери. Он жил в почете и благоденствии, будучи человеком скромным, хорошего характера и заботливым. После смерти своего господина он очень сблизился с сыном его — братом своей жены сейидом Мухаммадом-эфенди. Они стали словно братья и не могли 'и часа оставаться друг без друга. Они жили вместе в их большом доме в ал-Азбакийе. Когда же сейид /26/ Мухаммад-эфенди умер, покойный эмир Зу-л-Факар продолжал жить здесь один вплоть до вторжения французов. Вместе с другими он тогда оставил Египет и бежал в Сирию. Книги и дом его разграбили, а когда он благополучно возвратился во времена французского владычества, то застал дом свой заселенным французами. Он купил другой дом в квартале 'Абдин и привел его в порядок. Когда произошли известные события 232 между турецкими войсками и мамлюкскими эмирами, вследствие которых Ибрахим-бей и ал-Бардиси и их эмиры вынуждены были покинуть Каир, этот второй дом Зу-л-Факара опять был разграблен, и последний поселился сначала в квартале ал-Азхара, а затем нанял квартиру на улице ас-Саб' Ка'ат 233. Он приобретал много книг, занимался их перепиской, собрал много разрозненных томов истории Мир'ат аз-заман Ибн ал-Джаузи 234, рукописи ал-Макризи 235 и другие, пока не коснулась его рука смерти и он не умер внезапно во вторник, 22 раджаба этого года, перед заходом солнца. Наутро его отпели в ал-Азхаре с большой торжественностью и похоронили в фамильной гробнице ал-Бакри, что находится позади мавзолея имама аш-Шафи'и 236. Это был прекрасный человек, всеми любимый, красивый, преисполненный лучших качеств — [87] жизнерадостный, пылкий, живой, проницательный, наблюдательный, обладавший выдержкой и острым умом, воспитанный, благородный и скромный. От своей жены, дочери его упомянутого покровителя, он имел единственного сына сейида Мухаммада, по прозвищу ал-Газави Счастливый, так как он родился в Газе 237 во время их пребывания в Сирии. Да взрастит его Аллах благовоспитанным и да благословит его!

Умер эмир, прославленный лев Мухаммад-бей ал-Алфи ал-Муради. Его привез в Каир какой-то купец в 1189 (1775-76) году, и он был продан Ахмаду Чаушу, известному под кличкой “Сумасшедший”, и провел в его доме лишь несколько дней. Ему не понравилось его положение там, так как купивший его был циником, легкомысленным шутником. Он попроси л, чтобы его продали, и продали его Салим-аге ал-Газави, известному под именем Тимурленг. Здесь он прожил несколько месяцев, а затем был подарен Мурад-бею 238, который дал за него тысячу ардаббов зерна, вследствие чего его и прозвали ал-Алфи 239. Он был хорош собой, и Мурад-бей полюбил его, сделав его своим джухдаром 240, а затем дал ему свободу и назначил кашифом аш-Шаркийи. Мухаммад-бей построил себе дом в квартале, известном под названием Шайх Далам 241, и воздвиг в этом квартале баню, названную его именем. Он был настойчив, обладал сильной волей. По соседству с ним жил 'Али-ага по прозвищу ат-Таваккули, который как-то обратился к ал-Алфи за содействием в своем деле. Тот с готовностью откликнулся на его просьбу, но не сдержал слова. 'Али-ага вошел к “ему во двор, упрекая его в вероломстве. Мухаммад-бей ответил ему гневно и приказал своим слугам побить его. Те опрокинули его и избили толстыми дубинами, и тот настолько пострадал, что по истечении двух дней умер. На Мухаммад-бея пожаловались его начальству — Мурад-бею, и тот отправил его в ссылку в Нижний Египет. Здесь он стал чинить произвол над городами Фувва, Митубас 242, Барнабал 243 и Розетта, собрав с них дань рисом и деньгами. Пожаловались опять его начальнику, которому эти [его действия] оказались по душе.

В это время в Египте между эмирами вспыхнули разногласия, и Сулайман-бей ал-Ага и брат его Ибрахим-бей и [88] Мустафа-бей 244 были отправлены в ссылку, как об этом упоминалось в своем месте. Мурад-бей приказал Мухаммад-бею сопровождать в Александрию сосланного Мустафа-бея, а затем возвратиться в Каир. Он выполнил это и по возвращении в 1192 (1778) году был назначен командиром санджака. И здесь он прославился своими беззакониями, так что люди боялись его и остерегались его суровости.

У него была многочисленная свита. Он жил в доме в квартале Кусун 245. Когда расширилась его деятельность, он разрушил свой старый дом и начал строить заново, расширяя его. Он купил много мамлюков и сделал некоторых из них кашифами, а те следовали примеру своего начальника в отношении произвола, беззакония и бесчинств. Его жестокость вселяла страх. Ал-Алфи и его мамлюки взяли в илтизам районы Фаршута 246 и других деревень Верхнего Египта и ряд деревень Нижнего Египта, таких, как Махаллат ад-Дамана 247, Малидж 248, Зубар 249 и другие. Он был назначен кашифом провинции аш-Шаркийа, поехал в Бильбейс и захватил здесь земельные угодья и все прочее. Он навел ужас на всех бедуинов и их племена в этой провинции, не давая им нападать /27/ на феллахов, мешая грабить и тиранить их. Многие из этих бедуинов и (кочевых] племен скрывались от него и страшились его. Уловками и интригами он сеял рознь между племенами, сталкивая их друг с другом, арестовал многих вождей племен и выслал их закованными в кандалы, овладевал их имуществом, скотом, облагал их контрибуцией и обязывал поставлять верблюдов. Такое положение вещей и произвол с его стороны не прекращались вплоть до прибытия о Каир Хасан-паши ал-Джаза'ирли 250, когда покойный вместе со своей свитой направился в Верхний Египет и возвратился оттуда в конце 1205 (1791) года после эпидемии чумы, от которой умер Исма'ил-бей 251.

Пробыв в Верхнем Египте свыше четырех лет, ал-Алфи на протяжении этого времени образумился, остепенился и пристрастился к чтению книг. Он заинтересовался специальными науками: астрономией, геометрией, астрологией, предсказанием будущего, гаданием на песке, по звездам, установлением астрономического положения луны и разных других планет. Он искал [89] общения с людьми, владеющими этими науками, чтобы воспользоваться их знаниями. Он приобретал книги по различным отраслям науки и по истории и сидел в своем старом доме, стремясь к уединению, и оставил положение, которое занимал до того.

Он довольствовался сохранением своих мамлюков и принадлежащих ему поместий. Так это продолжалось в течение некоторого времени. Это положение вещей надоело его домашним, и его авторитет стал падать в глазах его хушдашей. Они начали упрекать его, вести себя дерзко по отношению к нему, домогаться всего ему принадлежащего. Самые низкие из них стали выказывать свое превосходство над ним. Это было ал-Алфи тяжело, и он изменил линию поведения. Он жил в доме Ахмада Чауша “Сумасшедшего” у Дарб Са'ада 252 и построил большой дворец в Старом Каире на берегу Нила напротив ниломера 253. Точно так же он воздвиг дворец между воротами Баб ан-Наср и ад-Димурдашем 254 и проводил большую часть времени в этих дворцах. Он стал закупать много мамлюков и платил работорговцам за них большие суммы, давая им деньги вперед. Точно так же он покупал невольниц, так что собралось у него около тысячи мамлюков, не считая тех, что находились в распоряжении его кашифов, которых у него насчитывалось около сорока. Окружение каждого из них равнялось по количеству санджаку прежних эмиров.

Время от времени ал-Алфи женил избранного им мамлюка на подходящей невольнице, снабжал великолепным приданым, селил в просторных домах, обеспечивал их рентой, должностями. Обязанности, связанные с постом кашчфа аш-Шаркийи, он перепоручал некоторым мамлюкам, а сам отстранился от этого, и он приезжал к ним туда как бы на отдых. В окрестностях Бильбейса он соорудил дворец, а другой — в Дамамине 255. Он подавлял сопротивление бедуинов аш-Шаркийи, взыскивал с них [поборы] деньгами и верблюдами, преодолевал их власть, которой они потрясали души и тела феллахов, ослабил их мощь. В аш-Шаркийе он жил по три-четыре месяца, а затем возвращался в Каир.

Ал-Алфи соорудил себе деревянный дом, который [90] разбирался на части, соединяемые при помощи болтов и скрепляющих приспособлений, и который перевозили на нескольких верблюдах. Когда ал-Алфи хотелось где-либо остановиться, то высылали слуг, и они устанавливали этот сборный дом на открытом месте и удобно обставляли его. В него поднимались по трем ступенькам. Дом был убран коврами и подушками. Он вмещал восемь человек, имел потолок и окна с четырех сторон, которые по желанию можно было открывать и затирать.

Было у него два дома в ал-Азбакийе, один из которых ранее принадлежал Ридван-бею Балгийа, а другой — сейиду Ахмаду ибн 'Абд ас-Саламу. Ал-Алфи задумал в 1212 (1797-98) году построить большой дворец, кроме того, который у него уже был в ал-Азбакийе. Он купил у Ахмад-ага Шувайкара дворец Ибн ас-Са'ида Са'уди, расположенный между кварталом ас-Сакин и Кантарат ад-Дикка 256, разрушил его и поставил во главе строительства нового дома своего катходу Зу-л-Факара, прислав ему до своего возвращения из аш-Шаркийи план сооружения, нарисованный на большой бумаге. Возвели фундамент и стены, а в это время прибыл ал-Алфи и обнаружил допущенную по сравнению с планом ошибку. Он пришел в ярость, разрушил /большую часть сооружения и спланировал его заново по собственному разумению. С большим усердием он /28/ отдался строительству, поставив на это дело четырех своих видных эмиров, каждый из которых должен был отвечать за одну из четырех частей сооружения, подгоняя рабочих.

С эмирами здесь находилась большая часть их слуг и мамлюков. Они построили несколько печей для обжига извести, установили мельницу для перемалывания гипса, и все это в непосредственной близости от строительства. Высекали большие камни и перевозили их из Тура на барках к месту строительства в ал-Азбакийе. Затем здесь их распиливали на большие плиты и мостили ими полы и делали из них лестницу и залы. Разнообразную древесину доставляли из Булака, Александрии, Розетты и Дамиетты. Ал-Алфи купил дом Хасан-катходы аш-Ша'рави, выходящий на Биркат ар-Ратли 257. Из-за ветхости его разрушили, деревянные части и щебень перевезли на строительство, а также перебросили отсюда различного рода мрамор [91] и колонны. Так продолжали усердствовать в работе, пока не закончили сооружение в том виде, какой хотел придать ему ал-Алфи.

У этого здания не сделали рельефных выступов и возвышающегося над ним закрытого верхнего этажа, выходов, выступающих над основанием постройки, и слуховых окон, а сделали его простым, стремясь к прочности и долговечности.

Выходы и окна во двор, ведущие к пруду в саду, украсили резьбой, застеклили, сделали к ним наружные ставни. Дворец украсили люстрами, ценными художественными изделиями, подаренными ал-Алфи европейцами. В нижней гостиной устроили бассейн с проточной водой, с большим фонтаном, высеченным из одного куска мрамора. Оттуда била большая струя воды, а вокруг нее били маленькие фонтаны из бронзы. Здесь же соорудили две бани — нижнюю и верхнюю. Вокруг двора высилось несколько многоэтажных построек, возведенных как одно здание и предназначенных для жилья мамлюков.

Когда было закончено строительство здания, побелка его и окраска, его обставили различной мебелью, диванами, подушками, завесами, обшитыми позументом. Позади дворца разбили огромный сад, а в нем построили продолговатый павильон с колоннами и широкими скамьями, который с северной стороны граничит с зданиями, примыкающими к Кантарат ад-Дикка.

Европейцы подарили ему также чрезвычайно большой мраморный фонтан со скульптурой, которая изображает рыб, изрыгающих воду. Он поставил его в саду.

Строительные работы завершились, и в конце месяца ша'бана (19.1—16.II.1798) ал-Алфи вместе со своей семьей и гаремом переселился сюда.

Начался месяц рамадан (17.II—18.III.1798). Во внутреннем и наружном дворах дворца зажгли огни в фонарях, свечи и многочисленные люстры в приемной зале нижнего этажа и стеклянные фонари. Поэты поздравляли ал-Алфи, и наш господин, достойный шейх Хасан ал-'Аттар 258, составил стихи, причем цифровое значение двух строф их указывало на дату сооружения. Их выгравировали золотыми буквами над дверьми залы. Вот они:

[92] “Солнца поздравлений сверкают в зале, и красоты ее увеличиваются в глазах в тысячу раз; на дверях ее радость провозглашает: небо моего счастья обновлено ал-Алфи”.

Выезды эмиров заполнили его двор. Такое положение вещей продолжалось до середины рамадана. Затем оно сменилось поездкой в аш-Шаркийу, и светильники погасли, что было дурным предзнаменованием. И всего-то прожил он здесь шестнадцать дней и ночей. Воистину, мы много говорим об этом здесь для того, чтобы разумные люди могли взять пример — умный человек не станет усердствовать в том, что обречено разрушению. Во время его отъезда в аш-Шаркийу прибыли сначала в Александрию, а затем в Каир французы, и произошло то, о чем упоминалось выше: ал-Алфи вместе со своими приближенными отправился в Верхний Египет. Когда (французы прибыли с запада к берегу Инбабы, в происшедшей битве с египтянами ал-Алфи и его солдаты прекрасно сражались. При этом было убито огромное количество его кашифов и мамлюков. Во время пребывания французов в Каире он не переставал переходить из Верхнего Египта в Нижний, в аш-Шаркийу и ал-Гарбийу 259, устраивая им козни и ловушки и скрываясь от них. Когда в Сирию прибыл со своим войском /29/ везир 260, ал-Алфи отправился к нему, и тот его хорошо принял и наградил. Ал-Алфи привез с собой офицеров-французов, некоторое количество пленных солдат и большого льва, пойманного в степи. Везир его благодарил и наградил дорогим подарком. Ал-Алфи оставался в течение ряда дней с его войском, а затем возвратился в Каир и отправился в Верхний Египет, а потом он опять поехал в Сирию. Французы стали его выслеживать на дорогах, а ал-Алфи ускользал от них и внезапно нападал на них.

Когда везир прибыл в Египет и перемирие было нарушено, а французы осадили египтян и турок в Каире, у ал-Алфи произошло страшное сражение с французами. Он (бежал вместе с Хасан-беем ал-Джиддави 261, прибегнув к хитрости и козням. В этих боях он потерял очень многих, в том числе Исма'ила Кашифа, именуемого Абу Катийа, который вместе со своими солдатами сгорел в доме Ахмад-ага Шувайкара, построенном у [93] Расиф ал-Хашшаб 262. Французы сделали под него подкоп и заложили под стены его порох, о чем никому не было известно. И когда в нем укрепился Исма'ил Кашиф вместе со своими людьми, то французы послали человека, который зажег фитили, и все находившиеся там сгорели и взлетели на воздух.

Когда Мурад-бей 263 заключил перемирие с французами, ал-Алфи не согласился с ним в этом и отрекся от него. Когда же положение между двумя лагерями стало напряженным и пропало варево (Фигуральное выражение, означающее “дело прогорело”), а шансы турок и тех, кто за ними следовал, стали падать, ал-Алфи начал добиваться перемирия между обеими сторонами. Он сопровождал французских парламентеров в турецкий лагерь, чтобы оградить их от враждебных выпадов со стороны солдатского сброда, опасаясь, чтобы не усилилось зло, пока не заключен мир. Ал-Алфи вместе с турками отправился в Сирию, затем он возвратился в район аш-Шаркийи и громил Французов, с которыми сталкивался. Когда же они, собрав войска, шли на него, чтобы сразиться с ним, то не находили его. Он уходил дорогой, что за горами, и благополучно добирался до Верхнего Египта, а французы не знали, куда же он отправился. Затем он появлялся с западного берега и направлялся к востоку, возвращаясь в Сирию. И так он поступал на протяжении года 264, истекшего между двумя перемириями, пока турки не организовали свое дело 265 и не стали сотрудничать с англичанами.

Везир возвратился в Каир, по суше, а капудан-паша в сопровождении англичан — на судах 266. Сюда же прибыли ал-Алфи и остальные эмиры и обосновались в Каире. Англичане остались в Гизе, а французы эвакуировались из Египта. В это время ал-Алфи был озабочен и беспокоился, так как он был дальновидным политиком и правильно оценивал последствия событий. Он был на распутье и даже перестал посещать свой гарем и ночевал в своем доме лишь две ночи в зале нижнего этажа, спал на ковре и подушке без женщин. Ваш покорный слуга отправился к нему однажды во время этих двух дней, застал его сидящим на ковре и час посидел вместе с ним. К нему вошел [94] один из его эмиров, чтобы попросить его разрешения жениться на жене одного из умерших членов свиты. Ал-Алфи пришел в ярость, выругал его и прогнал. Обращаясь ко мне, он сказал:

“Каков ум у этих глупцов! Они думают, что они обосновались в Каире и могут жениться и обзаводиться семьей. А ведь все предшествовавшие события с французами и все прочее гораздо. легче, чем тот тупик, в котором мы очутились теперь”.

Когда везир поручил Ибрахим-бею старшему управление, облачил его в почетную одежду и сделал его шайх ал-баладом х 267, то по обыкновению предоставил ему право издавать за своей подписью и печатью документы о распоряжению поместьями и землями. Это ввело Ибрахим-бея и других эмиров в заблуждение. Приемные домов Ибрахим-бея ал-Муради, 'Осман-бея Хасана и ал-Бардиси были переполнены людьми, и там обменивались суждениями, упоминали о любезности везира, его любви и благосклонном отношении к ним и соблюдении им установившихся у них обычаев. Ал-Алфи тогда сказал им: “Не обольщайтесь. Это лишь хитрость и уловки. Они подделываются к вам, и вы можете попасться на этом. Смотрите и вдумайтесь в то, что может произойти. Из предусмотрительности лучше предполагать худшее”. Его спросили: “А что может случиться и с чьей стороны надо ждать зла?” Он ответил: “Ведь турки уже многие годы, /30/ с древних времен стремятся распространить свое господство и овладеть этой страной. Ушли поколения за поколениями, но с тех пор, как эмиры в Египте подчиняются пм, они ничего не могут добиться, кроме лишь внешнего подчинения, а в особенности при нашем последнем правительстве-Чего только мы с ними не делали — наносили им оскорбления, не выплачивали дань, не подчинялись их указам — все это запало в их сердца. К этому надо еще добавить особенности их натуры, их алчность, коварство и злобность. И вот теперь они проникли в страну, овладели ею таким образом и стали нами командовать. Нелегко им будет оставить страну в наших руках, как это было, и возвратиться к себе после того, как они вкусили ее сладость. Одумайтесь, очнитесь и опасайтесь своей беззаботности!”

Услышав от него это, некоторые согласились с ним, другие [95] сказали: “Это твоя мнительность”, — а третьи заявили: “Невозможно, чтобы это произошло после того, как мы вместе, бок о бок, сражались три года и несколько месяцев, поступаясь нашим благосостоянием и жизнью. Они не знают уклада страны, ее политики, им не обойтись без нас”. Некоторые высказали и иные соображения, а затем спросили ал-Алфи: “А как твое мнение, к чему же сводится твоя точка зрения?” Он заявил:

“Если бы вы ее приняли, то мы все вместе переправились бы в Гизу, там бы разбили свой лагерь и сделали бы англичан посредниками между нами, везиром и капудан-пашой, выработали бы условия, удовлетворяющие и нас и их, — условия, гарантированные англичанами. Мы не стали бы возвращаться на восточный берег Нила и не вступили бы в Каир до тех пор, пока турки не освободят его и не возвратятся в свою страну, оставив тех, кому они поручат управление страной, пост дафтардара и все прочее”. Вот каким было его мнение. Некоторые соглашались с ним, а некоторые нет. Они говорили: “Как же мы вступим с ними в раздоры, когда они не проявили предательства по-отношению к нам, и как же мы отправимся к англичанам — врагам мусульманской религии; улемы тогда осудят нас и объявят нас отрекшимися от мусульманского государства, предающими его. В то время, когда мы увидим, что они имеют дурные намерения против нас, мы сможем все сообща подняться против них, слава богу, у нас достаточно силы. Тогда англичане будут посредниками между нами и турками, и мы будем иметь для этого уважительный предлог”.

Ал-Алфи сказал: “Что касается отчужденности к нам из-за того, что мы прибегли к англичанам, то народ не пренебрегает англичанами и обращался к ним за помощью. Если бы не их содействие в то время, когда нас постигли эти события, то не было бы достигнуто то, что нам удалось, — мы не были бы в состоянии изгнать французов из страны х 268. Мы были свидетелями того, что призошло в прошлом году, когда турки явились сюда без англичан. Однако различие здесь в том, что то было содействием в войне, а это явится посредничеством в заключении мира, и не чем иным. Если же выжидать проявления враждебности со стороны турок, то тогда уже невозможно будет, [96] ничего исправить, после того, что произойдет. Вот оно, мое мнение”.

Они разошлись молча, условившись хранить, в тайне все происшедшее между ними. И так как с точкой зрения ал-Алфи не согласились, то он начал принимать меры к собственному спасению. Он вступил в контакт с Махмудом-эфенди, начальником канцелярии везира, из-за близости его к везиру и питаемого к нему доверия. Он внушил ему дать везиру совет, чтобы тот за большие деньги вручил ал-Алфи управление Верхним Египтом. Ал-Алфи обязался собрать ему огромные суммы за счет наследств состоятельных людей, умерших от чумы в прошлом году, и других, не оставивших наследников, и, кроме того, он обещал собрать деньги и мири из районов, о которых никто, кроме него, не знал. Когда об этом стало известно везиру, то он поспешил с благоприятным ответом на это предложение по двум причинам: во-первых, из стремления получить большие деньги; во-вторых, для того, чтобы вызвать распри среди мамлюкских эмиров, оторвать ал-Алфи от других эмиров, считавшихся с ним в отличие от других мамлюков из-за большого количества солдат, которыми он располагал, и из-за его осмотрительности. Ведь когда ал-Ал'фи отправлялся к везиру, то он чаще всего шел <в сопровождении и окружении всех своих солдат и мамлюков.

Когда везир принял предложение ал-Алфи, то написал ему фирман о передаче ему управления Верхним Египтом, дал ему широкие полномочия, разрешив ему беспрепятственно собирать столько, сколько он сможет. Начальник канцелярии добился цели. Ал-Алфи прибыл, чтобы получить указы, сам надел дарованную ему везиром шубу, попрощался с ним и начальником канцелярии и немедленно отправился в путь. Эфенди — начальника канцелярии — он уполномочил представлять его интересы перед везиром и поселил его в своем дворце.

/31/ Никто не узнал об этом, и никогда больше он не встретился с везиром. Когда же это стало известно, то некоторые лица явились к везиру, протестуя против этой оплошности, и советовали ему отменить его распоряжение. Послали требование ал-Алфи с упомянутым приказом [о возвращении], предполагая, [97] что он задержался, но не настигли его, так как он уже ушел далеко, и возвратились без толку.

Ал-Алфи прибыл в Асйут, начал собирать налоги и послал везиру платеж деньгами, стадами овец, рабами, евнухами и зерном.

И так это продолжалось не более трех месяцев. Отряд англичан направился в Александрию, равно как и Хусайн Капудан-паша. Тогда мамлюкским эмирам устроили западню: капудан-паша потребовал к себе часть из них, стал их истязать, как об этом уже упоминалось, везир же арестовал тех из них, которые находились в Каире, бросил их в тюрьмы, и произошло все то, о чем в своем месте упоминалось. Против ал-Алфи снарядили Тахир-пашу с солдатами. Произошло сражение, в котором многие были убиты, а те, что уцелели, бежали к англичанам. Нагноившаяся рана не заживает. Войска были отправлены в Верхний Египет, и им послали подкрепления. Ал-Алфи выступил против них, и после ряда сражений он дошел до Нижнего Египта, явился к Гизе, а оттуда отправился в ал-Бухайру. Мухаммад-паша Хосров прилагал все усилия, чтобы подготовить против ал-Алфи большую экспедицию, командующим которой назначил своего катходу, а это был Йусуф Катхода-бей. Эта экспедиция известна в народе под названием “поход ослов”, так как собирали необходимое количество ослов, отнимая их у погонщиков, водовозов и частных лиц. Население Булака, Каира и Старого Каира обязали доставить по тысяче ослов. Обходили жителей и силой отбирали ослов, обыскивали для этого дома, забирая то, что находили в них. Некоторые жители оказывали у дворов сопротивление солдатам, иные озорные солдаты подходили к домам и, приблизив рот к замочной скважине, издавали звук зарр, дразня этим ослов, те ревели в ответ, и их забирали. И когда были закончены розыски требуемого количества ослов, экспедиция отправилась в ал-Бухайру, и здесь между солдатами и ал-Алфи произошло большое сражение на виду у англичан. Ал-Алфи одержал победу над турецкими войсками, захватил много пленных и вынудил остальных позорно отступить. Они прибыли в Каир в тяжелом состоянии. Этот разгром послужил причиной неприязни, возникшей между [98] пашой и солдатами. Рассердившись на них, паша приказал войскам оставить Каир, а они потребовали выплаты содержания. Паша им заявил: “А вы и не заслужили оплаты, вы же ничего не сделали”. Солдаты отказались покинуть город. А советником им в этом был Мухаммад 'Али.

Паша хотел поймать его в ловушку, но не смог из-за его большой осторожности. Паша вынужден был дать ему бой, и произошло то, о чем уже упоминалось в своем месте, — паша должен был бежать в Дамиетту. С этого времени появляется имя Мухаммада 'Али — он стал приобретать после этого большую известность. Что же касается ал-Алфи, то он после разгрома солдат направился в сторону Даманхура, а кашифы его и эмиры отправились в ал-Мануфийу, ал-Гарбийу и ад-Дакахлийу, чтобы собрать деньги и налоги, а затем возвратились в ал-Бухайру.

После упомянутого сражения ал-Алфи отправился в Англию вместе с англичанами 269. Он выбрал пятнадцать человек из своих мамлюков, которых взял с собой как свою свиту. В качестве заместителя он оставил одного из своих мамлюков, по имени Бештак-бей, которого называли ал-Алфи младший. Он поставил его над своими мамлюками и эмирами, приказав им повиноваться ему, и дал ему много наставлений, а сам уехал. Он отсутствовал год с месяцем и несколько дней — отправился в середине месяца шаввала 1217 года (25.I—22.II.1803), а возвратился в начале месяца [зу-]л-ка'да 1218 года (12.II— 12.III.1804). За время его отсутствия произошли события, о которых упоминалось раньше и повторять которые нет нужды: Мухаммад-паша Хосров уехал, управление Египтом было передано Тахир-паше, затем он был убит, мамлюкские эмиры вступили в Каир, и власть была передана им в 1218 (1803-04) году, приближенные и слуги ал-Алфи были преобразованы в санджак, и случилось все то, что произошло по воле Аллаха всевышнего, всемогущего и из-за интриг Мухаммада 'Али-паши, его лицемерия и хитрости. Он стремился подорвать власть своего господина Мухаммада Хосров-паши, сговариваясь с Тахир-пашой и его хазандаром — Мухаммад-пашой, комендантом крепости, а затем начал подстрекать против Тахир-паши, пока его [99] не убили. Затем Мухаммад 'Али помог мамлюкским эмирам, /32/ и они вступили в Каир и захватили власть. [Мухаммад 'Али] выказал им полную поддержку, дружелюбие, услуги и помощь. Он использовал оплошности, допущенные мамлюками, в особенности 'Осман-беем ал-Бардиси — человеком лживым, грубым, властолюбивым. Мухаммад 'Али выказывал дружбу, братство и чистосердечие по отношению к ал-Бардиси, пока не достиг своих целей — убийства дафтардара 270, катходы 271 и 'Али-паши ат-Тарабулуси 272, столкновения с Мухаммад-пашой а пленения в Дамиетте его, а в Розетте — его брата сейида 'Али Капудана, для того чтобы все эти действия и мерзости были приписаны мамлюкам.

И когда все это произошло, не осталось никого, кроме ал-Алфи с его приверженцами и ал-Бардиси; [этот последний], который являлся его хушдашем, рассматривал ал-Алфи как своего соперника, тайно ненавидел его, как более достойного [по” сравнению с ним]. Он знал, что по возвращении ал-Алфи затмит его, лишит его славы и отодвинет на задний план. С Мухаммадом 'Али ал-Бардиси тайно беседовал, вел секретные разговоры по поводу ал-Алфи, упоминая о высокомерии его вакила 273 и его хушдашей. Они расторгали то, что он заключал, во; время отсутствия своего начальника, а как же они будут вести. себя по возвращении ал-Алфи! Мухаммад 'Али внушил ал-Бардиси, что он поддержит его и поможет ему, будет вместе с солдатами своего войска служить ему.

Когда прибыл ал-Алфи, то произошло то, о чем уже упоминалось выше, и, спасаясь, он скрылся в хижине бедуина 'Ушайбы в долине. И когда расправились с ал-Алфи и его приверженцами, тогда Мухаммад 'Али обрушился на ал-Бардиси и его приближенных, причинив им то, что уже известно 274. После этого ал-Алфи появился из своего убежища и направился в Верхний Египет вместе со своим мамлюком Салих-беем. Здесь. к нему собрались его эмиры и войска, и он стал приобретать” большое влияние. Он помирился со своими приближенными ж ал-Бардиси, несмотря на то что они таили в своих сердцах. Но от общения с ними ал-Алфи воздерживался. После этого произошло следующее: когда у власти был Хуршид Ахмад-паша, [100] они отправились в окрестности Каира и вступили в бой с солдатами, но их отогнали от города без толку для них из-за соперничества [их предводителей], разногласий во мнениях и неорганизованности, и расчеты их потерпели неудачу. Они отступили в Верхний Египет, а затем возвратились в Нижний после [ряда] сражений и столкновений с солдатами Хасан-паши и Мухаммада 'Али. Затем, когда произошли раздоры между последним и Хуршидом Ахмад-пашой 275 и Мухаммад 'Али прибегнул к поддержке сейида 'Омара Мукаррама — накиб ал-ашрафа, шейха, кади и населения города, начались ужасные стычки между пашой и жителями города, как об этом упоминалось. Мамлюкские эмиры в это время находились в районе ат-Тибин 276, а ал-Алфи был оторван от них и находился в районе ат-Таррана. Сейид 'Омар начал переписываться с ним, обещая и напоминая: “Это восстание из-за тебя. Оно [имеет своей целью] изгнание этих подонков и возвращение власти к тебе, как это было. Мы наметили вас для этого потому, что видим в вас праведного и справедливого”. Ал-Алфи поверил этим словам и оказал содействие [восстанию], прислав деньги на расходы в интересах сражающихся. А Мухаммад 'Али стал [тем временем] тайно подлаживаться к сейиду 'Омару, начал льстить ему, приходя и посылая к нему в середине и к концу ночи, проводя у него большую часть своего времени, пока эта история не завершилась заключением соглашения и ложной клятвой Мухаммада 'Али, что он будет править со всей справедливостью, следовать шариату, что откажется от притеснений и что ничего не будет предпринимать, не посоветовавшись с сейидом 'Омаром и с улемами. Он заявил, что в случае нарушения им этих обязательств они отстранят его и вышлют из страны, а осуществить это в их власти, подобно тому как они делают это и в настоящее время. Адресуя эти слова к сейиду 'Омару, он поставил его в трудное положение, и тот поверил в истинность его заверений и в то, что все пойдет легко и просто, как по маслу, все останется тайной, и никто, кроме них, не узнает об этом. Сейид 'Омар организовал собрание у Мухаммада 'Али, на котором присутствовали шейхи и знать. Он заявил им, что пока это положение и военные действия будут продолжаться и [101] вестись в таком духе, то ничего, кроме провала, не принесут и что необходимо назначить кого-нибудь из местных людей для управления страной. “Поразмыслите, кого бы нам избрать для этого, чтобы он временно выполнял эти обязанности до тех пор, пока не придет назначение со стороны Порты”. Все его спросили, кого он имеет в виду, и он указал на Мухаммада 'Али. Тот сделал вид, что отказывается, и заявил: “Я не подхожу для этого, я не происхожу из везиров или эмиров или высокопоставленных лиц государства”. Но ему сказали [в ответ]: “Мы уже избрали тебя в соответствии с единодушным мнением и желанием, выраженным населением страны”.

Сразу же принесли шубу [почета], облачили Мухаммада 'Али, благословили его, поздравили и объявили о низложении Хуршида Ахмад-паши /33/ и о замещении его Мухаммадом 'Али в управлении Египтом до тех пор, пока Порта не уполномочит последнего выполнять эти функции и не прибудет указ о назначении. В городе объявили о низложении паши и о назначении вместо него Мухаммада 'Али, и затем произошло все то, что было изложено выше.

Когда весть об этом дошла до ал-Алфи — а он находился в это время в Гизе и переписывался с сейидом 'Омаром Мукаррамом, и шейхи с ним переписывались, — то он очень огорчился. Возвратившись в ал-Бухайру, он хотел взять Даманхур, но население его оказало сопротивление, и сражения с ним не привели ал-Алфи к щели. Сейид 'Омар поддерживал и снабжал жителей Даманхура, присылая им порох и прочие боеприпасы. Ал-Алфи стало ясно, что сейид 'Омар Мукаррам вел с ним игру, и вышло, что он усиливал его позиции против себя. Ал-Алфи арестовал посланца сейида 'Омара, посредничавшего между ними, бросил его в тюрьму, избил его и хотел было убить, но потом освободил его. Затем ал-Алфи возвратился в Гизу.

Восстание улеглось, и обстоятельства сложились в пользу Мухаммада 'Али, и его положение упрочилось.

В Абукир прибыл капудан-паша, а силахдар его приехал в Каир и препроводил смещенного [с поста правителя Египта] Ахмад-пашу из цитадели в Булак, чтобы отправить его [в Турцию]. [102]

Мухаммад 'Али запретил сношения с египетскими мамлюками.

Вдоль сухопутных и водных путей он учредил посты, которые следили за теми, кто прибывал от мамлюков или уезжал к ним. Посты задерживали всех, кто возвращался из Верхнего Египта или направлялся туда с вещами, одеждой, оружием и тому подобным. И если у задержанного находили что-либо, то его арестовывали, отбирали все, что было при нем, и наказывали. Категорически запретили купцам, мелким торговцам и прочим отправляться с чем-либо в Верхний Египет.

Ал-Алфи потерял терпение, он прибег к хитрости, послав своего катходу Мухаммада к паше с предложением мира. Тот очень обрадовался, поверил в искренность этого предложения, одарил катходу и осыпал его превосходными подарками для его господина — одеждой, шубами, оружием, палатками, деньгами и всем прочим. И когда катхода завершил свои дела, порученные ему его господином, закупив все необходимое для него и его приближенных и эмиров, он нагрузил судно и легально возвратился к ал-Алфи, и никто не чинил ему в этом никаких препятствий. Его сопровождали силахдар и Муса ал-Баруди.

Затем катхода приехал вторично вместе с сопровождавшими его силахдаром и Мусой ал-Баруди, и они сообщили, что ал-Алфи настаивает на том, чтобы ему были переданы в управление ал-Файйум, Бани-Сувайф, Гиза, ал-Бухайра и двести деревень ал-Гарбийи, ал-Мануфийи, ал-Дакахлийи, раано как и сбор фа'иза с этих мест. В качестве своей резиденции ал-Алфи требовал Гизу. На этих условиях он будет подчиняться паше. Паша не согласился с этим и заявил: “Мы заключили мирное соглашение с остальными эмирами и границей для них установили Джирджу на условиях, нами определенных, и ал-Алфи входит в число эмиров и должен рассматриваться как один из них”. Мухаммад катхода возвратился к ал-Алфи с ответом после того, как он закончил свои дела по закупке необходимого снаряжения, товаров, палаток, седел и всего прочего. Так завершилась уловка ал-Алфи, и он достиг своей цели. Он отправился в Файйум, где его войско сразилось с войском Йасин-бея и нанесло тому поражение. [103]

Затем, спустя несколько месяцев, Шахин-бей ал-Алфи возвратился с многочисленным войском в Гизу, и против него выступил сам Мухаммад 'Али-паша, чтобы сразиться с ним, и победил ал-Алфи. В этом сражении был убит 'Али Кашиф, который был женат на [бывшей] жене Хасан-бея ал-Джиддави — дочери Хасан-бея Шанана. Увидя его красивую одежду, противник вообразил, что перед ним паша, его окружили, взяли в плен, а затем убили.

Паша возвратился в Каир и усердно стал готовить другую экспедицию, но это дело затянулось. В это время умер Бештак-бей, именуемый ал-Алфи младший. Он умер в Верхнем Египте. Затем ал-Алфи в начале мухаррама упомянутого года выступил из Файйума, а Хасан-паша Тахир вместе со своим войском находился в районе Джазират ал-Хава'. Между ними произошло большое сражение, и Хасан-паша обратился в бегство, отступив к ар-Ракаку. Его догнал его брат 'Абдиннбей и расположился вместе с ним у ар-Ракака, как это следует из предшествующего изложения. Ал-Алфи прибыл в район Гизы и Инбабы, и против него выступили солдаты. Произошло сражение у Сук ал-Ганам, и ал-Алфи также одержал победу. Он продолжал свое продвижение по реке, а часть его солдат и войск переправились в ас-Субкийу, захватили там то, что смогли, и возвратились к своему руководителю в ат-Таррана. Затем они переправились в ал-Бухайру, атаковали Даманхур и осадили его, но он был уже очень сильно укреплен, и ал-Алфи не /34/ в состоянии был его одолеть. Он возвратился в район Вардана, затем переправился в район Хуш ибн 'Иса, так как его уже известили о прибытии судов, сопровождаемых Амин-беем, одним из его приближенных. На этих судах находились солдаты низам ал-джадида и несколько англичан, так как, несмотря на частые передвижения и военные действия, ал-Алфи завязал переписку с Портой и англичанами. Он специально послал Амин-бея к англичанам, которые побудили Порту оказать ему поддержку и сами прибыли к нему по его просьбе.

Ал-Алфи устроил им празднество в Хуш ибн 'Иса и направил их в сопровождении Амин-бея к эмирам Верхнего Египта. Когда об этом узнал Мухаммад 'Али, он снесся в [104] свою очередь с эмирами Верхнего Египта, стал им льстить, подлаживаться к ним, послал им подарки и сумел их обмануть, так что они из ненависти к ныне покойному ал-Алфи перешли на его сторону.

Вслед за этим прибыл в Александрию капудан-паша и приехали гонцы с известием о том, что он прибыл и что вслед за ним следует назначенный правитель Египта Муса-паша с амнистией Порты мамлюкским эмирам. Причиной приезда капудан-паши явились письма ал-Алфи к англичанам 277 и переговоры Англии с Портой. Везир ее по имени Мухаммад-паша Силахдар, по происхождению — мамлюк султана Мустафы, не скрывал своей склонности к своим собратьям. Случилось ему поговорить наедине с Сулайман-агой, приближенным Салих-бея ал-Вакила, которого Йусуф-паша назначил силахдаром и послал в Стамбул. Везир спросил его о мамлюкских эмирах и задал ему вопрос о том, остался ли еще кто-нибудь из них, кроме ал-Алфи. Тот ему оказал, что все они находятся в стране, перечислил их и указал, что вместе с мамлюками их насчитывается свыше двух тысяч. Везир заявил: “По моему мнению, их надо вернуть к власти на условиях, которые мы им поставим, а не то затянется борьба между ними и этим выходцем из солдат — человеком неграмотным, но ловким. Нелегко будет заставить эмиров оставить свою страну, детей и жен, расстаться с властью, которую они унаследовали от своих предков. Такое положение вещей затянется надолго. Военные действия между эмирами и Мухаммадом 'Али, необходимость для обеих враждующих сторон набирать солдат и связанное с этим увеличение расходов и трат на провиант вынудят их собирать средства любым способом и отовсюду, а это приведет к опустошению страны. Целесообразнее сместить с поста правителя, одержавшего победу над ними, отозвать его и заменить его другим. Какого ты мнения об этом?”

Сулайман ответил, что у него нет своего мнения на этот счет, так как опасался, что слова везира не соответствуют тому, что он думает. Везир почувствовал это и поклялся ему, что он выразил то, что действительно думает, но при этом непременно нужно учесть интересы имперской казны. Тогда Сулайман-ага [105] сказал ему: “Если это так, то пошли к ал-Алфи с тем, чтобы явился сюда его катхода Мухаммад-ага, так как это человек чрезвычайно пригодный для подобных переговоров”. Так он и сделал.

В скором времени прибыл упомянутый человек, и дело завершилось договоренностью о том, что сумма в тысячу пятьсот кошельков, гарантированная Мухаммадом-катходой через упомянутого Сулайман-агу, будет выплачена капудан-паше по его прибытии. Среди других условий этого соглашения, выдвинутых ал-Алфи, было разрешение покупки и продажи мамлюков и ввоз их работорговцами в Египет, как это имело место в свое время, однако было запрещено на протяжении почти трех лет 278, и другие.

Сулайман-ага Вакил и катхода Мухаммад в сопровождении капудан-паши отправились в порт Александрию. Отсюда Сулайман-ага и катхода Мухаммад в сопровождении силахдара капудан-паши направились к ал-Алфи, с которым они встретились в ал-Бухайре, и поставили его в известность о происшедшем.

Он преисполнился радости и веселья и сказал Сулайман-аге: “Отправляйся к нашим братьям в Верхний Египет и изложи им обстоятельства дела. Не секрет, что у нас теперь три группировки: наш старший Ибрахим-бей со своим окружением, наперсники Мурад-бея во главе с 'Осман-беем ал-Бардиси и я со своими приближенными. На каждую группу приходится по пятьсот кошельков. Если получишь с них тысячу кошельков и возвратишься ко мне, я дам тебе пятьсот кошельков”.

Сулайман-ага отправился к ним, собрал их, поставил в известность о ходе событий, обрисовав им положение, и потребовал от них эту сумму, на что ал-Бардиси сказал: “Если ал-Алфи достиг по своему положению того, что он может разговаривать с державами и империями, переписываться с ними, добиваться от них осуществления своих целей, /35/ назначать и смещать везиров по своему усмотрению и для его нужд посылается капудан-паша, то он в состоянии уплатить и всю сумму полностью. Таким образом, он становится отныне старшим над нами, а все мы — его подчиненными, стоящими теперь ниже его, [106] в том числе и следующие за ним достопочтенный отец наш Ибрахим-бей, 'Осман-бей Хасан и другие”.

Сулайман-ага ему сказал: “Он во всяком случае равный среди вас, один из ваших братьев”. Затем он уединился с Ибрахим-беем старшим и поговорил с ним. Ибрахим-бей сказал ему: “Я согласен войти в любой дом, где я мог бы прожить до конца моих дней вместе со своей семьей и своими детьми под началом кого бы то ни было из наших собратьев, — это лучше той разобщенности, в которой мы находимся, но что я могу поделать с противостоящими друг другу компаньонами! И все, что произошло с нами, — все это результат его плохого управления и его незадачливости. Я и Мурад-бей, мы долго жили вместе после смерти нашего господина, и я не обращал внимания на его поступки и действия его подчиненных, прощал им ошибки, и все это из-за опасений и боязни зла, убийств и вражды, пока Мурад-бей не умер и не заняло его место это сборище сумасшедших, которое возглавил ал-Бардиси. Во время отсутствия его собрата ал-Алфи ал-Бардиси проникся самомнением. Поддерживаемый своими сородичами и их друзьями, питавшими его самообольщение, он порвал отношения с ал-Алфи — своим братом и хушдашем — и сделал ему то, что уже известно. Он не слушался советов других людей ни вначале, ни впоследствии”.

Сулайман-ага в течение этих дней не переставал вести переговоры с ними, пока не договорился с Ибрахим-беем, что тот уплатит половину суммы, а ал-Алфи — вторую половину. Сулайман-ага сказал: “Дай мне эту сумму, я отправлюсь с “ей к ал-Алфи и поставлю его в известность обо всем”. Ему ответили: “Дадим после твоего возвращения к нему, после того как ты дашь ему знать об этом и успокоишь его относительно этого. А то как бы он не захватил деньги и с нас не потребовали еще другой суммы”.

Когда Сулайман-ага возвратился к ал-Алфи и сообщил ему о том, что имело место между ними, тот заявил: “Что касается их слов, что я хочу быть эмиром над ними, то это невозможно даже вообразить — я не могу возвыситься над такими людьми, как мой отец — Ибрахим-бей и 'Осман-бей Хасан. Я не могу возвыситься также над теми, которые являются людьми моего [107] ранга, хотя нет ничего позорного и ущемляющего их достоинство в том, что их возглавляет один из их же среды. Я никогда не представлял себе ничего подобного и очень далек от этого. Пусть они возьмут с меня обязательство, которое я поставил условием самому себе: воистину, если мы возвратимся на свое место, я не стану вмешиваться в их дела и не буду ми в чем спорить с ними, а старшим над нами будет наш отец Ибрахим-бей, как это имело место раньше. Пусть он разрешит мне пребывать в Гизе, и я не стану им противодействовать ни в чем. Я буду довольствоваться доходом, который я получал раньше, мне его достаточно. Они убеждены в том, что я поступлю с ними вероломно, потому что так они обошлись со мной, убив Хусайн-бея 279, моего приближенного, и известно их стремление убить, уничтожить меня и моих сторонников. Но после того, до чего мы дошли теперь, я забыл обо всем этом. Ведь воистину упомянутый Хусайн-бей — лишь мой мамлюк, а не отец мне и не сын по плоти и крови; он мамлюк, купленный мною за дирхемы, как были куплены мной и другие мамлюки, и мамлюки мамлюков. В ходе военных действий у меня убито некоторое количество эмиров и мамлюков, и я считаю его одним из таких. Их судьба и моя судьба будут только такими, как это угодно Аллаху. Однако то, что они сделали со мной, не было вызвано каким-либо моим преступлением или прегрешением по отношению к ним. Мы все были братьями. Напомни им данные мною в прошлом советы о том, что надо прибегнуть к англичанам, и как они сожалели о том, что противодействовали мне, после чего им попало. Они возвратились [тогда] ко мне и единодушно решили отправить меня в Англию, и я подчинился этому 280. Я терпеливо перенес трудности путешествия, рисковал собой и уехал в Англию, претерпев ужасы моря, на год с месяцем, и все ради моего и их спокойствия. Во время моего отсутствия произошли известные события. Они вошли в Каир, /36/ не сообразуясь ни с чем, и стали строить себе дворцы, без всяких оснований доверились своему врагу и стали помогать ему в истреблении своего же друга. Но враг, достигнув своей цели по отношению к ним, вероломно окружил их, изгнал из города, унизил и заставил бежать 281. Вторично он перехитрил их в [108] день открытия плотины 282. Я снова обратил их внимание на его хитрость и послал к ним с советом, а они поступили наперекор, не поверили мне и вновь поддались его уловкам. Многие из них вступили в Каир и были осаждены в его переулках, и произошло с ними следующее: страшное избиение и отвратительные зверства, которых избежали лишь задержавшиеся или те, что шли по другой дороге.

И теперь опять он переписывается с ними, льстит им, задаривает их, пытаясь помириться с ними, и удерживает их от того, от чего зависит их успех. Но я не думаю, чтобы беспечность так глубоко в них внедрилась. Так возвратись же к ним, напомни им о всех происшедших с ними в прошлом событиях, и, может быть, они встрепенутся от своего оцепенения и пошлют две трети или половину, которую обещал дать наш отец Ибрахим-бей. Эта сумма не может вызвать больших затруднений — если они обложат каждого эмира десятью кошельками, каждого кашифа — пятью кошельками, а каждого солдата или мамлюка — одним кошельком, то соберут эту сумму с избытком. Я поступаю подобным же образом со своим народом, и, благодарение Аллаху, ни они, ни я не разорились. Назначение денег — служить удовлетворению наших земных потребностей и тому, что нам необходимо, а в настоящее время мы находимся в наиболее благоприятных для наших интересов обстоятельствах. Скажи им, что лучше подготовиться, чем рассчитывать на удачу, ибо враг осторожен и внимателен. [Ведь] турки — рабы дирхемов и динаров”.

Когда ал-Алфи окончил, Сулайман-ага оставил его и возвратился в Верхний Египет. Он застал группу эмиров, упорствующих в том, чтобы не дать ничего, и Ибрахим-бей присоединился к их словам и точке зрения. Когда Сулайман-ага произнес перед ними все сказанное их собратом, — что он полностью будет в их распоряжении и что он намерен сблизиться с ними, жить в Гизе и все прочее из его слов, — они заявили: “Все это лишь [праздные] слова, для которых нет никаких оснований. Он не забудет прошлого и всего сделанного нами в отношении него и его приближенных. Даже если он отойдет от нас и поселится в крепости Джабал, то все же он остается ал-Алфи, [109] который имеет широкую славу в стране, и Порта переписывается только с ним и ни с кем другим. Мы в его отсутствие не могли сдержать злых духов его, что же мы поделаем, когда он будем вместе со своими демонами? Что же мы сделаем с их раздорами, завистью и злобой, когда их будет направлять [сам] сатана?” Сулайман-ага сказал им: “Покончите сначала с вашими неотложными делами, изгнав внешних врагов, а после этого вы убьете его, чтобы избавиться от него”. Они возразили: “Да разве это возможно после того, как он проявил себя по отношению к нам? Да он уничтожит нас одного за другим. Он нас вышлет из Каира, а затем пошлет убить нас. Хитрость ал-Алфи беспредельна, и мы ему совершенно не можем доверять”.

Враг стал их обхаживать, обольстил их, посылал им подарки: лошадей, седла и ткани. А посланцы капудан-паши стали приходить и уходить с письмами, пока все это не завершилось так, как было изложено выше. В то время капу дан ожидал окончательного ответа. Его силахдар находился у ал-Алфи, который занимал капудана присылкой подарков: овец, запасов риса, зерна, масла, меда и всего прочего. Все это продолжалось до тех пор, пока не возвратился к нему ни с чем Сулайман-ага, грустный, растерянный, озабоченный создавшимся затруднительным положением. Он чувствовал себя как побитый перед капуданом и везиром Порты. Что же сможет он ответить упомянутому везиру и капудан-паше, вдевавшим в одну иголку две нитки, преследуя наибольшую выгоду? Сулайман-ага прибыл к нему и сообщил ему о том, что эмиры Верхнего Египта в состоянии брожения, что они отказываются платить и что ал-Алфи готов уплатить установленную для него сумму, а остальное и то, что накопится в дальнейшем, он будет выплачивать впоследствии. Капудан пришел в ярость и сказал: “Ты что же, издеваешься надо мной и везиром Порты? Мы предприняв этот поход, полагая, что эта группировка единодушна. Если произошло восстание против правителя города и выступление против него, восставшие не располагают достаточной силой для борьбы с ним, то мы решили помочь им войсками низам ал-джадид и другим. Но поскольку они соперничают, враждуют и завидуют друг другу, то от них не будет толку. Одного твоего [110] друга ал-Алфи недостаточно для сопротивления, он нуждается в большой поддержке, а это требует значительных расходов”.

Когда Сулайман-ага увидел гнев капудана и изменение его отношения, то он испугался за себя, опасаясь, что тот расправится с ним. Но он знал, что ему помешает в этом отсутствие силахдара, который находился у ал-Алфи. Капудан спросил его: “А где мой силахдар?” /37/ Сулайман-ага ему ответил, что тот находится у ал-Алфи в ал-Бухайре. Капудан-паша сказал ему: “Отправься и возвратись с ним и сопровождающими его”. А Муса-паша, [назначенный правителем], также присутствовал и подтвердил его слова Сулайман-аге, который было не поверил своему избавлению. Он тотчас же сел верхом и выехал из Александрии. Не успел он далеко отъехать от нее, как встретился с силахдаром, направлявшимся в Александрию. Тот спросил его, куда он едет, и Сулайман-ага сказал: “Твой господин посылает меня по делу, и я скоро вернусь к вам”. Он отправился к ал-Алфи и не возвратился. В течение этих дней ал-Алфи атаковал Даманхур, а Мухаммад 'Али послал против него большую экспедицию, на снаряжение которой он затратил много усилий. В этой экспедиции были собраны все солдаты [корпуса] дулатов, солдаты Тахир-паши и все, кто был с ним из арнаутов и турок, и солдаты-магрибинцы. Ал-Алфи нанес им поражение и основательно разгромил их, так что они вынуждены были броситься в Нил и возвратились в плачевном состоянии. Если бы ал-Алфи отважился преследовать их, то он обратил бы в бегство остальных, находившихся в городе, и изгнал бы всех, так как они все как один были охвачены сильнейшим страхом. Но Аллах не пожелал этого, ал-Алфи не осмелился, и после этого не было у него выхода.

Ввиду того что его приближенные отошли от него и не откликнулись на его призыв, все дело пропало. Капудан и Муса-паша покинули Александрию, как уже упоминалось. Ал-Алфи возобновил последнюю попытку — он снесся с англичанами, прося поддержать его и прислать ему отряд английских солдат для того, чтобы, получив подкрепление, разбить врага. Он ходатайствовал об этом, как и в предыдущем году. Англичане извинились и предупредили его, что они в мире с [111] турками.

А, согласно международному праву, если между державами мир, то нельзя нападать на тех, по отношению к которым они дружественны, и поэтому они могут направить солдат лишь с разрешения турок и по их ходатайству об оказании помощи в их делах. Так они и поступили, и произошло то, о чем уже упоминалось. Но на этом дело не кончилось. По истечении некоторого времени после их ответа ал-Алфи между англичанами и турками возникли разногласия 283, и англичане послали к ал-Алфи, обещая прислать ему в помощь шесть тысяч солдат. Ал-Алфи в ожидании их прибытия оставался на протяжении трех месяцев в ал-Бухайре. Это была пора летнего зноя, из-за которого ничего не созрело и не выросло. Положение его войск в этом районе стало затруднительным, а ожидание прибытия англичан затянулось. Собранные ал-Алфи бедуины и другие стали жаловаться ему из-за усилившихся затруднений, голода, а он все время обещал им выход из положения и говорил им: “Потерпите, остается уже недолго ждать”. Но когда у них иссякло терпение, они собрались и сказали ему: “Лучше бы нам переправиться в Верхний Египет. Ведь воистину земля Аллаха обширна. Разреши нам отправиться, чтобы добыть пропитание”. Он был вынужден выехать. Уйдя отсюда, ал-Алфи, опечаленный и огорченный, размышлял о превратностях судьбы, которые не дали ему достичь своей цели: во-первых, уже упомянутый приезд капудана и Муса-паши и их возвращение без всякого толку; во-вторых, то, что он не смог овладеть Даманхуром, тогда как он намеревался сделать его своим опорным пунктом до тех пор, пока не подоспеет подмога; в-третьих, задержка с прибытием помощи до тех пор, пока засуха не вынудила его сняться с места; в-четвертых, — и это самое главное, — все возрастающее отчуждение со стороны его собратьев и приближенных, их отказ присоединиться к нему и поддержать его. И он отправился со своим войском сопровождавшими его бедуинами из ал-Бухайры, и они прибыли в ал-Ахсас.

Мухаммад 'Али бросил клич своим солдатам с призывом к выступлению, и ни один из них не помедлил. Они шли ночью и днем толпами, прибыли в Булак и переправились в Инбабу, расположившись лагерем на ее подступах. Ал-Алфи прибыл к [112] Кафр Хаким во вторник, 18 зу-л-ка'да (27.1.1807), и войска его рассеялись по западному берегу Нила в районе Инбабы и Гизы. Паша и солдаты его выстроились в боевом порядке верхом на своих лошадях с ружьями и [другим] оружием наготове. А [в это время] ал-Алфи со своим многочисленным войском, заполнившим все пространство, торжественно проходил перед ними грозным, прекрасно организованным боевым порядком. Они шли побатальонно, с барабанами; их с большим шумом сопровождали бедуины арабских племен Авлад 'Али и ал-Ханнади 284 и бедуины /38/ аш-Шаркийи.

Паша с войсками стоял, наблюдая их издали. Он был поражен и сказал: “Это выдающееся явление времени”. Затем он обратился к войскам дулатов и к кавалерии, сказав: “Выступите и сразитесь, а я вам даю столько-то и столько денег”, и назвал им огромную сумму, соблазняя их ею, но они не отважились и продолжали удивляться, поражаться и совещаться, что нужно делать, — наступать или отступать? И вот они увидели ал-Алфи своими глазами, а он продолжал двигаться, пока не прибыл к плотине Шубра-Мант. Он поднялся на холм и посидел здесь. В нем усилилась тревога и огорчение. Глядя на Каир, он сказал: “О Каир! Взгляни на своих детей! Они за твоими пределами, разобщенные, разъединенные изгнанники. Заселили тебя неотесанные турки, евреи и подлые арнауты. Они теперь присваивают твой харадж 285 и воюют против твоих сынов, убивают твоих героев, борются против твоих витязей, разрушают твои дома, живут в твоих дворцах, предаются разврату с твоими детьми и женщинами, уничтожают твою красоту и сияние”. Он все повторял эти и подобные им слова, как вдруг его начало рвать кровью. Быстро изрыгнув кровь, он сказал: “Кончилось дело. Я теперь оставил Египет Мухаммаду 'Али, и вряд ли впоследствии кто-нибудь его одолеет и победит. Теперь он может властвовать над египетскими мамлюками. Не думаю, что их знамя когда-нибудь взовьется после сегодняшнего дня”. Он приказал созвать эмиров, назначил Шахин-бея их главой и рекомендовал его своей свите, а ему рекомендовал свиту, и завещал им хранить единство, покончить с соперничеством, которое неизбежно приведет к расколу и неудаче, и [113] предостерегал против хитростей их врага. В случае его смерти он завещал свой прах перенести в Вади ал-Бахнаса 286 и похоронить по соседству с могилами мучеников.

Он умер в ту же ночь, а это было в среду, ночью 19 зу-л-ка'да (28.1.1807) 287. Когда он умер, его обмыли, завернули в саван, совершили над ним молитву, положили его на верблюда и отвезли в ал-Бахнаса, похоронив там поблизости от мучеников. И так закончилась его жизнь. Хвала тому, кто вечен!

Вскоре к Мухаммаду 'Али прибыл гонец с радостной вестью о смерти ал-Алфи. Мухаммад 'Али не поверил этому, пришел в изумление и посадил на четыре дня в тюрьму бедуина, который доставил ему это известие, потому что приближенные ал-Алфи скрыли его смерть и об этом не было известно войскам ал-Алфи. Доставивший эту весть был товарищем бедуина, переправлявшего на верблюдах прах ал-Алфи.

Когда паша удостоверился в его смерти, то преисполнился радости, равно как и его окружающие. Они подняли головы. Привели бедуина, доставившего известие, облачили его в меховую шубу, паша дал ему денег и приказал ему объехать в этом наряде город, чтобы население видело его. Молва о смерти ал-Алфи распространилась со времени прибытия гонца. Однако жители не верили этому известию, говоря, что это одна из хитростей ал-Алфи, так как когда он отправился в Англию, то об этом тоже никто не знал, и о поездке его стало известно лишь по истечении нескольких месяцев. Поэтому-то паша и приказал, чтобы вестник в жалованной одежде верхом объехал город. Тем не менее население продолжало сомневаться в течение двух месяцев, пока это не подтвердилось всем происшедшим после этого.

Когда ал-Алфи умер, то объединившиеся с ним бедуинские племена разошлись, и некоторые из них прислали к паше просить покровительства и тому подобное, о чем мы уже упоминали и что описали выше.

Мухаммад 'Али-паша всегда говорил: “До тех пор пока существует ал-Алфи, я не могу спокойно жить. Оба мы — я и он — уподобились двум канатоходцам, пляшущим на одной веревке, [114] с той лишь разницей, что у него ноги в деревянных башмаках”. Когда прибыл к нему гонец с вестью о смерти ал-Алфи, он сказал, после того как убедился в этом: “Теперь я овладел Египтом. Я никого не принимал в расчет, кроме него”.

Ал-Алфи был великим эмиром, почтенным и уважаемым, дальновидным руководителем, предусматривавшим последствия событий; он был проницательным физиономистом: стоило ему посмотреть на лицо человека, как он угадывал его положение, особенности его характера, и это — при одном лишь взгляде. Он был энергичным, человеком твердой воли и несгибаемого характера. Он был чрезвычайно заботлив по отношению к тем, кто входил в состав его приближенных или принадлежал последним. Он любил величие во всем, так что даже с купцами, с которыми он имел дело по поводу закупок, /39/ он не торговался, не спорил с ними о цене. Купцы проставляли на фактурах товаров цены, какие им заблагорассудится, и писец представлял их ал-Алфи, который, не заглядывая, подписывал их, так как он считал для себя недостойным вникать в подобные вещи или пытаться проверять. Это он считал унизительным для эмира, умаляющим его достоинство. Еще до истечения года купцы получали сполна все им причитающееся и возобновлялся заказ на удовлетворение нужд следующего года. Поэтому купцам, имевшим с ним дело, был обеспечен большой сбыт их товаров, и они много зарабатывали на нем. Несмотря на это, он рассматривал их как своих приближенных и посылал им по случаю праздников зерно и одежды для нужд их домов и семей. Он был ярым поборником интересов своих приближенных и всех тех, кто имел к нему отношение, любил их видеть в лучшем положении по сравнению с другими. Однако, если случалось кому-нибудь из них допустить проступок против чести, ал-Алфи сурово укорял провинившегося, кричал на него. Его кашифы и мамлюки, несмотря на их упрямство, дерзость, силу характера и строптивость, очень боялись его и почтительно внимали его речам. К числу удивительных дел ал-Алфи и заслуг, отличающих его от других, надо отнести его способность держать в подчинении все бедуинские племена [115] Египта, умение использовать их, повелевать ими — они не прекословили ему ни в чем. Он вел по отношению к ним удивительную политику, знал их нравы и обычаи, словно был воспитан среди них или являлся сыном их халифа, повелителем их судеб. Они полностью подчинялись ему, несмотря на то что он конфисковывал их имущество, забирал у них верблюдов и скот, арестовывал и отпускал их на свободу, убивал многих из них. Тем не менее они не питали к нему ненависти. Он брал себе в жены многих из их дочерей и тех, что нравились ему, оставлял у себя до тех пор, пока они удовлетворяли его. Той, которая оказывалась ему не по вкусу, он давал развод и отправлял к ее родным. У него оставалась всегда лишь одна жена, нравящаяся ему, она и пережила его. Когда бедуинам стало известно о его смерти, то их женщины собрались, чтобы оплакать его удивительными причитаниями, переложенными [впоследствии] музыкантами на музыку и распеваемыми под, аккомпанемент музыкальных инструментов. Много песен и много стихов и тому подобного было сочинено о нем. Самое удивительное в нем, — да будет над ним милосердие Аллаха, — то, что, когда ал-Алфи в бытность свою правителем аш-Шаркийи в прошлом ежегодно отправлялся в Бильбейс, он плохо обращался с бедуинами, причиняя им страдания, арестовывая их, заковывая в кандалы, и восстанавливал одни племена против; других. Он забирал у них деньги, лошадей, верблюдов, овец и облагал их непомерными поборами, запрещал им притеснять феллахов страны. Затем, когда после его возвращения из Англии против него ополчились ал-Бардиси и солдаты и окружили его со всех сторон, он, спасаясь от них, бежал в Вади к одному бедуину по имени Ушайба, который дал ему убежище, укрыл его и держал в тайне его дело. А ал-Бардиси и те, кто были с ним, усердно искали его и оповестили о том, что они разыскивают его и вознаградят деньгами и выполнят любые желания того, кто укажет местопребывание ал-Алфи или явится с ним. Но бедуины не соблазнились ничем этим и не открыли место его убежища. Они захватили дороги, ведущие к нему, и выставили на них стражу на случай неожиданного появления [чужих]. Все это было столь удивительно, что многие говорили [116] что ал-Алфи околдовал бедуинов и что у него есть волшебная палочка, привораживающая к нему бедуинов. Когда он умер, распалась связь между бедуинскими племенами, и после него никто не сумел их объединить. Они разошлись по своим местам, а некоторые из них попросили у паши гарантии безопасности. Что же касается мамлюков ал-Алфи и приближенных его, то после него они уже не преуспевали. Отправившись к эмирам Верхнего Египта, они нашли, что расходятся с ними в характерах, что не получается с ними единодушия и спокойствия, а это досаждало обеим группировкам. Мамлюки ал-Алфи отделились от них, шока не произошло их примирение с пашой 288, и случилось с ними то, о чем мы расскажем в своем месте, если всемогущий Аллах того пожелает!

Спустя примерно сорок дней после смерти ал-Алфи в Александрию прибыли английские военные подкрепления 289. Они высадились здесь и, узнав о его смерти, не пожелали возвратиться обратно. Они послали гонцов к египетским эмирам, полагая найти здесь признаки мужества и благородства. Они предлагали прибыть и обещали им восстановить их господство и водворить их на прежние места. Мухаммад 'Али находился в это время в Верхнем Египте, ведя борьбу с эмирами. Он запросил у них мира и послал к ним в качестве посредников некоторых богословов ал-Азхара./40/ Перехитрив их, он удержал их, помешав им двинуться на соединение с англичанами. И с ^ отрядом англичан и с мамлюками произошло то, что описано в дальнейшем. Воля Аллаха была непреложной, и осуществилось предначертание Аллаха!

Покойный ал-Алфи имел пристрастие к чтению книг, особенно к наукам необычным, как, например, к предугадыванию будущего, географии, астрономии, астрологии, и тем из наук, которые предсказывают грядущие события. Он знал также положение планет, их названия, а также свойства и положение как пяти блуждающих 290, так и неподвижных светил. Он познал асе это путем умозрения, наблюдений, а также усвоения [практических] способов арабов-кочевников, а не по книгам и не от учителей. Если кто-нибудь в его присутствии читал книгу или вел с ним беседу, ал-Алфи спорил с ним как человек [117] осведомленный.

Он владел также искусством гадания на песке и распознавания тайных мыслей, руководствуясь принципами перестановки букв, и преуспел в этом. Вот что рассказали мне об этом некоторые из его приближенных. Возвращаясь из Англии, ал-Алфи в Александрии нарисовал на песке рисунок и стал его рассматривать, причем лицо его нахмурилось и он сказал: “Я предвижу событие на нашем пути. Быть может, мне придется оставить вас и отсутствовать около сорока дней, поэтому я предпочитаю скрыть свое прибытие и явиться внезапно”.

Но ал-Бардиси уже водворил в Александрии осведомителя, который оповестил бы его о прибытии ал-Алфи. Когда он приехал, то этот осведомитель сразу же послал гонца, и произошло то, о чем мы упоминали в ходе изложения истории о вероломстве ал-Бардиси, убийстве Хусайн-бея Абу Шаши на западном берегу Нила, бегстве Бештак-бея из его дворца и посылке солдат для внезапного нападения на ал-Алфи, с тем чтобы убить его, бегстве последнего, исчезновении его и появлении и соединении со своей свитой по истечении этого или приблизительно этого срока.

И бывало, что покойный, — да смилостивится над ним Аллах, — когда услышит о человеке, сведущем в этих вещах, то пригласит его к себе, побеседует с ним, и если увидит в нем толк или какое-то отличие, то осыплет его милостями, поможет ему, сделает своим другом и приблизит к себе. Со своими собеседниками он держался просто, скромно и не опускался до пустословия и шутовства.

Главным его местопребыванием были дворцы, построенные им в окрестностях Каира. Это большой замок в Старом Каире, расположенный напротив ниломера, и другой дворец поблизости от небольшой мечети ад-Димурдаш или дворец, расположенный у моста ал-Магриби 291 на канале ал-Халидж ан-Насири 292. Выходя из дома и направляясь в один из этих дворцов, ал-Алфи не проходил через центр города. Когда его спрашивали о причине этого, он отвечал: “Я стесняюсь проходить через рынки, чтобы лавочники и прохожие смотрели на меня, а я показывал им себя”. [118]

Столько в жизни ал-Алфи событий и происшествий, что если бы мы стали все описывать, то это составило бы самостоятельный труд, в частности обстоятельства, связанные с его переездами на протяжении трех лет и трех месяцев во время пребывания французов в Египте, и его путешествие после этого в Англию и пребывание там и отсутствие [в Египте] в течение года с месяцем. Он многому научился в Англии. Он познакомился с порядком управления страной и хорошей политикой ее правителей, с ее материальным благополучием и достатком, промышленным развитием, справедливым отношением к подданным и веротерпимостью, увидел, что там нет ни бедных, ни нищих, ни нуждающихся 293. Его одарили там подарками и драгоценностями, астрономическими приборами, инженерными инструментами, астролябией, глобусом и подзорными трубами, в которые, если человек посмотрит в темноте, увидит предмет воочию при свете, как видит это днем. Среди [подзорных] труб была специальная труба для наблюдения за планетами; при помощи ее человек видит маленькие светила большими, а вокруг них известное количество звезд, которые даже острый глаз может не заметить. Ал-Алфи получил также в большом количестве различного рода военное снаряжение, много вещей и музыкальный инструмент в форме сундука, внутри которого имеются различные приспособления, при вращении издающие приятные звуки, различные мелодии и разного рода тоны. В этом инструменте имеются рычажки для перемены тона в соответствии с желанием слушающего и тому подобное. Все это разграбили солдаты, посланные ал-Бардиси для того, чтобы убить ал-Алфи. /41/ Они стали распродавать все это на городских рынках, а большую часть повредили и попортили.

Некоторые из тех, кто вышел встречать ал-Алфи. У Мануф ал-'Алийа, рассказали мне, что, когда он поднялся туда, его встретил Сулайман-бей ал-Бавваб, приготовивший для него баню в эту ночь. До сведения ал-Алфи уже дошли все его проделки в Мануфийе, все чинимые им притеснения и подобные же действия его собратьев в других провинциях. Поэтому ал-Алфи провел с ними эту ночь в беседе относительно справедливости, необходимой при управлении страной. Он привел Сулайман-бею [119] в качестве примера человека, имеющего корову, которая кормит его и его семью молоком, маслом и сыром и с которой ему надлежит хорошо обращаться, задавать ей корм, чтобы она давала в изобилии молоко, масло и все прочее. В противном случае, если он станет морить ее голодом, оставив без достаточного корма, будет обижать ее, заставит трудиться до изнеможения, то не получит ни мяса, ни жира. Мы не считаемся с народом, не заботимся о нем. Сулайман-бей ответил: “Так мы привыкли и так воспитывались”. Тогда ал-Алфи сказал: “Если Аллах дарует мне власть над Египтом и управление этой страной, я приостановлю подобные действия и водворю в стране справедливость, которая приумножит ее благосостояние, приведет к росту ее народонаселения, процветанию страны и спокойствию народа, и Египет станет лучшей из стран Аллаха. Но нет счастья и удачи Египту — население его разнородно по национальному происхождению, чуждается друг друга и разнится по своему характеру”.

Эта беседа продолжалась весь остаток ночи и несколько часов в дневное время, пока его не окружили и ал-Алфи не был вынужден, опасаясь, бежать. Затем произошло то, о чем упоминалось выше, — он скрывался и опять появился и перешел в Верхний Египет, куда против него были направлены войска, что принудило его выступить так, как он выступил, и случилось то, о чем уже сказано (Имеется в виду маневренный характер действий ал-Алфи). Один из тех, кто встретился и беседовал с ал-Алфи в ал-Бухайре, сообщил мне, что тот ему сказал: “Мне приходила в голову мысль о самоубийстве, но это оказалось мне не под силу. Я остался теперь один среди многих тысяч врагов. Они — мой народ и приближенные, и они сторонятся меня и враждебно относятся ко мне, хотя никакого преступления по отношению к ним я не совершал в прошлом и ни в чем не виновен перед ними. Они причинили и мне и себе много страданий. В то же время они выдали страну моему врагу, который является и их врагом. Я стремился и старался [как только мог] дать им удовлетворение и помириться с ними. [120] Я давал им советы, но это вызывало еще большую враждебность и отчужденность. Затем эти солдаты и их начальники, которые проникли в страну, отведали всю прелесть ее, отъелись после своих голодовок и стали благоденствовать, после того как пребывали в ничтожестве, [они] обрушиваются на меня, воюют против меня, строят против меня козни. Этим бедуинам, собиравшимся вокруг меня, я должен льстить, управлять ими, злить их и стараться им угождать. Точно так же и солдаты и мамлюки мои — каждый из них требует от меня руководящего положения, власти, полагая по глупости своей, что страна в моих руках, и они думают, что я ущемляю их в их правах. Иногда я обращаюсь с ними мягко, а иногда сурово покрикиваю на них. Я их жертва, окружающие меня — словно голодные собаки, желающие растерзать и съесть меня. А я не располагаю казной фараона, чтобы хватало на все это сборище, и обстоятельства вынуждают меня нападать на людей, грабить их имущество, поедать их урожай и скот. Но если Аллах судил мне победу, я возмещу им все это и буду милостив к ним, буду входить в их положение. Если же нет и все будет наоборот, тогда, — да будет Аллах милостив к ним и к нам, — они безусловно вспомнят нас и призовут на нас милосердие Аллаха и признают, что наш гнет и насилие более терпимы, чем то, что наступит после нас”.

В общем ал-Алфи был последним из доживших до нас египетских эмиров. Он был доблестным, строгим, проницательным и дальновидным, единственным в своем роде, выдающимся среди своих соплеменников. С его смертью стала падать власть мамлюков, распалось их единение, и их могущество было сломлено, усилилась враждебность между ними, пал их авторитет, и они стали отходить на задний план. Их уделом стало унижение, пренебрежение и ничтожество. После него их стяг уже не поднимался, они стали вымирать и в конце концов были изгнаны на отдаленные окраины страны. Что же касается его мамлюков и санджаков, то они пренебрегли его советом, забыли его завещание и присоединились к своему врагу, подружились с ним и продолжали оставаться при нем. А враг действовал до тех пор, пока он не убил и не изничтожил их [121] до последнего, как это тебе будет ясно из дальнейшего изложения 294.

Ал-Алфи был среднего роста, с белой кожей, румяный, красивый, /42/ с округлой бородой, русыми волосами, тронутыми сединой, красивыми глазами и сходящимися бровями. Он следил за собой, был взыскателен в отношении внешнего вида и одежды. Ал-Алфи много думал, был несловоохотлив, не раскрывал тайн даже своему лучшему другу. Однако судьба была к нему безжалостна и обидела его. Не осуществилась его надежда, наступила его кончина, и время его предало, и он стал сказкой прошлого. Умер ал-Алфи в возрасте около пятидесяти лет, — да простит его Аллах!

Умер 'Осман-бей ал-Бардиси ал-Муради, именуемый ал-Бардиси потому, что он был кашифом Бардиса в Верхнем Египте. Поэтому он и получил такое прозвище. В 1210 (1795-96) году он был назначен эмиром и возглавил санджак. Он женился на дочери Ахмада Катходы 'Али, приходившейся сестрой 'Али — кашифу аш-Шаркийи. Женитьба произошла до того, как ему был дан санджак. Он жил в доме 'Али Катходы ат-Тавила в ал-Азбакийе. Известность он приобрел и выделился из общей группы эмиров при следующих обстоятельствах. Когда был убит при Абукире 'Осман-бей ал-Бардиси ал-Муради и оставшиеся мамлюки возвратились в Верхний Египет, главой мурадитов 295 был назначен ал-Алфи. Отправляясь в Англию, ал-Алфи назначил ал-Бардиси совместно с Бештак-беем, известным под именем ал-Алфи младший, возглавлять подчиненных ему мамлюков. Когда они прибыли в Каир в [12]18 (1803-04) году, после того как его оставил Мухаммад-паша Хосров и был убит Тахир-паша, к ал-Бардиси примкнул Мухаммад 'Али-паша, стоявший во главе нерегулярных частей. Используя глупость ал-Бардиси, Мухаммад 'Али-паша стал его побратимом и другом. Они поклялись в верности и чистосердечном отношенини друг к другу и заключили соглашение о дружбе, исключающей предательство одного по отношению к другому, и договорились, что Мухаммад 'Али вместе со своими солдатами — турками будет следовать за ал-Бардиси, который станет эмиром — вождем. Таким образом раздулось [122] самомнение ал-Бардиси, так как он был молодым и легкомысленным. Поэтому он был введен в заблуждение поведением Мухаммада 'Али-паши, когда тот сделал свое дело по отношению сначала к своему господину Мухаммад-паше, а затем по отношению к Тахир-паше. Когда Мухаммад 'Али призвал египетских эмиров и ввел их в Каир и примкнул к Ибрахим-бею старшему, который был признанным вождем народа и главой мамлюкских беев, Мухаммад 'Али-паша назначил ему ренту и содержание, словно своему подданному. Он испытывал его и проверял, но Ибрахим-бей старший не поддался уловке, и Мухаммад 'Али-паша увидел, что он дорожит упрочением дружелюбия и единства среди своих приближенных и соплеменников, добивается предупреждения разлада и остерегается всего того, что может повлечь за собой распрю и вражду среди своих. Отчаявшись поэтому в нем, Мухаммад 'Али отстранился от него и присоединился к покойному ал-Бардиси, к которому он относился с пренебрежением. Он завладел его умом, подружился с ним, стал уединяться и пьянствовать и беседовать с ним и выспрашивать его, пока тот не обнаружил перед ним скрытую в нем сокровенную ненависть к своим собратьям-эмирам. Он внушил ал-Бардиси тайную мысль обособиться от них, возвыситься над ними и стать единственным руководителем. Мухаммад 'Али стал укреплять его в этом намерении, усиливая его самообольщение, и обещал ему свою поддержку и помощь в достижении этой цели. И так он не переставал действовать на него, пока в сознании ал-Бардиси не укоренились его советы и убеждение в дружбе Мухаммада 'Али. Все это Мухаммад 'Али делал для достижения своей сокровенной цели — уничтожения всех эмиров. Затем он посоветовал ал-Бардиси возвести башни вокруг своего дома в ан-Насирийе, в котором он жил. После того как это было осуществлено, он разместил в них отряд солдат якобы для охраны его на случай возможного нападения. Затем он выступил вместе с ал-Бардиси против Мухаммада Хосров-паши, находившегося в Дамиетте. Они разбили Мухаммада Хосров-пашу, привели его в качестве пленника и заключили в тюрьму. Таким же образом они поступили с сейидом 'Али Капуданом 296. Затем они таким же способом убили [123] 'Али-пашу ат-Тарабулуси, как это изложено выше. Все эти его действия были приписаны египетским мамлюкам, и не оставалось ничего другого, как только вызвать между ними вражду. За этим последовало прибытие ал-Алфи, и произошло с ним и с его войском то, о чем уже упоминалось. С тех пор эмиры стали терпеть неудачи, враждовать между собой, и резко сократилось их число.

Затем друг покойного ал-Бардиси Мухаммад 'Али посоветовал ему рассредоточить большую часть своих солдат, разместив их в различных пунктах, предназначив некоторых из них для наблюдения за ал-Алфи, поимки его и его солдат, а других — для подавления феллахов в стране. В Каире не осталось никого, кроме ал-Бардиси, Ибрахим-бея старшего и некоторых эмиров. В это время Мухаммад 'Али подстрекнул солдат выступить с требованием выплаты содержания. Беспомощный ал-Бардиси не был в состоянии удовлетворить это требование. Он решил обложить городскую бедноту, следуя совету брата — Мухаммада 'Али. Писцы обходили /43/ улицы и переулки, переписывая имена людей и их адреса. Перепуганное население при появлении солдат поднимало крик, а те заявляли: “Вы нам ничего не должны, и мы недовольны таким обращением с вами. Содержание нам задержали ваши эмиры, а вам мы поможем”. Тогда население восстало, на улицу с бубнами в руках вышли женщины, которые распевали [песенку] “Что ты возьмешь с банкротов, о Бардиси!” Население выражало свое негодование по отношению к эмирам и благосклонность к солдатам, и последние тотчас же окружили дома эмиров. Ал-Бардиси не успел даже оглянуться, как увидел, что солдаты, которые были размещены в башнях, сооруженных вокруг его дома, и которые должны были служить ему для защиты, обрушились и напали на него, решили его убить и забрались к нему в дом. Эмиры ничего не могли сделать и стремились лишь скрыться и убежали, как ящерица из норы. Изгнанный ал-Бардиси, разбитый и осуждаемый, направился в Верхний Египет. Он получил по заслугам, как всякий, для достижения своей победы опирающийся на своего врага и полагающийся на него. Тогда он уподобляется тому, кто выщипывает свои крылья своими [124] же лапами или вырывает свой нос своими же ногтями, и тому, кто ищет свою смерть своими же когтями (В основе этой поговорки — легенда об охотнике, подстрелившем птицу, но не сумевшем сразу добить ее, так как его нож затерялся в песке; нож оказался под лапами птицы, в агонии вырывшей его и тем самым ускорившей свою гибель).

Ал-Бардиси оставался все время в изгнании, все воевал, как это последует из дальнейшего изложения, и не одерживал ни одной победы в сражениях. Он не переставал разжигать вражду к брату своему ал-Алфи и его приближенным, упорствуя в допускаемых им ошибках, из которых самая крупная — в отношеннии капудана и Муса-паши, равно как и другие.

Ал-Бардиси был человеком невежественным, зверским тираном, легкомысленным, он был плохим правителем. Великий Аллах избрал его и сделал причиной заката мощи и господства мамлюков, расстройства их дел, разрушения их очагов, подрыва и гибели их репутации, их уничтожения, распада их сообщества. Ал-Бардиси не переставал злобствовать, пока не заболел. Он умер в Манфалуте, где и был погребен.

Умер эмир Бештак-бей, прозванный ал-Алфи младший. Он был мамлюком Мухаммад-бея ал-Алфи старшего, который возвел его в эмиры и сделал его своим доверенным на время своего отъезда в Англию, а до того он был его силахдаром. Ал-Алфи приказал своим кашифам, мамлюкам и солдатам повиноваться Бештак-бею и подчиняться его указаниям. Вплоть до прибытия мамлюкских эмиров в 1218 (1803-04) году он жил во дворце Мурад-бея в Гизе и вел нехорошую политику — им завладели гордость и высокомерие. Зазнавшись, он возвысил себя не только по отношению к равным, но и по отношению к своим дядям, которые являлись хушдашами его господина, более того, даже по отношению к Ибрахим-бею старшему, который считался как бы его дедом. Мурад-бей — господин его господина [ал-Алфи] — уважал Ибрахим-бея, старался быть почтительным по отношению к нему, целовал ему руку по случаю праздников и говорил, что Ибрахим-бей старший — “эмир над всеми нами”. Точно так же [ал-Алфи] всегда, когда входил к нему, целовал ему руку и усаживался в его присутствии [125] только с его разрешения. Покойный Бештак-бей не следовал в этом своим предшественникам, а усвоил манеру держаться свысока по отношению ко всем, применял произвол в своих "действиях и считал себя выше всех. Если эмиры завязывали какое-либо дело без него, он его развязывал, и, наоборот, — если они развязывали, то он завязывал. Все возненавидели его, а вместе с ним и его господина. В общем он был причиной, вызвавшей неприязнь к его господину и отчужденность по отношению к нему. Когда же возвратился его господин ал-Алфи и появился из убежища после того, как скрывался, и узнал о поведении Бештака, то возненавидел его, отдалил от себя, и Бештак-бей продолжал быть ему ненавистным вплоть до его смерти. Он умер в Верхнем Египте от болезни желудка в этом году (1806-07), [еще] при жизни своего господина.

Кроме этих, умерли следующие, о ком мы упоминаем, как, например, Сулайман-бей, известный под именем Абу Дийаб, — также в Верхнем Египте. Умер также Ахмад-бей по прозвищу ал-Хиндав. и ал-Алфи — он был убит в сражении при Наджиле. Умер Салих-бей ал-Алфи, который во время отсутствия своего господина также был правителем, а после прибытия ал-Алфи из Англии был назначен кашифом аш-Шаркийи, но не явился туда. Он узнал, что против него послана экспедиция, чтобы убить его. В это время он находился в районе Шалшал-муна 297. Бросив свой лагерь, багаж и казну, он скрылся. Когда же разыгрались события между эмирами и солдатами, обращенные в бегство эмиры покинули Каир и ал-Алфи появился из Вади, Салих отправился к нему, снабдил его всеми имевшимися у него деньгами и отправился со своим господином в Верхний Египет, где и оставался вплоть до своей смерти, которая последовала также в этом году. Умерли, кроме этих, /44/ и другие, но их имена и сведения о смерти до меня не дошли.

Год тысяча двести двадцать второй

(11.III.1807—27.II.1808)

Месяц мухаррам начался в среду (11.III.1807). Тогда же прибыл в Булак капуджи с постановлением о вступлении Мухаммада 'Али-паши во владение Египтом. Тогда же прибыли [126] письма из Верхнего Египта, извещающие о том, что у войск Мухаммада 'Али произошло сражение со сторонниками ал-Алфи, которыми командовал Сулайман-бей ал-Бавваб. Последние потерпели поражение, их разгромили, разграбили их грузы и, сняв головы некоторым из них, направили на судах [в Каир]. Это известие совпало по времени с сообщением о прибытии капуджи, и по этому случаю было устроено народное празднество. В течение трех дней давали многократные пушечные салюты из крепости в часы пяти молитв 298. Последний салют был дан в пятницу. Затем прошло несколько дней, а головы, о которых сообщалось, не прибыли, и на этот счет пошли разноречивые толки.

Во вторник, 7 мухаррама 1222 года (17.III.1807), в доме верховного судьи [кади] устроили собрание, на котором присутствовали шейхи и знать. Здесь припоминали, что когда прибыли указы об укреплении портов, то паша послал для этого Сулайман-агу и вместе с ним отряд солдат и направил к населению портов и их правителям письма о том, что в случае если им еще нужны солдаты, то паша пошлет их сверх тех, которые уже направлены к ним. Они же ответили, что солдат у них достаточно и что в дополнительной присылке их из Каира нет нужды, потому что большое их скопление в городе может привести к беспорядкам. Это собрание было устроено для того, чтобы установить достоверность этих слов и [подтвердить], что совесть Мухаммада 'Али в выполнении своих обязательств чиста, и чтобы в дальнейшем не было упреков со стороны султана и ему без оснований не приписывали упущений.

9 мухаррама 1222 года (19.III.1807) прибыли с гонцами письма из Александрии, и было это в четверг в послеполуденное время. В письмах сообщалось о прибытии сорока двух английских судов 299, из которых двадцать больших, а остальные небольшие. Англичане потребовали правителя и консула, разговаривали с ними и потребовали от правителя впустить их а гавань 300. Он сказал: “Мы не можем без указа султана впустить в гавань”. Те ответили: “С нами нет разрешения, но мы явились для охраны порта от французов, так как они могут внезапно вторгнуться в страну. Мы прибыли в сопровождении [127] пяти тысяч солдат, которых разместим в фортах для охраны города, крепости и порта”. Им ответили: “Это не разрешено. Нам дан наказ воспрепятствовать допуску кого бы то ни было”. Англичане сказали: “Но это необходимо, и лучше разрешить нам вступить добром и миром, а не в результате применения силы и войны. Срок для ответа, какую из этих двух, возможностей вы избираете, — двадцать четыре часа, а потом вы будете раскаиваться в оказанном сопротивлении”. Об этом и сообщили в Каир.

Когда прибыли эти послания, собрались катхода-бей, Хасан-паша, Бонапарт Хазандар 301, Тахир-паша, дафтардар, рузнамджи и остальная знать. Это было уже после захода солнца. Посоветовавшись, они пришли к выводу о необходимости послать сообщение Мухаммаду 'Али-паше, чтобы предупредить его о положении вещей и просить прибыть вместе с сопровождавшими его солдатами, чтобы подготовиться к тому, что в первую очередь требует внимания. Так и сделали, и ночью разошлись по домам, послав ему это письмо в пятницу утром с гонцом на дромадере. Весть об этом разнеслась и стала предметом разговоров. А когда истекли двадцать четыре часа, данные англичанами в качестве срока ультиматума населению Александрии, и так как оно продолжало упорствовать, то англичане обстреляли город с моря страшными пушечными снарядами и разрушили часть главного форта, повредили малые форты и крепостную стену. Тогда население запросило пощады, обстрел прекратился, и англичане вступили в город. Было это на следующий день, в пятницу.

(В ночь на понедельник, 13-го числа этого же месяца (23.Ш.1807), из Розетты прибыло сообщение /45/ об этом, носившее самый общий характер и не освещавшее действительного положения. Стало только известно, что англичане вошли в гавань и вступили в город, но не было сведений о том, как это произошло, и положение дел было неопределенным.

В тот же день в Каир прибыл французский консул, находившийся в Александрии. В момент прибытия английских судов он перебрался в Розетту, а когда узнал о высадке англичан на сушу, он прибыл в Каир. Он сказал, что вместе со всеми [128] остальными французами, проживающими в Каире, он намеревается отправиться в Сирию.

В ночь на четверг, 16 мухаррама 1222 года (26. II 1.1807), прибыло письмо от паши, в котором говорилось, что в сражении с мамлюкскими беями он одержал победу, отвоевал у них Асйут, взял многих из них в плен и что в этом сражении было убито много их кашифов и мамлюков. По такому случаю в этот день было устроено празднество, и на протяжении трех дней давали пушечные салюты в крепости и ал-Азбакийе в часы пяти молитв. Последним днем этого торжества была суббота. Распространились слухи также о том, что Александрия продолжает оказывать сопротивление англичанам и что они устремились к Р'ас ат-Тини 302 и ал-'Аджеми 303, а население этих городов вместе с солдатами вышло им навстречу, нанесло им поражение, вынудив покинуть сушу и побежденными погрузиться на свои суда, из которых два сожгли. Слухи говорили также о прибытии турецкой и французской эскадр, которые разбили на море англичан, сожгли их корабли и нанесли им огромный урон, так что англичан осталось лишь немного. Такие же путаные слухи циркулировали в Верхнем и Нижнем Египте на протяжении некоторого времени, а на самом деле из Александрии достоверные сведения не доходили. Тогда же прибыли в Каир многие жители Файйума в очень тяжелом состоянии, голые и измученные. До этого довел их Йасин-бей. Собираясь толпами, они покидали родные места. Они вынуждены были поспешно бежать из своего родного города, но не могли вырваться, пока упомянутый Йасин-бей, услышав о прибытии англичан в Александрию, не снялся с места, намереваясь пробраться в Каир.

17 мухаррама 1222 года (27.II 1.1807) упомянутый Йасин-бей прибыл в Дахшур и направил письма сейиду 'Омару, кади и Са'ид-аге, в которых говорил, что, когда до него дошла весть о прибытии англичан, его охватило мусульманское рвение и он прибыл в сопровождении шести тысяч бойцов, чтобы засесть в засаду у Гизы или ал-Калйубнйи и сразиться во имя Аллаха. В ответ ему написали, что если он прибыл с целью дать отпор врагу, то ему надлежит вместе со своими людьми направиться [129] к Александрии, и если случится ему одержать победу, то ему будет принадлежать пальма первенства, признание его искусности, доблести и неувядаемой славы. Что же касается пребывания его в Гизе и в ал-Калйубийе, расположенной к востоку, то в этом нет никакой пользы.

За несколько дней до того Хасан-паша выступил со своим войском военным строем за город. Каждый вечер к концу дня он возвращался к себе, чтобы переночевать, а затем на следующий день вместе с солдатами и своим сбродом выступал опять. А пока он ночует, его солдаты рассыпаются по этой местности, грабя и расхищая имущество жителей Булака и окрестных крестьян. Ежедневно они оповещали, что направляются в ал-Бухайру, для того чтобы сразиться с англичанами. Когда же дошла весть о прибытии Йасин-бея, Хасан-паша отложил свою поездку. Созвали совет, на котором единодушно решили, что Хасан-паша направится на запад к Гизе, чтобы не дать Йасин-бею овладеть ею. [20-го числа этого же месяца] Хасан-паша направился к Гизе и, обосновавшись здесь, отказался от похода в ал-Бухайру.

В тот же день были получены достоверные сведения об обстоятельствах вступления англичан в Александрию в предыдущий четверг, 9 мухаррама 1222 года (19.III.1807). Войдя в город, англичане заняли в воскресенье утром форты. Их главнокомандующий поселился в консульстве. С населением города было заключено соглашение на следующих условиях: англичане занимают жилища не насильно, а по соглашению за плату. Они не будут осквернять мечети и не будут препятствовать отправлению религиозных обрядов. Они гарантировали безопасность правителю города Амин-аге и его солдатам, разрешив им направиться в любое избранное ими место. Все, кому причитаются платежи с дивана 304, получат половину их немедля, а другую половину — с отсрочкой. /46/ Купцам и другим лицам, желающим отправиться морем в любое место, за исключением Стамбула, гарантируется безопасность передвижения в оба конца. В порты Алжира, Сирии, Туниса и Триполитании и другие доступ не возбраняется. В числе условий были и следующие: население Александрии не облагается никакими поборами, даже если [130] англичане будут нуждаться в провианте и деньгах. Мусульманский суд остается открытым и продолжает действовать на основании норм шариата, и мусульмане не обязаны представать перед английским судом против своего желания. Лица любой национальности, в том числе и французы, проживающие в Александрии и подпадающие под режим капитуляций, признаются англичанами, им гарантируется безопасность, без ущемления интересов [коренных] жителей Александрии. Эти лица не будут подвергаться никаким преследованиям со стороны англичан. Таможенные пошлины в размере двух с половиной процентов взимаются со всех импортируемых товаров. Этим исчерпываются условия соглашения.

Должен отметить, что этот отряд англичан и те, кто присоединился к ним, — а численность их, как говорят, шесть тысяч человек 305— явились в Александрию отнюдь не из стремления овладеть Египтом. Они прибыли по ранее последовавшему со стороны ал-Алфи призыву помочь ему в борьбе против его врагов 306. Они запоздали с прибытием потому, что из уважения к законности не могли нарушить царивший между ними и Портой мир, вторгнуться без ее разрешения в ее владения. Но когда между ними произошла распря о чем уже была речь, то они воспользовались возможностью и послали этот отряд. Ал-Алфи ожидал их прибытия в ал-Бухайре, но когда это ожидание затянулось, а положение его здесь стало невыносимым, то он переправился со своим войском к югу — в Гизу, и здесь суждено ему было Аллахом умереть. Когда после этого англичане прибыли в Александрию и узнали, что ал-Алфи уже мертв, они не хотели вернуться, а обратились к мамлюкским беям, предлагая оказать им содействие в борьбе с их врагом. Англичане писали им: “Мы явились в вашу страну по приглашению ал-Алфи для того, чтобы помочь ему и вам. Ал-Алфи мы уже не застали. Он был одним из вас, а вас [целая] группа, так не запаздывайте же с прибытием для осуществления вашего дела. Другой такой возможности вам не представится, и вы будете раскаиваться потом, если замешкаетесь”.

Эмиры, получив послание англичан, разошлись во мнениях. Осман-бей Хасан держался отдельно от них. [131] Он именовался благочестивым и располагал большим войском. Эмиры послали к нему, призывая прибыть. В своем ответе он заявил: “Я, мусульманин, покидал свой край, чтобы сражаться с французами, и уничтожал их, и теперь я не завершу свой путь, прибегнув к европейцам, чтобы, опираясь на них, одержать победу над мусульманами, — этого я не сделаю”. 'Осман-бей Йусуф 307 находился в районе ал-Хава 308. А паша в это время воевал с мамлюками — сторонниками Мурад-бея, Ибрахим-бея и ал-Алфи — у Асйута и нанес им поражение, причинив большие потери. Когда весть об англичанах дошла до него, она его очень взволновала, и его охватила сильная тревога. Он направил к эмирам шейхов с предложением мира, и вскоре ты узнаешь, чего пожелал всевышний: поражения англичан, несчастья страны и ее населения, пока не будет воли Аллаха на то, чтобы это изменилось.

Тогда же прибыло письмо от Мухаммада 'Али-паши с предложением Мустафа-аге ал-Вакилу и 'Али-кашифу ас-Сабунджи выступить против эмиров Верхнего Египта. Однако, установив, что письмо это от 11-го числа месяца мухаррама 1222 года (21.III.1807), то есть отправлено до того, как паша узнал относительно англичан, выполнение этого указания задержали. Затем прибыло от паши другое письмо, в котором упоминалось” о его намерении в скором времени вернуться в Каир, так как солдаты требуют выплаты содержания. Он приказал собрать средства, необходимые, чтобы уплатить его по прибытии войск. в Каир, и подготовиться для борьбы с англичанами.

23 мухаррама 1222 года (2.IV.1807) прибыло на имя сейида 'Омара — старейшины шерифов — письмо от жителей Даманхура, в котором сообщалось, что, когда английские суда вошли в Александрию, находившиеся там солдаты бежали в Даман-хур. Кашиф Даманхура /47/ и состоявшие при нем солдаты при виде этого пришли в страшное волнение и решили покинуть Даманхур. Знать увещевала кашифа, говоря: “Как же вы. оставляете нас, ведь в прошлом с нашей стороны вы не видели ничего худого? В борьбе с ал-Алфи мы оказывали вам огромную помощь, так как же нам не помогать друг другу в войне против англичан?” Но из-за объявшего их страха [132] солдаты не вняли словам знати и погрузили свое имущество. Кашиф захватил свою казну, военное снаряжение, пушки, покинул город и ночью направился с солдатами в Фувва. Казну кашиф взял на следующий день (Так в тексте), прислав нужных для этого людей. Вот что произошло и о чем мы ставим вас в известность.

Что же касается Бонапарта Хазандара, который выступил против англичан, то он направился к ал-Калйубийе и, пока дошел до ал-Мануфийи, старался сделать все, что от него зависело, чтобы разграбить эту провинцию, чиня всевозможные беззакония и насилия. Точно так же действовал Тахир-паша, выступивший за ним следом, и Исма'ил-кашиф, известный под прозвищам Тубджи. Последний обязал население провинции доставить ему верблюдов, лошадей, коров и тому подобное. Проделывали они и такое: награбленный скот размещали у местных жителей, заставляя обеспечивать ему корм и уход, а затем требовали оплатить объявленную ими самими стоимость скота, включив в нее дорожные издержки чиновников и тому подобное.

В пятницу, 24 мухаррама, прибыли вести из Розетты, из которых следовало, что, когда туда 21 мухаррама 1222 года (31.III.1807), во вторник, прибыла английская часть, она застала население и находившихся там солдат подготовленными к отпору: улицы, переулки, окна домов были забаррикадированы. Когда англичане вступили в город, то жители, засевшие в своих укреплениях, забросали их всем тем, что было у них под руками. Англичане заявили, что сдаются на милость населения, но жители города не обратили на это внимания и, захватив их, вырезали значительную часть, а остальных взяли в плен. Английский отряд бежал в Даманхур, а кашиф последнего, узнав обо всем происшедшем в Розетте, успокоился и возвратился в район Диби 309 и Махаллат ал-Амир 310, где, собрав всех находившихся с ним, встретил эту значительную группу, убил некоторых из них, а остальных взял в плен. Кашиф отправил в Каир гонцов с этой доброй вестью, и здесь [133] был дан пушечный салют и устроено празднество. Катхода наградил гонцов. Вестники турки-каввасы поспешили с доброй вестью по домам знати, где им дали бакшиш и наградили. А народ все продолжал сомневаться вплоть до воскресенья 26 мухаррама 1222 года (5.IV.1807), когда разнеслась молва о том, что в Булак доставили головы убитых англичан и пленных. Народ поспешил посмотреть на это зрелище, многие пришли в Булак, а командиры воинских частей прибыли туда же верхом во главе своих отрядов, чтобы встретить англичан, Те вышли на берег вместе с сопровождавшей их группой солдат, прошли предместье Каира и вступили в него через Баб ан-Наср и пересекли центр города. Среди пленных был офицер высокого ранга и еще один — пожилой; они ехали верхом на ослах, остальные же передвигались пешком, окруженные солдатами, а с ними [несли] головы убитых на жезлах, уже разлагавшиеся, издававшие тяжелый запах. Голов было четырнадцать, а живых [пленников] двадцать пять. Шествие двигалось по улицам, пока не прибыло на площадь ал-Азбакийа, и тогда был дан ружейный и пушечный салют. Пленные со своими офицерами поднялись в крепость.

В тот же день сейид 'Омар — старейшина шерифов — предупредил население о необходимости готовиться к священной войне с англичанами и приказал сносить оружие. Даже студентам ал-Азхара он приказал прекратить посещение занятий, точно так же и шейхам он приказал прекратить лекции.

В тот же день прибыли из Верхнего Египта 'Абдин-бей, 'Омар-бей и Ахмад-ага Лаз-оглу 311, и распространился слух, что паша возвратится двумя днями позднее.

В понедельник также прибыла в Булак группа пленных англичан и доставили головы убитых. Поднялись с ними [в крепость] на уже упомянутый манер. На этот раз насчитывалась сто /48/ двадцать одна голова и тринадцать пленных, среди них были раненые. Один из них умер в момент прибытия в Булак, ему отрубили голову и швырнули к остальным головам. Под конец дня пленных водили по центру города.

Во вторник в доме кади было устроено совещание, на котором присутствовали Хасан-паша, 'Омар-бей, дафтардар, [134] катхода-бей, сейид 'Омар — старейшина шерифов, шейх аш-Шаркави, шейх ал-Амир и остальные шейхи. Обсуждались вопросы подготовки к войне с англичанами, к их изгнанию из страны. Говорили, что англичане — враги религии и поборников ислама, — стали теперь также врагами султана и мусульманам надлежит дать им отпор. Народ и солдаты должны быть едины, сочувствовать друг другу и должны быть дружными. Солдатам надо запретить нападать на население, притеснять его, как они это делали теперь, солдаты и население должны помогать друг другу в отпоре врагу. Затем совещались относительно укрепления Каира и рытья вокруг него траншей. Некоторые высказали мнение, что англичане будут наступать только с запада и в этом случае Нил разъединит войска противников. Указывали при этом, что французы, в совершенстве владевшие военным искусством, возвели в свое время укрепления лишь на участке от ворот Баб ал-Хадид до Нила и что теперь необходимо позаботиться об их восстановлении. На этом и порешили.

В тот же день прибыло письмо из Розетты за подписью 'Али-бея — губернатора Розетты — и Ахмад-бея, известного под кличкой Бонапарт. Письмо было датировано пятницей, 24 мухаррама 1222 года (3.IV.1807). В нем сообщалось, что после прибытия англичан в Розетту, их разгрома, пленения и возвращения их жалких остатков в Александрию англичан охватила сильнейшая ярость и они объявили о подготовке к наступлению, чтобы взять реванш. “Задача заключается в том, чтобы оказать нам помощь немедленной присылкой людей, бойцов, вооружения, боеприпасов. Не порицайте нас за то, что мы сочли необходимым известить вас об этом”. В тот же день было послано в Розетту некоторое количество бойцов и разосланы обращения к населению деревень в районе ал-Бухайры и к бедуинским племенам с призывом выступить против англичан. На следующий день точно так же было послано некоторое количество солдат.

В среду, 29 мухаррама 1222 года (8.IV.1807), сейид 'Омар ан-Накиб, кади и знать, о которых выше говорилось в связи с совещанием, направились верхом в район Булака для того, чтобы организовать восстановление упоминавшихся траншей. [135]

Их сопровождал французский консул, который и обратил их внимание на необходимость этого. Их окружали толпы населения и приближенных. Все были вооружены.

В тот же день прибыли три шейха, отправленных в свое время к мамлюкским беям, чтобы добиться заключения мира между ними и пашой. Вернувшись в Каир, они отправились по домам. Сообщили они следующее: прибыв к паше в район Маллави, они попросили у него разрешения отправиться для выполнения цели их приезда — ведения переговоров о мире, но паша попросил их подождать. Оставив их в Маллави и подготовившись, паша направился в Асйут, но у Манфалута он пришел в соприкосновение с эмирами, вступил с ними в бой и одержал победу. Из эмиров в этом сражении был убит Сулайман-бей ал-Муради, известный под прозвищем Раййиха, и Сулайман-бей Ага. Эмиры Верхнего Египта повернули в сторону Нила, и в это-то время к ним явились шейхи с письмами паши, адресованными эмирам. Последние находились к западу от Маллави. Они встретились и вступили в переговоры по поводу заключения мира с пашой и прекращения военных действий. Эмиры заявили: “Уже в который раз паша предлагает нам мир, а затем вероломно нарушает его и нападает на нас”. В ответ шейхи возразили, что все это является следствием невыполнения эмирами условий соглашений: отказа платить мири и присылать зерно и нарушения с их стороны установленной для них границы. Затем шейхи с некоторыми эмирами уединились на совещание. Среди эмиров не было 'Осман-бея Хасана, находившегося вдалеке от них и переправившегося на восточное побережье. Он не участвовал с ними в военных действиях и прочем, а по окончании войны направился в Верхний Египет. 'Осман-бей Йусуф также отсутствовал, он был в районе ал-Хава' и Кум алчАхмар 312. А в /49/ это время паша получил известие относительно англичан — о взятии ими Александрии и посылке ими гонцов к эмирам Верхнего Египта. Это привело его в сильное замешательство, и он послал к шейхам, чтобы поторопить их с заключением мира, предлагая принять все условия мамлюкских эмиров, абсолютно ни в чем не возражать им. Когда же к эмирам прибыл гонец, посланный англичанами, мнения их разошлись, и они послали к 'Осман-бею Хасану, сообщив ему обо всем и прося его прибыть. Но [136] он отказался, будучи человеком богобоязненным. 'Осман-бей Хасан заявил: “Я не приспешник неверных”. 'Осман-бей Йусуф также согласился с его точкой зрения. Мнения среди группы эмиров разошлись, а в нее входили Ибрахим-бей старший, Шахин-бей ал-Муради, Шахин-бей ал-Алфи и другие эмиры. Тогда они вновь встретились с шейхами и поставили перед ними вопрос, что же преследуется заключением мира. Те ответили: “Цель этого — избавиться от войны, добиться покоя для обеих сторон и их единства. Разве вас не страшит, что англичане враждуют с султаном мусульман, вторглись в его владения, проникли в Александрийский порт и заняли его? Цель их — овладеть Египтом, как это уже было сделано французами”. На это эмиры возразили: “Англичане явились по вызову ал-Алфи, чтобы помочь нам”. Шейхи заявили: “Не верьте в этом отношении их словам. Овладев страной, они не оставят ни одного мусульманина. В своем поведении они рознятся от французов. Те не отличались религиозностью и провозглашали свободу и равенство. Что же касается этих англичан, то они христиане — [ревностные] приверженцы своей веры. Не упускайте из виду [значения] враждебности двух религий. Вам не следует быть сторонниками неверных, прибегать к ним и выступать заодно с ними против мусульман”. Шейхи увещевали их, напоминали им стихи Корана и хадисы пророка, говоря: “Воистину, Аллах направил их на путь истины в отроческие годы, вывел их из тьмы к свету. Они выросли под попечительством своих господ, воспитывались под крылом богословов и среди улемов, читали Коран и изучали шариат. [Так допустимо ли] отделить то, что было в их жизни, — служение религии ислама, свершение молитв, хаджа и священной войны за веру, — и все это испортить их последними действиями — дружбой с теми, кто противостоит Аллаху и его пророку, помощью им в их борьбе, направленной против их братьев-мусульман и к овладению мусульманской страной и их господству над ее населением, — упаси боже от этого!”

Шейхов сопровождал Мустафа-эфенди — катхода военного судьи, владеющий турецким языком; он переводил эти речи шейхов эмирам, а был он красноречив. В ответ эмиры [137] заявили: “Все то, что вы сказали и изложили, мы понимаем и знаем все это. О, если бы мы были уверены в безопасности со стороны пославшего вас, в его правдивости, то между нами не было бы раздора, — мы воевали бы и вели борьбу под его руководством. А не является ли это лживым обещанием для того, чтобы разгромить и уничтожить нас? Он вероломен, не выполняет соглашений и обещаний, изменяет клятве, неправдив в своих словах. Уже не раз он заключал с нами мир и в то же время шел на нас войной, чтобы уничтожить. Он запрещает привозить нам из Каира то, в чем мы нуждаемся, и наказывает тех, кто это делает, даже купцов и мелких торговцев, направляющихся в районы, где мы находимся. Вам ведь известно, что, когда прибыл капудан с указами о полном прощении для нас и с предложением паше покинуть страну, он не подчинился ему. Он обратился к нам, обманул нас и перехитрил присылкой даров. Мы ему поверили, заключили с ним мир, а когда его дело благополучно завершилось, он поступил с нами вероломно. В настоящее время он добивается мира с нами только для того, чтобы удержать нас от присоединения к англичанам, чтобы мы не отправились к ним и не прибегли к их помощи. И если он желает отвести нам определенную территорию, с тем чтобы заключить [такой ценой] мир с нами, то территория эта в наших руках, но здесь царит разрушение, беспрерывно ведутся войны между двумя сторонами. Наше объединение расколото, наши дома превратились в руины, у нас не осталось ничего, о чем мы могли бы сожалеть или из-за чего стоило бы страдать. Наши братья и наши мамлюки погибли, и мы будем стоять на своем в отношениях с ним, пока не умрем все до последнего, и тогда его сердце успокоится насчет нас”. Шейхи ответили: “На этот раз мир будет заключен окончательно, с тем чтобы не было больше войн и зла и чтобы установились затем отношения искренности и дружбы”. Шейхи заявили: “Паша даст вам все, чего вы потребуете от него в отношении земли и всего прочего. Даже если вы потребуете пространства на протяжении от Александрии до Асвана 313, он не станет возражать, при условии, что вы придете нам на помощь в войне против англичан и изгоните их из страны. Вы [138] направитесь все вместе к западу от Нила, а паша со своими солдатами — /50/ к востоку от “его. После того как будет покончено с англичанами и вы возвратитесь в Гизу, будет созвано совещание для заключения мира в составе высокопоставленных шейхов, старшин, командиров корпусов и высшего офицерства. Если же вы пожелаете, чтобы совещание для заключения мира в Гизе созвали до вашего выступления против англичан, то быть посему”. Это их ввело в заблуждение. Они написали ответы, и Мустафа-эфенди — катхода кади — возвратился с ними к паше в сопровождении Йахйи-кашифа 314, затем вторично приехал к шейхам, и обе эти группы отправились в Каир. Прибыв, шейхи сообщили обо всем, что произошло.

В тот же день начали рыть упомянутые траншеи. Стоимость этих работ обязали погасить [за счет] людей зажиточных: владельцев торговых дворов, караван-сараев, купцов и шейхов ремесленных цехов, рузнамджи, населения Булака, христиан из дивана, взимающих пошлины на ввозимые съестные припасы, христиан греческого происхождения, сирийцев, коптов. Решили, что некоторые из них будут оплачивать труд сотни работающих, некоторые — пятидесяти, а некоторые — двадцати человек. Закупили плетеные корзины, мотыги, ломы и орудия для рытья и начали возводить стены вокруг нижнего холма крепости ас-Сабтийа 315.

В четверг, в последний день месяца мухаррама 1222 года (9.IV.1807), прибыло письмо от сейида Хасана Крита — главы шерифов в вышеупомянутой Розетте. В этом письме он сообщал, что англичане после всего происшедшего с ними в Розетте и возвращения в Александрию после этого поражения подготовились и явились в район ал-Хаммада — к югу от Розетты. Они явились сюда во вторник ночью, 27 мухаррама, с тяжелой артиллерией, боевым снаряжением, и воздвигли укрепления, отрезавшие город на всем протяжении от побережья до гор. “Обо всем происшедшем мы ставим вас в известность и просим не запоздать с присылкой подкреплений людьми, боеприпасами и вооружением и не пренебречь этим”. После прибытия этого письма сейид 'Омар — старейшина шерифов — сразу же зачитал его перед народом, побуждая его и призывая [139] подготовиться к священной войне. Население подчинилось ему и вооружилось. Он собрал также отряд магрибинцев 316, турок из квартала Хан ал-Халили 317 и много людей из уроженцев Асйута и адавитов 318.

Наутро сейид 'Омар верхом отправился к катхода-бею, чтобы получить разрешение выступить, но тот отказал ему в этом, предложив ждать, пока вернется паша и выяснится его отношение к этому. Кое-кто отправился, а кое-кто остался. И закончился месяц со всеми его событиями.

Тогда же стало известно, что караван с сирийскими паломниками не получил возможности совершить хадж в этом году и возвратился из местности Хадийа. Когда караван паломников прибыл в упомянутый пункт, ал-Ваххаби послал к 'Абдаллах-паше — амир ал-хаджжу — сказать ему, что хадж может состояться лишь на условиях, установленных в прошлом году, а именно: паломники должны явиться без махмала, музыкальных инструментов, оружия и всего того, что противоречит шариату. Услышав это, паломники возвратились, не совершив хаджа, порицая ваххабитов.

Месяц сафар 1222 года начался в пятницу (10.IV.1807). В этот день написали послание эмирам Верхнего Египта. Оно было подписано многими шейхами ал-Азхара и другими и отправлено. 2-го числа, в субботу, прибыло также письмо из Розетты за подписью 'Али-бея ас-Саланикли — хакима этого порта, Тахир-паши и Ахмад-аги, известного под кличкой Бонапарт. Это письмо было такого же содержания, что и предыдущее письмо сейида Хасана 319,— они упоминали в нем, что англичане овладели также Кум ал-Афрах 320 и Абу Мандур 321, и торопили с присылкой подкреплений.

В эту ночь, в ночь на воскресенье, объявили о прибытии Мухаммада 'Али-паши, направившегося к себе в дом в ал-Азбакийу в шестом часу. А до того разнесся слух о том, что он прибудет днем раньше, и сейид 'Омар — накиб ал-ашраф, шейхи и ал-Махруки отправились встречать его в пятницу. Некоторые из них провели ночь у пирамид, а некоторые — на кладбище у мавзолея имама аш-Шафи'и и возвратились на следующий день, не встретив пашу, а с наступлением дня [140] оповестили о его прибытии в свой дом. Все они собрались и направились к нему, чтобы приветствовать его. Между ними произошел разговор /51/ относительно англичан. Паша проявил [большую] заинтересованность и приказал катхода-бею и Хасан-паше выступить в тот же день вместе со всем необходимым в Булак. Он негодовал на население Александрии, на шейха ал-Масири и Амин-агу, давших возможность англичанам вступить в порт и занять город, и заявил, что не простит им этого. Затем ему сказали: “Мы выступим все [на борьбу против англичан] вместе с населением и солдатами”. Он ответил: “Незачем населению города выступать, оно должно помогать деньгами на содержание солдат”. Заседание окончилось, и [участники его] отправились по домам.

В тот же день прибыли сушей в Каир паломники-магрибинцы и сообщили, что они совершили обряд паломничества и что Мас'уд ал-Ваххаби прибыл со своими многочисленными войсками в Мекку. Он совершил вместе с народом хадж, который прошел в полной безопасности, в благоденствии и не причинив никому вреда, а уровень цен при этом не повысился. [Они сообщили также, что] он приказал явиться Мустафе Чаушу, возглавлявшему египетский караван паломников, и сказал ему: “Что это за обычай и почему с вами барабаны?”,— подразумевая махмал. Мустафа Чауш ответил: “Это гот символ, под знаком которого народ собирается [для свершения хаджа] в соответствии с обычаем”. Ал-Ваххаби сказал ему: “Больше с этим не являйтесь, а если прибудете с ним еще раз, то я сожгу его”. Паломники сообщили, что ал-Ваххаби разрушил мавзолеи, [в том числе] мавзолей Адама и мавзолей в Янбо 322 и в Медине, и запретил курение табака и наргиле на рынках и на пути между ас-Сафа и ал-Марва, равно как и [всякие] другие новшества.

В эту ночь паша послал в час позднего ужина за сейидом Омаром и обязал его собрать тысячу кошельков на расходы войск, предоставив на его усмотрение раскладку этой суммы.

В понедельник, 4 сафара (13.IV.1807), в город вступили части, прибывшие из Верхнего Египта, и, как обычно, [141] потребовали для жилья дома, не желая возвратиться в те, в которых они обитали раньше и которые они разрушили.

Во вторник прибыли письма из Розетты за подписью сейида Хасана Крита. В них сообщалось, что англичане окружили и осадили порт и обстреливают город из орудий и бомбят его, забрасывая снарядами, что они разрушили много домов и погибло много людей. Он писал: “Еще до этой даты мы обратились к вам с требованием помощи и подкреплений, но вы ничем не помогли нам. Мы не энаем причины этого и чем вызвано это пренебрежение. И да сжалится Аллах, а веревка уже затягивается вокруг шеи (Т. е терпение уже иссякает) и сердца подступают к гортани (Т. е. страх дошел до предела) от происходящего зла и необходимости непрестанно пребывать в траншеях и все время быть начеку”. Подобное этому излагалось в письме, адресованном сейиду 'Омару ан-Накибу и шейхам. Датировано оно было 2-м числом месяца сафара (11.IV.1807).

В этот лень паша принял решение лично выступить [против англичан]. Он направился в Булак в сопровождении Хасан-паши, 'Абдин-бея и 'Омар-бея, и в ту же ночь они уехали.

В среду отправился также Хаджу-бей и вместе с ним добровольцы из турок и многие другие. Они подготовились, договорились с уезжающими людьми, и многие из их собратьев снабдили их вооружением, провиантом и всем необходимым. Им соорудили знамя, и они выступили под бой барабанов и флейт.

В пятницу Ахмад-ага Лаз пересек город вместе со своими солдатами, которые находились при нем в ал-Минийе. К ним присоединились многие из их соплеменников, а также магрибинцев и турок, обосновавшихся в Египте. Все они в огромном количестве отправились из центра города в Булак в таком порядке, чтобы создать впечатление, что выступают торопливо, энергично и с рвением. Но, прибыв в Булак, они рассеялись, многие из них возвратились, и люди видели их в городе на второй и третий день. Из тех же, кто посмелее и действительно уехал, часть отправилась в ал-Мануфийу, а другая — в [142] ал-Гарбийу для того, чтобы по пути своего следования силой собрать с населения городов и деревень все возможное количество денег, причитающиеся с него налоги и провиант. Солдаты уводили силой скот, а затем пускали его пастись на поля. Они захватывали также женщин и девушек, мальчиков и прочих.

В тот же день выступил также Хасан-паша Тахир. Тогда же отправился в Булак корпус дулатов и многие из солдат. Это вызвало тревогу, так как отправка солдат сопровождалась насильственным уводом ослов и верблюдов /52/ у их владельцев. Солдаты пустили своих лошадей в клеверные поля и в поля с уже созревшим урожаем в районе Булака, Джазират ал-Бадран 323 и других местах и опустошили их — скот объел их в течение одного дня. Затем они переправились в район Минийат ас-Сирадж, Шубра, аз-Завийат ал-Хамра' 324, ал-Матарийи 325 и ал-Амирийи 326, потравили все посевы, отняли у жителей скот, насиловали женщин, бесчестили девственниц и совершали содомский грех с юношами. Солдаты забирали их и торговали ими между собой, а некоторых продавали на рынках ал-Муски 327 и других мест. Вот так поступали борцы [за правое дело]! Из-за невероятных насилий солдат над народом и Чинимых ими дурных (Дел стали желать прихода европейцев, какого бы происхождения они ни были, и призывать гибель на этот мерзкий сброд, для которого не существует ни веры, ни закона, ни правил поведения, которым бы они следовали. Это выкрикивали им в лицо, что усиливало ненависть солдат и озлобление по отношению к населению, и они заявляли: “Жители этой страны (Египта] не мусульмане, так как они ненавидят нас и предпочитают христиан”. Солдаты угрожали, что расправятся с населением, как только станут хозяевами страны, и оно увидит возмездие за свои скверные дела.

В понедельник, 11 сафара (20.IV.1807), прибыла группа гонцов, как обычно, доставляющих сообщения о назначениях на [соответствующие] посты. Они прибыли через Сирию с известием о назначении сейида 'Али-паши капудан-пашой и об отставке Салих-капудана с поста руководителя флота. Они упомянули, что новый капудан-паша во главе эскадры, именуемой флотом, и в сопровождении нескольких французских [143] судов направился к Мальте, чтобы отрезать путь англичанам. Гонцы узнали о прибытии англичан в Александрию лишь в. Сайде 328. Они рассказали о причине отставки Салиха, заключающейся в том, что когда англичане прибыли в пролив Стамбула на двенадцати или четырнадцати, как говорили, судах 329, то продолжали следовать по нему под огнем из крепостных орудий, не обращая на него внимания, пока не достигли внутренней гавани напротив города. Население страшно переполошилось, женщины начали вопить, город пришел в волнение. Если бы англичане открыли огонь по городу, то могли бы сжечь его дотла. Но они не сделали этого, а находились там целый день и бросили свои якоря, а затем снялись с них, тем самым как бы заявляя: “Вот мы проникли в ваш пролив, который вы считаете непроходимым ни для кого. Мы оказались в состоянии это сделать, и вы были в наших руках, но мы простили вас, ибо, если бы мы пожелали захватить вашу столицу, мы могли бы овладеть ею и сжечь ее”. Во время всего происходившего султан потребовал к себе капудан-пашу, а его застали в некоем месте предающимся пьянству. Вместо него султану представили сейида 'Али и назначили его адмиралом флота. Он направился к англичанам и вел с ними переговоры, пока они не удалились из пролива, а Салих-капудана сослали.

В этот же день паша поднялся в крепость в сопровождении французского консула, изучая вместе с ним топографию мест для укреплений на случай осады. Упомянутый консул проявлял большую заботливость и старание, объяснял, что и как, давал советы и все время ездил взад и вперед, сопровождаемый слугами, в руках которых были посеребренные штыки, а сзади него следовали его переводчик и приближенные.

В тот же день эмиры Верхнего Египта прислали ответ на отправленное им ранее письмо, к которому были приложены подписи многих лиц, призывавших их поспешить с прибытием. Они прислали этот ответ в оправдание своей задержки, причина, которой состоит в том, что они не в полном сборе, так как большая часть эмиров в разъезде по районам, как, например, 'Осман-бей Хасан и другие, и что до настоящего времени они не уверены в истинном положении вещей. Твердо [144] установленным они считали, что у англичан с Портой давняя дружба и что прибывшие имперские указы предупреждают [о мерах по обороне] по отношению к России, а не в отношении англичан.

Было решено сразу же послать им ответ о положении вещей, который сопроводит Мустафа-эфенди — катхода кади — и повезет с собой прибывший по этому поводу указ, в котором говорится об англичанах и об их разрыве с Портой. Упомянутый катхода отправился утром того же дня к эмирам, явившимся в район ал-Минийи. Что же касается Йасин-бея, /53/ то он после обмена письмами заключил с пашой мирное соглашение, договорившись, что паша дает ему четыреста кошельков. Затем он переправился в район Шарк 'Атфих 330 и обложил население огромной суммой. Жители этого района собрались в Сул 331 и ал-Баранбал 332 со своими пожитками, имуществом и скарбом. Йасин-бей явился к ним с требованием денег. Жители взбунтовались против него, тогда он поджег их гумна и ограбил.

Во вторник к вечеру явилась труппа бедуинов, сопровождающая трех англичан, схваченных ими в пустыне и переправленных в Каир. Они были доставлены к паше, и после опроса он велел препроводить их в крепость; говорили, что один из них является значительной персоной — офицером.

В четверг, 14 сафара (23.IV.1807), устроили заседание дивана в доме кади, на котором присутствовали дафтардар, шейхи и командующие корпусов. [На этом заседании] зачитали полученный до прибытия англичан в Александрию указ о конфискации собственности англичан, как в виде имущества, так и в виде вкладов в купеческие компании Каира и портов.

В этот же день прибыли два гонца и сообщили о победе, одержанной над англичанами, и об их поражении, происшедшем потому, что объединились большие группы населения ал-Бухайры, Розетты, Даманхура — добровольцы и солдаты. Это совпало с прибытием в этот район катходы-бея, Исма'ил-кашифа ат-Тубджи, которые возглавили солдат и добровольцев. Между обеими сторонами (Т. е. между англичанами и египтянами) произошло большое сражение. [145] Отряд англичан был взят в плен, и нескольким из пленных отрубили головы. Паша наградил посланцев сукнами. Вслед за тем прибыли также два турка с письмами, подтверждающими это сообщение. Коротко упомянув об этом, они дали знать, что англичане отступили со своих позиций у Розетты, Абу Мандура и ал-Хамада 333. Бойцы из населения окрестных деревень не переставали преследовать их далеко в пустыне. Они захватили у англичан боевые припасы, оружие, пушки, два больших катка. [Прибывшие] турки упомянули, что за ними на нескольких судах следуют пленные и головы многих убитых и что вместе с ними прибыли два мекканских купца, проживающие в Каире и бывшие в числе добровольцев. Среди последних насчитывалось около сотни бедуинов, магрибинцев и других, которых эти [мекканские купцы] содержали, побуждая их на борьбу. Они назначили бойцам из населения содержание за счет того, чем они располагали, и сражались сами, проявив при этом большое рвение. После поражения англичан и их ограбления доставшуюся им добычу и то, что осталось у них, они роздали лицам, выступившим против англичан. Оба они приехали. Это были сейид Ахмад ан-Наджари и брат его сейид Салама. Паша призвал их к себе и расспрашивал о новостях. Они подтвердили вести, привезенные двумя турками, что доставило паше великую радость. Он поблагодарил их, наградил и назначил им содержание, пообещав поставить их к себе на службу. И двух турок он также наградил меховыми шубами, и после захода солнца в сопровождении двух гонцов они прибыли в дом сейида 'Омара — накиб ал-ашрафа, где они, поужинав, потребовали бакшиш. После того как они получили его, оба турка обратились к сейиду 'Омару с просьбой, чтобы он оказал им содействие и побудил пашу вознаградить их постами. Тот обещал им, и по его представлению паша удвоил им содержание. Утром этого дня был дан салют из многочисленных орудий крепости, ал-Азбакийи, Булака, Гизы — это было между полуднем и послеполуденным временем.

В пятницу, 15 сафара (24.IV.1807), прибыли пленные в количестве девяноста человек, и было доставлено некоторое количество голов убитых англичан. Пленных повели по середине [146] главных улиц, а что касается голов убитых, то с ними прошли по пути от ворот Баб аш-Ша'рийа 334. Число голов было свыше тридцати; водрузив на шесты и присоединив их к ранее присланным головам, их побросали слева и справа на пути, ведущем от ворот Баб ал-Хава 335 до середины водоема в ал-Азбакийе.

В тот же день из Джидды в Суэц прибыли три парусника с турками, сирийцами и людьми других национальностей. Они рассказывали, что ал-Ваххаби после завершения хаджа объявил, /54/ чтобы в дальнейшем в святые места не являлись те, кто бреет бороду, и в подтверждение привел стих Корана: “О вы, которые уверовали! Ведь многобожники — нечистота. Пусть же они не приближаются к мечети священной после этого года!” (Коран, IX, 28). И ваххабиты изгнали этих, прибывших [теперь] в Египет.

В субботу снова прибыло девять пленных англичан и среди них офицер.

В воскресенье также прибыло свыше шестидесяти пленных англичан и была доставлена одна отрубленная голова. Пленных провели по центру города через ворота Баб ан-Наср. Народ сбежался, чтобы посмотреть на них. После полудня прошли с двадцатью тремя пленными и восьмью головами убитых, а после захода солнца — с двадцатью тремя головами убитых и сорока четырьмя пленными в направлении от ворот Баб аш-Ша'рийа и поднялись с ними всеми в крепость.

В среду в Булак прибыли барки с пленными, убитыми и ранеными. Их выгрузили на сушу и поднялись с ними через ворота Баб ан-Наср, пересекли центр города и направились в ал-Азбакийу, где головы убитых швырнули к головам, брошенным здесь в первый раз, — а их уже насчитывалось свыше ста сорока двух голов. Живые пленные вместе с ранеными, общим числом около двухсот двадцати человек, поднялись в крепость к своим собратьям. Общее число пленных достигло четырехсот шестидесяти шести человек, а голов убитых насчитывалось свыше трехсот сорока. В числе пленных было около двадцати офицеров. Это событие не имеет себе подобного, хотя оно [147] произошло без всяких оснований. Аллах расстроил расчеты каждой из группировок — англичан, мамлюкских эмиров и населения Египта, — чтобы завершить предначертанную им гибель Египта, что произойдет в дальнейшем, как ты это услышишь и как дойдет до тебя кое-что об этом. Что касается ошибочности решения англичан, то оно сказалось в том, что они, напав на Александрию в небольшом количестве и услышав о смерти ал-Алфи, переоценили собственные возможности. Что касается мамлюкских эмиров, то не секрет, сколь неверно они оценивал” положение вещей. Ошибка египетского населения заключается в том, что оно присоединилось к тому, кто чинит ему зло, грабит его добро, является источником несчастья и захватывает все добытое руками людей. И причина постигающего людей зла — они сами.

И нельзя было себе представить, чтобы такое событие могла произойти, чтобы население и солдаты оказались в состоянии разбить англичан, с особенным совершенством владеющих военным искусством. Ведь из предшествующего изложения тебе уже известно, что это именно они воевали с французами и изгнали их из Египта.

Как только разнеслась молва о занятии ими Александрии, солдат и население охватила сильная тревога. Большая часть солдат решила бежать в Сирию. Они поспешно стали ликвидировать свои дома, затребовали деньги, отданные ими под проценты взаймы людям, стесненным обстоятельствами. Они начали обменивать имевшиеся при них дирхемы, пиастры 336 и французские монеты, которые было тяжело носить, на золотые — венецианские цехины, золотую россыпь, — носить которые было удобно. По причине повышенного спроса на них увеличился обменный курс золотой монеты; для венецианского цехина (ал-бундуки, ал-мишхас), неполноценного по весу, этот курс достиг четырехсот двадцати пара, для зере — двухсот двадцати, а для французского экю 337 — двухсот пара. И после итого цены продолжали чрезмерно повышаться, и люди стремились закупить перевозочные средства и все необходимое для путешествия по суше. Многие из них оставили своих жен и распродали имевшуюся у них мебель и имущество. [148]

Даже сам Мухаммад 'Али-паша, (когда узнал о прибытии англичан в Александрию, — а он в это время успешно воевал против египетских эмиров, — растерялся и предложил [мамлюкам] заключить мир, на каких бы условиях они ни пожелали. Мухаммад 'Али-паша был убежден в том, что англичане овладеют Египтом 338, и решил вернуться, замедляя свое продвижение. Он полагал, что англичане вскоре вступят в Каир и тогда он возьмет направление на восток — по дороге в Сирию. Тем самым у него будет оправдание, что это совершилось в его отсутствие.

Когда же первый отряд англичан прибыл в Розетту, он вступил в нее беспрепятственно, но затем попал в засаду. Англичане были схвачены, убиты и взяты в плен, и бежали те из них, кто мог бежать.

Только когда прибыли головы и пленные и гонцы поспешили с этой вестью к паше, /55/ он воспрянул духом и поторопился возвратиться. Приободрились и его солдаты. Разобравшись к этому времени в англичанах и почувствовав стремление к борьбе с ними, они осмелели.

Точно так же и население страны ободрилось, подготовилось к борьбе, закупив оружие. Был брошен клич с призывом к джихаду 339, число добровольцев росло. Для них соорудили знамена и кое с кого собрали средства, необходимые для содержания тех бедняков, которые присоединились к добровольцам. Они выступили торжественно, военным строем, с барабанами и флейтами, и, прибыв к укреплениям англичан, обрушились на них со всех сторон. Пренебрегая тактикой и правилами военного искусства, они набросились на англичан, смешались с ними, оглушили их криками: “Бог велик!” — и своими воплями привели их в замешательство. Англичане прекратили огонь, побросали оружие и запросили пощады. Но нападающие, не обращая на это внимания, набросились на них, истребили многих из них, рубили им головы и брали в плен, а затем доставили их паше, как об этом уже упоминалось. Те, что уцелели, бежали в Александрию.

О, если бы простонародью хоть выразили признательность за это и приписали ему этот подвиг! Но все это отнесли за счет [149] паши и его солдат, а простонародью [за эту победу] впоследствии отплатили злом.

Как только пленных отвели в крепость, к ним туда явился французский консул вместе с врачами для оказания помощи раненым. Для высокопоставленных лиц и офицеров соответственно их рангу устроили постели в местах, подходящих для этого и должным образом меблированных, для них установили соответствующий порядок, и [французский консул] тратил на них необходимые средства. Он продолжал обеспечивать уход за ними и заботиться о них на протяжении большей части [периода их лечения]. Хирурги посещали их ежедневно и лечили, как это принято у европейцев. Если кто-нибудь из противников раненый попадет к ним в руки, они поступают с ним так и проявляют милосердие к военнопленным.

Что же касается тех пленных, которые попали в руки солдат, то они оставались в их распоряжении, и солдаты переодевали их в свое платье и продавали их друг другу. Среди этих пленных были люди, которые пытались всякими уловками избавиться от рук нечестивых. Один юноша из них сказал тому, у кого он находился: “У меня вексель французского консула на сумму в двадцать кошельков”. Тот обрадовался и приказал показать его, и юноша дал ему бумагу, написанную на французском языке. А солдат не знал, что в этой бумаге, забрал ее, надеясь использовать ее для себя. Он спешно отправился к консулу и подал ее ему, а тот, когда прочитал, заявил: “Я могу выдать тебе эту сумму только через руки паши, который даст мне расписку [о платеже] с подписью и печатью и освободит меня от ответственности”. Когда они предстали перед пашой и консул сообщил ему это, паша приказал привести юношу, который на вопрос паши сказал: “Я хочу избавиться от него и прибег поэтому к хитрости, чтобы таким образом предстать перед тобой”. Паша успокоил солдата дирхемами, а юношу отправил в крепость к его сотоварищам.

После поражения англичан в районе Розетты, их изгнания оттуда и возвращения в Александрию в район ал-Хаммады и близлежащих от нее деревень направились турки, которые стали захватывать население этих мест, женщин, имущество, скот. Они [150] рассматривали этот район как поле военных действий, поскольку здесь побывали англичане и владели им. Именно в таком духе они отвечали на замечания некоторых наблюдателей. В Каир это этому поводу послали запрос, на который последовало указание о том, что эти действия незаконны и что разрешения на них не было дано. Но пока противоядие прибудет из Ирака, укушенный умрет (Арабская поговорка, смысл которой: “пока суд да дело”. В целом же ал-Джабарти имеет в виду бюрократическое отношение муфтия к запросу, касавшемуся бесчинств солдат Мухаммеда 'Али). Кто читает и кто слушает! Никто этому не внимал, а те, кто запрашивали по этому поводу, тоже забыли. Вопрошавший не возвратился, и запрос остался у муфтия без письменного ответа. Затем солдаты вместе со своими командирами окружили Розетту и обложили население ее тяжелой контрибуцией, потребовав ее деньгами и натурой. Они забрали обнаруженный здесь рис — все до последнего гарнца. Самый высокопоставленный из жителей Розетты — сейид Хасан Крит явился к Хасан-паше и катхода-бею, чтобы поговорить с ними и выразить им возмущение. Он заявил: “Мало того, что мы претерпели из-за военных действий, разрушения наших домов, из-за обязанности содержать солдат и помогать им своим участием в вооруженной борьбе вместе с ними и с вами, и всего того, что мы натерпелись из-за переутомления и бессонных ночей и огромных расходов, — в награду за все это вы так обращаетесь с нами! Отпустите нас е нашими /56/ детьми и семьями, мы ничего не возьмем с собой и оставим вам город, и делайте с ним что хотите”. В ответ Хасан-паша и катхода-бей обошлись с ним любезно, внешне проявили озабоченность всем этим и объявили о запрещении бесчинств. Упомянутый сейид Хасан Крит написал такого же содержания обращения, адресованные паше и сейиду 'Омару в Каир. Они прислали приказ приостановить “ запретить безобразия, но вряд ли это подействовало. Когда прибыли те, кто доставил убитых и пленных, то паша наградил их, дал им бакшиш, одарил их шубами и серебряными монетами для украшения головных уборов. Все это лишь усилило их дерзость и враждебность.

Англичане, возвратившись в район Александрии, разрушили [151] плотину, и хлынула вода, затопив все земли вокруг Александрии.

В воскресенье, 17 сафара (26.IV.1807), Йасин-бей прибыл в район Туры, а отец его — в Каир, и многие из его приближенных вступили в город. Они были одеты в одежду египетских мамлюков.

В тот же день захоронили головы убитых англичан, отрезав им [предварительно] уши, продубив их и просолив для отсылки в Стамбул.

В тот же день паша послал одного из высших английских офицеров в Александрию в обмен на племянника 'Омар-бея, а тот еще до событий уехал вместе со своим имуществом в Александрию, чтобы оттуда отправиться к себе на родину, но англичане его здесь задержали. И вот послали офицера в обмен на племянника 'Омар-бея.

В понедельник, 18 сафара (27.IV.1807), прибыли палатки Йасин-бея и багаж его, и он расположился лагерем в районе Шубры и Минийат ас-Сирадж. 26 сафара (5.V.1807) упомянутый Йасин-бей прибыл [в Каир], и сопровождал его Сулайман-ага Салих, бывший представитель Порты, тот, который находился в Стамбуле и прибыл в качестве сопровождающего капудан-паши в период прошлых событий. Сулайман-ага Салих сбежал от него и остался с ал-Алфи, а затем, после его смерти — с его эмирами. Паша послал к нему, пригласил и гарантировал ему безопасность. Сулайман-ага Салих ответил, что прибудет при условии, что паша даст ему назначение в монетный двор, а доход с этого поста составляет тысячу дирхемов в день. Паша ответил согласием, и Сулайман-ага Салих прибыл в сопровождении Йасин-бея. Паша их встретил и одарил обоих шубами. Они спустились к центру, к водоему. Вместе со своими солдатами они [оба состязались] в искусстве метания копий. Сулайман-ага оказался первым, вызвав восхищение паши и окружавших его турок, но они его сглазили. По окончании игры, направляясь вместе с Йасин-беем в район Булака и продолжая играть копьем, Сулайман-ага выхватил свой пистолет правой рукой, держа копье левой. Курок был взведен, раздался выстрел, и пуля угодила в ладонь левой руки, которой он [151] держал узду. Пуля прошла навылет. Раненный, он возвратился в свой дом, и ему было разрешено переправить к себе свой багаж. Йасин-бей отправился в Булак и провел ночь там в доме Хасана ат-Тавила на берегу Нила.

В тот же день лица, сопровождавшие уши убитых англичан, положенные в ящик, отправились дорогой через Сирию. С ними отправили также двух пленных английских офицеров и рапорт с описанием происшедших событий, составленный с преувеличениями сейидом Исма'илом ал-Хашшабом 340.

В тот же день Исма'ил-кашиф ат-Тубджи по некоторым делам прибыл из Нижнего Египта, а затем он возвратился обратно.

В четверг, 28 сафара (7.V.1807), 'Омар-бей, приближенный 'Осман-бея ал-Ашкара 341, и 'Али Кашиф ибн Ахмад Катхода отправились в район ал-Калйубийи, чтобы арестовать Аййуба Фуда по следующей причине: человеку по имени Заглул приписывался разбой. Каждый раз, как появлялись в этом районе суда, он нападал на проезжающих по Нилу, захватывал суда, грабил товары купцов и их имущество, и они спасали себя лишь выкупами, устанавливаемыми по его усмотрению. На это жаловались многие люди. Аййубу Фуда — правителю тех мест — послали (указание], чтобы он избавил от этого разбойника. Тот отказался, говоря, что не знает такого. Когда же положение стало еще хуже, то назначили упомянутых здесь лиц, чтобы они арестовали и казнили его. Но весть об этом дошла до Аййуба Фуда, и он бежал из деревни Абнас, укрываясь от опасности. Когда посланные прибыли к месту его жительства, то не застали его. Они окружили его [дом], отобрали весь найденный у него урожай, скот /57/ и деньги и отправили в город. Когда все это произошло, Аййуб Фуда прибыл к сейиду Омару, за триста кошельков договорился с ним, чтобы уладить дело, и все осталось по-прежнему. Кроме того, лица, осуществлявшие эту операцию, обложили население тех мест, где они проходили или останавливались, контрибуцией и отобрали все, что им понадобилось.

В тот же день прибыли в большом количестве жители Розетты, бежавшие оттуда в Каир с женами и детьми. [153]

Тогда же прибыл катхода кади, [возвратившийся] от эмиров из Верхнего Египта, и сообщил, что они нуждаются в барках для перевозки зерна, причитающегося в уплату мири. Паша подготовил для этого несколько барок и послал их им. Несмотря на примирение, чиновники паши препятствовали тем, кто отправлялся к мамлюкам с одеждой и другим имуществом, и задерживали их, а также запрещали разносчикам и мелким торговцам отправляться к ним с товарами для продажи. И если случалось, что они обнаруживали человека, [нарушившего] запрет, или на него доносили правителю, или если кто-либо из сыщиков выслеживал его, то его задерживали, забирали все найденное при нем, наказывали его, сажали в тюрьму и даже грабили его дом и штрафовали его. Ему не прощали его вины и промахов, и все знакомые от него отрекались.

Точно так же предупреждали стражников — они сидели у таких ворот города, как Баб ан-Наср, Баб ал-Футух, Баб ал-Баркийа 342, Баб ал-Хадид, — чтобы они препятствовали женщинам выходить из города, из опасения, что жены эмиров Верхнего Египта уйдут к своим мужьям. И случилось, что в эти дни они схватили человека, направлявшегося в Верхний Египет. При нем был тюк, в котором обнаружили обувь египетского и магрибинского образца, которая называется билаг. Его арестовали, обвинив в том, что он намеревался с этим отправиться к эмирам и их приближенным. Это и все прочее у него отобрали, посадили его в тюрьму, и он продолжает находиться под арестом.

Случилось также, что вали направился на кладбище и арестовал нескольких могильщиков и обвинил их в том, что некоторые приближенные эмиров Верхнего Египта перетащили к ним имущество своих господ и что они укрывают его в могилах внутри склепов, пока не удастся переправить его при удобном случае. Могильщиков избили, напали на их дома, но ничего не нашли. Прислуга кладбищ и могильщики подступили к вали, поносили его и едва не убили. Вали сбежал от них. Наутро они явились к сейиду 'Омару и шейхам с жалобой на вали и на его поступки по отношению к могильщикам и тому подобные, и сейид 'Омар удивился этому столкновению. [154]

В тот же день было получено письмо от командующего английскими войсками в Александрии. Письмо содержало требование сообщить имена взятых в плен англичан, относиться к ним внимательно и человечно, как они (англичане) обращаются с пленными солдатами. Когда они вступили в Александрию, то проявили милосердие к тем из солдат, кто находился там, и разрешили им вместе со своим имуществом направиться туда, куда они пожелают. Точно так же они поступили и с теми, кого они захватили в плен в сражении при Розетте.

Месяц раби' ал-аввал 1222 года начался в субботу (9.V.1807). В этот же день написали английскому главнокомандующему ответ на его послание.

В субботу, 15-го числа этого месяца (23.V.1807), прибыл 'Али Кашиф старший ал-Алфи от Шахин-бея ал-Алфи с извинением за то, что тот задерживается до этого времени, и с заверением, что он поддерживает ранее заключенный мир и соглашения и что прибудет в район Гизы. Эту ночь он провел в своем доме в Каире, прожил три дня и возвратился к пославшему его в сопровождении Сулайман-аги ал-Вакила.

В тот же день из Нижнего Египта приехал 'Абдин-бей — брат Хасан-паши. Вслед за ним прибыли также Ахмад-ага Лаз и другие, возвратившиеся из Нижнего Египта. Они было отправились, чтобы выступить против англичан поблизости от озера Бухайры, но против них сушей и водным путем был послан отряд англичан, который направил на них сильный огонь из пушек. Они были вынуждены отступить и возвратились в Каир.

В тот же день прибыл также английский офицер высшего ранга, посланный было в обмен на племянника 'Омар-бея, который, как говорят, является также племянником Салиха Кудж. Когда он приехал [в Александрию], то сказали, что упомянутый отправился с кем-то в Стамбул вместе со своим имуществом и деньгами еще до событий. /58/ Ввиду того что не оказалось налицо условий, нужных, чтобы оставить этого англичанина, они возвратились с ним в Каир, после [произведенной англичанами процедуры] повышения его в чине. Когда он возвратился в Каир, паша предоставил ему свободу передвижения, не [155] заключил его в тюрьму вместе с другими пленными, а, напротив, разрешил ему опять возвратиться в Александрию, а если пожелает, то и к себе на родину.

15-го числа этого месяца (23.V.1807) паша был крайне раздосадован [поведением] Йасин-бея, который истощил его терпение. Когда он прибыл в Каир, паша одарил его шубой и дал ему обещанную сумму денег, подарки и верблюдов, с тем чтобы тот отправился в Александрию и выступил против англичан. Йасин-бей потребовал массу вещей для себя и своих приближенных — одежду, шаровары. Он забрал все, что было у Тупджи-паши: ткани, палатки, военное снаряжение, бурдюки и все необходимое для передвижения солдат по суше, все, что может потребоваться для войны и на случай осады и т. д. Он назначил своего отца кашифом аш-Шаркийи. Во главе своего войска он выступил в район за Булаком и здесь расположился лагерем. К нему присоединились многие из солдат паши и из корпуса дулатов и другие. Все, кто являлся ж нему, заносились в списки его войска. К нему собирались все бунтовщики — опасные, мятежные и непокорные. Йасин-бей открыто противопоставил себя паше и заявил о собственных притязаниях на власть. Каждый раз, когда паша посылал к нему, пытаясь удержать его от этих действий, Йасин-бей отказывался повиноваться. Его обуяла гордыня. Его сброд, бесчинствуя, рассеялся по району, а командиров Йасин-бей разослал по деревням и местечкам, поручив им собрать деньги и обложить непомерной контрибуцией. Если кто-нибудь оказывал противодействие, то они грабили и сжигали его деревню, а население ее уводили с собой как рабов. В это время паша стал принимать меры против Йасин-бея. Мухаммаду 'Али удалось “привлечь на свою сторону солдат, присоединившихся к Йасин-бею, и единство его войска было расколото.

В среду ночью, 19 раби' ал-аввала (27.V.1807), паша приказал солдатам-арнаутам собраться, чтобы выступить в район Булака. Собравшись, они отправились в полном составе в ас-Сабтийу, заняли рвы вокруг города и отрезали Йасин-бею путь к городам Булак и Каир. В ночь на субботу паша во главе своих войск направился в этот район и выставил сильную [156] стражу у городских ворот. Народ был уверен, что война между обеими группами неминуема. Паша послал к Йасин-бею сказать: “Или ты подчинишься, изгонишь этот сброд и будешь наряду с другими одним из командиров высшего ранга, или отправляйся к себе, не то я выступлю против тебя и разгромлю тебя”. Йасин-бея охватил страх, поколебалась решимость его войска, и многие из солдат разбежались. После захода солнца Йасин-бей потребовал свою свиту и приказал своим солдатам построиться, а они не знали о его намерениях и выступили тремя отрядами. В ночной темноте они обились с дороги, Йасин-бей отправился с одним отрядом по направлению к Джабалу по дороге Халак ал-Джара. Другой отряд отправился е сторону Биркат ал-Хаджж 343, а третий — по дороге в ал-Калйубийу. В нем находился отец Йасин-бея. Как только паша узнал об их отбытии, он отправился следом за ними и шел за той группой, что направилась в сторону Биркат ал-Хисса. Когда войска Йасин-бея заметили, что они оторвались от своего эмира, то бросились назад врассыпную в [разные] селения, а паша возвратился к себе домой. Йасин-бей не прерывал свой путь, пока не добрался с сопровождающими его в ат-Тибин, где и обосновался. Что же касается его отца, то он прибег к шейху Калйуба аш-Шавариби и при его посредничестве получил гарантию безопасности от паши. На следующий день он явился к паше, тот наградил его шубой и приказал ему присоединиться к сыну. Он отправился в Булак, чтобы пуститься в путь на барке.

В понедельник, 24-го числа этого месяца, паша снарядил воинские части и их командиров, кавалерию, придав им большую группу бедуинов племени ал-Хувайтат, для того чтобы они окружили Йасин-бея и разбили его. Йасин-бей, переправившийся в район ат-Тибин, стал грабить деревни этой округи: ат-Тибин, Халван 344, Тура, ал-Ма'асара 345 и ал-Басатин 346. Его солдаты творили здесь обычные для них безобразия: грабили, уводили женщин, отнимали урожай, увозили зерно, солому, скот, облагали непосильными налогами. У тех же, кто хоть в чем-либо не подчинялся их требованиям, они сжигали имущество.

/59/ В четверг возвратились солдаты и бедуины, которые [157] отправились для того, чтобы разгромить Йасин-бея. Когда они приблизились и стали его окружать, Йасин-бей переправился в Сул и ал-Баранбал, и [тогда] они решили возвратиться. Идя туда и обратно, они завершили разорение деревень. В тот же день прибыл посланец — капуджи из Стамбула — с указом о назначении сейида 'Али-паши командующим флотом — капуданом, что произошло три месяца тому назад. В честь прибытия этого сообщения дали салют из крепостных орудий.

В субботу, 29 раби' ал-аввала (6.VI.1807), в Каир из Верхнего Египта возвратился Сулайман-ага и сообщил о том, что вскоре прибудут мамлюкские эмиры, что Шахин-бей пришел в Завийат ал-Маслуб 347, а Ибрахим-бей — в Кимн ал-'Арус и что они вызвали к себе Мустафа-агу ал-Вакила и 'Али Кашифа ас-Сабунджи.

Месяц раби' ас-сани 1222 года начался в понедельник (8.VI.1807). В этот день Мустафа-ага и ас-Сабунджи направились в Верхний Египет, и их сопровождал катхода кади.

6 раби' ас-сани (13.VI.1807) прибыл гонец-татарин с посланием. Паша созвал диван и прочел в присутствии всех это послание, содержащее сообщение о том, что армия султана выступила на войну с Россией, отправившись из района Стамбула в район Эдирне 348, и что она ушла громить врага. В нем упоминалось, что уже поступили добрые вести об одержанной победе и что доставлены головы убитых и большое количество пленных. Сообщалось также, что Порте стало известно о том, что в порт Александрию прибыло четырнадцать английских судов и что население ее не оказало должного отпора англичанам, дав им возможность занять город.

В послании говорилось, что необходимо уделить этому серьезное внимание и выступить против англичан, чтобы разбить и изгнать их. “Мы уже послали указание, — говорилось в послании, — Сулайман-паше — вали Сайды — и Йусуф-паше в Сирию о том, чтобы они направили своих солдат в помощь Египту и, если окажется необходимым, чтобы оба упомянутых сами прибыли для оказания поддержки делу изгнания всех врагов до единого”, и тому подобное из того, что было написано в этом письме. [158]

Целью присылки этих посланий и фирманов, офицеров и ага ал-агават 349 и капуджи было извлечение дохода для них положенного им по их службе, получение дирхемов за дорогу, подарков и подношений. Если о прибытии кого-либо из них. предварительно сообщалось, то соответственно его рангу готовили ему подходящее жилище, меблировали его и обставляли всем необходимым, особенно если он прибывал с важным указом или с актом на владение Египтом на следующий [новый] год, или же с дарами в знак благосклонности [султана]. В этих случаях посланца встречали могущественные и высокопоставленные лица, весть о предстоящем его прибытии доставляли до его приезда в Александрию, а гонцов отправляли за месяц или за два до его отбытия из Стамбула, и они получали за добрую весть кошельки с деньгами. Когда же прибывал сам посланец, ему устраивали торжественный въезд, заседания дивана, салют и празднество. Его водворяли в подобающее для него здание, подносили дары и подарки от правителя и знати и назначали ему оклад содержания и суммы на расходы, на еду и питье для него и его свиты на все время его пребывания в течение одного или нескольких месяцев. Затем ему давали большое количество кошельков, не считая подарков по случаю его отъезда, состоящих из множества разнообразных напитков, очищенного сахара и хороших сортов благовоний, пряностей, имбиря, индийских тканей, шитой золотом одежды для него и высокопоставленных лиц [Порты]. А если посланный был рангом ниже, то его ставили на постой в дом кого-либо из знати вместе с сопровождающими его лицами, слугами и имуществом и водворяли в самые лучшие условия. Хозяин дома был обязан снабжать его и всех состоявших при нем необходимым и всем, чего они пожелают. Свое пребывание они рассматривают как оказываемое ими одолжение, не как гостеприимство и любезность хозяина дома, а как выполнение им возложенной на него обязанности. Они распоряжались им и его домочадцами, /60/ оставаясь [там] целыми месяцами, пока [широко] не используют для себя его услуги и значительную часть его кошельков. После всего этого хозяин дома обязан дать постояльцу подарки, с тем чтобы он отправился довольный им, восхвалял его перед его [159] господином и своим правительством. Описать и передать все это невозможно.

В воскресенье, 7-го числа этого месяца, прибыл Красным морем в Суэц караван паломников.

С этим караваном приехали должностные лица из священных городов и кади по имени Са'д-бей, который было направился для выполнений судебных функций в Медину, а также лица, обслуживавшие святыни в Мекке. Всех их изгнал ал-Ваххаби. Что касается кади, отстраненного от должности, то он отправился на барке и о нем нет никаких известий, а кади-Мекки отправился в сопровождении сирийцев. Прибывшие сообщили, что им не дали посетить Медину и что ал-Ваххаби забрал все сокровища и драгоценности, которые находились в мавзолее пророка.

Прибыл также амир ал-хаджж и привез письма от Мас'уда ал-Ваххаби и шерифа Мекки. Он сообщил, что ал-Ваххаби приказал сжечь махмал. Об ал-Ваххаби были различные толки. Каждый говорил, что ему заблагорассудится, соответственно своим склонностям. А письмо ал-Ваххаби по поводу указанных разговоров имело вид тетради. В нем говорилось, что люди ему приписывают отступление от основ шариата, и он это опровергал.

В тот же день дошла весть о том, что Ибрахим-бей прибыл в Бани-Сувайф, а Шахин-бей отправился в Файйум из-за разногласий, возникших между ними, а также, что Амин-бей и Ахмад ал-Алфи 350 отправились в район Александрии к англичанам.

В тот же день закончили составление начатых еще в прошлом году регистров по налоговому обложению и незаконным поборам с земельных наделов и поместий, а также по взысканию с мултазимов половины их чистого дохода, и назначили тех, кто б)'дет собирать все это с земледельцев. Все это — сверх поборов с городов, которые исчислялись большим количеством кошельков.

В тот же день ага и начальник полиции послали своих подчиненных к шейхам, возглавлявшим цеха и ремесла, и к привратникам торговых домов и заведений с распоряжением [160] прибыть назавтра в дом кади. Это очень встревожило их, так как они не знали, чем вызвано это требование и зачем их собирают. Они провели эту ночь в размышлениях и тревоге.

На следующий день, когда народ собрался, зачитали указ, составленный в связи с повышением курса размена. Курс французского реала поднялся до двухсот десяти обычных пара, курс махбуба — до двухсот двадцати и выше, а курс венецианского цехина поднялся до четырехсот сорока пара и т. д. Им зачитали указ и приказали не повышать курса и размен производить из расчета: французское [экю] — только двести, махбуб — двести двадцать пара, венецианский цехин — четыреста двадцать. Услышав об этом, присутствующие заявили: “Это не имеет к нам отношения, а связано с менялами”. На этом собрание распустили.

Тогда же прибыло письмо от Ибрахим-бея и от посланцев [паши], содержащее сообщение об их предстоящем прибытии и требование, чтобы к нему приехал малолетний сын и сын его дочери по имени Нур ад-Дин и чтобы с ними прислали некоторые необходимые ему вещи.

В субботу, 13 раби' ас-сани (20.VI.1807), отправили детей Ибрахим-бея и все затребованное им в сопровождении его домочадцев, мелких торговцев и прочих.

В понедельник приехал силахдар Муса-паши с двумя посланиями, написанными одно по-арабски, а другое — по-турецки и содержащими ответ Сулайману — паше Акки — на его сообщение по поводу события, связанного с англичанами. Вот краткое его содержание: “Мы получили письмо от Сулайман-паши, в котором он сообщает о прибытии английского отряда в порт Александрию, о вступлении англичан в город при попустительстве населения Александрии, затем об их наступлении на Розетту и о том поражении, которое им нанесли жители города и солдаты, а также о том, что многих англичан убили и взяли в плен. Мы настоятельно подтверждаем наше указание Мухам-маду 'Али-паше, улемам и знати Египта о необходимости подготовиться и укрепить такие порты, как Суэц и ал-Кусайр 351, чтобы разгромить неверных /61/ и изгнать их из Александрии. Мы направили Сулайман-паше указание направить в помощь [161] вам то количество солдат, какое вы сочтете нужным, и тому подобное”.

В тот же день доставили головы четырех англичан и пять человек живыми и прошли с ними по центральным улицам города, рассказывая, что кашиф Даманхура, воюя в окрестностях Александрии, одних убил, а других взял в плен. Говорят, что они. шли, направляясь по каким-то своим делам в район ар-Риф, и об этом узнал кашиф, окружил их, сделал с ними то, о чем сказано, и переправил их в Каир, а они вовсе не какие-нибудь почтенные лица. Кажется, что они мальтийцы, и говорят, что при допросе, когда их опросили, то они сказали: “Мы разносчики, шли в район Абукира, сбились с пути, и нас встретили, а было нас не больше девяти, они забрали нас и убили некоторых из нас, а мы остались”.

В тот же день было получено послание от Ибрахим-бея, на которое паша послал ответ в сопровождении человека по имени Шариф-ага.

Во вторник, 23 раби' ас-сани (30.VI.1807), получены вести из Сирии о происшедшей в Стамбуле распре между янычарами и войсками низам ал-'Джадид — победу одержали янычары. Султана Селима [III] 352 сместили, на престол вступил Мустафа, его двоюродный брат — сын султана 'Абд ал-Хамида ибн Ахмада, и в Сирии за него читают хутбу 353.

В четверг прибыли сушей гонцы с подтверждением этой вести, и с кафедр [мечетей] Каира, Булака и по всему Египту стали произносить хутбу за султана Мустафу. Это было в пятницу, 26-го числа этого месяца (3.VII.1807).

В конце месяца объявили об обложении земельных угодий шейхов деревень, ранее освобождавшихся от всех повинностей 354. Составили регистр и начали это с них взыскивать. Это событие, дотоле небывалое. Оно причинило ущерб благосостоянию деревенских шейхов, и сократились для них средства существования и возможности для оказания гостеприимства. В этот же день составили бумагу о вступлении на престол нового султана для оповещения провинций и областей и назначили для этого специально выделенных людей, которым положено было платить определенные суммы в погашение путевых [162] издержек.

Это являлось уловкой, рассчитанной на то, чтобы выколачивать деньги у людей.

Тогда же составили послание мамлюкским эмирам относительно заключения мира с ними и направили с этим посланием трех богословов, а именно шейха Сулаймана ал-Файйуми 355, шейха Ибрахима ас-Саджини, сейида Мухаммада ад-Давахили. Это было вызвано тем, что по возвращении Шариф-аги, направленного к эмирам с письмом, стало известно, что эмиры настаивают на том, чтобы для заключения мира приехали лично шейх ал-Амир и сейид 'Омар ан-Накиб. Вместо них послали трех упомянутых шейхов.

В эти дни солдаты и корпус дулатов многократно выходили [из города] и переправлялись на западный берег Нила. Паша пересек Нил, отправился в Инбабу и провел там несколько дней.

Начался месяц джумада ал-ула 1222 года (7.VII— 5.VIII.1807). Паша начал восстанавливать форты, воздвигнутые французами за пределами Булака, и устроил укрепления в районе Минийат 'Укба и в других местах Большое количество извести для обжига было дано ремесленникам, занимающимся этим; [паша распорядился также] нагрузить некоторое количество барок и послать их в Розетту, для того чтобы там соорудили стены вокруг города и форты Собрали строителей, чернорабочих, плотников и насильно погрузили их в барки.

В середине этого месяца около пятисот солдат дулатов, прибывших в Египет из Сирии, вступили в Каир

Тогда же паша потребовал от купцов около двух тысяч кошельков в виде ссуды. Для сбора их обложили знать, купцов, торговцев кофе, мылом, яблоками, бурдюками, и других. На товары наложили арест и посадили солдат у амбаров и торговых дворов для того, чтобы они препятствовали выносу из амбара или магазина чего бы то ни было из предназначенного для погашения требуемой от каждого части суммы обложения. Наконец, обложили всех сколько-нибудь зажиточных лиц. К сидящему у себя дома и ничего не подозревающему человеку являются специальные уполномоченные с бумагой, в которой обозначена требуемая с него сумма в пять-десять кошельков — [163] меньше или больше этого. И ему остается уплатить, а не то его схватят, /62/ потащат в тюрьму и будут пытать до тех пор, пока он не выполнит требуемого На людей обрушилась большая беда и великая печаль Среди купцов оказывались такие, которые из-за застоя в делах, непрерывных доносов и обложений, из-за приостановки сделок докатывались до банкротства и вынуждены были жить тяжелым трудом или за счет ссуд, продажи своего имущества, домашней обстановки и недвижимости. Между тем имя такого торговца по-прежнему оставалось в списках купцов, и неожиданно ему предъявляли требования в соответствии с его положением в прошлом, когда он был известен как купец. Его хватают, сажают в тюрьму, и он взывает о помощи, но не находит заступника, и нет ему спасения. И все эти [поборы] — сверх непрерывных платежей, которыми облагаются по случаю этого события города, деревни, а также порты, К этим налогам добавлялись чрезвычайные повинности, как, например, возмещение путевых издержек чиновников и глашатаев, особые платежи по случаю того или другого специального события, передвижений войск, беспрерывно следовавших и днем, и ночью, и связанной с этим обязанностью кормить их и снабжать всеми необходимыми вещами, перечисление которых не под силу перу и упоминать о которых человеку стыдно, да и невозможно останавливаться на всех этих подробностях. В результате селения были опустошены, жители их, обнищав, бежали, и случалось, что население нескольких деревень объединялось и устраивалось в одной из них наиболее отдаленной. Но беда настигала и здесь, до них добирались и точно так же опустошали Что касается большинства населенных пунктов побережья, то они лежат в развалинах Население их разбежалось, дома их и мечети разрушены, а деревянные части исчезли. И из всей совокупности безобразных дел правителей самым неслыханным и невиданным дотоле является введенное ими для страны обложение, именуемое налогом за добрую весть. Выписывали бумагу с полномочиями для сбора обложения за добрую весть, которую давали тем, к го домогался получения какого-либо поста или [иного источника] выгоды Он подбирает себе помощников и слуг и отправляется с ними в [164] предназначенный ему район, во еще до окончательного утверждения в должности. Своих помощников он рассылает по району с оповещением о предстоящем назначении. Помощники его собирают предусмотренные по бумаге дорожные издержки. При этом они прилагают все свое старание и добиваются большего или меньшего, в соответствии с количеством затраченных усилий. О таком гнете и произволе дотоле не слыхано было в народе. От некоторых сведущих в этом лиц я слышал, что налоги, которыми обложили деревни, достигли семидесяти тысяч кошельков, не считая чрезвычайных обложений.

К концу месяца усилилась решимость паши отправиться в район Александрии, и он приказал доставить все необходимое: палатки и то, чего требовали обстоятельства для обеспечения водой, — бурдюки и другие принадлежности.

Месяц джумада ас-санийа 1222 года начался в четверг (6.VIII.1807).

2-го числа, в пятницу, паша поехал в Булак, а оттуда переправился в район Инбабы и здесь расположился лагерем. Воинские части выступили в Булак и на берег Нила и силой стали отбирать обнаруженных ими мулов, ослов, верблюдов. В течение нескольких дней солдаты выходили из города и входили обратно, уходили и возвращались, переправлялись взад и вперед. При этом они угоняли скот. Водоносы отказались доставлять воду из Нила, так что стал ощущаться недостаток воды, цена на нее поднялась и люди страдали от жажды. Отказались также от перевозки товаров.

3 джумада ас-санийа (8.VIII.1807) у мельников также потребовали лошадей для транспортировки пушек и повозок, в результате чего мельницы остановились. Лошадей пригнали на место расположения войск. Здесь отобрали лучших, уплатив хозяевам за каждую из них по пятьдесят пиастров, а остальных возвратили. Тогда же потребовали также денег от цеха весовщиков, дровосеков, торговцев соленой рыбой. От цеха весовщиков требовали суммы в сто шестьдесят кошельков, но они заперли свои лавки, разбежались и укрылись в мечети ал-Азхар. Так же поступили дровосеки и прочие — одни сбежали, а другие прибегли к заступничеству сейида 'Омара. Так продолжалось в [165] течение трех дней, пока сейид 'Омар не переправился через Нил к паше с ходатайством относительно упомянутых цехов, и с них сняли это обложение.

5 джумада ас-санийа (10.VIII.1807) приехал /63/ посланный от англичан вместе с сопровождающими его лицами. Паша поместил их в своем лагере в Инбабе в палатке. Они устроились в ней, чтобы отдохнуть и поспать, а когда проснулись, то не нашли своей одежды — их ограбили воры, оставив их нагими. Тогда послали во французский квартал, где им достали одежду.

В субботу, в ночь на воскресенье 11 джумада ас-санийа (16.VIII.1807), французы устроили в своем квартале праздник по случаю дня рождения Бонапарта. Они организовали пиры и угощения, иллюминацию, а ночью — фейерверк.

Во вторник, 13-го числа этого месяца (18.VIII.1807), паша потребовал к себе в Инбабу Хусайна-эфенди ар-Рузнамджи и назначил его дафтардаром. Тот прибыл к своему новому местопребыванию, находящемуся в доме ал-Хайатим, поблизости от моста Дарб ал-Джамамиз 356. Люди отправились к нему, чтобы поздравить его. Паша отстранил Ахмада-эфенди от исполнения обязанностей дафтардара.

В четверг, 15-го числа этого месяца (20.VIII.1807), между заходом солнца и вечером паша устроил празднество на западном берегу Нила. С наступлением утра он отдал приказ о выступлении в поход и задержался, пока не закончилась отправка солдат.

После полудня он отправился в свою очередь в Мансуру.

В пятницу, 16-го числа этого месяца, что соответствует 6-му числу коптского месяца мисра, начался разлив Нила, когда люди уже встревожились и обеспокоились из-за того, что он запоздал. В течение нескольких дней до разлива приостановился подъем уровня воды. Ввиду этого зерно стали припрятывать, и цена его поднялась. Когда же вода стала прибывать, народ успокоился, люди пришли в себя, и спрятанное зерно появилось на хлебных рынках.

Тогда же катхода-бей, кади, Тусун — сын паши — и сейид 'Омар — накиб ал-ашраф — направились к Нилу, где в их присутствии открыли плотину, и воды потекли в канал. [166]

Тогда же в порт Александрию прибыл посланный султана, затем из Александрии в Булак он проехал сушей, изучая возможности пути с Кипра через Дамиетту и оттуда в Булак. В пути он встретился с пашой. Он привез с собой монету новой чеканки, изготовленную монетным двором, с именем нового султана, а также указ относительно хутбы и молитвы, а также и сообщение о том, что войска низам ал-джадид и руководители этих соединений удалены из Стамбула и расформированы, а очаг янычар восстановлен в прежнем положении. (В воскресенье утром к паше собрались ага и избранные, и посланный султана торжественно направился туда через триумфальную арку. В присутствии всех он зачитал фирман. Было устроено празднество, и стреляли из пушек с крепостных башен на протяжении трех дней в часы пяти молитв. Из происшествий в эти дни надо отметить появление в районе Бакхзт ал-'Асал 357 человека по имени шейх Судайман, жившего некоторое время в хижине в, поле. Народ уверовал в него, в его 'святость и его близость к богу. К нему собиралось много народа из деревень, главным образом юноши. Они соорудили ему палатку, и сборище вокруг него все увеличивалось. Жители деревень приносили ему обеты и подарки. Он написал бумаги, требуя от них пшеницу и муку, и разослал их со своими мюридами 358. В своих обращениях он писал: “Уведомляю жителей такого-то селения, чтобы сразу же после прибытия к вам этой бумаги вы дали подателю ее пять ардаббов пшеницы или около того для пропитания бедняков. Сверх того, в качестве платы за дорогу дайте моему мюриду тридцать лепешек или приблизительно столько”. И феллахи не задерживались с присылкой, а сразу же отправляли требуемое. Приближенные шейха Сулай-мана стали провозглашать: “Конец тирании с сегодняшнего дня! Не давайте тирану ничего из того, что требуют от вас незаконно, а того, кто придет к вам [с этими требованиями], убейте”. И каждого из солдат, назначенных в этот район для сбора налога и обложения, запугивали и изгоняли, а если он оказывал противодействие, то убивали. Шейх Сулайман стал пользоваться в этом районе большим весом, чем кашиф и солдаты. У шейха Сулаймана появилось уже несколько палаток и [167] хижин, и собралось к нему около ста шестидесяти последователей, главным образом из сыновей деревенских шейхов. Если он узнавал, что в каком-то селении есть красивый юноша, то он требовал его к себе, и того сразу переправляли к нему, даже если это был сын какого-либо из знатных лиц этого селения. К нему стали стекаться /64/ также сами, без побуждения с его стороны. И ведь известно положение вещей в Египте, где так склонны подражать во всем. А это — одна из категорий мюридов. Среди них было много и пожилых людей. Шейх Сулайман сделал некоторым из них на шею ожерелье из разноцветных бус, а некоторым — серьги в уши.

Случилось, что шейх ал-Азхара родом из Банха 359 по имени шейх 'Абдаллах ал-Банхави стал притязать на земли в Банха, которые он арендовал. Он утверждал, что они принадлежали его предкам, а деревенские мултазимы незаконно захватили этот, земельный участок при соучастии некоторых деревенских шейхов. Упомянутый шейх Банхави отличался некоторым легкомыслием, не умел должным образом обосновать свою претензию, а главиое, не располагал деньгами, которые в наше время абсолютно необходимы для подкупа посредников, судей и их ближайшего окружения. Он полагал, что вопрос будет разрешен в его пользу из уважения к нему как к ученому, и затеял тяжбу против мултазимов и шейхов его деревни. По этому поводу созывались заседания маджлисов 360, но это приводило только к умалению его авторитета среди шейхов ал-Азхара и в глазах сейида 'Омара — старейшины шерифов. Затем шейх 'Абдаллах написал петицию и передал дело катхода-бею и паше, и последний приказал созвать маджлис (В данном случае — устроить совет компетентных в упомянутом вопросе лиц) по этому поводу в присутствии сейида 'Омара и шейхов. Паше сказали, что притязания ал-Банхави неосновательны, что он не прав. Его изгнали [из Каира], и он направился к себе в деревню. Паша отправился в сторону ал-Бухайры и Александрии.

И упомянутый шейх 'Абдаллах отправился к уже упоминавшемуся шейху Сулайману и стал его подстрекать явиться в [168] Каир. Он утверждал, что с появлением того в Каире вокруг него объединятся шейхи и жители города, что они окажут ему хороший прием и благодаря им победа ему обеспечена. Окружающие шейха Сулаймана, люди недалекие, тоже настаивали на том, чтобы отправиться в Каир, утверждая, что ему есть смысл явиться туда, что его святость широко известна в столице, что он пользуется большим доверием и огромной любовью.

Год тысяча двести двадцать второй

(11.III.1807—27.II.1808)

В описании этого шейха отметим, что обычно он не разговаривал, открывая свои рот лишь для произнесения зикра 361 и немногих слов, чтобы потребовать необходимое ему, а в большинстве случаев изъяснялся при помощи жестов. Он подчинился шайтану и явился в Каир вместе со своими людьми и гулямами 362 при барабанах и цимбалах по образцу шейхов — людей нашего времени, — которые считают это хорошим поступком. Они вступили в город неожиданно, держа в руках бичи, которыми они беспрерывно хлопали, сопровождая это криком и шумом. За шейхом Сулайманом следовали гулямы, бедуины со своими шейхами в центре. Они шествовали, пока не вступили в мечеть ал-Хусайни, и сидели в этой мечети, совершая зикр. Часть из них, потрясая бичами, прошла в дом сейида 'Омара Мукаррама — накиб ал-ашрафа.

В мечети они просидели до вечера. Затем их позвал к себе один из военных, по имени Исма'ил Кашиф Абу Манахир, уверовавший в святость упомянутого шейха. Вместе с ним они отправились к нему в дом, расположенный в переулке 'Абдаллах-бея 363. Здесь они поужинали и провели ночь, а с наступлением дня шейх сел верхом на мула этого военного и отправился со своим отрядом к гробнице имама аш-Шафи'и и сидел здесь вместе со своими приближенными в мечети, также совершая зикр. Катхода-бей узнал все об этом шейхе и ему подобных. Он написал сейиду 'Омару ан-Накибу записку с требованием, чтобы упомянутый шейх явился к нему и дал ему свое благословение, решительно настаивая на выполнении этого требования. Он намеревался уничтожить шейха Сулаймана, который им надоел. Сейид 'Омар знал, чего от него хотят, и послал сказать шейху Сулайману [следующее]: “Если ты действительно принадлежишь к числу святых, то яви чудо и покажи свою святость, а если [169] нет, то уходи и скройся”. А Салих-ага Кудж, когда узнал о нем, то вместе со своими солдатами отправился к мавзолею аш-Шафи'и, чтобы схватить шейха Сулаймана, но находившиеся здесь люди запугали его, говоря: “Не следует тебе нападать на него в таком месте, а вот выйдет он, тогда и возьмешь его”, и он стал дожидаться во дворце Шуваикар. Шейх задержался [в мечети] почти до вечера. Ему посоветовали выйти через южные ворота. Многие из собравшихся к нему теперь разошлись, и он отправился к гробнице ал-Лайса ибн Са'да 364, а затем в район Джабала. Бедуины же его и гулямы отправились в дом Исма'ила Кашифа, где и заночевали. Когда шейх Сулайман вышел в пустыню, его догнал Хаджж Са'уди ал-Ханави, который шел за ним вслед, и передал ему письмо сейида 'Омара. По возвращении он застал у сейида /65/ 'Омара катхода-бея и Раджаб-агу, прибывших сюда, чтобы расспросить о шейхе Сулаймане. На этот раз они не удовольствовались первым требованием. Сейид 'Омар сообщил им, что шейх ушел, и вручить ему письмо не удалось. Они рассердились и заявили: “Мы пошлем к кашифу ал-Калйубийи, чтобы его схватили, где бы он ни был”. И они ушли. Между тем солдаты отправились в дом Исма'ила Кашифа Абу Манахира, арестовали гулямов и отправили их по своим домам, и спаслись из них лишь те, кто был далеко, успел бежать или отсутствовал. Разбежались и пожилые последователи шейха Сулаймана. Что же касается шейха, то он продолжал свой путь через пустыню, пока не прибыл в Бахтим 365, а оттуда отправился в Нуб 366. О его местопребывании узнал шейх 'Абдаллах Заказук ал-Банхави, который уговорил его явиться в Каир. Когда шейх Сулайман попал к нему в руки, он отрекся от него. Отправившись к катхода-бею, шейх 'Абдаллах ал-Банхави попросил помилования и сообщил, что шейх Сулайман скрывается в мавзолее имама аш-Шафи'и. Катхода-бей обещал ему безопасность, и шейх 'Абдаллах ал-Банхави отправился к шейху Сулайману и доставил его из Нуба. Когда шейх Сулайман предстал перед катходой, тот сказал ему: “Дай своей бороде отрасти и оставь все это, живи в своей деревне, и я дам тебе землю, которую ты будешь возделывать. Не становись поперек дороги, и никто, не станет поперек твоей. Не [170] противодействуй никому, и никто не будет противодействовать тебе”. Шейх молчал, не проронил ни слова. Его сопровождали четыре человека из числа его учеников, которые и разговаривали с катходой или заговаривали со своим шейхом. Затем катхода отдал распоряжение солдатам, и, взяв шейха, они отправились в Булак и здесь посадили его на барку. Некоторое время они отсутствовали, а возвратясь, разъяснили, что они убили шейха Сулаймана и бросили его в Нил и лишь один из сопровождавших его учеников сам бросился в реку, поплыл по воде, поднялся на берег, сбежал, и тем дело его кончилось.

В этом же месяце паша, находившийся в ар-Рахманийе, послал к шейху Дасука 367, требуя его к себе. [С этой целью] к шейху явилась группа солдат. Тот заупрямился и спросил: “Что паше нужно от меня? Сообщите мне, что он требует от меня. Если нужны подати или налоги, то я уплачу их”. Ему ответили: “Мы не знаем, у нас есть приказ доставить тебя”. Шейх Дасука отвлек солдат едой и питьем кофе, а сам укрыл в разных местах свой скот и своих женщин и все, чем он дорожил. К тому времени, когда прибыли барки с солдатами и выгрузились на берег, шейх селения вместе с другими оседлал лошадей, призвал к борьбе против солдат, храбро сразился с ними и, уничтожив их в большом количестве, бежал. Солдаты вступили в селение, разграбили его и забрали все, что находилось в домах его жителей. Они разорили мавзолей сейида ад-Дасуки 368 и перерезали всех, кого они здесь застали, и в том числе слепых студентов, находившихся в мечети сейида ад-Дасуки.

В этом же месяце катхода-бей отправился верхом к зданию ад-Да'удийа, в котором находился отряд дулатов. Здесь он увидел одного из солдат, швырявшего камеями в курицу, чтобы сбить ее с террасы соседнего дома. Катхода стал кричать на него и хотел его ударить, но против катходы выступили товарищи солдата по [корпусу] дулатов, напугали его, и он вынужден был сбежать от них вместе со своей свитой и быстро ускакал, пока не прибыл в район ал-Азбакийи.

Месяц раджаб 1222 года начался в пятницу (4.IX.1807).

4 раджаба (7.IX.1807) прибыли от паши письма о том, что [171] заключен мир с англичанами, согласившимися оставить Александрию и покинуть ее; паша требовал присылки пленных англичан.

10-го числа этого месяца (13.IX.1807) приехал посланный султана капуджи по имени Наджиб-эфенди. Он прибыл в Булак в понедельник, 11-го числа, через Дамиетту. Когда он узнал, что паша находится в районе ал-Бухайры, то отправился к нему и встретил его в Даманхуре. Он привез кафтан, саблю специально для паши, шубы и деньги для высшего командного состава, для таких, как Хасан-паша, Тахир-паша, 'Абдин-бей, 'Омар-бей, Салих Кудж. Капуджи остановился в доме Мухаммада ат-Тавила ат-Татанджи в Булаке.

В тот же день барки с пленными англичанами отправили в Александрию.

В среду, 13 раджаба (16.IX.1807), приехал гонец с извещением о том, что англичане погрузились на суда, оставив Александрию. В город вступил катхода-бей и поселился в доме шейха ал-Масири. Паша продолжал оставаться у плотины.

В субботу, 16 раджаба (19.IX.1807), окапуджи торжественно въехал /66/ из Булака в Каир, пересек центр города и направился к дому паши. В честь его прибытия дали салют из крепостных пушек.

В среду, 27 раджаба (30.IX.1807), у Мухаммада 'Али-паши родился ребенок от его наложницы.

В этот же день прибыли вестники с сообщением о том, что англичане оставили Александрию, а паша вступил в нее. Было устроено празднество и произведен салют из крепостных орудий в течение трех дней в часы пяти молитв. Последний салют был дан в субботу.

В течение четверга, пятницы и субботы прибыло много солдат, вступивших в город. Они потребовали жилищ у населения и растревожили народ, и выгнали многих с насиженных мест. Люди подняли шум. Многие явились к сейиду 'Омару и шейхам и написали петиции об этом катхода-бею. Он занялся этим делом, пригласил группу военачальников, переговорил с ними, и все они согласились с его заявлением, что каждый должен поселиться в том доме, в каком он жил до отъезда в лагерь, и не [172] препятствовать жителям дома оставаться в нем. Но эти слова мало помогли, так как солдаты по своему обыкновению разрушили дома, в которых они жили до того, сожгли их деревянные части и оставили их в руинах.

Месяц ша'бан 1222 года начался в субботу (4.Х.1807).

3-го числа, в понедельник, паша прибыл в Булак. В честь его прибытия дали залп из крепостных орудий и устроили трехдневное празднество. Случилось так, что паша, возвращаясь из Александрии, сел на маленькое суденышко в сопровождении Хасан-паши, Тахир-паши и Сулайман-аги, бывшего вакила. Лодка опрокинулась, и трое из них чуть не утонули. Некоторые схватились за край лодки, и их спасла от гибели подошедшая другая барка, и они были благополучно доставлены. Это произошло около Зифты 369.

В тот же день составили бумагу с извещением о том, что англичане оставили Александрию, и разослали ее по городам и селам. Население городов и сел обязали платить по четыре и по две тысячи пара в качестве путевых издержек за доставку этой вести. А произошло вот что: когда паша прибыл в район Александрии, то списался с англичанами, и несколько человек из них прибыло к нему. Паша уединился с ними, и никто не знает, какие разговоры имели место между ними. Они уехали, после чего было объявлено о заключении мира. Солдаты обрадовались, так как были испуганы, когда увидели укрепления англичан из кирпича, их совершенную кладку, окопы и между ними рвы, наполненные водой.

Затем приехали высшие командиры англичан, а паша, узнав о том, что они прибывают, организовал диван, построил войска, и солдаты стали рядами справа и слева. Когда англичане прибыли, в честь их был дан многократный пушечный салют, устроено празднество. Им дали лошадей, подарки, индийские ткани и облекли их в почетные одежды, в кашемировые шали и тому подобное; затем паша вместе с ними в сопровождении нескольких человек поехал в находящееся неподалеку расположение их главнокомандующего и их высших чинов, и здесь они встретились друг с другом. Паша преподнес английскому главнокомандующему другие подарки. Затем англичане поехали [173] вместе с пашой в Александрию и сдали ему форты. Это произошло через пять дней после вступления катхода-бея в город. Среди пленных англичан были и лица высокого ранга. Паша их освободил вместе с остальными пленными, и заключение мира завершилось возвращением пленных, так как они явились сюда не для того, чтобы завладеть страной, как это видно из всего предшествовавшего 370. Англичане, погрузившись на суда, удалились на небольшое расстояние от порта и продолжали препятствовать прибывающим судам войти в гавань из-за обострения отношений с турками. Вот все, что относится к англичанам. Что же касается солдат, то они перешли всякие границы в своих бесчинствах среди населения. Они насильно захватывали дома, у их владельцев. Группами они вваливались в населенный дом и без всякого стыда и разрешения вторгались на женскую половину под предлогом осмотра верхней части дома. Женщины поднимали крик, сбегались жители квартала. Население пыталось образумить солдат, но они не обращали внимания ни на увещевания добрым словом, ни на попытки применения силы, /67/ ни на вмешательство влиятельных лиц. Если и удавалось отделаться от них, то только ценой выкупа, дорогостоящими подарками; они ставили условие, чтобы им давали кашемировые шали. Бывало и так, что, когда им приносили требуемое, оно не нравилось их старшему и он требовал вместо доставленной шали красную или желтую. Случилось как-то, что к одному из домохозяев вошел со своим отрядом бинбаши 371 и оставался там до тех пор, пока они не сговорились на том, что бинбаши возьмет шаль и оставит его дом. Хозяин дал ему желтую шаль, но бинбаши сделал вид, что он желает получить только красную и стремится лишь к соглашению. Хозяин дома попросил, чтобы бинбаши возвратил ему желтую, тогда он принесет и даст ему красную. Бинбаши, не выпуская шаль, стал убеждать его, чтобы он оставил ее до тех пор, пока не принесет ему красную, чтобы можно было выбрать ту из них, которая понравится. А когда тот принес ее, бинбаши присоединил ее к желтой и ушел от него, унеся обе шали, сверх того, что он забрал у него деньгами. Когда солдаты уходили из какого-нибудь дома, то хозяин его полагал, что он уже [174] отделался от них, а через два-три дня появлялись другие, и он попадал в новое осложнение, подобное первому, более легкое или еще более тяжелое. А некоторые солдаты вселялись в дом, прибегнув к хитрости. Они мягко говорили хозяину: “О брат мой, о любезный, со мной еще три или четыре человека и никого больше. По истечение десяти дней мы двинемся в путь, и наша просьба, чтобы ты дал нам место на мужской половине, а сам бы перешел на женскую половину, на верхний этаж дома”. Полагая, что они говорят правду, и рассчитывая их удовлетворить, хозяин дома поневоле соглашался, чтобы предотвратить их ненависть. Они переезжали к нему, усаживались, как и говорили, на мужской половине, привязывали во дворе лошадей, бросали свое оружие и говорили: “Мы стали твоими гостями”. Если же хозяин хотел перенести обстановку из [отведенного им] помещения, они говорили: “А мы, что же, сидеть будем на циновке и камнях? И что же станется с обстановкой?” И он был вынужден оставить ее. Затем солдаты требовали пищу и напитки, заставляли домохозяина обеспечить им это вовремя. Они пользовались его утварью и требовали от него все, что им было нужно: таз, кувшин и все прочее. Затем постепенно к ним начинали приходить их товарищи; вооруженные, они приходят и уходят. В занимаемом помещении им становится тесно, и они говорят хозяину дома: “Очисти другое помещение наверху для наших товарищей”. Если он скажет: “Нет у меня другого места” — или попытается ограничить их требования, то они применяют силу, и тогда домовладелец понимает, что [занятое] помещение они не освободят. Проходит, может быть, десять дней, или больше, или меньше, и солдаты покажут свое свинство, загрязнят помещение, прожгут ковры горящими угольками, падающими с наргиле, трубок. Они пьют, бушуют, кричат, хлопают в ладоши, поют на своих различных языках. В доме чувствуется запах водки, и сжимаются сердца хозяина дома и его домочадцев, и они предпочитают покинуть свой дом и переехать. Они обращаются с просьбой к родным или знакомым уделить им часть своего жилья, дать им возможность жить с ними совместно. Женщины уходят неожиданно, [чтобы не быть замеченными] с одеждой и с тем, что они в состоянии захватить. [175]

Затем начинают переносить имущество, утварь, посуду, домашнюю обстановку, а солдаты все это задерживают и не выпускают, заявляя при этом: “Если вы все это возьмете, то на чем же мы будем сидеть и в чем станем готовить? У нас ведь нет ни мебели, ни посуды, а то, что было с нами, пропало в пути и во время священной войны, которую мы вели, защищая вас от неверных, тогда как вы сидели в покое в своих домах и у своих жен”. Возникает спор между солдатами и хозяином дома, и дело кончается тем, что либо хозяин оставляет дом совсем тем, что в нем имеется, либо же они договариваются помириться при чьем-либо посредничестве и делят имущество, и так далее. Такие случаи происходили со знатными людьми и лицами, проживавшими в местах поселений мамлюкских беев, их войск, их приближенных и тому подобных. Затем солдаты стали направляться в такие кварталы и районы, которые никогда раньше не предоставлялись им для заселения, а именно в такие кварталы, как район мечети ал-Хусайни и квартал, расположенный за мечетью ал-Му'айади 372, кварталы ал-Хурунфиш 373 и ал-Джамалийа 374. Все кварталы стали перенаселенными, так как некоторые почтенные лица переселялись из своих домов, как только по соседству с ними появлялись солдаты, опасаясь зла с их стороны. Солдаты взбирались на крыши, террасы и окна и стреляли /68/ в соседей из ружей и пистолетов. Случилось как-то, что один из офицеров вместе со своим отрядом вошел к уважаемому богослову и приказал ему оставить дом для того, чтобы он мог его занять. Богослов сообщил офицеру, что он принадлежит к числу крупных ученых, но тот не обратил на это внимания. Богослов оставил его, надел чалму и верхом на муле прибыл к своим коллегам — шейхам и попросил их выручить его. Группа шейхов отправилась с ним в дом и въехала [во двор] на своих мулах, а солдаты, уже прибывшие сюда, завидев их, подхватили оружие и направили на них сабли. Тогда некоторые из шейхов повернули и пустились бежать, а оставшиеся проявили упорство, спустились с мулов, стали разговаривать с офицером и объяснили ему, что это дом выдающегося ученого и что так не следует поступать с ним: “Христиане и евреи, — говорили они, — уважают своих священников и [176] монахов, тем более есть основания ждать этого от вас — мусульман”. Те заявили в ответ: “Вы не мусульмане, так как вы надеялись, что страна ваша попадет под власть христиан и что они будут лучше нас. Мусульмане мы, и мы сражались, чтобы изгнать христиан и выставить их за пределы страны. Мы имеем больше прав, чем вы, на эти дома”. И они наговорили много других оскорбительных слов. Не прекращая препирательств, они остались в этом доме и на следующий день, пока домовладелец не дал им двести пиастров и кашемировую шаль для их офицера. Так они поступали во многих домах, водворившись в них таким способом. В других домах они получили еще больше. Так, например, в доме Исма'ила-эфенди — контролера монетного двора, человека уважаемого — они взяли пятьсот пиастров и кашемировую шаль. Так же они поступали и с другими. Когда количество жалоб на это, поданных паше и его катходе, возросло, то последний заявил: “Эти люди сражались много дней и месяцев, вели священную войну, страдали от зноя и холода до тех пор, пока не изгнали из вашей страны неверных. Разве не должны вы стремиться дать этим людям жилье” И он говорил другие слова в этом роде.

Когда это все закончилось, положение паши упрочилось, он успокоился и получил египетские владения и порт Александрию, который до прихода англичан был вне пределов его власти. Действительно Александрия не была под его владычеством. Когда же англичане пришли туда и были изгнаны, то порт Александрия также стал его владением.

Первое, с чего паша начал, была отмена для шейхов и богословов предоставленного им права не платить налоги с земельных угодий, взятых ими на откуп. Когда вводились налоги и подати, которыми обложили деревни, и учредили налог кашифийа 375, то их распространили на все пожалования и виды доходов, принадлежащие всем, начиная с высших военных чинов и кончая самыми низшими. Исключение составили лишь деревни и доходы, принадлежащие шейхам, с которых не положено было брать ни половины, ни трети, ни четверти фа'иза, равно как с тех, кто имеет отношение к ним или пользуется их покровительством. И шейхи начали брать вознаграждение и [177] подарки с владельцев и крестьян, находившихся под их защитой и опекой Они стали высокомерны и поверили в незыблемость этого порядка вещей, и преуспевающие стали скупать в большом количестве участки у их владельцев за бесценок. Они соблазнились земными благами, забросили изучение и преподавание наук, сохранив это лишь в той мере, в какой это им было необходимо для поддержания своего положения. Они совершенно оставили дела. Дома некоторых из них уподобились домам прежних эмиров-тысячников. Они набирали слуг и помощников, сажали людей в тюрьму, осуждали их, избивали фалакой 376 и кнутами.

Они пользовались услугами писцов-коптов, совершали злоупотребления, посылая по деревням своих приближенных и устанавливая определенную плату, которую им надлежало взыскивать с населения в качестве путевых издержек. Они торопили крестьян, предостерегая их от опозданий с выполнением требуемого с них, не прислушивались к жалобам феллахов и вели с некоторыми из них давние тяжбы, вызванные завистью и ненавистью, заложенными в их зловредной природе. Они изменились в основе своей. На их собраниях упоминались лишь дела, связанные с мирскими благами, — пожалования, поместья, подсчеты мири, фа'иза, выгоды, разные домогательства, тяжбы и жалобы. /69/ Они совещались с коптами и приглашали их влиятельных лиц на свои собрания и пиршества, заботились об их делах, гордились их частыми посещениями, визитами, которые они сами наносили, и подарками, которыми они обменивались с ними, и тому подобное, что потребовало бы долгого объяснения. И что хуже всего — это рост враждебности между ними, зависти, злобы и борьбы за руководящую роль Дело приняло серьезный оборот. Они рьяно занимались пустяками и доставлением себе суетных удовольствий. Они были скупыми по природе, все жаловались и выпрашивали, жадничали и не находили удовлетворения. На все у них загорались глаза. Они стремились поесть и участвовать в пирах богатых и бедных и были в претензии, когда их не приглашали. Они прикидывались нуждающимися из-за многочисленности членов семей и домочадцев и расширяли свое поместье. Они совершали дела, [178] далекие от порядочности, выходящие за пределы законного. Они собирались, чтобы слушать музыку и песни, певиц и музыкальные инструменты, раздавать подарки и призы за реплики шутника, его афоризм и острое слово во время вечеринки. А он говорит громко в присутствии всех мужчин и женщин — как из простых, так и уважаемых, — повышая голос, так, что он слышен близкому и дальнему. Обращаясь к главной певице, он говорит: “О моя госпожа, его превосходительство шейх ислама и мусульман, наставник стремящихся к знаниям, преученейший шейх такой-то, так от него столько-то и столько-то золотых монет”, и называет большее или меньшее количество монет. Сумма звучит как большая, а на самом деле — маленькая. В результате — кичливая ложь и издевательство над наукой в присутствии простонародья и подонков, которые подражают шейхам, совершая непозволительные поступки без всякого стыда, тогда как в обязанность шейхов входит запрещать им подобные действия. В каждом собрании они смеются и хохочут так, что их слышно далеко. Они постоянно шутят, смеются, говорят двусмысленности и состязаются друг с другом в поисках благосклонности подростков и прочее.

Тогда же начали взыскивать с мултазимов оставшиеся за ними суммы мири за последние четыре года.

10 ша'бана (13.X.1807) открыли реестр по сбору мири вперед за следующий год и в качестве сборщиков направили солдат. Население поразила ужасная беда, деревни все время разорялись непрекращающимися контрибуциями, налогами, обложениями по погашению путевых издержек, по срочным и отложенным вызовам, за доставку добрых вестей. Жители деревни, застигнутые этим несчастьем, направляются в деревню, находящуюся под покровительством одного из шейхов, чтобы обосноваться там, но узнают, что и эти земли за это время уже попали в разряд облагаемых. Большими суммами в количестве 150, 100, 50 кошельков — больше или меньше — обложили такие города, как Дамиетта, Розетта, ал-Махалла 377 и ал-Мансура; и это сверх обложения по погашению дорожных издержек за доставку хороших вестей.

В это самое время ввели обложение на города и села [179] натурой: пшеницей, маслом, ячменем. В тех случаях, когда сборщики, назначенные для сбора повинностей, не обнаруживали требуемых у феллахов денег, они забирали их скотину, коров и передавали своему главному для продажи по назначенной цене. Собранную скотину оставляли без корма и воды и после этого продавали ее насильно мясникам, по самой высокой цене, принуждая их представить деньги, а если те колебались или не имели этой возможности, то им угрожали тюрьмой и избиением.

В четверг, 13 ша'бана 1222 года (16.X.1807), паша проходил через район Сувайкат ал-'Аззи 378, направляясь в сторону Байт Булгийа. Над дорогой, ведущей к двум улицам, вверху находится школа, расположенная фасадом к направляющимся в этот район; туда поднялись два солдата, чтобы подстеречь в засаде пашу, и в то время, когда он шел по направлению к школе, они оба выстрелили в него, но промахнулись. Пуля попала в лошадь одного из двух офицеров, находившихся около, и лошадь упала. Паша спустился со своего скакуна, сел на каменную скамью у одной из закрытых лавок и приказал слугам привести к нему тех, кто укрылся в этой школе. Слуги поднялись, схватили их, а затем из дома, находившегося по близости, явился их начальник и попросил для них пощады у паши, заявив, что они сумасшедшие и пьяны. Паша распорядился изгнать их из Каира и поехал к себе /70/ домой.

В понедельник (Так в тексте. В действительности 23 ша'бана приходится на воскресенье), 23 ша'бана (26.Х.1807), солдаты арнауты и турки собрались к дому Мухаммада 'Али-паши и потребовали выплаты им содержания. Он пообещал им это, но солдаты заявили: “Дольше терпеть не будем”. Они стали стрелять из ружей и продолжали оставаться на месте, а затем разошлись и рассеялись. Город взволновался, и сейид 'Омар послал сказать купцам ал-Гурийи 379, ал-'Аккадин 380 и [торговцам] на рынках, чтобы они забирали свои товары из лавок. Те так и сделали, а лавки заперли. После захода солнца к дому паши подошел отряд солдат [корпуса] дулатов, и они также стали стрелять из [180] ружей. Войска паши в ответ открыли огонь, убили четырех человек и ранили некоторое количество солдат-дулатов. Те перестали стрелять и отступили. Население провело ночь в страхе, в особенности жители района ал-Азхара: после захода солнца здесь заперли ворота, [поставили] охрану и вооружились, а открыли ворота лишь после того, как солнце взошло.

Настал вторник, а положение продолжало оставаться тревожным. Паша переправил в крепость этой ночью и на следующий день все свое ценное имущество, а в среду ночью он сам поднялся в крепость в сопровождении Хасан-паши, который затем возвратился к себе домой. Говорили, что часть солдат паши хотела предать его этой ночью и что паша узнал об этом по условным знакам, которыми они обменивались друг с другом. Он обманул их и тайно вышел из дома, о чем не знал никто, кроме немногих его приближенных, большинство которых составляют его родственники и соотечественники. Как только Бонапарт Хазандар удостоверился в том, что паша покинул свой дом и поднялся в крепость, он приказал присутствующим немедленно перенести туда же имущество и казну, а также переправить лошадей и седла. Солдаты, нагруженные оставшимся имуществом, обстановкой, утварью, направились в крепость, и поэтому по городу разнесся слух, что солдаты грабят дом паши, вследствие чего усилились шум и тревога. Никто ничего не знал о действительном положении вещей, даже военачальники. Страх перед солдатами возрос, а те стали буянить и снимать чалмы и одежду [с прохожих], и нескольких человек они убили.

Настал четверг, а ворота крепости оставались открытыми. Здесь разместились солдаты, стоявшие в полном вооружении. Некоторые командиры войсковых соединений поднялись в крепость без своих отрядов и возвратились оттуда. Такое положение сохранилось на протяжении следующего дня — пятницы. И солдаты, и население были в большом волнении. Воинские части опасались друг друга. Арнауты раскололись на две группы — одна из них склонялась к туркам, а другая полагалась на себя; войска дулатов склонялись к туркам и ненавидели арнаутов, а население опасалось всех. Среди жителей были [181] такие, которые опасались восстания черни, проявлявшей симпатии к солдатам, а среди последних были такие, которые смешались с населением переулков, где они поселились и обзавелись женами. В субботу в крепость поднялась группа шейхов, чтобы переговорить и посоветоваться относительно успокоения и разрешения этого положения любыми мерами, а затем они спустились оттуда. Ночь на воскресенье была временем новолуния, приближения месяца рамадана. Установленного по обычаю праздника на этот раз не устроили. Праздничные церемонии состоят из собрания, созываемого в доме кади, иллюминации и факельного шествия мухтасиба и шейхов цехов, сопровождаемого музыкой флейт и барабанов. Народ собирается на базарах и улицах, чтобы посмотреть [на эту процессию]. Все это не состоялось, и люди не удостоверились своими глазами в появлении луны в эту ночь. Настало воскресенье, люди позавтракали, когда же наступил полдень, призвали к воздержанию, но не было известно, как быть дальше.

Месяц рамадан 1222 года начался в понедельник (2.XI.1807), а в воскресенье вечером до заката солнца со стен крепости были даны многократные пушечные залпы, сопровождаемые множеством ружейных выстрелов. Солдаты, расположенные в городе, стали стрелять со своей стороны во всех районах с крыш домов и жилищ, и это было страшно. Так продолжалось до захода солнца; эти залпы были даны в честь наступления рамадана, как было принято праздновать начало и конец его.

4-го числа этого месяца (5.XI.1807) вопрос (Речь идет об удовлетворении требований солдат о выплате им содержания) разрешился тем, что потребовали собрать сумму в две тысячи кошельков. [Решение было принято] после совещаний и собраний, /71/ проведенных то в доме сейида 'Омара — накиб ал-ашрафа, то в других местах, как, например, в доме сейида ал-Махруки и прочих, где это и было установлено. Сумму эту распределили частью на приближенных паши, частью на шейхов — мултазимов, в возмещение за полное освобождение от обложения. На их долю пришлось двести кошельков, которые распределили [182] соответственно количеству киратов земли 381, принадлежащих тому или иному шейху, из расчета три тысячи пара за каждый кират. [Эти двести кошельков рассматривались] как ссуда, подлежащая возврату или засчитываемая в счет кашифийи и податей, которые будут теперь причитаться с подведомственных им крестьян. Другими суммами этой контрибуции были обложены шейхи цехов и население [квартала] ал-Гурийа, торговые дома, торгующие мылом, бурдюками, и мелкие торговцы.

Диван по взысканию суммы, установленной с духовных лиц, обосновался в доме Ибн ас-Сави, а ведающие обложением турок и жителей Хан ал-Халили — в доме Исма'ила ат-Тубджи. Все связанное с взысканием обложения передавалось на разрешение сейида 'Омара ан-Накиба.

Многие ремесленники, как башмачники и другие, укрылись в мечети ал-Азхара, пробыв здесь ряд дней, но это не оказалось опасением для них. Сборщики обложения, назначенные из числа турецких каввасов, солдат корпуса дулатов и местных каввасов, расходились с бумагами, в которых указывались суммы обложения с каждого лица и, сверх того, плата каввасу за дорогу. И постигло людей это несчастье в благословенный месяц. Спит человек в доме своем и думает о том, как ему прокормить свою семью. Неожиданно обрушивается на него требование, с которым на заре к нему является сборщик, будоражит его, кричит на него, даже подымается на женскую половину, будит ее, как громила, не обращая внимания на ранний час. Хозяин дома пытается умилостивить сборщика, дает ему обещания, плату за дорогу, предусмотренную бумагой, в которой прежде всего значится сумма обложения. Не успеет он отделаться от одного сборщика, как является к нему следующий, действующий так же, как его предшественник.

В тот же день прибыл Мухаммад — катхода Шахин-бея ал-Алфи — с ответам на письмо, посланное пашой его господину. Он оставался [в Каире] ряд дней, ведя переговоры с пашой относительно заключения мира с Шахин-беем, и они договорились, что последний явится в Гизу. Придя к соглашению с пашой, катхода уехал 12 рамадана (13.XI.1807) в сопровождении Салих-аги Силахдара. [183]

В четверг, 18 рамадана (19.XI.1807), паша, решив изгнать Раджаб-агу ал-Арна'уди, послал ему приказание покинуть страну, предварительно прекратив выдачу его рациона и уплатив ему содержание. Раджаб-ага отказался уехать, сказав: “Мне с паши причитается пятьдесят кошельков, и я не уеду, пока не получу их”. Эту сумму Раджаб-ага требовал вот почему: при жизни ал-Алфи старшего Раджаб-ага договорился с пашой, что он отправится к ал-Алфи, [притворно] присоединится к нему, чтобы перехитрить и [предательски] убить ал-Алфи. Если хитрость его удастся и он действительно убьет ал-Алфи, то паша должен ему дать пятьдесят кошельков.

Раджаб-ага отправился к ал-Алфи и прикинулся, что желает служить ему и ненавидит пашу и гнет его. Ал-Алфи встретил его милостиво, облагодетельствовал его, но вместе с тем принял меры предосторожности против него. Когда прошло много времени и Раджаб-ага не смог добиться цели, он возвратился к паше. Когда паша приказал ему отправиться, (покинуть Египет], Раджаб-ага стал с него требовать пятьдесят кошельков, а паша отказался и заявил: “Я назначил [эту сумму] в надежде, что дело будет сделано, но, поскольку оно не вышло, нечего спрашивать [вознаграждения] за него”. Раджаб-ага продолжал упорствовать, потому что нелегко им было расстаться с Египтом, где они стали эмирами и высокопоставленными лицами после того, как у себя на родине были дровосеками и зарабатывали на пропитание низменным ремеслом. Раджаб-ага собрал свои арнаутские войска в район своего жилища, — это был дом Хасан-катходы ал-Джарбана у ворот Баб ал-Лук, — а паша направил против него войска, чтобы его разгромить. Со стороны моста Баб ал-Харк 382 сюда прибыл Хасан-ага, командующий нерегулярными частями. Со стороны дубилен также прибыло большое количество турок во главе со своими военачальниками. С обеих сторон эти части устроили укрепления и немного приблизились к жилищам арнаутов, расположенным напротив дома алнБаруди. Однако они не осмелились пойти против них в наступление прямо по дороге, а заняли дома, расположенные рядом, и проникали из дома в дом, делая отверстия в стенах, пока не добрались до первого жилья /72/ арнаутов. Они пробили [184] отверстие в доме, занимаемом шейхом Мухаммедом Са'дом ал-Бакри, проникли в соседнее помещение и через него в дом 'Али-аги аш-Ша'рави, затем в дом Сиди Мухаммада и в дом брата его Сиди Махмуда, именуемого Абу Дафийа. Этот дом примыкает к жилищам арнаутов. Солдаты хозяйничали в этих домах и пугали их жителей своими гнусными поступками. Вступив в первый дом, они поднялись на женскую половину самым неподобающим образом, без разрешения и пробили отверстия в верхнем помещении гарема, разрушили стену и отсюда вошли на женскую половину следующего и других домов. Часть из них поднялась на террасу крыши, мимоходом стреляя в воздух из ружей. И не секрет, что происходит с женщинами, как это их будоражит: они начинают кричать и вместе со своими детьми перебегают в другие кварталы, как квартал Кавадис 383, и в район квартала 'Абдин; полные страха, ужаса и смятения, они пробираются туда задворками упомянутых домов. Солдаты же приступают к грабежу имущества, одежды, обстановки, разбивают сундуки, забирая содержимое, без всякого стыда они поедают находимую ими пищу — днем во время рамадана. Я был очевидцем последствий их мерзких деяний в доме упомянутого Абу Дафийа. Я видел взломанные сундуки, развеянную во все стороны набивку матрацев и подушек, которые они вспороли, чтобы захватить с собой наматрасники. У жителей этих домов не уцелело ничего, кроме вещей, находившихся вне дома на далеком расстоянии, или тех, что были розданы до этих событий. Мухаммад-эфенди Абу Дафийа был ранен в плечо выстрелом одного из солдат, проламывавших в это время отверстия в стене. Точно так же поступали в других домах солдаты, наступавшие со стороны дубилен. Все это продолжалось на протяжении трех дней и ночей. В понедельник, 22-го числа этого же месяца (23.XI.1807), ночью к упомянутому Раджаб-аге прибыли живущий в Булаке 'Омар-бей старший ал-Арна'уди и Салих Кудж и увезли его в Булак. Так закончилась война между ними. Баррикады утром снесли, и это сражение завершилось ограблением домов, пробивкой отверстий в них, волнениями их жителей. С обеих сторон были небольшие потери, а среди населения города были убитые и раненые. В субботу [185] прибыл в Дахшур Шахин-бей ал-Алфи и сопровождающие его барки, груженные подарками для паши от Ибрахим-бея и Мухаммад-бея ал-Муради 384, известного под кличкой ал-Манфух (“Ал-Манфух” означает “толстопузый”). Эти подарки включали тридцать лошадей, сто кантаров кофе, сто кантаров сахару, четырех евнухов и двадцать черных невольниц. Когда Шахин-бей прибыл в Дахшур, то в [Каир] приехал Мухаммад — катхода его — и 'Али Кашиф старший, и паша послал с ним Шахин-бею подарок в сопровождении своего сына и Диван-эфенди.

В четверг, 25 рамадана (26.XI.1807), уехал Раджаб-ага, от которого отступились многие его солдаты и приближенные; он отправился из Дамиетты.

В этот же день возвратились из Дахшура Диван-эфенди и сын паши, которого Шахин-бей одарил почетной шубой, дал ему подарок и ценное английское оружие.

28-го числа этого месяца (29.XI.1807) Шахин-бей приехал в Шубра-Мант, а паша уже распорядился к тому времени, чтобы ему очистили провинцию Гиза и чтобы кашиф Гизы и солдаты переправились на восточный берег Нила. Они передали 'Али Кашифу старшему ал-Алфи замок и все, что вокруг него и в нем, в том числе пороховой склад, пушки, военное снаряжение и прочее.

Месяц шаввал 1222 года начался во вторник (2.XII.1807). В эту ночь солдаты из-за подавленности не устроили установленного празднества, они не стреляли, как обычно, во всех районах города: с крыши, с домов, с террас. Только из крепостных орудий давали залпы в честь праздника в течение трех дней в часы пяти молитв.

В четверг паша начал заниматься восстановлением замка для /73/ Шахин-бея в Гизе, который был разрушен солдатами равно как и дома Гизы, где уцелело лишь немного зданий. Паша решил восстановить замок и собрал строителей — каменщиков, плотников, столяров. Привезли доски из Булака и Других мест и разобрали дом Абу-ш-Шавариба, привели верблюдов и ослов, чтобы перевезти деревянные части [этого дома], [186] извлеченные отсюда в огромном количестве и такой толщины, подобной которой нет в наши времена.

7 шаввала (8.XII.1807) Шахин-бей прибыл в Гизу и заночевал в замке. В честь его прибытия дали многократный салют из пушек. 'Али Джурджи Муса ал-Гизави устроил для него пир, стоимость которого обязали возместить население города. Паша назначил его кашифом и мултазимом всей провинции Файйум и пожаловал ему также тридцать деревень района Бахнаса, десять деревень Гизы, которые он сам выберет, и сделал его кашифом Гизы и ал-Бухайры, отдав все это в его полное распоряжение вплоть до границ Александрии. На это пожалование в диване была составлена грамота.

В среду утром, 9 шаввала (10.XII.1807), сейид 'Омар-эфенди, накиб ал-ашраф, вместе с шейхами поднялся верхом в крепость по вызову, посланному им этой ночью. Как только они прибыли в крепость, сын паши Тусун-бей, находившийся там, отправился вместе с ними по направлению к Старому Каиру. Шахин-бей в это время переправился на восточный берег Нила вместе с группой кашифов, отрядом мамлюков и бедуинской кавалерией, и шейхи его приветствовали. Их сопровождала часть войск дулатов, шествовавшая впереди народа со своими барабанами и флейтами, затем следовала конница, а за ней кашифы, мамлюки, сейид 'Омар ан-Накиб с шейхами, затем Шахин-бей и рядом с ним сын паши, за которыми шли их приближенные и слуги. Шествие замыкали музыканты. Про цессия направилась в сторону кладбища, и [участники ее] посетили мавзолей имама аш-Шафи'и, затем верхом направились в крепость, куда они поднялись через ворота Баб ал-'Азаб 385, к зданию дивана. Шейхи отделились от них и отправились к себе домой, а остальные были приняты пашой. Шахин-бей его приветствовал, а паша подарил ему дорогую меховую шубу, саблю и кинжал, усыпанный драгоценными камнями, а также лошадей с седлами. Сын паши пригласил Шахин-бея к себе, и паша разрешил ему направиться в сопровождении Тусун-бея в его дворец. Они поехали и пообедали у него, а затем Шахин- бей в сопровождении своей свиты спустился из крепости и поехал к Хасан-паше. Тот его тоже встретил, приветствовал [187] и подарил ему коней. Отсюда в сопровождении Тусун-бея и Хасан-паши они отправились к Тахир-паше — племяннику паши, тот тоже его приветствовал и дал ему подарки. Затем Шахин-бей возвратился в Гизу, в свою палатку в Шубра-Мант, и продолжал оставаться здесь в лагере, пока не было закончено восстановление замка [в Гизе]. Его кашифы и солдаты часто посещали свои дома в городе, проводя там и ночь, и две, а затем возвращались в лагерь.

Тогда же паша прекратил выдачу рациона и жалованья [частям] корпуса дулатов и приказал им возвратиться к себе на родину.

В пятницу сторонники ал-Алфи всем своим войском и лагерем переправились к северу от Гизы. В субботу, 12 шаввала (13.XII.1807), прибыли четыре санджака сторонников ал-Алфи, а именно: санджаки Ахмад-бея, Ну'ман-бея, Хусайн-бея и Мурад-бея. Они поднялись в крепость, и паша одарил их шубами, саблями и другими подарками. Затем они отправились к Хасан-паше и приветствовали его, и он также одарил их. Отсюда они отправились в дом Салих-аги Силахдара и оставались у него до конца дня. Потом они отправились по домам, где находились их жены, переночевали там, а наутро отправились в Гизу.

Во вторник, 15 шаввала (16.XII.1807), состоялось обручение Ахмад-бея ал-Алфи с 'Адилой-ханум 386, дочерью Ибрахим-бея старшего. Последнего при заключении брачного договора представлял шейх ас-Садат, /74/ а Мухаммад-катхода был представителем Ахмад-бея. Паша со своей стороны дал приданое в сумме восемь тысяч реалов.

В тот же день договорились послать Ну'ман-бея, Мухаммад-катходу и 'Али Кашифа ас-Сабунджи к Ибрахим-бею старшему, чтобы заключить мир. Тогда же хотели обручить Ну'ман-бея с Зайнаб-ханум, дочерью Ибрахим-бея, но та воспротивилась, заявив: “Это невозможно без разрешения моего отца. Пусть Ну'ман-бей отправится к отцу и напросит у него разрешения, а я подчинюсь его воле”. С этим согласились.

Шахин-бей со своей стороны захотел жениться на вдове убитого Хусайн-бея, известного по кличке ал-Вашшаш, который состоял в его свите. Вдова его была дочерью ас-Суфти. [188]

Шахин-бей попросил на это разрешений паши, а тот сказал: “Я хочу женить тебя на моей дочери, и ты будешь моим зятем. Дочь моя должна скоро прибыть, я уже послал к себе на родину в Кавалла, чтобы ее доставили сюда. Если она задержится с прибытием, я подарю тебе невольницу, чтобы ты женился на ней”.

В среду паша выехал из крепости и отправился на стрельбище. Он вызвал Шахин-бея из Гизы, и они состязались в метании копий и фехтовании на саблях. Затем они все вместе поднялись в крепость, и Шахин-бей оставался у паши до послеполуденного времени, а потом вместе с Ну'ман-беем он отправился в дом 'Адилы-ханум, где они провели время до захода солнца, когда за ними прислал паша и они поднялись в крепость. Там они провели ночь, а наутро отправились в Гизу. Здесь уместны слова поэта: “Эти дела вызывают смех неразумных, но проницательные плачут от их последствий”.

Тогда же паша назначил Хасан-агу — командира нерегулярных частей — правителем Дамиетты вместо Ахмад-бея, а 'Абдаллаха Кашифа ад-Дарандали — правителем Мансуры взамен 'Азиз-аги.

В среду, 23 шаввала (24.XII.1807), прибыл капуджи с несколькими указами, одним из которых были подтверждены права Мухаммада 'Али на владение Египтом, вторым — сын паши Ибрахим был назначен дафтардаром, третьим — давалось помилование всем солдатам в виде вознаграждения за то, что они изгнали англичан из Александрийского порта. Последний подтверждал необходимость скорейшей подготовки военной экспедиции против Хиджаза для освобождения священных городов и рекомендовал пашу обитателям и купцам Хиджаза. Посланный султана привез также в качестве дара шубу и деньги.

В четверг устроили торжественный въезд капуджи. Он поднялся в крепость, и здесь были зачитаны упомянутые указы в присутствии паши, шейхов, высшего командного состава, Шахин-бея и его мамлюкской свиты — сторонников ал-Алфи. [По этому случаю] дали пушечный салют и устроили празднество.

Тогда же Ибрахим-бей, сын паши, отправился по [189] направлению к Калйубийи в сопровождении группы писцов-коптов, возглавляемой Джурджисом ат-Тавилом, и группы чиновников и писцов-мусульман из рузнаме 387. В их задачу входило установить количество земель, орошаемых нильскими водами, и количество земель неорошаемых. И обрушилось на деревни несчастье — необходимость возмещать их путевые издержки, нести повинности. Они установили налог, взимаемый в казну с каждого феддана орошаемой Нилом земли, в сумме четыреста пятьдесят пара серебром сверх того, что причитается мултазиму, и чрезвычайных налогов и ал-баррани 388, а также обложения в погашение путевых издержек и многочисленных других налогов.

Месяц зу-л-ка'да 1222 года начался в среду (31.XII.1807). В этот день зажиточную часть населения обложили некоторой суммой кошельков в счет налогов, которые будут для них установлены на будущее, и назначили солдат для истребования этой суммы. Большинству из этих лиц пришлось скрыться, так как у них не было денег, кошельки их были опустошены. Многие из них прибегли к людям влиятельным и не отходили от их домов, пока те не ходатайствовали за них и не избавили их от этой печали.

10 зу-л-ка'да (9.I.1808) дошло известие из Верхнего Египта, что мамлюкские беи в соответствии с приказом паши вступили в борьбу с Йасин-беем, напали на него в районе Минийи и разбили его. Йасин-бей укрылся в городе Минийе, а эмиры разграбили имущество [его лагеря]. Вслед за этим сообщением прибыл в Каир отец Йасин-бея и были назначены войска к отправке в /75/ Верхний Египет во главе с Бонапартом Хазандаром. Перед ними шел Сулайман-бей ал-Алфи с другими войсками.

20 зу-л-ка'да (19.1.1808) было направлено некоторое количество войск на побережье под командованием 'Омар-бея — человека из ближайшего окружения ал-Ашкара ал-Масрали — для охраны Розетты, а другие войска были направлены в Александрию. 'Омар-бей задержался с отправкой из-за того, что в Александрию прибыл английский корабль, с которого сообщили о походе французской эскадры в воды Сицилии и о [190] возможном захвате ее, равно как и о предполагаемом захвате Мальты. По получении этого известия английский консул Батруш, пребывавший в Розетте, переехал со своей семьей и близкими в Каир.

В конце этого месяца собрали большое количество каменщиков, плотников и надсмотрщиков для того, чтобы восстановить стены крепости в Александрии, Абукире и на всем побережье.

Месяц зу-л-хиджжа 1222 года начался в пятницу (30.1.1808).

12 зу-л-хиджжа (10.II.1808) стало известно, что Сулайман-бей ал-Алфи, прибыв к Минийе, занял всю местность вокруг нее и что против него выступил со всем своим войском и бедуинами Йасин-бей, и между ними произошло большое сражение. Йасин-бей потерпел поражение и бежал в Минийу, Сулайман-бей с небольшим количеством солдат преследовал его и, перебираясь через траншею, упал, раненный выстрелом солдата, спрятавшегося внутри траншеи. Сулайман-бей умер. Было захвачено все снаряжение Йасин-бея, его верблюды и казна, а войска его были рассеяны. С остатками своих войск и бедуинов Йасин-бей укрепился внутри города Минийа. Битва произошла в среду, 6 зу-л-хиджжа (4.II.1808).

Когда об этом сообщили паше, он проявил огорчение и сожаление по поводу смерти Сулайман-бея. Близкие Сулайман-бея в Гизе стали в своих домах принимать выражения соболезнования, устраивать похоронные церемонии. Паша стал порицать отвагу мамлюкских эмиров и смелость их — как это Сулайман-бей мог рисковать собой и сам бросился внутрь траншеи? При этом паша заявил: “Я послал к нему, чтобы предупредить его и сказать, чтобы он ожидал Бонапарта Хазандара и чтобы он предварительно снесся с Йасин-беем и ознакомил его с имевшимися у него на руках указами, и, лишь убедившись в том, что тот отказывается подчиниться, вступил в бой с ним, и чтобы вперед были брошены турецкие части, более терпеливые и сведущие в осадных делах. Сулайман-бей не захотел прислушаться к тому, что я ему говорил, и оказался жертвой собственного тщеславия. Необходимо, чтобы каждый крупный [191] военачальник находился в арьергарде своих войск. Он — руководитель. В случае его ранения его люди теряются, и наоборот, если он с ними, они отважно бросаются навстречу самой грозной опасности”. Войска Сулайман-бея прислали сообщить, что их военачальник умер и что они всем своим лагерем продолжают осаждать Минину и ожидают, когда паша назначит им командира вместо погибшего Паша послал Шахин-бею свое соболезнование и попросил его избрать из своей свиты того, кого паша мог бы назначить вместо Сулайман-бея. Шахин-бей стал совещаться с приближенными, но ни один из высокопоставленных не захотел получить это назначение, и их выбор пал на одного из мамлюков, по имени Йахйа. Его послали к паше, который дал ему назначение и приказал ему отправиться в Минийу. Тот переправился в Гизу и стал заканчивать свои дела.

В середине этого месяца прибыло сообщение о том, что Бонапарт Хазандар приехал в Минийу после сражения и послал к находившемуся в осаде Йасин-бею, призвав его к повиновению. Он дал ему ознакомиться с письмами и посланиями паши, находившимися при нем, и огласил их ему и присутствующим эмирам, ознакомив также и отсутствующих. Они содержали 'предупреждение: в том случае если Йасин-бей откажется подчиниться и будет продолжать упорствовать в своем бунтарстве, Бонапарт [Хазандар] и мамлюкские беи поведут против него военные действия. Йасин-бей отдал себя во власть Бонапарта [Хазандара] и явился к нему после того, как получил гарантию безопасности. Об этом сообщили в Каир. Бедуинам, осажденным в Минийе, после заключения мира открыли дорогу, и они отправились восвояси. Бонапарт[Хазандар], овладев Минийей, пробыл здесь два дня, а затем отправился в Каир.

В понедельник ночью, 18 зу-л-хиджжа (16.I.1808), Йасин-бей прибыл /76/ в Булак, а утром он поднялся верхом в крепость. Паша задержал его и хотел убить, но этому воспротивились 'Омар-бей ал-Арна'уди и Салих Кудж и другие, которые в пятницу поднялись в крепость, а паша к этому времени поставил наряды солдат у наружных и внутренних дверей крепости и окружил себя ими. 'Омар-бей и Салих Кудж-ага поговорили [192] с пашой по поводу Йасин-бея и просили оставить его в Каире. Паша на это возразил; “Ему невозможно оставаться в Каире. Я тотчас же убью его и посмотрю, что за этим последует”. После этого заступникам осталось лишь подчиниться. Затем Йасин-бей предстал перед пашой, и тот наградил его шубой и дал ему сорок кошельков. Йасин-бей вместе с сопровождающими его отправился после полудня в Булак, чтобы уехать в Дамиетту и оттуда на Кипр; его сопровождала стража.

В воскресенье из Минийи прибыл в Каир Бонапарт Хазан-дар, и год закончился.

А что касается того, кто умер в этом году и кто заслуживает упоминания, то умер ученый шейх, последний из достойнейших улемов, праведных и благочестивых и скромных — шейх Ахмад ибн 'Али ибн Мухаммад ибн 'Абд ар-Рахман ибн 'Ала' ад-Дин ал-Бармави аз-Захаби, шафиит, слепой. Он родился в селении Барма 389 провинции ал-Мануфийа в 1138 (1725-26) году; здесь он рос, обучался Корану, текстам у шейха ал-Ма'асари, а затем он переехал в Каир, в медресе Шайхунийа 390 в [квартале] ас-Салиба 391. Там он обучался хадисам у шейха Ахмада ал-Бармави, посещая занятия шейхов ал-Азхара: шейха Мухаммада Фариса, шейха 'Али Каитбея, шейха ад-Дафри, шейха Сулаймана аз-Зайата, шейха ал-Маллави, шейха ал-Мадабиги, шейха ал-Ганими, шейха Мухаммада ал-Хифни и брата его Йусуфа и 'Абд ал-Карима аз-Зайата, шейха 'Омара ат-Тахлави, шейха Салима ан-Нуфрави, шейха 'Омара аш-Шанвани, шейха Ахмада Разза, шейха Сулаймана ал-Басуси, шейха 'Али ас-Са'иди. Он обучался и преуспевал в своем образовании и неотступно занимался им. Жил он уединенно, был неприхотлив, довольствуясь тем, что уделялось ему. Он не соперничал ни с кем и не вмешивался в мирские дела. Его сын, достойный улем шейх Мустафа, рассказал мне, что его отец от рождения был зрячим, но еще в младенчестве, заболев оспой, потерял зрение. Дядя его отца шейх Салих аз-Захаби взял его, воззвал к Аллаху и сказал в своем призыве: “Как ты закрыл его глаза, так же просвети его разум!” И внял Аллах его призыву. Шейх Ахмад был [человеком] большого ума. Он передвигался самостоятельно, без поводыря, [193] отправился без слуги в дальний путь и, направляясь в ал-Азхар, не сбивался с пути; лучше зрячих он своим посохом отводил от себя встречных на осле или верблюде, могущих задеть его, или преграды, лежащие на его пути. Ему изумлялись и ставили его в пример, как это выразил тот, кто сказал: “Что такое слепота глаз по сравнению со слепотой души — она-то (последняя) и есть полная слепота и подлинное испытание: слепые глаза — закрытые глаза, слепота же душ — вот настоящее несчастье”.

Он продолжал следовать своему уединенному образу жизни, усердно занимался наукой, чтением Корана, всенощным бдением. Каждую ночь он читал половину Корана, вплоть до дня, когда он умер, во вторник 11 раби* ал-аввала этого года (19.V.1807), восьмидесяти четырех лет от роду. Молитву над ним совершили в мечети Тулуна 392, а похоронили по соседству с мавзолеем, именуемым мавзолеем Сайиды Сакины 393,— да будет благосклонен к ней Аллах, — и поблизости от шейха ал-Зармави. Да помилует его Аллах, и да благословит его сына шейха Мустафу, и да придет ему на помощь в нужный момент.

Умер опора добродетели, исполненный всех достоинств шейх Мухаммад ибн Йусуф, сын дочери шейха Мухаммада ибн Салима ал-Хифнави, шафиит. Он родился в 1163 (1749—50) году, воспитывался в доме своего деда и воспринял его характер. Здесь он усвоил Коран, ал-Алфийу 394, тексты. Он посещал занятия своего деда и брата деда — шейха Йусуфа ал-Хифнави. Он обучался [также] у шейхов своего времени, таких, как шейх 'Али ал-'Адави, шейх Ахмад ад-Дардир, шейх Атийат /77/ ал-Аджхури, шейх 'Иса ал-Барави и другие. Он усовершенствовался и воспринял от своего деда учение секты Халватийа 395 и усвоил его. Когда дед его умер, он стал вместо него вести занятия в ал-Азхаре. С малых лет он шел по пути добродетели и был далек от суетных мирских дел. Он всецело занимался наукой и в доме своего деда придерживался образа жизни, ранее установленного для него: совершал зикр в назначенные для этого часы. Он был человеком большой души, воспитанным, с хорошим характером, общительным с друзьями, шутливым, но [194] избегающим всего, что задевает достоинство. Его перу принадлежат некоторые комментарии, ему приписывают [также] поэтические произведения. Так он жил, пока не умер в субботу, 4-го [дня] месяца раби' ал-аввала (4.V.1807). Молитву над ним совершили в переполненной мечети ал-Азхара и похоронили его в одной могиле с дедом на ал-Муджавирин — кладбище [ал-Азхара]. Он не оставил после себя мужского потомства. Да помилует его Аллах!

Умер шейх, выдающийся и искусный ученый Мухаммад ал-Хасафи шафиит, законовед и грамматик. Он получил образование у шейхов высшего ранга, обучался в ал-Азхаре и успешно читал полезные книги. Всю свою жизнь он проводил уединенно в молитвенном помещении, не испытывая интереса к жизни и сторонясь ее. Неприхотливый, он довольствовался тем, что уделил ему Аллах и чем о“ его порадовал. Он не принимал приглашений на пиры и не предавался мирским делам. Так он жил, пока не умер в понедельник, 13 шаввала этого года (14.XII.1807).

Умер опора чести шейх Мухаммад 'Абд ал-Фаттах маликит, уроженец селения Кафр Хашад [в провинции ал-Ману-фийа]. Еще в детстве он покинул свою деревню и стал обучаться в ал-Азхаре, слушал шейхов своего времени и занимался у шейха ал-Амира. По окончании курса он стал законоведом и специалистом в умозрительных вопросах и заслужил признание и в других отраслях учения маликитов. Он отправился к себе в деревню и обосновался здесь, давая советы населению, которое обращалось к нему за разрешением тяжб и претензий. Он ни от кого не принимал ни вознаграждения, ни подарков. Он приобрел известность в округе. [Люди] убедились в его благочестии и добродетели и в том, что он судит справедливо, не возьмет взятки или вознаграждения и не будет пристрастным. [Население] подчинялось его решениям и указаниям. Если, бывало, один из судей селения выносил решение по поводу тяжбы, то тяжущиеся стороны обращались обычно к покойному, И если он находил решение правильным, соответствующим шариату, то подписывал его. После этого тяжущиеся стороны не противились решению, считаясь с знаниями шейха и с тем, [195] что у него нет другой цели, кроме установления истины. Ему повиновались тяжущиеся стороны и тогда, когда он сообщал им, что решение, вынесенное судьей, противоречит праву. И так он жил, пока не отправился в Танту на установленный для этого города праздник рождения. Туда же направился сын шейха ал-Амира, и Мухаммад ал-Фаттах намеревался встретиться с сыном своего шейха. Он вошел в дом, где тот поселился, а стены комнаты, в которой он находился, обрушились на него, и он, мученик, умер под обломками. Вместе с ним погибло еще трое жителей деревни Акрут 396. Это произошло в начале месяца зу-л-хиджжа, и не осталось после него никого подобного ему. Да смилостивится над ним Аллах!

Умер эмир Са'ид ал-Хабаши — ага Османской империи, прибывший в Египет после приезда Йусуф-паши, везира. Он торжественно въехал в дом по улице Дарб ал-Джамамиз, в котором жил дафтардар Шариф-эфенди, после чего последний переехал из него. Он начал ревизию ведомства вакфов Мекки и Медины и других вакфов, напугав людей. К нему прибыли писцы вакфов и стали причинять людям неприятности, начали придираться к ним, требуя документы на владение. Угрожая упомянутым агой, они вымогали взятки, а затем представляли аге дела так, как это соответствовало их целям, давали ему лишь часть [взяток], а себе брали остальное. Он узнал об этом, прогнал большую часть писцов, усилил наблюдение за остальными и стал снисходительным к людям. Он был умным человеком, и с ним считались в руководящих кругах. К нему собирались и устраивали обсуждение важных дел и событий, как об этом упоминалось в своем месте. Он болел воспалением легких в течение нескольких месяцев и умер в понедельник, 4 сафара (14.III.1807).

Умер эмир Сулайман-бей ал-Муради — один из тех, кто стали эмирами после смерти Мурад-бея. Он был деспотичным, невежественным и был известен под кличкой Раййаху, /78/ так как если он хотел незаконно убить человека, то обычно говорил одному из приближенных слуг: “Возьми его и успокой (раййаху)”,— и тот его убивал. Сулайман-бей умер в последнем сражении при Асйуте, когда его поразило пушечное ядро, [196] угодившее в голову и в руку Его узнали по перстню на пальце оторванной руки.

Умер Сулайман-бей ал-Алфи, который был убит в сражении с Йасин-беем около траншеи при Минийе, равно как и другие. И Аллах лучше знает!

Год тысяча двести двадцать третий

(28.II.1808—15.II.1809)

Первым днем мухаррама было воскресенье. В этот день посланный султана капуджи по имени Бийанджи-бей собрался выехать сушей, и паша отправился, чтобы проводить его. Этот капуджи прибыл с указами о выступлении солдат против Хиджаза, с тем чтобы освободить эту страну от ваххабитов. В привезенных им распоряжениях подтверждалась необходимость этого и содержалось понуждение их к тому. Паша все время обманывал его и все обещал выполнить этот приказ. Он сообщил капуджи, что быстро выполнить его невозможно и что для этого необходима большая подготовка, так как нужно построить суда на Красном море и осуществить [другие] тому подобные приготовления. Паша созвал диван с участием дафтардара, му'аллима Гали, сейида 'Омара и шейхов и сказал им: “Не секрет для вас, что священными городами овладели ваххабиты и установили там свои порядки. Мы получили один за другим указы султана выступить против них, разбить их и изгнать из святых и высокочтимых мест, но известные вам события послужили причиной задержки в выполнении этих приказов. Теперь же, когда наступило умиротворение и прибыл капуджи-паша с подтверждением, настаивающим на немедленной отправке солдат, мы подсчитали необходимые для этого расходы, которые в настоящее время достигают суммы в двадцать четыре тысячи кошельков. Подумайте и выскажите ваше мнение относительно того, как их получить” Присутствующие пришли в замешательство и волнение. Об этом стало известно в народе, и возросла в нем тревога. Сошлись на том, чтобы написать петицию султану, которую препроводил бы этот капуджи и в которой было бы описано положение

6 мухаррама 1223 года (4.III.1808) прибыли Марзук-бей, [197] Салим-бей ал-Махрамджи и посланный 'Али Кашифа ас-Сабунджи. Они поднялись в крепость, где встретились с пашой. Паша наградил Марзук-бея и ал-Махрамджи шубами, после чего они отправились по своим домам и потом в течение многих дней посещали его. Они доставили паше письма [мамлюкских] беев Верхнего Египта, довели до его сведения их требования и условия и сообщили им условия паши, и с ними заключено было перемирие и мир. И это происходило в течение многих дней.

В тот же день прибыли бедуины племен ал-Ханнади и ал-Джихина 397— они запросили мира и разрешения возвратиться в свои селения в Гизе и изгнать оттуда племя Авлад 'Али, захватившее этот район и чинившее там безобразия. Посредником в этом умиротворении был Шахин-бей ал-Алфи. Вместе со своей свитой он отправился с ними, а в Гизе не осталось никого, кроме Ну'ман-бея. Они отправились в сторону Даманхура, а бедуины Авлад 'Али перекочевали в район Хуш Ибн 'Иса. Это было в конце мухаррама. Затем Шахин-бей выступил вместе с находившимися при нем и дал им большое сражение, в котором были убиты два видных командира из сторонников ал-Алфи, в том числе 'Осман-кашиф и другие, человек шесть мамлюков и много бедуинов. Столкновение завершилось поражением и отступлением бедуинов. Свыше сорока человек из них было взято в плен, а в виде добычи захвачено большое количество овец и верблюдов. Остальные бедуины рассеялись и отправились в Верхний Египет и в Файйум. Это было в месяце сафаре.

Начался месяц раби'ас-сани 1223 года (27.V. — 24.VI.1808) (На полях булакского издания приписка редакции. “Говоря: „и начался месяц раби' ас-сани", он не упоминает о месяцах сафаре и раби' ал-аввал, вероятно, из-за отсутствия событий, заслуживающих упоминания”). /79/ 10 раби' ас-сани (5.VI.1808) прибыл Шахин-бей и остальные сторонники ал-Алфи. 20 раби' ас-сани (15.VI.1808) пришло известие о смерти Шахин-бея ал-Муради, и паша назначил вместо него Салим-бея ал-Махрамджи и поставил его во главе мурадитов, и тот отправился в Верхний Египет. Тогда же [198] прибыл также долго бывший в отсутствии Амин-бей ал-Алфи, уехавший в свое время с англичанами, которые прибыли в Александрию и Розетту и с которыми случилось то, что уже известно. Он отсутствовал, пока не узнал о мире между его приближенными и пашой, и тогда возвратился. Узнав о его прибытии, ему организовали встречу, послали лошадей и все необходимое, и он прибыл в упомянутый день.

В тот же день паша женил Шахин-бея на невольнице, которую избрала для него и подготовила жена паши. Паша обставил ему семь комнат во дворце в Гизе. Для этого он собрал всех обойщиков и обязал купца Махмуда Хасана подготовить материю и все необходимое для этого. Точно так же он женил Ну'ман-бея на другой рабыне и поселил в доме Машхади у Дарб ад-Далил 398, после того как его отремонтировали и обставили за счет паши. Точно так же 'Омар-бей женился на невольнице из числа рабынь госпожи Нафисы ал-Мурадийа 399, которая за свой счет снабдила ее богатым приданым. 'Али Кашиф ал-Кабир ал-Алфи женился на вдове своего господина. Месяц джумада ал-ула 1223 года (25.VI—24.VII.1808). В этом месяце уехал в Верхний Египет Марзук-бей, после того как был заключен мир между пашой и мамлюкскими эмирами. Паша назначил Марзук-бея правителем Джирджи, передал ему управление Верхним Египтом и одарил его жалованной одеждой. Он поставил ему условием присылку мири деньгами и зерном. Наступило успокоение, путешественники и мелкие торговцы стали отправляться в Верхний Египет, а в Нижний Египет начали прибывать барки с зерном и другими продуктами, привозимыми из Верхнего Египта.

Начался месяц джумада ас-санийа 1223 года (25.VII— 22.VIII.1808). В течение этого месяца паша прекратил выплату содержания, расформировал чужеземные части войск дулатов. Он эвакуировал их, сместив их военачальника по имени Курди Буали, жившего в Булаке. Командиром оставшихся частей дулатов он назначил Мустафу-бея — одного из своих родственников. К этим частям он присоединил отряд турок, которых он обрядил в остроконечные шапки и сделал частями дулатов. Курди Буали в середине этого месяца отправился к себе [199] на родину в сопровождении большого количества солдат корпуса дулатов.

В конце этого месяца прибыли вести из Стамбула о том, что отряд янычар поднял восстание против султана Салима, сместил его и водворил вместо него на трон султана Мустафу (На полях булакского издания приписка: “Смещение султана Салима и воцарение султана Мустафы”). Янычары распустили [войска] низам ал-джадид, убили дафтардара этих частей, катходу и дафтардара Порты, а также и других. Их убили на Атмейдане 400. Они скрывались и прятались в [разных] местах, даже в домах христиан, но одного за другим их отыскали и главного из них препроводили самым ужасным образом на Атмейдан и здесь убили его, а с некоторыми покончили по пути. С воцарением султана Мустафы — сына 'Абд ал-Хамида — наступило успокоение.

А султан Салим, как только узнал о движении янычар, послал за помощью к Мустафе-паше ал-Байрактару 401, который находился в это время в Румелии 402 — в Рущуке, в лагере при армии, предназначенной для войны с Россией. Весть о событиях [в Стамбуле] дошла до этой армии, и янычары, охваченные смутой, здесь также восстали. Они перебили командиров лагеря, заместителя командующего армией, а командующий со своими заместителями бежали к упомянутому Мустафа-паше 403, до которого уже дошло послание султана Салима. Все его внимание направилось на то, чтобы обеспечить победу султана Салима над янычарами. Он двинулся с большим количеством войск и прибыл в Стамбул, вместе со своими приближенными /80/ и войском пересек центр города и дошел до дворца султана, но ворота оказались запертыми. Он хотел взломать или сжечь ворота, но их открыли силой. Мустафа Байрактар направился внутрь дворца, требуя султана Салима. Тогда султан Мустафа послал уполномоченную им группу из [состава] своей свиты в помещение, где укрылся султан Салим, и они убили его, нанося ему кинжальные и ножевые раны, пока он не умер. Тогда они представили его мертвым Мустафа-паше Байрактару, говоря: “Вот он султан Салим, которого ты добивался”. Увидев его [200] мертвым, Байрактар, опечалившись, заплакал. Затем он сместил султана Мустафу и посадил на трон брата его Махмуда, сына 'Абд ал-Хамида, который был провозглашен султаном (На полях булакского издания приписка: “Смещение султана Мустафы и воцарение султана Махмуда”). Это произошло в четверг, 5 джумада ас-санийа этого года (29.VII.1808). Султану Махмуду двадцать три года 404, а султан Салим умер в возрасте пятидесяти одного года, так как он родился в 1172 (1758-59) году и правил на протяжении двадцати лет без одного месяца 405.

Когда прибыли вести об этом в непрерывно следовавших друг за другом письмах купцов и путешественников, то стали читать в пятницу, 26 джумада ас-санийа (19.VIII.1808), хутбу за султана Махмуда, а в некоторых мечетях произносили хутбу за султана без упоминания имени.

В течение этого месяца паша принял твердое решение поехать в Дамиетту, Розетту и Александрию и потребовал подготовить все необходимое для поездки. Он заявил, что уедет после открытия плотины, и стал торопить с этим. Он начал вызывать к себе Ибн Раддада, ведающего ниломером, и допытываться относительно разлива и сказал, что намеревается открыть плотину завтра или послезавтра. Тот его спросил: “Что же, ты приказываешь открыть нам плотину до разлива?” Паша ответил: “Нет”. Ибн Раддад сказал: “Разлив Нила не в наших руках”.

Когда наступила суббота, 27-е число, что соответствует 15-му числу коптского месяца мисра, уровень вод Нила снизился на пять пальцев, и обнажился камень, лежащий у устья канала. Люди встревожились и стали убирать с рынков, [торговых] площадей и пристаней зерно, предназначавшееся для продажи. Люди очень обеспокоились из-за малого разлива Нила в предыдущем году и неудачного урожая. Многочисленные поборы привели к опустошению деревень и бегству их населения.

В этот день шейхи собрались у паши, и он сказал им: “Устройте молебствие о повышении уровня вод реки, [201] прикажите беднякам, слабым и детям выйти в пустыню и молить бога». Шейх аш-Шаркави сказал ему: «Необходимо, чтобы ты смилостивился над людьми и не притеснял бы их». Паша ответил: «Не я один их угнетаю, вы их больше притесняете. Я освободил ваши доходы от обложения и налогов из уважения к вам, а вы все это взимаете с феллахов. У меня заведен регистр ваших доходов, сумма которых достигает двух тысяч кошельков. Я непременно проверю это, и тех, о которых будет установлено, что они взимают повышенные подати с феллахов, я лишу их доходов». Шейхи ему ответили, что это его право. Затем договорились относительно выхода и молебствия утром следующего дня в мечети 'Амра ибн ал-'Аса 406, потому что это место сподвижника пророка, где праведные предки возносили молитвы о подъеме вод Нила, призывали Аллаха поднять уровень вод Нила, просили прощения за грехи, выражали ему свою покорность.

Наутро сейид 'Омар, шейхи, лица, причастные к ал-Азхару, и другие, а также дети и большие толпы народа — все вместе отправились к упомянутой мечети в Старом Каире, и, когда она переполнилась, поднялся на кафедру шейх Джад ал-Мавла и после молебствия о повышении вод Нила произнес хутбу, а народ вторил ему: «Аминь». После молитвы народ возвратился в полдень по домам, а сейид 'Омар провел ночь в этой мечети.

[В эту ночь] воды Нила поднялись до прежнего уровня и покрыли камень, лежащий в воде. В понедельник совершили молебствие вторично. Некоторые указали на необходимость присутствия также христиан, и те явились. Пришел му'аллим 407 Гали и сопровождавшие его писцы из коптов — они сидели в углу мечети и курили табак, а потом все разошлись.

В ночь этого дня, — а это была ночь на вторник, — воды поднялись, и было объявлено о начале разлива Нила. Народ обрадовался, а христиане стали говорить, что уровень вод повысился только благодаря их участию в молебствии.

В ночь на /81/ среду глашатаи с красными знаменами стали оповещать о разливе. По обычаю устроили празднество, народное гулянье, дали салют и жгли огни. Наутро прибыли [202] паша, кади, собрался народ, и открыли плотину. Воды потекли по каналу, но слабо его наполняли из-за скопления ила [в истоке] канала, который на протяжении многих лет не очищали от оседавшей в нем земли.

Разлив произошел в среду в начале раджаба, что соответствует 19 мисра по коптскому [календарю]

Месяц раджаб 1223 года начался в среду (23.VIII 1806). 2-го числа, в четверг, в Булак прибыл Рагиб-эфенди — брат убитого дафтардара Халил-эфенди ар-Раджа'и. Он доставил указ о произнесении хутбы за султана Махмуда — сына 'Абд ал-Хамида. Его поселили в доме Ибн ас-Сиба'и в квартале ал-Гурийа. Из крепостных пушек давали салют на протяжении трех дней в часы пяти молитв. Наутро во всех мечетях стали произносить хутбу с именем султана Махмуда и призывать благословение на него.

В ночь на воскресенье, 5 раджаба (27.VIII.1808), Мухаммад 'Али-паша отправился в Нижний Египет, опустившись на барках [по Нилу]. За несколько дней до отъезда он послал ускорить погашение установленных для деревень пятнадцати видов налога, а также очистить для паши и его спутников дома в таких крупных городах, как ал-Мансура, Дамиетта, Розетта, ал-Махалла и Александрия, По деревням ввели обложение и налоги пропорционально количеству киратов земли, как это было установлено в прошлом году. С каждого кирата [было положено платить] семь тысяч семьсот пара. Это назвали продовольственным налогом — налогом запаса продовольствия, и паша приказал учредить для него регистр.

Рузнамджи ему написал, что большая часть деревень опустошена и что невозможно собрать этот [новый] налог. Паша прислал из ал-Мансуры приказ учредить отдельные регистры для заселенных и для разоренных деревень. Когда рузнамджи это сделал, то включил в регистр для разоренных деревень деревни, в которых еще теплилась некоторая искра жизни, чтобы освободить их от обложения, и в их число включил принадлежащие ему деревни. Получив регистр, паша приказал распределить опустошенные деревни среди своих сыновей, приближенных и сторонников, а число этих деревень — сто [203] шестьдесят.

Он приказал рузнамджи составить акты на владение на имена тех, кому он их предназначил. Рузнамджи не мог исправить своего обмана, не обнаружив при этом своего вероломства. Он распределил эти деревни, отторгнув эти владения от их хозяев.

Так же получилось и в районах ал-Бухайры, когда коснулось их разорение и они оказались не в состоянии платить харадж 408. От мултазимов потребовали уплаты мири, а они стали оправдываться, пожаловались на всеобщее разорение. Тогда эти владения отобрали у них, и паша разделил их между своими приближенными. Последние, вступив в права владения, заставили бежавших крестьян возвратиться, силой привели их из других деревень и водворили на свои места.

В добавление ко всем бедам начали выслеживать и выискивать горожан, занимающихся ремеслами, но по происхождению своей древней нисбы 409 могущих быть отнесенными к той или другой деревне. Это делалось по подстрекательству новых владельцев деревень, приближенных и помощников. Сидит человек в своей лавке или мастерской и ничего не подозревает, как вдруг его окружают пособники уполномочившего их начальника и требуют его к своему господину, а если он сопротивляется или медлит, то его уводят силой и заключают в тюрьму. Он, не зная за собой вины, спрашивает: «В чем же моя вина?» Ему говорят: «За тобой числится поземельный налог». Тот спрашивает: «С какой земли?» Ему говорят: «С земли, на которой ты крестьянствовал, с давних пор не платится налог, и он равняется теперь такой-то сумме». Он отвечает: «Не знаю я этого, не ведаю этой деревни, не видел ее в своей жизни ни я, ни отец мой, ни дед мой». Ему говорят, например: «А разве ты не Шубрави или Минийави?» Он отвечает им: «Эта древняя нисба унаследована мной от дяди или от деда». Но это не принимают в расчет, держат его в тюрьме, избивают до тех пор, пока он не уплатит требуемого или не найдется заступник, который заступился бы за него. Это произошло со многими торговцами, купцами, ремесленниками, прядильщиками шелка и другими.

Продолжая свою поездку, паша прибыл в Дамиетту, [204] население которой он обложил некоторым количествам кошельков, а с чиновников взял подарки и подношения. Затем он возвратился в Саманнуд 410, выехал сушей в ал-Махаллу и собрал здесь сорок три кошелька из назначенной им суммы обложения в пятьдесят кошельков; от недобранных семи кошельков пришлось отказаться, /82/ после того как тюремное заключение и наказания [не дали результата]. Правитель ал-Махаллы подарил паше двести верблюдов, сорок лошадей, кроме тканей местного производства, как, например, полотенец для купанья, отрезов шелка и разных сортов одежды и предметов обихода, выделываемых в ал-Махалле еще оставшимися здесь ремесленниками. Отправившись отсюда, паша возвратился на канал Мануф, а затем отправился в Розетту и Александрию и когда обосновался здесь, то отправил дары Порте. В связи с этим он потребовал присылки из Каира большого количества кантаров кофе, индийских тканей и семисот ардаббов очищенного риса, полученного из стран, производящих рис. Он послал сопровождать эти подарки Ибрахима-эфенди — мухрдара 411.

Когда паша был в Александрии, прибыл капуджи везира Мустафа-паши Байрактара с письмом, сразу же отправившийся в обратный путь с ответом. Что произошло между ними, неизвестно.

В середине этого месяца, то есть ша'бана (22.IX—20.X.1808), Мухаммад 'Али-паша, возвращаясь из своей поездки, высадился на берег в Булаке в ночь на четверг, 15 ша'бана (6.X.1808), и отправился к себе в дом в ал-Азбакийу, а на следующий день поднялся в крепость. В честь его прибытия дали пушечный салют.

Месяц рамадан 1223 года начался в пятницу (21.Х.1808). В этот день стало известно о пожаре купола в Иерусалимском храме. Этот пожар начался с греческой церкви.

В тот же день большое количество солдат дулатов и 'Омар-бей ал-Алфи с группой мамлюков отправились в ал-'Бухайру из-за бедуинов Авлад 'Али. После событий, ранее изложенных, эти бедуины возвратились в [упомянутые] районы и стали обрабатывать землю, подобно бедуинам ал-Ханнади и ал-Джихина и совместно с ними. Когда же сторонники ал-Алфи [205] заключили мир с пашой, то Шахин-бей стал в меру своих возможностей посредничать в пользу племен ал-Ханнади и ал-Джихина вследствие родственной связи, существовавшей между ними и его господином [ал-Алфи]. Он препроводил их в ал-Бухайру и водворил их на ее землях, на которых они жили прежде. Он изгнал Авлад 'Али, разгромил их, вселил ал-Ханнади и ал-Джихина и возвратился в Гизу. Между тем племя Авлад 'Али при посредничестве некоторых чиновников обещало выплатить паше сто тысяч реалов, если он возвратит их в ал-Бухайру и изгонит оттуда ал-Ханнади. Паша согласился из-за жадности к деньгам. Вне себя от гнева, племена ал-Ханнади и ал-Джихина восстали, напали на Авлад 'Али, разграбили их и расправились с ними после того, как те притесняли их. Возникли раздоры. Племя Авлад 'Али отказалось выплатить паше сумму, которую обязалось дать ему. Они собрались в Хуш Ибн 'Иса, а паша послал против них упомянутого 'Омар-бея и тех, кто с ним. Объединившись с племенем ал-Ханнади, он дал им бой, но Авлад 'Али одержали над ним победу, разбили его и убили свыше ста человек из корпуса дулатов, столько же солдат и около пятнадцати мамлюков.

Паша приказал солдатам под командованием Ну'ман-бея и других выступить [против бедуинов]. Отряд бедуинов отправился в Файйум, и против него послали некоторое количество солдат.

К концу месяца выступил также и Шахин-бей вместе с остальными сторонниками ал-Алфи, за исключением Ахмад-бея, так как он остался в Гизе.

В это же время объявили для сведения всех, имеющих отношение к торговле, что курс французского талера устанавливается в двести двадцать [пара], а он уже достиг при размене двухсот сорока, а золотой цехин каирский (махбуб) — двухсот пятидесяти, и объявили о курсе размена [последнего] в двести сорок; все это из-за того, что в обращении было недостаточно мелкой монеты и менялы скупали ее для перепродажи сирийским купцам с процентной надбавкой за размен при сборе мири. Много приходится [теперь] бегать человеку для того, чтобы разменять пиастр; это удается только ценой больших [206] усилий, и то если разменяет его меняла или кто другой, то вынудит потерять при этом два или три пара.

Тогда же уехал также Хасан аш-Шамаширджи, присоединившийся к разжалованным.

В конце месяца дошла весть о том, что Маху-бей, кашиф ал-Бухайры, арестовал сейида Хусайна — накиб ал-ашрафа Даманхура, оскорбил и избил его, конфисковал его имущества и взял с него две тысячи реалов. Это произошло после того, как Маху-бей пригрозил его убить, если в течение двадцати четырех часов сейид Хусайн не принесет эти деньги. Он пал ниц перед видными христианами — комиссионерами города, и те уплатили за него, чтобы спасти ему жизнь. Точно так же был арестован /83/ один из купцов, от которого потребовали огромную сумму денег. Он внес столько, сколько у него было на руках, но за ним оставались еще недоимки до назначенной для него суммы. Его держали в тюрьме, пока он не умер под. пытками, а когда семья попросила выдать ей прах, то разрешили это только при условии, что сын [умершего] займет его место в тюрьме.

[Следует отметить] из событий, что 27 рамадана (16.XI.1808) в провинции ал-Гарбийа и Махаллат ал-Кубра небо покрылось тучами и выпал град величиной с куриное яйцо или около того. Град разрушил некоторые дома и поранил скот; вместе с тем он уничтожил червя на молодых побегах.

Месяц шаввал 1223 года начался в воскресенье (20.XI.1808). В конце его прибыл Шахин-бей ал-Алфи из провинции ал-Бухайра, после того как бедуины племени Авлад 'Али покинули ее пределы.

В это же время прибыл из Верхнего Египта Сулайман: Кашиф ал-Бавваб в сопровождении многих мамлюков и четырех кашифов. Паша принял его, наградил почетной шубой и поселил в доме Танана у Сувайкат ал-'Аззи. Сулайман Кашиф ал-Бавваб стал там жить, после того как был изгнан своими собратьями мурадитами.

Месяц зу-л-ка'да 1223 года начался в понедельник (19.XII.1808). В этом месяце паша сместил сейида [207] ал-Махруки с должности управителя монетного двора и назначил вместо него одного из своих родственников.

13 зу-л-ка'да (31.XII.1808) начальник полиции, предшествуемый глашатаями, объявил, что люди, заимствующие день- пи под проценты у военных, должны платить за каждый коше лек шестнадцать пиастров в месяц и не больше, а кошелек содержит двадцать тысяч пара, это турецкий кошелек. Причиной тому послужили тяготы людей, которые из-за недостатка средств к жизни, уменьшения заработков, повышения цен и увеличения налогов вынуждены брать взаймы. Не находя, у кого из гражданского населения города можно было бы занять денег, они берут взаймы у кого-либо из военных, которые на считывают на каждый кошелек пятьдесят пиастров за каждый месяц. Если же должник не в состоянии возвратить долг, то проценты к основной сумме долга за все время вырастают, достигают чудовищного прироста, и должника страшит участь его, после того как станет явным действительное положение вещей. Это произошло со многими зажиточными людьми, и они были вынуждены продать свои владения и имущество. Некоторые, когда положение их стало затруднительным, не найдя никакого выхода, бежали, оставив семью свою и родных, из страха перед военным и тем, что придется претерпеть от него, и возможной смерти от его рук. Некоторые должники обратились к паше, и он распорядился написать этот указ и известить о нем через начальника полиции. Об этом объявили на рынках. Это следует считать странным для правителей, по тому что открытое без стыда и совести объявление о процентах на рынках тем самым свидетельствует, что не усматривается ничего постыдного в заключении [таких сделок].

14 зул-л-ка'да 1223 года (1.I.1809) паша разгневался на Маху-бея старшего, который был кашифом ал-Бухайры, и сослал его в Абукир; паша забрал его деньги, а дом его — а это дом Хусайн-аги Шанана в квартале 'Абдин — вместе со всеми при надлежащими ему лошадьми, верблюдами, невольниками, приближенными, палатками и имуществом он отдал Маху-бею младшему ал-Урфали.

Месяц зу-л-хиджжа 1223 года начался во вторник [208] (18.I.1809). В этот день стало известно о происшедшей в Стамбуле большой омуте. Когда в середине года произошли известные события — выступление Мустафа-паши Байрактара упомянутым образом, убийство султана Салима, вступление на престол Махмуда, поражение янычар, которые были перебиты и высланы, и приход к власти Мустафа-паши, — то те из янычар, что остались при его господстве, сошлись на том, чтобы продолжать свое дело и строить козни. Кое-кто предупредил Мустафа-пашу относительно упомянутых янычар, но он не придал этому значения и пренебрег их делами, высказывая им презрение; он говорил: «Они только фруктовщики», /84/ подразумевая под этим то, что они занимаются продажей фруктов. Положение же соответствовало пословице, гласящей: «Не пренебрегай кознями врага — может статься, что змея умрет от яда скорпиона».

Сорганизовавшись, янычары внезапно явились ко дворцу Мустафа-паши Байрактара 27 рамадана (31.X.1808) на заре, когда все его люди были отправлены в разные места. Янычары сожгли ворота дворца и окружили его. Некоторые из его приближенных были убиты, а другие, кому удалось, бежали, ища опасения. Мустафа-паша спрятался в подземелье, и янычары его не обнаружили; они стали жечь, грабить и громить дворец. Султан испугался, так как дворец его везира находился рядом с его султанским дворцом. Он велел открыть ворота дворца, ведущие к морю, и послал поторопить с прибытием кади-пашу и капудан-пашу, которые явились во дворец. Борьба между обеими группировками усилилась, а янычары еще больше стали жечь город, пока не выжгли значительную часть его. Когда султан увидел это воочию, он пришел в ужас и стал опасаться, как бы пожар не охватил весь город. Султан и все состоявшие при нем были осаждены во дворце в течение дня и ночи; султану не оставалось ничего другого, как уладить дело. Он вступил в переговоры с вожаками янычар и умиротворил их. Те прекратили борьбу и начали тушить пожар, Кади-паша, а также капудан-паша — а это был 'Абдаллах Рамиз-эфенди, который во времена везира побывал в Египте, — бежали. [209]

Затем мертвого Мустафа-пашу извлекли из-под обломков из того места, где он скрывался, вытащили его за ноги, повесили на дереве показывали его и собрали вокруг его трупа тех, кто бы поглумился над ним.

Пока шли эти события и отсутствовал кади-паша — а он был сторонником низложенного султана Мустафы, — султан [Махмуд] стал опасаться, что если [кадинпаша] возьмет верх над янычарами, то сместит его с престола, возведет вместо него его брата и вернет тому сан султана. Поэтому Махмуд убил своего брата Мустафу, удушив его. Когда все улеглось, кади-пашу обнаружили и убили, равно как 'Абдаллаха-эфенди Рамиза — капудан-пашу. Мустафа-паша Байрактар был похвального образа жизни, он отстаивал справедливость, но это не созвучно эпохе 412.

В это же время усилилось внимание к плотине канала ал-Фир'аунийа, и сюда назначили лицо по имени 'Осман ас-Саланикли, который был смотрителем на Александрийской плотине. В середине этого месяца паша в сопровождении Хасан-паши сам уехал на канал, на котором намеревался соорудить плотину. Он приказал грузить камни, и для этого выделили много барок. Их нагружали большим количеством камней и деревом, и они возвращались порожняком, чтобы нагружаться по разу в день. Он приказал собрать на работы людей из деревень.

В это же время паша начал также строительство на побережье в Шубра, в том месте, которое известно теперь под названием Шубра ал-Макаса. Ходят слухи, что он хочет прорыть оросительные каналы, соорудить постройки, заложить сады и плантации. Он стал захватывать деревни, угодья ризк 413 и поместья икта 414 на всем протяжении побережья Шубра вплоть до Биркат ал-Хаджж.

17 зу-л-хиджжа (3.II.1809) большое количество солдат переправилось на западный берег Нила. В сопровождении Шахин-бея и сторонников ал-Алфи они отправились в Файйум по поводу племени бедуинов Авлад 'Али, которое жило в ал-Бухайре.

22 зу-л-хиджжа (8.II.1809) прибыл каиуджи и стало [210] известно, что он из Булака отправился в дом паши и что на руках у него два указа. Один из них являлся актом на владение пашой Египтом. Во втором говорилось, что Йусуф-паша ал-Ма'дани, бывший великий везир, назначен к отъезду в Сирию для упорядочения дел в Аравии и Хиджазе и что Мухаммаду 'Али-паше надлежит снабдить его необходимыми орудиями и припасами и всем тем, в чем он будет нуждаться. Но эти слова не оказали действия.

На утро следующего дня состоялся торжественный въезд этого капуджи в дом паши, и сюда же прибыли шейхи и знать, а паша отсутствовал. Как это следует из предшествующего, он был на канале и его замещал катхода-бей и высшие должностные лица. Были зачитаны указы, подтвердившие слухи.

Завершился год с его событиями, которые невозможна /85/ уточнить в деталях из-за отсутствия достоверных данных.

Из событий общего характера: беспрерывно следовали одна за другой контрибуции, незаконные поборы, и по любому поводу каждый раз изобретали все новые. Дороговизна продолжала расти, и повышались цены на все съестные припасы и напитки; из-за этого население деревень беднело, распродавало скот, чтобы заплатить налоги, количество мяса, масла, сыра уменьшилось. У феллахов забирали за бесценок в счет податей рогатый скот, овец, а затем навязывали его мясникам по самой высокой цене. Те обязаны были забивать скот только на скотобойне, где забирали внутренности, кожи, головы и часть мяса для паши и должностных лиц. С тем количеством мяса, которое оставалось в их распоряжении, мясники отправлялись к себе в лавки и продавали его населению по самой высокой цене, чтобы выручить затраченные средства. А если случится, что мухтасиб выследит мясника, убившего купленную им скотину не на скотобойне, то он схватит его, ославит, заберет бесплатно все найденное в его лавке мясо, затем его арестуют, изобьют и оштрафуют. И мяснику не будет уже прощения, и его будут именовать предателем и беспутным.

В этом же году не состоялся хадж из Сирии и Египта якобы из-за препятствий со стороны ал-Ваххаби, но это не соответствует действительности, так как он не препятствует [211] прибытию для свершения хаджа на основаниях, предусмотренных шариатом, но чинит препятствия тем, кто прибывает на манер, противоречащий закону, с новшествами, не дозволенными шариатом, как, например, махмал в сопровождении цимбал, барабанов и флейт и ношение оружия. Прибыла группа магрибинских паломников, возвратившихся после свершения хаджа в этом и прошлом году, и никто не чинил им никаких препятствий. И когда была запрещена отправка караванов паломников из Египта и Сирии, то население Мекки и Медины перестало получать то, чем оно существовало: милостыню, съестные припасы и деньги. Взяв жен ч детей, оно покинуло родные места; остались лишь те, для которых эти доходы не служили источником существования. Ушедшее население направилось в Египет и Сирию, а часть — в Стамбул. Они жаловались на ал-Ваххаби и призывали Порту освободить священные города для того, чтобы восстановить прежнее положение вещей, при котором были доходы от притока милостыни, непрерывных богослужений, замещения паломников в хадже 415 и от выполнения обязанностей подметальщиков, сторожей и тому подобных, именуемых государственной службой, выполняемой людьми, которые считаются должностными лицами Порты. Беженцы рассказывали, что ал-Ваххаби захватил в Ка'бе все драгоценности и увез их. Это расценивается как большое прегрешение. Все эти вещи посылались сюда слабоумными богачами, королями и султанами неарабского происхождения и другими. Они посылались ими из жадности, чтобы драгоценности не достались тем, кто им наследует, или, предвидя превратности судьбы, имели в виду сохранить их до того времени, как будет нужда в них на случай войны и необходимости отражения врага. С течением времени, по прошествии многих и многих лет, по мере накопления ценностей, утвердилось представление о них, не соответствующее действительности, наметилось убеждение, что они неприкосновенны, что они являются сокровищницей пророка, — да благословит его Аллах и приветствует, — и что никто не может ни взять их, ни истратить. А пророк, — да будет над ним благословение, — стоял выше этого и не был причастен ни к каким земным благам при своей жизни. Аллах [212] даровал ему самую великую честь — призвание быть его пророком и распространять Коран, и он предпочел быть пророком и рабом, нежели пророком и царем. Подтверждение тому есть в ас-Сахихайн и других [книгах], где приводятся его слова: «Я прошу Аллаха сделать пропитание единственным достоянием семьи Мухаммада». Тирмиэи, цитируя Абу Имама, — да будет им доволен всевышний Аллах, — приводит слова пророка, — да благословит его Аллах и приветствует: «Предложил мне господь мой превратить для меня Мекку в золото, но я заявил: нет, господи, пускай я буду сытым день и голодным день (а утверждают, что он говорил три дня, и т. п.), когда буду голоден, я прибегну к тебе с мольбой и буду упоминать твое имя, а насытившись — благодарить и слазить тебя». Ошибочно также утверждать, что эти сокровища и драгоценности давали в качестве милостыни пророку и в знак приверженности к нему: пророк, — да благословит его Аллах и приветствует, — Говорил, что милостыня не приличествует роду Мухаммада, так как она — людские отбросы, и запретил хашимитам 416 получать милостыню. Блага нужны лишь те, которые обеспечивают жизнь, а не для того, чтобы было, что оставить после нее. /86/ Господь всевышний и прославленный относит деньги [только] к благам земным и ни к чему другому. Всевышний сказал, что земная жизнь есть не что иное, как игра, и развлечение, и мишура, и кичливость друг леред другом, и хвастовство богатством и потомством. Все это относится к тем семи вещам, которые упоминаются Аллахом прославленным и всевышним в Коране в словах его: «Разукрашена людям любовь страстей: к женщинам и детям, и нагроможденным кинтарам золота и серебра, и меченым коням, и скоту, и посевам. Это — пользование ближайшей жизни, а у Аллаха — хорошее пристанище» (Коран, III, 12). Из этих семи [стремлений проистекает] все другое и скверное, которое вовсе не является сущностью [людей] самих по себе и поступками порицаемыми, когда они предназначаются и используются для того, чтобы обрести блага загробной жизни. Мутриф передает слова отца, который сказал: [213] «Пришел я к пророку, — да благословит его Аллах и да приветствует, — (и застал его] читающим следующий стих Корана: “Увлекла вас страсть к умножению" (Коран, СII, 1). И сказал он: “Все время сын человеческий говорит: — Мои вещи, мое имущество, — а куда ты денешь это имущество, сын человеческий, сверх того, что ты съешь, потребишь той одежды, что износишь, и того, что уйдет в виде милостыни?"».

Приверженность к пророку заключается в том, чтобы верить в него, следовать шариату и сунне 417 его, а не в том, чтобы противоречить предписаниям его, не в том, чтобы накапливать сокровища три его гробнице, не тратя эти сокровища на заслуживающих их бедняков и несчастных и на остальные восемь категорий предназначений. Если скажет накапливающий, что он их приберегает [на случай наступления] бедственных времен или для того, чтобы использовать их в случае нужды для священной войны против неверных и язычников, то на это возразим, что мы видели сильнейшую нужду у государей нашего времени, вынужденных идти на мир с одержавшими над ними верх европейскими государями; казна их опустела, деньги оказались истраченными вследствие дурного управления, их кичливости, роскошного образа жизни. Побежденные, они заключают мир с обязательством выплатить огромные суммы контрибуций, что гарантируется какой-либо группой европейцев, которые путем обмана мусульман [получают право] собирать с подданных деньги, превысив [установленные] налоги; конфискациями они незаконно захватывают имущество мусульман, так что нищают купцы, податное сословие. А из этих сокровищ государи ничего не берут даже тогда, когда у них или у женщин высокого ранга есть сокровища из оставшихся драгоценностей. Они продолжают посылать дары на могилу пророка, не используя их на необходимые нужды, не говоря уже о том, чтобы раздать их тем нуждающимся, которые этого заслуживают. Попав сюда, сокровища уже никому не приносят пользы, если только их не раскрадут специальные евнухи, которые именуются ага святых мест. Бедняки — [214] дети пророка, ученые, нуждающиеся, странники — умирают с голоду, а эти сокровища для них под запретам, они лежат неподвижно.

Так продолжалось до тех пор, пока не появился ал-Ваххаби. Овладев Мединой, он забрал эти сокровища. Говорят, что он заполнял четыре сундука для драгоценностей дорогостоящими алмазами и рубинами, среди которых четыре изумрудных подсвечника с длинными алмазами, ярко светящимися в темноте, вместо свечей; [здесь же имелось] около сотни сабель, ножны которых были покрыты чистым золотом, украшены алмазами и рубинами, а основа из изумрудов и яшмы и тому подобных драгоценных камней. Сабли из [лучшей] стали, и каждой из них нет цены, они помечены именами предшествующих государей, халифов, и многое другое.

В течение этого времени паша решил восстановить водопровод, по которому доставлялась вода в крепость; он пришел в негодность и перестал действовать, так как плотина разрушилась и вода не подавалась в крепость уже около двадцати лет. Восстановление водопровода паша поручил Мухаммаду-эфенди Топалу (Топал по-турецки означает «хромой») смотрителю 418 [ведомства материального снабжения]. Тот восстановил водопровод, и воды потекли по нему в конце прошлого месяца.

В этом же году ввели много [новых] налогов на многочисленные виды товаров, в том числе на торговлю ладаном — по триста пиастров с каждого куска, равно как и на торговлю хной — по десять пиастров с мешка. Точно так же стали взимать со всего, что продается на вес, из расчета с каждых ста дирхемов по четыре пара: по два пара с продавца и с покупателя. О других многочисленных событиях мы не говорим, так как они нам неизвестны.

Что касается тех, кто умер в этом году и кто заслуживает упоминания, то умер почтенный, уважаемый, достойный сейид Халил ал-Бакри ас-Сиддики. Мать его происходит из потомков Шамс ад-Дина ханифита. Он приходится братом шейху Ахмаду ал-Бакри ас-Сиддики, /87/ который был главой их [215] толка 419.

Когда же брат его умер, то покойный не унаследовал после него это [звание] из-за легкомысленного поведения и неподобающих дел. [Главой толка] был назначен его двоюродный брат сейид Мухаммад-эфенди — вдобавок к тому, что он был и главой шерифов, [что и вызвало] ссору между ними, и они должны были поделить пополам дом в ал-Азбакийе, в котором они жили. Халил ал-Бакри перестроил свою половину в прекрасное сооружение, с украшениями и разбил при доме сад, в котором произрастали фруктовые деревья. Когда же умер Мухаммад-эфенди, Халил стал шейхом толка, а главой шерифов стал сейид 'Омар Мукаррам ал-Асйути. Когда в страну вторглись французы, Халил ал-Бакри вступил с ними в контакт, а сейид 'Омар вместе с другими бежал от французов в Сирию. Тогда упомянутый Халил дал знать французам, что сан главы шерифов всегда принадлежал его роду и что он насильно лишен его. Французы дали ему это назначение, и он захватил вакфы и доходы, [положенные по этому сану], и один стал занимать весь дом. Он пользовался почетом у французов, и они поставили его во главе дивана, учрежденного ими для решения судебных дел, возникающих между мусульманами. Он был в почете у французов, к нему прислушивались, его заступничество принимали, поэтому дом его переполнился ищущими его заступничества истцами, жалобщиками. К нему собрались мамлюки отсутствующих и напуганных мамлюкских беев. У него в распоряжении было большое количество слуг, каввасов, командиров, верховых солдат. Так это продолжалось до тех пор, пока не появился в первый раз везир Йусуф-паша, который нарушил мир [в стране], и не начались военные столкновения в Каире между турками, французами, мамлюкскими беями и жителями Каира. На дом Халила ал-Бакри напала необузданная чернь, разграбила его, изнасиловала его женщин, а самого его, раздетого донага, протащила с закрытой головой из ал-Азбакийи до торгового дома Зу-л-Факара, что в квартале ал-Джамалийа, где находился катхода Порты. Присутствующие попросили его посредничества, и он освободил ал-Бакри, когда тот был уже на краю гибели. Его взял к себе в дом купец Ахмад ибн Мухаррам, успокоил его, дал ему одежду и [216] оказал ему почет. Халил ал-Бакри оставался в его доме до тех пор, пока смута не улеглась и не появились французы, одержавшие победу над своими противниками, которые покинули город, а французы обосновались в нем. В это время Халил ал-Бакри отправился к ним и пожаловался на все постигшее его из-за его дружественного отношения к ним. Французы возместили ему все разграбленное и восстановили его в положении, которое ан занимал при них. Дом его был разрушен грабителями. Он поселился в доме ал-Баруди у ворот Баб ал-Харк, а затем отсюда переселился в дом 'Абд ар-Рахмана Катходы ал-Каздоглу в квартале 'Абдин. Этот дом он заново перестроил. Была у него дочь, которая во время пребывания французов стала дурно себя вести, и, когда разнесся слух о прибытии везира капудана и англичан и стало ясно, что французам придется оставить Египет, он погубил упомянутую свою дочь, предав ее в руки начальника полиции. Когда же в Египте упрочились турки, покойный был лишен звания главы шерифов, которое опять перешло к сейиду 'Омар Мукарраму, как это было до французов. С возвращением же Мухаммада Хосров-паши недоброжелатели Халила ал-Бакри обвинили его в совершении крупных преступлений, в том, что он предается пьянству и тому подобному, и в том, что дочь его ходила к французам с его ведома и он убил ее из страха, для того чтобы избавиться от дурной славы, которую ему невозможно было скрыть, не принять на себя стыда и остаться в стороне. Они заявляли, что он не подходит в качестве главы толка бакритов. Пашу поставили в известность, что есть лицо, происходящее из того же рода, по имени шейх Мухаммад Са'д, входивший в состав свиты покойного, но он беден, не имеет никакого имущества и даже не имеет животного для верховой езды. Паша заявил: «Я обеспечу ему имение». Его представили паше, который возложил на него большой венец и дал ему облачение. Шейх Мухаммад Са'д был человек преклонных лет, благочестивый. Паша облачил его в меховую шубу, подарил ему лошадь с полной сбруей и назначил ему тысячу пиастров [ренты]. Он поселился в доме, расположенном в районе ворот Баб ал-Харк, и зажил в довольстве, а Халил ал-Бакри впал в безвестность. Он купил себе [217] дом в районе Дарб ал-Джамамиз в переулке ал-Фурн. Позади этого дома был небольшой садик, он купил его и засадил его деревьями, улучшил и усовершенствовал его и построил /88/ приемную, выходящую в сад, а внизу — каменные скамьи. Для сооружения этой постройки он купил на слом два дома, принадлежащих эмирам и расположенных напротив, использовав битый камень и деревянные части. Он продал принадлежавшие ему поместья и вырученной суммой расплатился со своими долгами, а сам довольствовался доходом, причитающимся на его долю с вакфа, учрежденного дедом его со стороны матери для главы рода ал-Ханафи. Против него продолжали выступать и преследовали его такие влиятельные лица, как сейид 'Омар Мукаррам — накиб ал-ашраф — и шейх Мухаммад Вафа ас-Садат и другие. После отставки его с поста шейха они выступили даже против брачного договора, заключенного сыном его сейидом Ахмадом с дочерью покойного Мухаммада-эфенди ал-Бакри, и добились расторжения этого брака у кади. Одолели его кредиторы и лица с разными притязаниями и требованиями, чтобы вынудить его к продаже своего имения. При французах он было купил красивого собой мамлюка, а когда с ним произошло вышеуказанное, человек, продавший этого мамлюка, возбудил против него иск, обвинив его в том, что он забрал его без платы и не внес ему стоимости его. Халил ал-Бакри не мог дать подтверждений уплаты, и дело завершилось договоренностью, но мамлюк ушел от него, и его взял к себе 'Осман-бей ал-Муради, как об этом уже упоминалось в изложении предшествующих событий. И так он прозябал, пока не заболел грыжей и не умер скоропостижно в середине месяца зу-л-киджжа. Моление над ним совершили в мечети деда его со стороны матери шейха Шамс ад-Дина Абу Мухаммада ханифита и похоронили его вместе с его предками на кладбище при мечети ас-Садат ал-Бакри. Да помилует его господь и да простит его и нас!

Умер эмир Шахин-бей ал-Муради, известный под кличкой Баб ал-Лук, потому что он жил в квартале этого названия. Он был мамлюком Мурад-бея и происходил из черкесов. Когда Мурад-бей дал ему свободу, то назначил его кашифом [218] провинции ал-Гарбийа. Затем он возвратился в Каир и оставался здесь без каких-либо занятий, домогаясь звания эмира, ибо полагал, что он больше других имеет право на это. По возвращении мамлюкских беев в Каир после убийства Тахир-паши, когда ал-Алфи отсутствовал, находясь в Англии, к Шахин-бею приблизился 'Осман-бей ал-Бардиси и внушил ему глубокую ненависть к ал-Алфи, и он был одним из начавших избиение Хусайн-бея ал-Вашшаша на западном берегу Нила в ночь, когда они выступили навстречу ал-Алфи. Затем вместе с приближенными он ушел из Каира и оставался вне его, пока не умер в середине месяца раби' ал-аввала упомянутого года. И Аллах знает лучше!

Год тысяча двести двадцать четвертый

(16.II.1809— 5.II.1810)

Месяц мухаррам начался в четверг. В эту ночь, то есть в ночь на пятницу, 2-го числа этого месяца, после захода солнца прошла черная туча, из которой грянул потрясающий гром, сопровождавшийся чрезвычайно сильными сверкающими молниями, полил дождь, в одних местах обильный, а в других местах небольшой. Затем небо быстро очистилось, и появились звезды. По истечении нескольких дней прибывшие из района ас-Самахат в провинции ал-Гарбийа рассказывали, что в этом районе выпал в эту же ночь большой и малый град, большой — величиной в мельничные жернова, а малый — размером в куриное яйцо. Этот град разрушил дома, убил скот и людей и уничтожил значительную часть урожая.

В воскресенье, 4 мухаррама (19.II.1809), паша убил Хусайна ибн Хабири — во время своего пребывания на канале ал-Фир'аунийа. Голову его он послал в Каир, и ее повесили у ворот Баб Зувайла.

В конце этого месяца паша возвратился с канала ал-Фир'аунийа, не сумев добиться перекрытия [плотины], несмотря на все затраченные усилия и огромные реквизиции. Для этого дела заняли барки для перевозки камней, которые шли «днем и ночью. Назначенный на это дело сейид Мухаммад ал-Махруки избрал местом пребывания район мечети ал-Асар 420, [219] для того чтобы торопить каменотесов и ускорить погрузку камней на барки. Камень добывали в горах глыбами, срезая утесы. Горы рассекали взрывами, закладывая порох, подобно тому как это делали европейцы. В местах взрывов появлялись пещеры, гроты, лощины, /89/ о которых среди людей распространялись разного рода небылицы и легенды. Рассказывали, что в горе обнаружилась железная дверь с запором, а когда открыли ее, то увидели внутри людей верхом на лошадях, и тому подобное.

В этом же месяце прибыл в Александрию посланец капудан-паши с требованием выплаты налогов с Александрии. Хаким ее сказал ему: «Надлежит тебе отправиться к паше на канал и встретиться с ним». Тот отправился, и паша принял его у плотины, и он провел здесь эту ночь, а наутро оказался мертвым и его зарыли в могилу.

Затем прибыл другой посланец с оповещением о предстоящем прибытии капуджи с двумя указами, в одном из которых сообщалось о заключении мира между Портой и англичанами и русскими и об открытии и безопасности морских путей сообщения.

Во втором же указе предписывалось выступить в поход для того, чтобы отвоевать священные города, изгнав из них ваххабитов. При этом сообщалось, что Йусуф-паша, бывший везир, известный под кличкой «Рудокоп», направляется в священные города через Сирию, а Сулайман-паше — вали Багдада — тоже предписано отправиться в район Дар'ииа 421.

Прибыл также указ о продлении полномочий паши на управление Египтом; ему прислали также шубу и саблю.

Месяц сафар 1224 года начался в субботу (18.III.1809). В этот день прибыл ага, приехавший в Булак. Для встречи его выехали ага янычар, вали и военачальники, которые организовали ему торжественный въезд через ворота Баб ан-Наср, и он поднялся в крепость. Здесь в присутствии всех зачитали указы, а по завершении этого дали пушечный салют и устроили празднество.

В этот день небо покрылось тучами и полил сильный дождь; у Бчркат ал-Хаджж вместе с дождем падали маленькие [220] рыбки породы, известной под названием алкарус (Ал-карус — букв «жалящие»), и они стали прыгать по земле. Одну из них доставили в Каир, и я видел ее — она очень холодная.

В этом же месяце паша усилил внимание к подготовке выступления экспедиции против эмиров Верхнего Египта. Несколько раньше он послал к ним требование доставить причитающееся с них зерно, а также деньги [в счет налога] мири. Они дали обещание, но не выполнили его. Когда паша находился на канале, к нему прибыл от эмиров Ридван-катхода ал-Бардиси с ответом и подарками, состоявшими из лошадей, невольниц, рабов и евнухов. Паша рассвирепел и заявил: «Я не прошу у них милостыни и благотворительности, что же они смеются над моей бородой этими своими поступками. Поскольку они не выявляют своих замыслов, придется мне выступить против них и воевать с ними». Он послал в Каир к высшим воинским чинам, приказав им выступить. Хасан-паша, Салих-ага Кудж, Тахир-паша, Ахмад-бей и многие, назначенные им, выступили со своими солдатами, переправились через Нил в Гизу и здесь расположились лагерем. Ридван-катхода между тем не переставал склонять пашу к сговорчивости, пока тот не согласился дать ему срок в несколько дней, необходимый, чтобы поехать и передать ответ и вернуться обратно. Когда паша возвратился с канала, то стал торопить с выступлением, и войска переправились на западный берег. Паша стал подгонять с выполнением обязательств, пересылкой талаток, собиранием барок Капитан порта Булак отправился с этой целью в Нижний Египет. Деревни обязали поставлять зерно и верблюдов, и это [требование последовало] за предшествовавшими обложениями на нужды строительства канала и сверх погашения путевых издержек глашатаев, разосланных с сообщением о прибытии капудана. При всем том люда страдали от засухи и от того, что зерно вздорожало, как и все прочее, и от недостатка зерна Того, кто не мог достать зерна, обязывали выплачивать стоимость его по самой высокой цене, и это-то после того, как удавалось найти подход к чиновникам, на это [221] поставленным, и дать им взятку. От Ибрахим-бея прибыл также Ну'ман Сирадж-паша. Паша принял его на канале, но приезд его оказался также бесполезным, паша не обрати л внимания на его слова, и он возвратился отвергнутым

5 мухаррама (20.II.1809) прибыл 'Али-бей Аййуб в сопровождении другого лица, именуемого Ридван-беем ал-Бардиси. Они поднялись в крепость, встретились с пашой, и 'Али-бей Аййуб пал перед ним ниц и целовал ему ноги и просил отменить выступление /90/ военной экспедиции. Слова его относительно зерна нового урожая были смиренными. Эмиры обещали выплатить стоимость зерна старого урожая и сдать в полную меру зерном все, что причитается с них из нового урожая. Они заявили, что не собираются нарушить закон и стремятся лишь к тому, чтобы получить отсрочку до жатвы. Паша сказал: «Сняв урожай, они заберут его и уйдут в горы». Эти переговоры длились около четырех дней, а затем, 8-го числа, разнесся слух, что достигнуто соглашение. Народ обрадовался, усмотрев в этом добрый знак и учтя последствия, вытекающие из раздоров, истребления посевов и разрушения городов. Так, за четыре дня, в течение которых солдаты совершали переход в Гизу, было опустошено свыше пятисот федданов, а когда в Верхнем Египте разнесся слух о выступлении солдат и снаряжении военной экспедиции, народ здесь пришел в отчаяние, встревожившись за свои посевы. Не зная, куда отправиться со своими детьми и женами, они покинули родные места и рассеялись по Каиру и Нижнему Египту.

Наутро был издан указ о возобновлении подготовки экспедиции. Снова разнесся слух о выступлении солдат, тревога опять охватила сердца, и люди провели тяжелую ночь. От лиц состоятельных и мултазимов потребовали авансы [в счет налогов], составили списки и чеки на получение кошельков и разослали лиц, назначенных для взимания этих сумм.

10 мухаррама (25.II.1809) экспедицию отменили, и после обсуждений и прений, которые со стороны паши уполномочен был вести Шахин-бей ал-Алфи, было заключено соглашение на следующих условиях: эмиры обязались треть причитающегося с них мири в количестве ста семи тысяч ардаббов зерна [222] представить по истечении срока в тридцать один день. 'Али-бей Аййуб и Ридван-бей ал-Бардиси уехали, оба милостиво награжденные пашой.

11-го числа этого месяца паша незаконно убил Мустафа-агу из свиты Хасан-бея но следующей причине: когда начальник Булакского порта отправился собирать барки, необходимые для отправки экспедиции, он встретил барку с арнаутом — торговцем зерном. Барка была нагружена зерном. Это случилось у местечка, называемого Сахраджат 422. Начальник Булакского порта захотел забрать судно, но арнаут сказал ему: «Как же ты возьмешь барку, ведь в ней мое зерно?». Капитан ответил: «Выгрузи твое зерно на берег и оставь его, а барка необходима для нужд паши». Но тот не согласился, опасаясь, что зерно пропадет и что он не найдет другого судна, так как все барки потребовались для экспедиции. Он сказал: «Когда я доеду до Каира, то выгружу зерно, а ты пошли со мной того, кто бы мог взять барку». Тот ответил, что это невозможно, и они заспорили, и, вне себя от гнева на арнаута, начальник порта прибег к своей сабле, чтобы избить его, но арнаут опередил его, выстрелив из своего пистолета, и убил его. Подчиненные начальника порта захотели арестовать его, но он сбежал от них в местечко, где находилась группа из войска дулатов, назначенная для сбора налога. Он обратился к ним, и они воспрепятствовали его аресту. Обе группы вступили в борьбу между собой. Упомянутый Мустафа-ага, бывший мултазимом этого местечка, отсутствовал в это время по каким-то своим делам. Ему дали знать, и он приехал. Опасаясь, чтобы не произошло убийство или деревне не был причинен вред и чтобы это не послужило причиной опустошения района, он сказал им: «Отправляйтесь вместе со мной к паше, чтобы узнать его мнение». Они согласились с этим и в сопровождении его вместе с убийцей отправились в Булак. Когда они спустились на берег, то убийца сбежал и отправился к 'Омар-бею ал-Арна'уди, живущему в Булаке. Упомянутый эмир Мустафа побежал за ним, а 'Омар-бей заявил ему: «Отправляйся к паше и сообщи ему, что он у меня, и ничего тебе не будет». Тот так и сделал, а паша ему сказал: «Отчего ты не сберег [223] его, зачем допустил, чтобы он сбежал?» Тот в свое оправдание сослался на то, что не властен над солдатами дулатов, к которым убийца прибег и которые помогли ему освободиться. Паша приказал посадить Мустафа-агу в тюрьму и послал за 'Омар-беем. Тот явился и стал просить об освобождении эмира Мустафы. Паша обещал назавтра выпустить его, если 'Омар-бей доставит ему убийцу. 'Омар-бей сказал, что он находится у Азмир-аги и что тот его не выдаст, а затем поехал к себе домой. С наступлением утра паша незаконно приказал убить упомянутого эмира Мустафу. Его привели в ар-Румайлу 423 к воротам крепости и прострелили ему шею.

Наутро убили также одного из солдат-дулатов по этой же причине. На следующий день арнауты также убили /91/ двух солдат корпуса дулатов.

В четверг, 13 мухаррама (28.II.1809), паша категорически потребовал от 'Омар-бея выдачи арнаута — убийцы капитана. Он заявил, что если тот не пришлет его, то он сожжет его дом. Но 'Омар-бей отказался прислать его, и к нему присоединился ряд арнаутов соседа его Салих-аги Куджа. Паша направился в квартал Шайх Фарадж 424, что вызвало в Булаке беспокойство и тревогу. К заходу солнца паша возвратился к себе домой в ал-Азбакийу, и тревожные слухи умножились, и увеличилось беспокойство среди арнаутов и в корпусе дулатов.

15 мухаррама (2.1 II.1809) арнауты также убили двух солдат-дулатов у плотины Сиба'и. Затем убийца капитана прибег к покровительству одного из крупных военачальников арнаутов, паша же послал к Хасан-паше, настоятельно требуя, чтобы этот командир явился или чтобы убийце отрубили голову и прислали ему. Хасан-паша выполнил этот приказ, прислав паше какую-то голову, завернутую в простыню, чтобы тем самым покончить с этим событием. Страсти вокруг этого вопроса улеглись, и острота его сгладилась, и многие успокоились на этом.

В конце месяца паша приказал учредить регистр обложения земельных угодий. По сравнению с прошлым годом увеличили на треть обложение тех земель, которые не орошаются во время разлива Нила. Регистр был составлен. В нем предусмотрели четыре категории, отличающиеся одна от другой [224] увеличением суммы обложения на сто пиастров. Налог на самую высокую категорию составляет восемьсот пиастров, хотя налоги за прошлый год остались в значительной части недобранными вследствие того, что деревни были опустошены и не могли платить. Этот регистр составляли раздельно группа эфенди и группа писцов-коптов, находившиеся друг от друга на большом расстоянии: эфенди — в доме Аййуба в Булаке, а копты — в монастыре в Старом Каире; здесь они находились на протяжении многих дней, пока не составили и не закончили регистр. Вслед за тем сразу же стали взыскивать по нему, домогаясь поступления налогов.

В это же время паша приказал 'Омар-бею ал-Арна'уди покинуть Египет и прекратил выплату содержания ему и его солдатам, и тот не в силах был противоречить. Подсчитали все причитающееся ему и его солдатам содержание и возмещение за доходы с деревень, находившихся в его распоряжении — эта сумма составила свыше шестисот кошельков, которые были выплачены за счет доходов паши и других. Паша [в свое время] захватил поместья, расположенные в ал-Калйубийи к северу от Шубры и принадлежавшие разным лицам, [а теперь], когда он завладел поместьями 'Омар-бея и выплатил ему вознаграждение за них, — а земли эти [находились] в провинциях ал-Мануфийа, ал-Гарбийа и ал-Бухайра, — он возместил частями из них некоторым лицам утраченное ими. 'Омар-бей и его подопечные стали готовить все необходимое к отъезду.

Месяц раби' ал-аввал 1224 года (16.IV— 15.V.1809). В этом месяце сейид 'Омар Мукаррам — старейшина шерифов — совершил обрезание сына своей дочери и пригласил пашу и знать, которые послали ему подарки и подношения. В понедельник, 16 раби' ал-аввала (1.V.1809), он устроил процессию, в ней участвовали шейхи ремесленных цехов, жонглеры, экипажи соответствующих корпораций ремесленников, уроженцы Верхнего Египта и, кроме них, жители Булака, пригородов, жители ал-Хусайнийи 425 и других предместий. Они шли с барабанами, флейтами, а за процессией следовала огромная толпа. В тот примечательный день все места, откуда было удобно смотреть, были переполнены. Это веселье было заключительным [225] аккордом [процветания] сейида 'Омара, так как последовало то, о чем ты вскоре узнаешь, — его ссылка и отъезд из Каира.

В этот же день закончили плотину на канале ал-Фир'аунийа, работы на которой по кладке камней, водонепроницаемых прокладок и грунта продолжались на протяжении свыше шести месяцев; на нее потратили несчетное количество денег. Поток воды шел из восточного рукава Нила и был столь обильным, что барки могли подыматься по нему вплоть до Дамиетты. Это после того, как канал совсем было уже высох и оставшиеся в нем пресные воды Нила, смешавшись с морской водой, стали солеными на всем протяжении, вплоть до Фараскура 426. 'Омар-бей из числа приближенных ал-Ашкара обязан был охранять плотину, следить за тем, чтобы вода не прорвала ее и не испортила. Он жил там, не покидая плотины, продолжая выполнять свои обязанности, и «е жил в Каире.

На протяжении этого месяца и ему предшествующих зерно стало появляться редко и повысилась его стоимость, так что цена ардабба пшеницы поднялась до тысячи шестисот пара, и его редко можно было достать на /92/ складах, рыночных площадях или на нильских пристанях; там невозможно было достать какое бы то ни было зерно на протяжении всего гота, и если бы не милость Аллаха, ниспославшего маис, то население, наверное, погибло бы. Несмотря на это, продолжалось взыскивание налогов, контрибуций, так что забирали зерно в натуре, солому, верблюдов и в добавление к этому еще налагали прочие повинности, о которых тебе приходилось слышать уже не раз и о которых долго надо было бы объяснять.

В течение этого же месяца призвали производить размен французских талеров, египетских золотых цехинов и венгерских цехинов по курсу, объявленному в прошлом году, так как после того, как был снижен курс размена, прошел всего месяц или два, и он возобновился на прежнем уровне и даже превысил его. Поэтому еще раз призвали к тому, чтобы этого расхождения, чреватого возобновлением горестей и затруднений населения, больше не было. Однако эти призывы и приказы о снижении и повышении не были продиктованы жалостью к народу и милосердием к нему. Наоборот, этим преследуют [226] собственные цели — все большего удовлетворения своей жадности. Как только начинается взыскание налогов и обложений, они объявляют о снижении, для того чтобы побольше выручить [на разнице в курсе] и на том, что можно получить путем усиления наказаний тех из торговцев, кого удается уличить в превышении курса. Когда же они выплачивают за счет казны содержание солдатам или снаряжение, то без всякого стыда и зазрения совести считают по самому высокому курсу. Перед таким противоречием нам остается лишь молчать.

В конце этого месяца появилось зерно; цены на него снизились, — прибыли крестьяне с зерном нового урожая, и снизилась стоимость его, хвала Аллаху!

Начался месяц раби' ас-сани 1224 года (16.V—13.VI.1809). 6-го числа этого месяца (21.V.1809) прибыли послания из Порты с оповещением о рождении у султана дочери, названной Фатимой. В указах предписывалось украсить город, и мнения сошлись на том, чтобы устроить празднество и давать салюты из крепостных пушек в часы пяти молитв в течение семи дней. Ничего подобного в прошлом не делалось, неслыханно было давать салют или устраивать иллюминацию и вообще упоминать о рождении девочки. Это принято устраивать лишь по случаю рождения мальчика. Это новшество ввели персы.

Во вторник, 8 раби' ас-сани (23.V.1809), прибыли [следующие] мамлюкские эмиры: Марзук-бей — сын Ибрахим-бея, Салим — ага мустахфазан 427, Касим-бей Силахдар, Мурад-бей, 'Али-бей Аййуб. Они прибыли в соответствии с предшествовавшим соглашением, но Салим-ага, о прибытии которого упоминалось, не входит в число явившихся в соответствии с соглашением. Он держался в стороне от этих дел. Причиной его приезда явилась смерть его жены. Она умерла около двух недель тому назад, и он приехал за ее наследством, ее и его имуществом, находившимся у нее, равно как и по поводу ее поместий. Приехав, он нашел, что паша захватил все это. Он забрал имущество, украшения и драгоценности, поместье и недвижимость при посредстве Махмуд-бея ад-Дувайдара. Когда Салим-ага приехал, то не застал ничего: ни дома, ни поместья, ни обитателей. Он остановился у 'Али-бея Аййуба в его доме, [227] расположенном в квартале Шамс ад-Даула 428. К нему явились Махмуд-бей ад-Дувайдар и драгоман. Они стали его успокаивать и сообщили ему, что паша возместит ему за все утраченное и добавит еще сверх того. Они сеяли у него на крыше (Выражение, означающее «давали щедрые обещания»), с тем чтобы он покорился.

В этом же месяце обвалился потолок дворца, возведенного пашой в Шубре, и его начали вторично восстанавливать.

Тогда же сообщили о прибытии жены паши — матери его детей — и его младшего сына по имени Исма'ил, а также сына Бонапарта Хазандара и многих их родственников и близких, прибывших в Александрию с их родины — Кавалла 429. Когда они упрочились в Египте, прижились здесь и стали благоденствовать, то послали своим семьям, детям и близким предложение приехать, и все время оттуда прибывали группа за группой женщины, мужчины и дети. Когда пришло известие о прибытии жены паши в Александрию, то для встречи ее отправился сын ее Ибрахим-бей, дафтардар. Это было 11-го, а 13 раби' ас-сани (28.V.1809) упомянутый Ибрахим-бей возвратился, не дождавшись их прибытия, а когда они прибыли, паша отправился в Булак, чтобы встретить их.

В понедельник, 14-го числа, предупредили всех женщин, дам; высокого ранга /93/ и тех, имена которых упоминаются в списках мултазимов, чтобы все они в среду утром отправились навстречу жене паши в Булак. Госпожа Нафиса ал-Мурадийа попросила извинения, что из-за болезни она не в состоянии передвигаться и выходить, но это не было принято во внимание. С наступлением утра в среду собралось огромное множество» женщин у пристани в Булаке на нанятых осликах, число которых превышало пятьсот; женщины сопровождали жену паши до ал-Азбакийи. По случаю ее прибытия и поселения в Египте был дан салют из многочисленных орудий крепости и ал-Азбакийи. Затем прибыли подарки и подношения, принимавшиеся от каждой провинции отдельно детьми и отдельно женой паши.

Начался месяц джумада ал-ула 1224 года (14.VI—13.VII.1809). 3-го числа, в субботу (16.VI.1809), 'Омар-бей [228] ал-Арна'уди погрузился у своего дома в Булаке на барки и отправился к себе на родину через Дамиетту.

Вместе с ним отправилось около сотни его людей из тех, кто добывал для него деньги, состояние. Они собрали для упомянутого 'Омар-бея деньги и дары и множество вещей и наполнили ими много сундуков, которые взяли с собой, сверх того, что они отправили к себе на родину в несколько приемов до этого срока.

В четверг, 15-го числа (28.VI.1809), 'Али-бей Аййуб и Салим — ага мустахфазан отправились в Верхний Египет, в Каире же остались Марзук-бей и Касим-бей ал-Муради.

В этот же дань паша потребовал тысячу кошельков от му'аллима Гали и обязал его доставить эту сумму. Му'аллим Гали распределил раскладку ее среди служащих и писцов и собрал ее в короткий срок.

Тогда же прибыл силахдар везира Йусуф-паши с указом, содержащим требование собрать подати, учрежденные им во время его пребывания в Египте на основании грамот [на владение] поместьями, пожалований и актов на владение илтизамами. Эти подати именовались податями короткой руки и пера. Эти доходы Йусуф-паша обратил в свою пользу. Он послал взыскать все [причитающееся по этим податям] с 1217 (1802–1803) года и вплоть до настоящего времени, что составляет сумму свыше четырех тысяч кошельков.

Тогда же ввели закон об учреждении регистра половины чистого дохода мултазимов (половины фа'иза) и другого регистра по обложению земель ризк, закрепленных за мечетями и предназначенных на благотворительные цели, и земельных участков, занятых под общественными источниками воды и благотворительными учреждениями, равно как и регистра по обложению земель висийа 430 — земельных вотчин, принадлежащих также мултазимам. Указы об этом были посланы по деревням и городам. В соответствии с этими указами областным кашифам надлежало назначить специальных лиц для учета земель ризк, закрепленных за благотворительными учреждениями и за мечетями. Каждому ведающему или владеющему поместьями этого рода было предписано явиться в местные диваны с [229] грамотой на право владения, для того чтобы заново возобновить его и закрепить новым актом. Опоздание с явкой в течение установленного сорокадневного срока грозило отторжением этой недвижимости и передачей ее другим. В указе содержались оговорка и довод, неслыханные дотоле: они гласили, что в случае смерти султана или его низложения указы и распоряжения его, равно как и его представителя, упраздняются и должны быть заново утверждены назначенным вновь наместником султана и т. д. и т. п. И затем да будет ведомо, что такие недвижимости и земельные угодья были установлены со времен ал-Малик ан-Насира Йусуфа Салах ад-Дина ал-Аййуби в пятом веке 431 [хиджры 432]. Они находились в распоряжении государственной казны, с тем чтобы заслуживающие того люди без затруднений получали пожалования от государственной казны. Государи и султаны следовали ему в этом вплоть до наших дней. Они сооружали мечети, богадельни, рибаты 433, ханаки 434 и общественные водоемы и закрепляли за ними [для их содержания] земельные угодья. Они выделяли их из числа собственных вотчин, налог или урожай с которых использовался для этих нужд. Точно так же в благотворительных целях они закрепляли недвижимость за некоторыми лицами из числа учащихся и бедняков для содержания их, чтобы они жили за счет этого и имели возможность заниматься наукой. В случае смерти лица, которому было присвоено право пользования доходами с данного [пожалованного] имущества, кади или назир 435 передавали это право другому заслуживающему того лицу. Имя его заносилось в реестр кади и в регистр имперской канцелярии специально для того предназначенным служащим, /94/ именуемым писцом ризка.

Этот чиновник составлял [новому лицу] акт на пожалование, именуемый ифрадж, который скреплял сначала своей визой, а затем печатями паши и дафтардара. Каждая провинция Верхнего и Нижнего Египта имела свой специальный реестр, на обложке которого значилось название данной провинции, что облегчало розыски и контроль в случаях возникновения сомнений, а также учет размера дохода, предназначенного лицам, его заслуживающим. И [институт] ризк продолжал [230] сохраняться и оставаться прочно установленным во всем египетском государстве из поколения в поколение, без каких-либо нарушений и изменений. Только из-за острой нужды владельцы вакфов переуступали их некоторым мултазимам за известную сумму денег, часть которой выплачивалась наличными, а другая часть, по определению уступающего вакф, — в рассрочку, но сумма в целом была значительно ниже основной стоимости уступленной ренты из-за выплаты наличными уступающему ее, а ренту эту в то время называли внутренним зимамом (Зимам — букв, «обязательство; компетенция»; в данном случае, очевидно, речь идет об обязательствах, не закрепляемых актами соответствующих диванов (присутственных мест), поскольку вакуфное имущество считалось изъятым из обращения). И так это продолжалось на протяжении истекших веков.

Французы, овладев Египтом, не препятствовали этому порядку вещей. Когда [после эвакуации страны французами] здесь обосновались везир Йусуф-паша и Шариф-эфенди — дафтардар, они потребовали от мултазимов, чтобы те внесли государству заново хулван 436 по установленной системе, введенной умышленно в целях извлечения денег любым способом. Они утверждали, что Египет стал ареной войны благодаря тому, что им овладели французы и что [турки], спасая страну от «их, заново овладели Египтом. Поэтому все земли стали собственностью турок, и тот, кто желает владеть каким-либо земельным угодьем или чем-либо другим тому подобным, должен внести наместнику султана хулван в сумме, которую тот установит.

Проверив акты на владение, они установили, что с некоторых землевладельцев не взимается мири — ни с урожая, ни с доходов пастбищ, то есть те налоги, которые должны были бы поступать в казну, но от уплаты которых они были освобождены вали за известное возмещение. Другие же добились этого тем, что имперским указом, именуемым тарифа, [их владения] были отнесены к категории земель, называемых хазина' банд 437, — категории, подобной владениям ризк. Некоторые, оставаясь мултазимами, платили лишь часть налога, именуемого покровительственным налогом, — мал ал-химайа. [Везир и дафтардар] не могли отменить этого, но они учредили регистр [231] мири, определяющий размер обложения, более или менее высокий, в соответствии с разрядом владения и своим расположением к владельцу. Если кого жаловали, то присоединяли его владения к разряду платящих налог мал ал-химайа, основной или только новый низкий налог. Они вели происки против людей незнатных, за счет ренты и доходов которых они относили другие владения к разряду хазина-банд, как об этом упоминалось.

Для выписывания новых грамот на владения назначили 'Абдаллаха-ефенди Рамиза-капудана, считавшегося в то время уполномоченным по мири, и кади-пашу. К 'Абдаллаху-эфенди Рамизу стал стекаться народ, для того чтобы выписать визы для подтверждения их права на неотторжимое имущество ризк и для возобновления документа на это право, а 'Абдаллах-эфенди чинил им разного рода затруднения, придирался. Он требовал от подателя заявления доказательств его прав на владение. Когда тот подтверждал ему это, то 'Абдаллах-эфенди не удовлетворялся. Если это была переуступленная рента, то он обязывал представить доказательства и акт о стародавней передаче, который мог уже пропасть, быть утерянным или истлеть за давностью времени, или мог быть затерян прежним владельцем за ненадобностью и заменен новым актом, или старый акт мог остаться у переуступающего владение до тех пор, пока не будет погашена сумма за переуступку. Если все же акт удавалось представить, то 'Абдаллах-эфенди находил другие отговорки, выдвигал другие сомнения. Когда же у него уже не оставалось подозрений, он требовал хулван в размере трех или пятигодичной ренты [с данного владения], не считая издержек. Народ взволновался и обратился за помощью к Шарифу-эфенди — дафтардару, тот сместил упомянутого 'Абдаллаха-эфенди Рамиза и назначил вместо него одно-то из своих писцов.

Шариф-эфенди предписал взимать с каждого феддана по десять пиастров и не больше, именуя это в новых документах покровительственным налогом. Он внушал людям, что этот налог предназначен для того, чтобы еще больше подтвердить права на неотторжимое имущество, и является гарантией [232] против какого-либо нарушения этих прав. Люди приняли это с удовлетворением. Весть об этом распространилась по всей стране, и люди стали прибывать из Верхнего и Нижнего Египта для возобновления своих документов и стали выписывать их /95/ по образцу актов на владение илтизамами, а не по старой форме с подписью одного лишь дафтардара.

Что же касается старого порядка оформления, то акт на владение писался на большой бумаге отчетливым почерком по-арабски. На обложке с гербом с внутренней стороны надписывалось имя наместника Египта и прикладывалась его большая печать, а затем следовала подпись дафтардара. Внутри ее находилась другая бумага, именуемая тазкира, продолговатой формы, напоминающая акт на владение, также скрепленная подписью и печатью и воспроизводящая содержание большой бумаги. И такое положение вещей продолжалось до настоящего времени с эпох минувших и истекших времен.

В этом же месяце учредили также регистр по провинции ал-Бухайра на [всю] площадь земель, орошаемых и неорошаемых, к которой отнесли также земли висийа и земли ризк. Об этом составили извещение и разослали глашатаев со списками имен мултазимов. Это вызвало большое волнение среди населения. Люди стали жаловаться шейхам ал-Азхара, которые пообещали повести соответствующие переговоры по этому поводу, после того как удостоверятся в этом.

В тот же день начальник полиции арестовал одного из ученых, родственника сейида Хасана ал-Бакли. Шейхи обратились с ходатайством об освобождении арестованного, но заместитель начальника полиции не сделал этого и отправил арестованного в крепость.

Тогда же Мухаммад-эфенди Топал, назир ведомства материального снабжения, стремился добиться расположения паши в пользу своего друга сейида Саламы ан-Наджари, добиваясь для него награды или соответствующего поста. Причиной тому послужил подарок, присланный упомянутым Саламой ан-Наджари. Он состоял из (нескольких кип индийских тканей, шитых золотом, и прочих вещей, а также лошади, лучшей из лошадей мамлюкских эмиров, у которых сейид Салама ее купил. [233] Мухаммад Топал, к великодушию которого он воззвал, принял этот подарок и передал его паше, сказав ему, что сейид Салама в знак признательности за благодеяния, оказанные ему в прошлом, прислал этот дар паше. Тот принял подарок, наградил сейида Саламу десятью кошельками и дал распоряжение Мухаммаду-эфенди принять его на службу в свое ведомство.

Тогда же объявили об учреждении регистра половины чистого дохода откупщиков налогов с торговцев тканями и обувью, продаваемыми и доставляемыми ими, и сделали для них клейма. Эти товары не смогут поступать в продажу до тех пор, пока откупщик налога не будет поставлен в известность и на каждый предмет не будет поставлено клеймо, соответственно виду и цене этого товара, [свидетельствующее об уплате] необходимой суммы налога. Это [мероприятие] усилило отчаяние и возбуждение в народе.

В субботу, 17 джумада ал-ула (30.VI.1809), когда шейхи, как обычно, явились в ал-Азхар для занятий, в мечеть пришло множество женщин, простонародье да родственники заключенных и стали кричать, взывая о помощи. Они сорвали занятия, и шейхи собрались в кибле 438 и послали за сейидом 'Омаром, накиб ал-ашрафом. Он явился и посидел с ними. Поговорив между собой, шейхи разошлись по домам. Затем они собрались на следующий день и составили петицию паше, упомянув в ней о новых налогах, нововведениях и клеймении товаров, о взыскании налогов с земель висийа и ризк, о посягательстве на половину чистого дохода мултазимов и об аресте ни в чем не повинного родственника ал-Бакли. [Эта петиция была составлена] после того, как на специальном собрании в результате обсуждения была достигнута договоренность и полное единство. В это время явился Диван-эфенди; передав им привет от паши, он сказал, что паша справляется об их требованиях. Они передали ему в общих чертах изложенное в петиции и объяснили все это в деталях. Диван-эфанди заявил: «Вам надлежит отправиться к нему для личных переговоров и изложить желаемое устно. Паша не идет наперекор вам в ваших делах и не отводит вашего заступничества. В разговоре с ним стремитесь быть подчеркнуто мягкими, обходительными, потому что он [234] человек надменный, молодой, невежественный, он тиран, и душа его не приемлет, чтобы им распоряжались. Может статься, что тщеславие побудит его причинить вам вред и не [пойти навстречу] вашему стремлению». Шейхи единодушно ответили: «Мы не пойдем к нему до тех пор, пока он будет поступать подобным образом. Только тогда, когда он откажется и воздержится от новшеств и нововведений, не будет притеснять население, [только в этом случае] мы вернемся к нему, будем обращаться к нему, подобно тому как это было в прошлом. Воистину, мы 'поддержали его назначение три условии, что он будет справедливым, а не во имя тирании и насилия». Диван-эфенди заявил: «Я хочу лишь того, чтобы вы лично переговорили с пашой и добились осуществления' цели». Шейхи сказали: «К паше мы не пойдем, но смуты подымать не станем. Мы разойдемся по домам, будем довольствоваться нашим положением и терпеливо перенесем предопределения Аллаха [по отношению] к нам и другим». Диван-эфенди взял с собой петицию и пообещал шейхам сообщить ответ паши.

Затем, после его ухода, освободили арестованного было родственника сейида Хасана /96/ ал-Бакли, а шейхи еще не знали об этом. Шейхи прождали обещанного Диваном-эфенди ответа, а так как тот медлил и запаздывал с выполнением своего обещания на протяжении пяти дней, истекших после собрания, то шейх ал-Махди 439 и шейх ад-Давахили собрались у Мухаммада-эфенди Топала — назира ведомства материальной части — эти трое таили в сердцах злобу на сейида 'Омара и вели тайные переговоры друг с другом. Затем, после полудня, они разошлись. Шейхи ал-Махди и ад-Давахили [после этого совещания] явились к сейиду 'Омару и поставили его в известность, что, согласно заявлению Мухаммада-эфенди, паша вовсе не требовал налогов с земель висийа и ризк и лжец тот, кто утверждает это. Они передали также заявление паши, сказавшего, что он не склонен пренебрегать указаниями шейхов и что, собравшись у него для личной беседы, шейхи получат удовлетворение своих пожеланий. Сейид 'Омар сказал: «Паша отрицает, что он обложил доходы ризк и висийа. Так вот же [официальные] распоряжения из числа распоряжений, разосланных сборщиками [235] некоторым мултаэимам, содержащие извещения о лишении половины фа'иза — обложения земель висийа и ризк. Что же касается того, чтобы отправиться к нему, то я не пойду ни за что. Нарушить же данную всеми нами клятву и достигнутую договоренность предоставляется вашему усмотрению». На этом совещание закончилось. Паша тем временем стал пытаться разъединить шейхов и подорвать могущество сейида 'Омара, на которого он был зол, так как тот не склонен был следовать стремлениям паши и противодействовал большинству его начинаний. Паша опасался могущества сейида 'Омара, так как знал, что за ним следуют и простонародье, и высшие слои населения. Паша знал, что сейид 'Омар может, если только захочет, и объединить, и разъединить народ и знать. Паша помнил, что сейид 'Омар обеспечил ему победу, что [именно] сейид 'Омар поддержал его и помог ему, объединил вокруг него знать и простонародье, дав ему возможность овладеть страной. Паша знал, что, пожелай того сейид 'Омар, и все будет наоборот. Поэтому паша стал группировать вокруг себя некоторых лиц, по видимости казавшихся друзьями сейида 'Омара. Он уединялся и развлекался с ними с таким расчетом, чтобы они в самообольщении вообразили, что они его приближенные и что он заинтересован в их совете и в том, чтобы они были с ним заодно. Паша излил перед каждым из них свою ненависть против сейида 'Омара и указал, как надо действовать, чтобы каждый по мере сил помог ему (паше). Вечером того же дня к сейиду 'Омару пришли Диван-эфенди, 'Абдаллах Бекташ — драгоман, а также ал-Махди и ад-Давахили, и между ними и сейидом 'Омаром завязался длинный разговор относительно разрешения встретиться с пашой. Ал-Махди и ад-Давахили колебались, а сейид 'Омар был непоколебим в своем сопротивлении этому. Тогда те заявили: «Придется шейху ал-Амиру пойти с нами, мы не отправимся без него». Тот отказался под предлогом нездоровья. Ал-Махди и ад-Давахили поднялись и вышли в сопровождении Дивана-зфенди и драгомана и направились в крепость, где встретились с пашой. Между ними произошел разговор, во время которого паша заявил: «Я не отвергаю вашего заступничества и не откажу вашим просьбам. На вашей [236] обязанности, когда вы видите, что я допускаю ошибку, помочь мне советом и указанием». Затем он стал жаловаться на сейида 'Омара, на строптивость его, на препятствия, чинимые им паше, и хвалить остальных. [Он сказал]: «Постоянно он противодействует мне, сводит на нет мое управление, запугивает меня народным восстанием». Шейх ал-Махди заявил: «Если мы его оставим, он ничего не сможет сделать без нас. [Без этой поддержки] он, воистину, лишь частное лицо, чиновник по сбору доходов с вакфов и по распределению их среди имеющих на та право». Тогда-то паша изложил свои намерения, и они вступили в соглашение с ним из злобы по отношению к сейиду 'Омару. Шейх ад-Давахили при этом посещении был представителем шейха аш-Шаркави и выступил от своего лица. Затем они беседовали особо секретно. Они поднялись, чтобы уйти, колеблющиеся, скрывая царившие в их душах злобу и злорадство. О последствиях они не задумывались. Шейхи отправились к сейиду 'Омару, который был полон ярости из-за нарушения шейхами уговора. Они поставили его в известность о том, что у паши нет разногласий с ними, и [передали следующее заявление паши]: «Я не отвергаю вашего заступничества, ноне позволю властвовать надо мной. Ваша обязанность, если вы видите, что я допускаю какое-нибудь нарушение, советом помочь мне, и я не отвергну вас и не откажусь принять ваши советы. А что касается того, что вы клевещете на меня, созываете сборища в ал-Азхаре, то это недостойно вас. Вы точно хотите запугать меня этими сборищами, возбуждаете темные настроения толпы и подстрекаете к восстанию чернь, как вы это делали во времена мамлюков. Но меня не запугаете. Если бы случилось, /97/ что чернь пошла бы на это, то для нее у меня наготове меч и возмездие». Мы ответили ему, [продолжали шейхи], что этого не случится, что мы не склонны к интригам и смутам и что в ал-Азхаре мы собирались лишь, чтобы читать ал-Бухари и просить бога об устранении бедствий. Затем паша потребовал, чтобы мы ему раскрыли имя того, кто первый внес раздор, но мы его обманули, скрыли это от него. Он обещал нам отменить клеймение товаров, уменьшить взимание фаи’за с половины до четверти. Паша опроверг утверждение о [237] введении обложения земель висийа и ризк в провинции ал-Бу-хайра. Затем шейхи поднялись и разошлись, и начался между ними разлад, пошли суды и пересуды, каждый стремился к тому, чтобы приумножить свое благосостояние и стать более известным; каждый говорил противоположное тому, что думал.

Месяц джумада ас-санийа 1224 года начался в пятницу (14.VII.1809). В этот день Диван-эфенди, 'Абдаллах Бекташ — драгоман — и шейхи собрались в доме сейида 'Омара и повели разговор относительно того, чтобы встретиться с пашой. Сейид 'Омар запротестовал и поклялся, что не пойдет к нему и не встретится с ним лицом к лицу до тех пор, пока тот не отманит введенные им новшества. При этом он заявил: «Весь народ обвиняет меня, что я заодно с пашой, утверждают, что он не осмеливается предпринять что-либо, как только по договоренности со мной. Достаточно уже того, что было. Чем больше мы ему уступаем, тем сильнее становятся гнет и насилие». Было произнесено много слов, но сейид 'Омар не согласился отправиться. Тогда они заявили, что пойдут одни, и послали за шейхом Амиром, но тот сослался на нездоровье и заявил, что он не в состоянии передвигаться или ездить. Сошлись тогда на том, что направятся к паше шейхи 'Абдаллах аш-Шаркави, ал-Махди, ал-Давахили и ал-Файйуми. Это было сделано наперекор сейиду 'Омару — он было думал, что они воздержатся из-за его запрета, считаясь с прежней договоренностью и данной клятвой.

Когда они явились к паше и стали беседовать с ним, то каждый при этом питал намерения, направленные против другого. Когда они упомянули относительно новых налогов, то паша сообщил им, что он отменит клеймение товаров, откажется от обложения земель висийа и даст указ о востребовании лишь четвертой части фа'иза. На этом сошлись, и они отправились в дом сейида 'Омара и поставили его в известность о происшедшем. Он сказал (На полях булакского издания примечание: «Слова его “сказали", “сказал" и т. п. находим во всех экземплярах, имеющихся в нашем распоряжении. Они употребляются, возможно, в смысле “нет" и “да", и т. п.») им: «И вам понравилось это? Когда [238] паша прислал предупредить меня о лишении мултазимов четвертой части фа'иза, я категорически отказался дать свое согласие на это, так как в прошлом году, когда он стал взыскивать четвертую часть фа'иза, я сказал ему: “Как бы этот год не положил начало продолжению этого и в дальнейшем". Но он заверил, что после этого года такого обложения больше не будет, что оно вызвано острой нуждой в деньгах и пусть он будет проклят и лишен милости Аллаха, если он введет это обложение на дальнейшие времена. Он дал мне обет в этом, и это вам известно, так как не было тайной для вас». Шейхи это подтвердили. «Что же касается его утверждения, что он отказался от обложения земель висийа и ризк, то это безосновательно, — вот распоряжения, разосланные по ал-Бухайре». Шейхи сказали: «Мы упомянули ему об этом, но он отрицал это, а мы настаивали, основываясь на документах о взыскании, на что он ответил, что это было обложением специально для провинции ал-Бухайра, вследствие того, что ревизоры, которым было поручено выяснить количество орошаемых и неорошаемых земель в целях установления размера обложения их земельным налогом, допустили обман и мошенничество. Если в местечке было пятьсот федданов орошаемой земли, они указывали лишь сто федданов из них, а остальные относили к числу земель ризк и висийа, и обложение ал-Бухайры последовало в наказание за их мошенничество и обман». Сейид 'Омар сказал: «Разве допустимо то, что он сделал? Не является ли просто притеснением и угнетением то, что он допустил в прошлом году? Паша заверял, что введенное им в прошлом году обложение земельных угодий, предназначенных служить источником пропитания, больше не повторит, а теперь он возобновил это и в большем размере. А вы это одобряете, подлаживаетесь к нему, не препятствуете ему в этом, и я остался единственным, кто противоречит ему, кто остался в одиночестве». Он стал их укорять в нарушении договоренности и данной ими клятвы. Собрание закончилось, мнения разошлись, все шире стало распространяться лицемерие, гнев, злоба, зависть, интриги. Днем и ночью они вели секретные переговоры. Паша же все посылал к сейиду 'Омару, требуя его к себе для переговоров и [239] обещая ему выполнить все, что тот ему посоветует. Он послал к нему своего катходу, чтобы договориться с ним по-хорошему. /98/ Тот сообщил сеййду 'Омару, что паша назначит ему по одному кошельку в день и, сверх того, даст ему единовременно триста кошельков, но сейид 'Омар не согласился. Паша же не переставал тревожиться из-за него и шпионил за ним, следил за его поведением: кто посещает его из высших военных чинов, не подстрекают ли его некоторые влиятельные лица, не переписываются ли с ним тайно и не высказывают ли перед ним свою ненависть к паше, с тем чтобы, если он склонен идти против наши, содействовать ему в победе над ним. Для сейида 'Омара эти его козни не были секретом. Он оставался непоколебим и продолжал отказываться от встречи с пашой, не хотел подчиниться ему, продолжая негодовать, а посещавшие его передавали это паше в искаженном виде, соответственно своим целям и стремлениям.

Во время всего этого случилось, что паша приказал составить петицию по поводу погашения затребованных везиром Порты четырех тысяч кошельков. В письме он упоминал, что эти суммы были израсходованы на важные дела, а именно: восемьсот кошельков на сооружение канала ал-Фир'аунийа, а еще большая сумма была истрачена на снаряжение военных экспедиций для борьбы с мамлюкскими эмирами до того, кал они подчинились, крупная сумма — на восстановление крепости и водопровода, по которому доставляется туда вода, [определенные] средства были израсходованы на прорытие каналов, а поступление мири снизилось из-за сокращения поливных площадей, засухи и тому подобного. Он послал это письмо сеййду 'Омару, чтобы тот подписал его и приложил свою печать, но тот отказался и заявил: «Что касается израсходованного им на канал, то собранные им в стране подати превышают с лихвой израсходованное им, а что касается всего прочего, то все это ложь и не имеет никакого основания. Если бы нашелся кто-либо, кто потребовал бы с него отчет за все собранное им в Египте в виде контрибуций и незаконных поборов, то для этого не хватило бы регистров». Когда возвратившиеся к паше доложили ему о сказанном, то он пришел в неописуемую ярость и [240] потребовал, чтобы сейид 'Омар явился к нему. Тот отказался, а после долгих переговоров заявил: «Что ж, если эта встреча непременно нужна, то я встречусь с ним в доме шейх ас-Садата, к нему же я не явлюсь». Когда об этом ответе сообщили паше, то он пришел в еще большую ярость и сказал: «Теперь я понял, насколько он презирает меня и издевается надо мной, что приказывает мне опуститься из моей правительственной резиденции в дома [простых] людей».

Когда настала среда, 27 джумада ас-санийа (9.VIII.1809), паша отправился в дом сына своего Ибрахим-бея — дафтардара, потребовал сюда кади и упоминавшихся шейхов и направил сейиду 'Омару своего посланца и посланца от кади с требованием прибыть для расследования, но оба посланца возвратились с сообщением, что сейид 'Омар, приняв лекарство, лишен возможности явиться в этот день. А в это время уже прибыли шейх ас-Садат ал-Вафа'ийа, шейх аш-Шаркави, и паша велел доставить шубу почета, облек в нее шейха ас-Садата, назначив его накиб ал-ашрафом. Он приказал составить фирман о высылке из Каира сейида 'Омара в тот же день. Но шейхи исходатайствовали ему отсрочку в три дня, с тем чтобы тот закончи л свои дела, и паша согласился. Затем они спросили его, не отправиться ли сейиду 'Омару в свой город Асйут, на что паша ответил, что он не отправится в Асйут, а может выбирать между Александрией и Дамиеттой. Когда весть обо всем этом дошла. до сейида 'Омара, то он сказал: «Что касается поста накиб ал-ашрафа, то я рад от него избавиться и избегнуть его, он приносил мне лишь утомление. Что же касается ссылки, то это то, что мне чрезвычайно необходимо, я рад буду избавиться от этих неприятностей. Но я хочу находиться в городе, который не подвластен паше, и если он не разрешит мне отправиться в Асйут, то пусть позволит уехать в Тур или Варрана 440». Пашу поставили об этом в известность, но он не согласился, настаивая на Дамиетте. Затем сейид 'Омар приказал начальнику стражи взять своих стражников и отправиться с ними в дом шейха ас-Садата, а сам занялся приготовлениями к отъезду.

В четверг, 28-го числа, соответствующего 5-му дню коптского месяца мисра, воды благословенного Нила поднялись до [241] высокого уровня и было провозглашено о разливе его в эту ночь. Народ направился в дома, расположенные по берегам устья канала, куда многие были приглашены в гости и на зрелище. Но к концу дня было объявлено, что празднество переносится в ночь на субботу на остров ар-Рауда, и остыло угощение участников пира, и увеличились втройне издержки принимавших гостей. Празднество состоялось в ночь на субботу на [острове] ар-Рауда у плотины, где устроили /99/ шествия и иллюминацию. Паша прибыл с должностными лицами и кади. В их присутствии открыли плотину, воды хлынули в канал и заполнили все.

В этот же день сейид Мухаммад ал-Махруки взял на себя наблюдение за делами сейида 'Омара. Он отправился к паше и сообщил ему, что берет на себя попечительство о детях сейида 'Омара, его доме и обо всем, имеющем отношение к нему. Паша согласился с этим и сказал: «Он в полной безопасности от чего бы то ни было, я не перестану относиться к нему благосклонно и обеспечу его спокойствие». Затем сейид ал-Махруки послал за внуком сейида 'Омара, и паша принял его и успокоил, но заявил, что отъезд сейида 'Омара в Дамиетту неизбежен. Когда сейид ал-Махруки затребовал юношу к паше, то разнесся слух об умиротворении, люди стали говорить об этом, и домочадцы сейида 'Омара возрадовались, а женщины стали издавать ликующие крики. Это продолжалось до тех шор, пока юноша не возвратился и не объявил, что для этого нет никаких оснований, и радость сменилась печалью. Катхода ал-Алфи был назначен сопровождать сейида 'Омара в Дамиетту.

Месяц раджаб 1224 года начался в воскресенье (12.VIII.1809). В этот день собрались к сейиду 'Омару его сторонники, а затем прибыл упомянутый Мухаммад. При появлении его сейид 'Омар поднялся и тотчас же отправился с ним в сопровождении многочисленных приверженцев и других, которые плакали вокруг него, сокрушаясь по поводу его отъезда. Точно так же и население горевало о том, что он уезжает и оставляет Каир, так как он был опорой и прибежищем, отзывчивым к людям и твердо отстаивал справедливость. Сейид 'Омар отправился в Булак, спустился в барку и ночью уехал [242] в сопровождении близких и слуг, которые ему могут понадобиться в Дамиетте.

Наутро шейх ал-Махди явился к паше, чтобы просить у него своего назначения на место сейида 'Омара. Паша предоставил ему управление вакфами имама Шафи'и, а также вакфом Синан-паши в Булаке. Паша подсчитал то, что он был ему должен за зерно на протяжении четырех лет, и распорядился выплатить ему из казны деньгами сумму в двадцать пять кошельков, имея в виду старания шейха ал-Махди в измене сейиду 'Омару, которые привели к тому,' о чем упоминалось.

В этот же день паша поручил купцу Махмуду Хасану Базарджану восстановить дворец и мечеть, известные под названием ал-Асар ан-Набавийа. Тот восстановил их в прежнем виде, тогда как они уже почти превратились в руины.

Во вторник паша одарил почетными одеждами трех военных-египтян из числа приближенных Сулайман-бея ал-Бавваба. Он назначил их эмирами а дал им санджаки, присоединив к ним турецких солдат и арнаутов, с тем чтобы все они отправились в Верхний Египет в связи с мятежом эмиров-мурадитов, отказавшихся платить повинности деньгами и зерном. Паша назначил также для отправки туда Ахмад-агу Лаза, Салиха Куджа Бонапарта, Хасан-пашу и 'Абдин-бея. Город взволновался — потребовали барки, и направлявшиеся в Верхний и Нижний Египет остались ни с чем. Это также помешало приезду тех, кто должен был прибыть с зерном и товарами, так как они опасаясь привлечения к принудительным работам, а с некоторых пор пути в Верхний Египет стали безопасными, и по ним прибывали барки с зерном и привозными товарами.

10 раджаба (21.VIII.1809) Ахмад-ага Лаз и Салих Кудж выступили со своими солдатами, погрузились на барки и отправились в Верхний Египет. В тот же день Мухаммад-катхода ал-Алфи прибыл из Дамиетты, куда он сопровождал сейида 'Омара, чтобы тот обосновался там.

В четверг, 19 раджаба (30.VIII.1809), отправились в Верхний Египет все кто до этого не успел отправиться, и не осталось никого из тех, [кто был предназначен для этой экспедиции.] [243]

23 раджаба (3.1Х.1809) глашатай цеха строителей объявил для сведения строителей и каменщиков, что никто из них не вправе работать для какого бы то ни было частного лица, а все они должны отправиться на постройку паши, сооружаемую в районе гор.

29 раджаба (9.IX.1809) прибыли вести о военной экспедиции [в Верхний Египет], очень взволновавшие пашу. Он уделил им большое внимание и выразил намерение лично отправиться [в Верхний Египет]. Он побудил выступить в поход всех без исключения военачальников и даже своих сыновей Ибрахим-бея — дафтардара /100/ и Тусун-бея, который выступил раньше их, в четверг. Паша торопил с подготовкой и снаряжением экспедиции. Он приказал составить регистр по взысканию обложения, которое распространили на провинции ал-Мамуфийа, ал-Гарбийа, аш-Шаркийа и ал-Калйубийа. Было указано, что это обложение в счет начального месячного взноса. В тот же день паша назначил Хасан-агу аш-Шамаширджи кашифом а л-Мануфийи, и по этому случаю тот отпустил бороду.

Месяц ша'бан 1224 года начался во вторник (11.IX.1809). В этот день шейхи по приказу паши разукрасили донесение относительно сейида 'Омара для того, чтобы послать его [Порте] в сопровождении силахдара. [В этом донесении] в качестве причины его отставки и высылки из Каира упоминались и перечислялись клевета, пороки, проступки, преступления. Его обвиняли в том, что он внес в реестр знати имена лиц из коптов и евреев, принявших ислам; в том, что он получил в прошлом от ал-Алфи известную сумму денег, чтобы дать ему возможность овладеть Египтом во время восстания при Ахмад-паше Хуршиде; в том, что он написал мамлюкским эмирам также во время восстания и в тот момент, когда те находились поблизости от Каира, чтобы они внезапно явились в день открытия канала [при разливе Нила], и с ними произошло то, о чем было сказано, и Аллах даровал победу над ними господину паше; в том, что он стремился вызвать смуту среди войск, чтобы покончить с правлением паши и заменить его другим; в том, что к нему собирались группами магрибинцы, жители Верхнего Египта, чернь, и тому подобное. Все это соответствует [244] изречению: «Кто содействует тирану, тот оказывается в его власти». На донесении написали имена шейхов и отправились к ним, чтобы те приложили свои печати, но некоторые из них отказались от этого, заявив, что эти утверждения безосновательны. Между шейхами завязался большой опор, в котором большинство попрекало тех, кто упорствовал а нежелании подписать [этот документ], говоря им: «Вы не более благочестивы, чем мы». Они спорили, противоречили и поносили друг друга. Затем изменили текст, ослабив нападки на сейида 'Омара, и некоторые из ранее отказывавшихся подписали донесение. Среди отказывавшихся от начала до конца был сейид Ахмад ат-Тахтави ханифит, на которого очень сильно нападали, в особенности шейх ас-Садат, шейх ал-Амир и другие. Случилось, что ат-Тахтави был приглашен на празднество к шейху аш-Шанвани в квартал Хуш Кадам 441. Он запоздал с прибытием и встретился с шейхами при входе своем в приемную, когда они уже уходили. Он приветствовал их, но не поздоровался с ними за руку из-за нанесенной ими в прошлом обиды ему. Тогда к нему направился сын шейха ал-Амира, начал оскорблять его, возвысив свой голос, сделал ему замечание и стал бранить за то, что тот не поцеловал руки его отца, в общем сказал ему, что он невоспитан, невежлив, что по отношению к его отцу — шейху — он является третьеразрядным, и тому подобное.

3-го числа этого месяца (13.IX.1809) паша направился в Верхний Египет в сопровождении солдат. В середине месяца выступили [в Верхний Египет] арнауты, солдаты-дулаты и остальные войска. Замещавший пашу катхода его обосновался в цитадели.

Тогда же шейхи и сановники пришли к соглашению относительно того, чтобы сместить сейида Ахмада ат-Тахтави с должности муфтия ханифитов (На полях булакского издания приписка: «Упоминание об отстранении от должности муфтия сейида Ахмада ат-Тахтави и назначении муфтием шейха ал-Мансури»). Они пригласили шейха Хусайна ал-Мансури и вместе с ним поднялись в крепость, [245] предварительно подготовив этот вопрос. Заместитель паши облачил шейха Хусайна в почетную шубу. Затем они спустились, и он стал объезжать дома шейхов, чтобы приветствовать их, а они его также наградили. Когда же весть об этом дошла до сейида Ахмада ат-Тахтави, он свернул шубу, в которую «го облачили при вступлении его в должность муфтия, вскоре после смерти шейха Ибрахима ал-Харири в месяце джумада ал-ула, и послал ее шейхам. А облачал его в то время шейх ас-Садат. Возвращение ему этой шубы очень рассердило и разгневало его, он стал поносить шейха ат-Тахтави перед сидевшими у него в это время, вспоминая его ошибки, и при этом сказал: «Посмотрите на поведение этого мошенника, он словно превращает меня в собаку, которая съедает изверженное ею», и тому подобное.

Что же касается сейида Ахмада, то он пребывал в своем доме и выходил из него лишь в мечеть аш-Шайхунийа, что по соседству с ним. Он отдалился от шейхов, прекратил общение с ними и устранился от них. А они усердствовали в наговорах на него, в поношении его. Пренебрежение к нему было вызвано тем, что он не присоединился к их лжесвидетельству и всем их нападкам на сейида 'Омара /101/ из-за питаемой ими неприязни и зависти к его удачливости, хотя он был их покровителем, заступником (Населения и защищал их. После того как он оставил Каир, значение шейхов все падало. Что же касается сейида 'Омара, то все случившееся с ним служит подтверждением слов: «Кто содействует тирану, тот оказывается в его власти». «Твой господь никого не обижает!» (Коран, XVIII, 47).

13 ша'бана (23.IX.1809) отправились в поход Хасан-паша и солдаты-арнауты и продолжалось выступление войск. Среди населения ходили различные слухи относительно паши и мамлюкских эмиров и относительно предстоящего заключения мира между ними. Говорили, что 'Осман-бей Хасан, Мухаммад-бей ал-Манфух и Мухаммад-бей ал-Ибрахими прибыли к паше и имели свидание с ним и что паша послал к Ибрахим-бею старшему своего сына Тусун-пашу. Тот встретил его с [246] почетом и послал в свою очередь своего маленького сына к паше, который также почтил его. В Каир прибыли некоторые женщины из гарема Ибрахим-бея и гаремов эмиров.

Месяц рамадан 1224 года начался в среду (10.Х.1809). В конце его прибыл из Сирии отряд дулатов, вступивший в Каир в плачевном состоянии. Прибыли также сопровождавшие их ал-хавалат, одевающиеся в женское платье, которые ведут себя и разговаривают, как женщины, В руках они несли тамбурины и цимбалы,

В конце этого месяца учредили регистр единого поземельного налога по пять реалов с феддана, не считая налога ал-баррани и повинностей. Это провели без обсуждений и консультаций, не так, как в прошлом и позапрошлом году, когда принимали в расчет земли орошаемые и 'неорошаемые. В этом году не орошенные [Нилом] земли полностью присчитали к общей площади орошаемых земель, так как разлив Нила в этом году был непомерно высоким и превысил самый высокий Уровень. Чрезмерное наводнение погубило в Верхнем Египте дурро 442 и сахарный тростник, затопленными оказались также посевы риса, сезама 443, хлопка и многие сады в восточной части Нижнего Египта в связи с засорением канала ал-Фир'аунийа в этом районе.

Паша находился в Верхнем Египте, когда закончили составление регистра указанным образом, и, по его требованию прислать регистр на просмотр ему, к нему отправился му'аллим Гали, который взял в сопровождающие Ахмада-эфенди ал-Йатима из рузнаме и 'Абдаллаха Бекташа — драгомана. Они отправились к паше в Асйут, и здесь он ознакомился с регистром и поставил свою печать. И закончи лся месяц рамадан.

Месяц шаввал 1224 года начался в четверг (9.XI.1809). 13 шаввала (22.XI.1809) прибыли из своей поездки му'аллим Гали, Ахмад-эфенди 444, Бекташ и другие отсутствовавшие. Вслед за ними прибыл му'аллим Джурджис ал-Джаухари, который, как уже известно из предшествующего изложения, бежал из Каира в Верхний Египет и некоторое время скрывался там, а затем явился к паше, получив от него заверение в [247] безопасности. Тот принял его с почетом. Когда он приехал [в Каир], то направился к себе в дом, расположенный в квартале ал-Ванадик 445, который ему обставил му'аллим Гали, снабдив его всем необходимым. Мусульмане и христиане, ученые и простые люди, отправились к нему, чтобы приветствовать его.

Во вторник, 20 шаввала (29.XI.1809), в Каир внезапно прибыл паша, спешно проделавший путь от Асйута до Старого Каира за тридцать часов. Сопровождали его сын Тусун, Бонапарт Хазандар, Сулайман-ага ал-Вакил, и никто больше. На осликах, неузнанными, они прибыли в крепость со стороны ал-Джабала и въехали через, ворота Джабал. При выходе из барки паша приказал матросам-барочникам никому, не говорить о его прибытии до тех пор, пока они не услышат пушечный залп со стен крепости. Затем паша отправился к себе во дворец и вошел в гарем так, что никто не услышал этого. Тогда-то он приказал дать салют, и распространилась весть о его прибытии. Катхода-бей и другие поспешили, чтобы встретить его, но, узнав о том, что он уже побывал в крепости, тотчас же возвратились. Купец Махмуд Хасаи Базарджан отправился /102/ в район ал-Асара, чтобы, встретить его. Он захватил с собой кухню, ягнят и приготовил все к прибытию паши чрезвычайно заботливо. Однако все его усердие пропало даром.

Затем, по истечении трех дней после прибытия паши, возвратились воинские части вместе со своими военачальниками и с награбленной добычей, состоящей из зерна, овец, угля, дров, кувшинов сушеных фиников и всего прочего, вплоть до деревянных дверей с домов.

В понедельник прибыл Хасан-наша с отрядом арнаутов, Салих Кудж с отрядом дулатов и турок. Прибыл также Шахиннбей ал-Алфи в сопровождении Мухаммад-бея ал-Манфуха ал-Муради и Мухаммад-бея ал-Ибрахими — это те из восставших, которые прибыли на этот раз, а про остальных говорили, что они получили отсрочку с прибытием. Что же касается Ибрахим-бея, приближенного ал-Ашкара, и Мухаммад-аги, приближенного Мурад-бея младшего, и сопровождавших их солдат, то они отправились в район Суэца из-за появления там [248] отряда бедуинов, о которых говорят, что они последователи ваххабитов. Прибыв, они обосновались у источников воды, препятствуя пользованию ею.

Месяц зу-л-ка'да 1224 года начался в субботу (8.XII.1809). В этот день прибыл Ибрахим-бей, сын паши, и остальные войска. Они стали размещаться по домам, встревожив население, изгоняя людей из их жилищ в Булатсе и Каире и в других местах. Случалось, что некоторые солдаты-мошенники перед отправкой в Верхний Египет посылали за владельцем дома, который они отмяли насильно и заселили. По прибытии домохозяина они передавали ему ключи, говоря: «Передаю тебе, о брат мой, дом твой, поселись в нем с божьим благословением. Прости ты меня и извини за мой дурной поступок, — может статься, что я умру и не возвращусь». Действительно, многие из них получили посты и назначения в Верхнем Египте. Получив свой дом, хозяин его радуется своему избавлению, начинает ремонтировать его и восстанавливать то, что «было разрушено. Он посвящает себя этому, а может быть, и залезает в долги, для того чтобы восстановить свой дом. Как только он заканчивает ремонт и достигает за время отсутствия солдат желанной цели и не подозревает ничего, в это время появляется [постоялец] вместе со своей лошадью, верблюдом и слугой, и домовладельцу остается лишь опять покинуть свой дом, оставив его своему супостату. Такие случаи имели место со многими простаками.

В тот же день прибыло сообщение о том, что французская эскадра в составе двухсот семи военных судов вышла в море и что направление и назначение ее неизвестны. Прибыли три гонца, предназначенные для доставки этих известий. Они привезли указ, содержащий предписание обеспечить охрану портов. Паша приказал войскам быть наготове к отправке в порты

В субботу, 8-го числа (15.XII.1809), группа солдат вместе со своими начальниками отправилась в Нижний Египет. Часть из них направилась в Александрию, а другие — в Розетту, Дамиетту, Абукир и Буруллус.

В ночь на понедельник, 18 зу-л-ка'да (25.XII.1809), паша отправился в Суэц для инспектирования укреплений на [249] Красном море. Сейиду Мухаммаду ал-Махруки паша поручил подготовить все необходимое для поездки — воду, фураж и съестные припасы. Паша и сопровождающие его отправились на дромадерах. В ночь на воскресенье, 24-го числа, паша возвратился из Суэца. Он прибыл ночью и поднялся в крепость.

Месяц зу-л-хиджжа 1224 года начался в воскресенье (7.I.1810) В этот месяц паша начал строительство судов на Красном море. Он потребовал доставить необходимый для этого лес и разослал назначенных им лиц для рубки тутовых деревьев, ююбы 446 и других в Верхнем и Нижнем Египте и для доставки строительного материала из Турции. В Булаке устроили верфь и мастерские, собрали сюда плотников, пильщиков, /103/ и рабочие на верблюдах доставляли доски в Суэц. Здесь, сделав судно, конопатили и отделывали его, красили и спускали его на воду. Сделали четыре больших судна и одно из них назвали «ал-Ибрик» («Ал-Ибрик» — букв «кувшин»). Кроме того, заготовили барки для перевозки войск и снаряжения.

Из событий [этого года]: некая женщина, отправившись на склад зерна, находящийся у ворот Баб аш-Ша'рийа, купила пшеницы, уплатив стоимость ее пиастром. Когда она ушла, заметили, что монета фальшивая. По истечении нескольких дней женщина опять пришла и купила зерна и опять точно так же расплатилась пиастром. Продавец отправился вместе с ней к меняле, который нашел монету фальшивой, подобно первой. Меняла ее спросил: «Откуда у тебя эта монета?». Она сказала: «От мужа». Женщину задержали и привели к аге, и тот стал расспрашивать о ее муже. Она сказала, что муж ее торгует благовониями на рынке ал-Азхара. Ага вместе с ней после ужина явился в дом шейха аш-Шаркави. Сюда же доставили ее мужа и стали допрашивать его. Он заявил: «Я получил эту монету от такого-то приближенного шейха аш-Шаркави». Последний пришел в сильное возбуждение и заявил: «Будь это даже мой сын, и то я бы отрекся от него». Названного человека затребовали, но он исчез, скрывшись. Ага стал вновь допытывать женщину и ее мужа, и тот назвал многих лиц, [250] занимавшихся изготовлением фальшивых монет, в том числе студентов ал-Азхара. Ага не прекращал следствия до тех пор, пока каждый из преступников не указал друг на друга. Он арестовал некоторых, и у них нашли орудия для производства фальшивых денег. Арестованных заключили в тюрьму в крепости у катходы. Некоторые студенты ал-Азхара бежали из Каира, так как на них пало подозрение. Ежедневно объявляли, что заключенные с позором будут проведены по городу и казнены, но ага продолжал выслеживать до тех пор, пока не обнаружил шестнадцать станков [для производства фальшивой монеты]. Он переправил их Мухаммаду-эфенди — смотрителю ведомства материального снабжения Затем опросили кузнецов, кто из них сделал эти приспособления, но они отрицали свое участие в изготовлении их, заявив, что они сирийского производства. Станки разбили и уничтожили. Дело заключенных все оттягивалось из-за стремления выпытать у них о других их соучастниках Это было одним из самых позорных происшествий, в особенности из-за причастности к нему квартала ал-Азхара; каждый, покупающий что-либо и расплачивающийся с продавцом пиастром (в это время на руках у людей других денег и не было), отправлялся вместе с ним и с монетой к меняле, чтобы выяснить, не «азхарийская» ли она. И на все воля Аллаха великого!

Закончился год со своими событиями, из которых заслуживает упоминания нововведение — учреждение налога на нюхательный табак. Произошло это потому, что некий грек, занимающийся вывозом [товаров], сообщил катхода-бею, что число употребляющих нюхательный табак очень велико, так же как и лиц, занимающихся превращением его в порошок и продажей. Если собрать выделывающих его в одно место и обязать их поставлять определенное количество табака и если контроль над ними будет дан на откуп, то это явится новым источником доходов для казны, которые поступят от лица, ведающего этим делом, подобно другим статьям налогов, именуемых таможенными. Таким путем будет добыта значительная сумма денег. Когда катхода-бей услышал это, то известил об этом своего господина Тот сразу же распорядился составить [251] фирман об этом и об избрании того, кого он сделал управителем этого предприятия, место которому отвели в квартале Байна-с-Сурайн 447. В этот караван-сарай были созваны и собраны все ремесленники, занимающиеся изготовлением нюхательного табака. Им запретили заниматься этим на рынках и в каких-либо других местах. Уполномоченный на это дело откупщик табачной монополии закупает определенное количество табака у торгующих им по установленной цене, которая не может быть повышена, и никто, кроме него, не вправе покупать этот табак, [со своей стороны] он продает его выделывающим нюхательный табак по определенной цене, которая не может быть снижена. Если же обнаружат кого-нибудь, продающего, закупающего табак или стирающего его в порошок, за пределами этого караван-сарая, будь это даже для собственного потребления, то его арестуют, накажут и оштрафуют. Во все деревни Верхнего и Нижнего Египта назначили чиновников, развозящих нюхательный табак. Явившись в деревню, они спрашивали шейхов, давали им известное количество табака и обязывали уплатить назначенную стоимость /104/ его на основании находящегося на руках указа. Население деревни [обычно] заявляло. «Мы не употребляем нюхательного табака, не имеем представления о нем, у нас никого нет, кто умел бы изготовлять его. У нас нет потребности в нем, мы не купим и не возьмем его». Чиновник отвечал им. «Табак можете и не брать, но уплатить цену должны, безотносительно к тому, берете вы его или нет». Население вынуждали платить сумму, назначенную указом, возмещать дорожные издержки чиновников, стоимость их пропитания и фуража их верховых животных.

Точно так же распределяли и сбывали по деревням соду, ссылаясь на то, что она нужна ткачам для промывания хлопковой пряжи, беления тканей и тому подобного.

И самое гнусное из всего этого то, что точно так же намеревались поступить и со спиртным напитком из сахара, известным под названием 'араки. Население деревень хотели принудить уплачивать его стоимость, независимо от того, покупает оно этот напиток или не покупает, и [при этом] говорили, что он очень укрепляет тело и полезен тем, кто возделывает [252] землю, занимается пахотой, черпанием воды для орошения шадуфами и переноской удобрений корзинками, но затем это было отменено.

Из событий этого же года. Паша начал ремонт ската от крепостных ворот, известных под названием Джабал и ведущих к самому высокому из холмов — ал-Мукаттам 448. Для этой работы собрали строителей, каменщиков и рабочих, задули печи для обжига извести у места работ и установили мельницы для гипса. В городе объявили строителям и чернорабочим, что они не вправе работать у кого бы то ни было из частных лиц и что все они должны быть собраны на восстановительные работы паши у крепости и у холмов. Так продолжалось до следующего года, когда работа завершилась укладкой широкой дороги, ведущей от самой большой возвышенности к самой низине и ровно тянущейся на всем протяжении подъема к горе и спуска с нее, в силу чего стало возможным передвигаться пешком и верхом на лошади без какого бы то ни было затруднения и большого утомления.

А что касается тех, кто умер в этом году, то вот заслуживающие упоминания. Умер полезный ученый, весьма знающий, редкостный законовед, просвещенный человек — шейх Ибрахим, сын шейха Мухаммада ал-Харири, ханифит — муфтий ханифитского толка. Он обучался у своего отца и посещал для умственного развития занятия таких шейхов своего времени, как ал-Бийали, ад-Дардир, ас-Сабан, и других. Способный и превосходно усваивавший знания, он достиг совершенства и стал человеком отличных свойств. Он подготовился по всем разделам фикха. Когда в месяце раджаб 1220 (25.IX— 24.Х.1805) года умер его отец, он был назначен сна его пост муфтия. Он был достойным его заместителем благодаря своей способности к исследованиям и к консультациям по сложным вопросам, а также благодаря заботливости и религиозности. Он был далек от всего того, что роняет достоинство. Он усердно выполнял свои обязанности. Он вел занятия на дому, и выходил он только в случае необходимости или для выражения соболезнования, или для участия в собраниях высокопоставленных лиц. Он страдал слабым зрением, а под конец жизни его [253] постигло заболевание геморроем. Он очень страдал от этого и был лишен возможности выходить из дома. Ему указали на врача, [жившего] в Дамиетте. Он отправился к нему, имея целью также переменить климат, — все это по совету своего родственника, шейха ал-Махди. Он подвергся большим испытаниям в лечении своей болезни и произведенной хирургической операции, оказавшейся безуспешной. Он возвратился в Каир в еще худшем состоянии и был прикован к постели, пока не умер по милосердию Аллаха всевышнего и преславного. Он умер в понедельник, 19 джумада ал-ула (2.VII.1809) этого года. Молитву над ним совершили в ал-Азхаре и похоронили его при медресе аш-Ша'банийа 449, что в квартале ад-Дувайдари 450, неподалеку от квартала Катама, известного теперь под названием ал-'Анийа, поблизости от мечети ал-Азхар. Он оставил после себя сына, умного, образованного, — Сиди Мухаммада, величаемого 'Абд ал-Му'ти, — да благословит его Аллах и да поможет ему на его жизненном пути!

Умер проницательный ученый — шейх ислама и мусульман, шейх 'Абд ал-Мун'им, сын шейх ал-ислама — шейха Ахмада ал-'Амави, маликит, азхариец. Это последний из числа шейхов, живших в прошедшем веке. Он обучался у шейха аз-Заххара и других улемов своего толка, посещал занятия следующих шейхов: ад-Дафри, ал-Хифни, ас-Са'иди, Салима ан-Нафрави, ас-Сабага ас-Сикандари, шейха Фариса. Он вел занятия, которые были очень полезны его студентам, и не переставал читать свои лекции в ал-Азхаре по методу своих предшественников. /105/ Он был добродетелен, религиозен и не общался с людьми. Он был удовлетворен своим положением, довольствуясь в своей жизни малым. У него не было никаких связей с миром, кроме наблюдения за гробницей на кладбище Сиди Абу-с-Са'уда Абу-л-'Аша'ир. Он никогда не осмеливался вынести фетву 451, несмотря на то что был вполне достоин этого. Он никогда не домогался для себя мирских благ и был далек от соблазнов и мелочей. Тем не менее он следил за красотой своей одежды и выезда и за тем, чтобы это выглядело богато. Его никогда не занимало, что есть у других, и на собраниях он всегда говорил правду. Он очень редко ходил по домам [254] правителей и высокопоставленных лиц, и то только в силу необходимости. Исполненный сознания собственного достоинства, скромный, он никогда не жаловался на превратности времени и нужду. Так он жил, пока не заболел и не умер через несколько дней ночью, в четверг, 11 зу-л-ка'да (18.XII.1809), восьмидесяти четырех лет от роду. Похоронная процессия отправилась из его дома, расположенного у Дарб ал-Хулафа 452, поблизости от ворот Баб ал-Баркийа, прошла с носилками по кварталам ал-Джамалийа, ан-Наххасин 453, ал-Ашрафийа 454 и со стороны ал-Харратин 455 вступила в мечеть ал-Азхара, где его отпели при большом стечении народа. Похоронили его вместе с его отцом на кладбище ал-Муджавирин. В числе оставленных им детей четверо седых мужчин и, кроме того, дочери. Да будет милостив к нему Аллах и да простит и нас и его!

Умер хорошо образованный законовед, благочестивый ученый-исследователь шейх Ахмад, известный под именем Баргут. Он был маликитом и родился в деревне, именуемой ал-йахудийа, в провинции ал-Бухайра. Он обучался у шейхов своего времени и достиг совершенства в богословии и вопросах познания. Он занимался со студентами, принося им большую пользу, и обрел широкое признание среди них. Они были очевидцами его достоинств. Он жил хорошо, вдали от людей, довольствуясь тем, что приходилось на его долю. Он был смиренным, скромным и не украшал свою голову чалмой улемов, а носил обычную одежду На протяжении многих лет он страдал старческой немощью, передвигался, опираясь на палку, но не переставал вести занятия и диктовать, пока, по милости Аллаха, преславного и всевышнего, не умер в среду, 5 сафара этого года (22.III.1809). Его похоронили на кладбище ал-Муджавирин. Да смилостивится над ним Аллах!

Умер один из старейшин, весьма сведущий, благородный и прославленный шейх Сулайман ал-Файйуми маликит. Он родился в Файйуме и, приехав в Каир, изучал Коран в ал-Азхаре в качестве студента файйумского ривака 456. В детстве он следовал за ослом шейха ас-Са'иди, одетый в шерстяную куртку и желтый плащ. Затем он стал посещать занятия этого шейха, шейха Дардира и других. Он стал общаться с [255] исполнителями духовных гимнов. У него был приятный голос, и вместе с упомянутыми он отправлялся по вечерам в дома знати, где исполнял гимны и читал стихи Корана. Им восхищались и вознаграждали его больше, чем других. Он стал встречаться со знатью из рода, именуемого ал-Баркукийа и являющегося потомством султана Баркука 457. Этот род ведал управлением его вакфами. Благодаря этому его дела пошли в гору, и все ширились его знакомства с ага и евнухами, а через них и с женами эмиров. Он стремился выполнять даваемые ими поручения и находил хороший прием с их стороны и со стороны их мужей Он стал красиво одеваться, ездить на муле и окружил себя свитой. Он женился на женщине, жившей в квартале Кантарат ал-Амир Хусайн 458, и поселился в ее доме, а когда она умерла, то он получил ее наследство. После смерти шейха Мухаммада ал-'Аккада покойного назначили шейхом, возглавляющим файйумский ривак. Мухаммад-«бей, называемый ал-Мабдул, построил ему большой дом в квартале 'Абдин. Он стал известным своими делами. Ездил он по некоторым делам эмиров в Стамбул, и по возвращении в Каир ему были преподнесены подарки эмирами, их женами, высокопоставленными лицами, коптами и другими. Зулайха, жана Ибрахим-бея старшего, позаботилась о нем и женила его на дочери 'Абдаллаха ар-Руми. Он стал управлять вакфами ее отца, в том числе поместьем под Розеттой и другими. Он стал известным в Верхнем и Нижнем Египте. Несмотря на свои незначительные познания в научной области, он пользовался славой, так как занимался делами Был он необычайно щедр и оделял других всем тем, что у него было. Приятный в общении, приветливый, скромный, он одинаково обращался как со знатными лицами, так и с простыми людьми. Он щедро угощал всех приходивших к нему домой, /106/ будь то по делу или чтобы нанести визит. Невозможно было уйти от него, не пообедав или не поужинав. Если приходил к нему кто-нибудь просить помощи, а у него в это время ничего при себе не было, то он, бывало, хоть займет, а даст, и [притом] больше того, на что просящий рассчитывал. Он не скупился на то, чтобы использовать свое влияние и похлопотать за кого бы то ни было, будь то за [256] вознаграждение или без него. С ним часто случалось, что он с утра до позднего вечера разъезжал по нуждам других людей. Бывало, встретится ему на середине пути или в конце его проситель, сообщит ему свою историю, свою просьбу о посредничестве перед эмирам или об освобождении заключенного и тому подобное, и он, сидя верхом, выслушивает историю и говорит просителю: «Завтра отправимся к эмиру». Если уже наступил вечер и проситель скажет, что эмир в это время дома у себя, то он свернет со своего пути и вместе с просителем отправится к этому эмиру, даже если его дом далеко, и, закончив дело, возвратится домой поздней ночью. Таковы-то были особенности его! Он не ожидал и не надеялся на вознаграждение со стороны просителя, но если ему что-нибудь давали, то он брал это, и, будь это подарок большей или меньшей ценности, он был признателен за него. И склонялись к нему сердца, и испытывающие нужду в чем-либо обращались к нему со всех сторон. Он ни от кого не отворачивался и всех принимал приветливо, оставляя в своем доме, кормил, благодетельствовал, и люди пользовались его гостеприимством до тех пор, пока не завершали своих дел, а он давал им еще провизию на дорогу. Они возвращались в родные места радостными, довольными и благодарными, а затем вознаграждали его в меру своих возможностей. Если случалось, что подарок прибывал в тот момент, когда дома у него был кто-нибудь, то он делился с присутствовавшими. Это привлекало к нему сердца и выделяло его среди равных ему современников его, как это сказано:

«Щедростью, кротостью и добротой царит в своем народе юноша.

Твой образ жизни к тебе же восходит».

Когда с прибытием в Египет Хасан-паши ал-Джаза'ирли мамлюкские эмиры отправились в Верхний Египет, а их дома окружили, требуя от жен денег, когда арестовывали детей, невольниц, матерей их детей, чтобы на рынке продать их с аукциона, — в это время много жен высокопоставленных эмиров прибегли к покровительству покойного, и он дал им приют, затратил много усилий, стараясь защитить их, был добр к ним, выражал им сочувствие на протяжении всего времени [257] пребывания Хасан-паши в Египте и впоследствии, во время управления Исма'ил-бея. С возвращением же после чумы их мужей к власти влияние покойного среди них возросло, они принимали его с любовью и почтением. Он прослыл у них неподкупным, человеком великодушного нрава, набожным. Бывая в домах эмиров, он направлялся на женскую половину, куда ему был разрешен доступ. Он сидел с женщинами, которые были рады ему, и здесь о нем говорили: «Посетил нас отец наш шейх», «Мы советовались с нашим отцом шейхом, он дал нам такой-то и такой-то совет», и тому подобное. Так продолжалось до тех пор, пока в Египет не проникли французы и не изгнали [из Каира] эмиров. Жены их оставили свои дома и отправились толпами в дом шейха Сулаймана, переполнив его и соседние дома. Он вступился за них и посредничал за них перед французами, защищал их, и они в течение долгих месяцев жили у него в доме. Он добился также гарантии безопасности для многих эмиров, обеспечил им возвращение в Каир, и они день и ночь находились в его доме. Французы его также любили, принимали его посредничество, бывали у него в доме, где он устраивал им пиры. Он так вел свои дела с ними, что они назначили его в состав руководителей дивана, учрежденного ими для разрешения судебных дел между мусульманами. Когда французы организовали администрацию деревень и провинций Египта по установленному ими образцу и поставили над каждым селением шейха, руководящего им, то общее управление деревенской администрацией они возложили на шейха Сулаймана, в добавление к должности шейха в диване. Возглавлял все это высокопоставленный француз по имени Абризон 459.

Двор шейха Сулаймана переполнился деревенскими шейха ми, которые стекались сюда толпами и уходили отсюда толпа ми. Он получал за это специальное жалованье, сверх того, что получал в диване. И так он продолжал оставаться на высоком положении до тех пор, пока не закончились дни пребывания французов, пока они не отправились к себе на родину и пока не появились /107/ турки и везир.

И при них шейх, о котором идет речь, оставался в числе [258] улемов и знатных особ, пользовался уважением, известностью, любовью, с ним считались, к нему прислушивались знатные и незнатные. Когда во время убийства Тахир-паши были умерщвлены дафтардар Халил-эфенди ар-Раджа'и и катхода-бей, к защите шейха Сулаймана прибегли брат дафтардара и хазандар его и другие. Они отправились к нему в дом, оставались у него, и он защитил их, пока они не отправились к себе на родину.

И так он жил до тех пор, пока его не постиг удар и наполовину парализовал его и лишил речи. В таком положении он пробыл несколько дней, пока не умер в воскресенье ночью, 15 зу-л-хиджжа (21.I.1810). Похоронная процессия отправилась из его дома, находящегося в квартале 'Абдин, в ал-Азхар, где собралось очень много народу, слоено это были похороны кого-либо из высокопоставленных, выдающихся улемов, причем количество женщин не уступало количеству присутствовавших мужчин. После него осталось около десяти тысяч реалов долгов, «о кредиторы отказались от взыскания их. Из детей он оставил лишь двух дочерей. Если Аллах смилостивится, то простит и его и нас! Аминь!

Год тысяча двести двадцать пятый

(6.II.1810—25.I.1811)

Месяц мухаррам начался в понедельник (6.II.1810). В этот день прибыли вести из Турции о победе русских и захвате ими многих областей 460 и о том, что в Стамбуле создалось затруднительное положение, повысились цены и что город объят страхом. В целях успокоения [населения] в османских владениях распространялись слухи, противоречащие действительности.

5 мухаррама (10.II.1810) прибыл Ибрахим-эфенди — капуджи, направленный некоторое время тому назад Портой, который привез указы с требованием припасов и зерна. По случаю его прибытия устроили празднество и пушечный салют, и он торжественно поднялся в крепость.

В тот же день возвратился из Верхнего Египта Диван-эфенди в сопровождении Шувайкар-аги. Оба они пробыли в [259] Каире несколько дней, а затем возвратились с ответным письмом к эмирам Верхнего Египта.

В ночь на субботу, 13 мухаррама (18.II.1810), произошло очень сильное землетрясение. Толчки повторились трижды, и продолжались они около четырех минут. Это землетрясение потревожило людей во время сна, вызвало панику, шум и крик. Многие оставили свои жилища и бежали в поле, ища спасения на открытом месте, несмотря на большое расстояние. Произошло это в семь часов вечера. Наутро все только и говорили о пережитом или происшедшем с ними. Из-за землетрясения обвалились многие обветшавшие стены и дома, а другие дали трещины; обрушились минарет селения Басус, половина минарета Умм Ихнан в ал-Мануфе и другие, о которых мы не осведомлены.

В субботу вечером вновь произошло землетрясение, но слабее первого. Народ и на этот раз также перепугался из-за этого и взволновался, а затем успокоился. Среди населения ходили слухи о предстоящем возобновлении землетрясения. Одни говорили, что это будет в среду вечером, а другие называли иной день. Утверждали, что предполагаемое землетрясение будет продолжительнее, и ссылались при этом на некоторых астрологов, а другие ссылались на христиан и евреев. Один христианин отправился к паше, сообщил ему об имеющем произойти землетрясении и настаивал на своем утверждении. Он сказал. «Арестуй меня и, если мое предсказание не оправдается, убей маня». Паша действительно арестовал его на время, пока пройдет назначенный им срок и не обнаружится, говорит ли он правду или лжет. Но все это лишь их измышления, выдумки и заведомая ложь. Но Аллах лучше знает!

В воскресенье, 14 мухаррама (19.II.1810), паша приказал окружить дома таких высокопоставленных коптов, как му'аллим Гали, му'аллим Джурджис ат-Тавил, брат его Фалтиюс, Франсико, — всего семь человек. Их довели до ужасного состояния, заколотили их дома, забрав у них их счетные книги. Когда же они предстали перед пашой, он сказал им. «Я требую от вас отчета соответственно этим вашим бухгалтерским книгам». Он приказал арестовать их. Они запросили пощады и разрешения: [260] говорить, — это он им разрешил. С ним поговорил му'аллим 108 /108/ Гали, и от него они отправились в тюрьму. Благодаря посредничеству Хусайна-эфенди — рузнамджи — паша потребовал с них семь тысяч кошельков, а до того он требовал от них тридцать тысяч кошельков.

В четверг, 18 мухаррама (23.II.1810), среди публики разнесся слух о том, что в эту ночь — в ночь на пятницу — будет землетрясение, которое случится в полночь. Большинство людей подготовилось к тому, чтобы выйти за пределы города. Они отправились со своими женами и детьми на берег Нила, в Булак, в район аш-Шайх Камар 461, в сад ал-Азбакийи и в другие места. Точно так же и многие солдаты вышли из города и раскинули свои палатки посредине ар-Румайлы, Карамайдана 462 и на двух кладбищах. Все они неописуемо страдали в эту ночь от холода, так как солнце склонялось к созвездию Водолея и была середина зимы. В эту ночь не произошло ничего такого, что оправдало бы распространившиеся слухи, следовательно губительным оказалось воображение. Бродяги и воры в эту ночь ограбили и обыскали многие дома и жилища. Наутро в пятницу многие пожаловались на это властям, и на рынках объявили, что никто не вправе говорить о землетрясении и что каждый, кто по этой причине оставит свой дом, будет наказан. Так было покончено с этими пустыми разговорами.

В тот же день обнаружилось, что во дворе мечети ал-Азхара скрываются по ночам лица, которые грабят каждого, кто в силу какой-либо необходимости идет в одиночку, и распространилась весть об этом. Шейх ал-Махди так долго старался разыскать и арестовать виновников этих дел, что установил их личности и происхождение. Среди них оказались сыновья почтенных шейхов, — это скрыли, равно как и их поступки, а назвали одного из их соучастников, никому не известного. Его изгнали из города и приписали ему все эти действия. Но скрытое станет явным впоследствии, и преступники будут разоблачены перед народом, а сведения об этом последуют в 1227 (1812) году. Тогда же выселили группу сводников и женщин-проституток, живших в квартале ал-Азхар и общавшихся с [261] лицами, имеющими отношение к мечети, так что должностные лица государства, их солдаты, жители города и простонародье стали чернить азхарийцев и их деяния. Люди то и дело говорили об ал-Азхаре и всех имеющих к нему отношение и приписывали им все пороки и дурные деяния, говоря: «Мы видим, что от ал-Азхара и всех имеющих к нему отношение исходят всевозможные преступления. После того как он был источником шариата и науки, он превратился в свою противоположность: здесь в прошлом году появились фальшивомонетчики, а, в этом году — воры, и происходят другие тайные дела».

В тот же день паша потребовал выровнять дорогу, ведущую из крепости к переезду дороги, сооруженной им, по которой подымаются на Джабал Мукаттам. Об этой дороге уже упоминалось. Он хотел, чтобы каждая улица и квартал' обязались поставлять для работы определенное количество людей. Те же, кто откажется от выхода на работу и помощи, должны выставить кого-либо вместо себя или внести вместо этого деньги. Об этом сообщили во всеуслышание и стали созывать чернь при посредстве барабанов и флейт, как в период правления Мухаммада Хосров-паши. Однако шейх ал-Махди отправился к катхода-бею, встретился с ним и напомнил ему, что Мухаммад Хосров-паша, поступая подобным образом, недолго продержался у власти и был отставлен. «Мы хотим, — сказал он, — чтобы ваше правление было длительным, так оставьте это дело». Оно было оставлено, и больше потом об этом уже не упоминалось.

Месяц сафар благостный 1225 года начался в среду (8.III.1810). В этот день паша назначил Халила-эфенди контролером над рузнамджи и его писцами. Он присвоил ему звание катиб аз-зима или зима ал-мири — доверенного правительства, ответственного за приход и расход. Это совпало с началом сбора налога мири за новый год. Было установлено, что нельзя давать какое бы то ни было указание, разрешение или выписывать чек, не ознакомив с ним Халила-эфенди и без его подписи. Это очень огорчило рузнамджи и остальных писцов. По отношению к рузнаме это явилось первой интригой, началом скандала и разоблачения тайн его. Это произошло в [262] результате подстрекательства некоторых праздных эфенди, сообщивших, что рузнамджи вместе со своими писцами постоянно и в большом количестве присваивает средства из поступлений мири в ущерб /109/ казне. Халил-эфенди этот был писцом казначейства при Мухаммеде Хосров-паше. Он никогда не бывал трезвым.

В тот же день паша потребовал к себе трех лиц из числа писцов-коптов, которые были назначены для обмера земель провинции ал-Мануфийа. Паша избил их и арестовал, так как ему стало известно, что они при обмере земель брали взятки в некоторых селениях и преуменьшили количество орошаемых площадей. Это измерение является новшеством, оно последовало в связи с учреждением налога на орошаемые земли, количество которых было завышено. В предшествующем изложении об этом упоминалось уже не раз. Этот налог распространили в текущем году на все земли вследствие высокого уровня вод Нила и орошения водой всех земель. Все же многие земли ал-Бухайры и других провинций остались неорошенными из-за недостаточной очистки каналов, их засоренности, из-за отсутствия плотин, а также из-за того, что феллахи и мултазимы были обременены законными и незаконными поборами и вследствие этого обнищали.

5 сафара (9.III.1810) паша созвал кашифов провинций и дал разъяснение относительно установления налога на деревни, в соответствии с собственной точкой зрения, мнением кашифов и сведущих писцов-коптов. Они установили высшую ставку налога в восемьдесят кошельков, а низшую — в пятнадцать кошельков. Ни один из писцов, составлявших регистр на этот налог, не мог быть уполномочен для учреждения и распределения [ставок его по провинциям] сообразно с обстоятельствами. Не было дано полномочий на установление размера налога и мултазимам, как это практиковалось до сих пор. Как только мултазиму становилось известным об учреждении налога, он был обязан, подготовив свое дело, немедленно явиться в канцелярию и, установив размер обложения, приходящегося на его имение, поручиться за выполнение своего обязательства, взяв отсрочку на известное время и оставив [263] здесь написанный им лично документ-обязательство об этом. Затем мултазим должен с усердием взыскать положенную сумму с феллахов. Если они не содействуют ему в уплате и препятствуют ему в этом, то он обязан погасить требуемую сумму из своих средств, если он в состоянии. [В противном случае] он должен занять нужные для этого деньги под проценты и постепенно взыскать их после этого с феллахов. Все это было сделано из осторожности, чтобы обеспечить феллахам покой, благосостояние, благополучие и дать им упрочиться на местах с тем, чтобы получать с них налог мири, тогда как некоторые подрывают с корчем [благополучие] их и их семей, отбирая и то, что необходимо для пропитания. Если же мултазиму тем не менее не удается заставить феллахов выплатить причитающееся с них, то дело о взыскании должно быть передано кашифу провинции, который назначит чиновников для скорейшего взыскания того, что с них приходится, и, сверх того, вознаграждения за путевые издержки чиновников и за их труд. В случае же задержки с уплатой чиновники будут посланы снова, и взыскание будет произведено по изложенному методу с добавлением двойной стоимости издержек, часто превышающих взыскиваемую основную сумму даже вдвое. Лица, взимающие недоимки, насчитывают проценты из расчета десять пара на каждый реал. Они именуют этот сбор сбором дивани. Исполнитель, принимающий за каждый реал девяноста пара, засчитывает их за восемьдесят вопреки официальным документам канцелярской службы писцов-коптов. Положение феллаха таково, что он вынужден продать имеющееся у него зерно, скот и бежать за пределы своего селения. Тогда мултазим посылает за ним чиновников кашифа провинции, и феллаху опять-таки приходится возместить путевые издержки, и положение его может стать еще более ужасным. Если же феллах не очень обременен семьей и способен к передвижению, то он совсем оставляет пределы страны. Так это и происходит, поэтому Сирия и Турция переполнены феллахами египетских деревень, бежавшими оттуда и удалившимися из своего отечества из-за ужасного произвола и страшного притеснения.

А если мултазим окажется в стесненных обстоятельствах, [264] напишет прошение с жалобой на состояние свое и своего сечения и имения и на его бедственное положение, станет просить облегчения и отважится представить это прошение паше, то от него потребуют акт на владение и скажут: «Получи сумму, равную твоему доходу». Вместо владения ему назначат ренту в соответствии с размером фа'иза, составляющего некоторую часть мири, обеспечиваемую доходами за счет местных сборов и внутренних таможенных пошлин, которые были установлены. Если мултазим, сдающий свой акт на владение, принадлежит к числу тех, с кем приходится считаться, то он получит некоторое обеспечение одним из упомянутых способов. [В других случаях] его делами пренебрегут. Некоторым же мултазимам приходилось продавать акт на владение за то, что снижали причитающуюся с них сумму обложения. Это происходило со многими достойными лицами. В ряде случаев мултазиму уменьшают /110/ размеры его больших владений. Он отказывается от некоторой части их, и стоимость их вычитается из сниженной суммы причитающегося с него обложения, и за ним остается остаток, подлежащий востребованию, в действительности же ему навязывается новый долг до подведения баланса, который приписывается к оставшимся за ним владениям. Возможности же его уменьшаются из-за несостоятельности его феллахов, и мултазим прибегает к займам под проценты у военных. Положение его усложняется, так как претензии предъявляются ему с двух сторон, и он вынужден ради своего спасения отказаться от того, что осталось в его распоряжении, как это было и в первом случае. За ним остается непогашенной сумма и задолженность, а руки его становятся свободными от владения илтизамом. Это стало уделом многих богатых людей, обладавших состоянием и ставших незаметно для себя нуждающимися бедняками. И на все воля Аллаха великого!

В этот же месяц эмиры Верхнего Египта приняли решение явиться в Каир после длительной переписки, поездок туда и обратно Дивана-ефенди, равно как и Мухаммада Манфух-бея. Каждого из явившихся эмиров паша награждал, одаривая почетной шубой, подарками и большим количеством кошельков, и все это с тайной целью поймать их в западню. Паша даже [265] дал на откуп Мухаммаду Манфух-бею таможенное ведомство в Булаке, затем наградил его шестьюстами кошельков и прочим.

Тогда же паша назначил Салиха ибн Мустафу Катхода ар-Раззаза управляющим ведомством материального снабжения. Кузнечную мастерскую, кузнечные меха и приспособления перевели из дома Мухаммада-эфенди Топала ал-Ваднали, который известен как бывший управляющий ведомством материального снабжения, в дом упомянутого Салиха в районе ат-Таббана 463. Сюда же перевели мастерские по производству арб, бомб, снарядов и пушек. У Мухаммада-эфенди отняли также пороховой завод, находившийся в его ведении, равно как и монетный двор, таможню, кирпичное производство и другое.

Тогда же прибыли сообщения из Турции, Сирии и других мест о землетрясении в этих странах, происходившем одновременно с землетрясением в Египте, но оказавшемся более сильным и длительным. На острове Крит землетрясение принесло большой ущерб, разрушив много селений и жилищ и погубив под развалинами большое количество людей. Селения провалились, а у побережья Мальты разбилось много судов. О Латакии 464 же рассказывают, что в расселинах, [образованных землетрясением], видели здания, задолго до того похороненные в земле; затем эти расселины сомкнулись.

Из событий этого месяца, происшедших в Иерусалиме. Как уже упоминалось в прошлом году, сгорел большой купол синагоги. Об этом было сделано представление Порте, и последовал султанский указ о восстановлении храма. Для этого назначили некоего агу капуджи. С высочайшим указом на руках он явился в Иерусалим и усердно занялся подготовкой строительного материала. Постройку начали возводить лучше той, что была. Площадь и размер ее расширили, присоединив места по соседству с ней. Здание значительно усовершенствовали. Стены сделали из тесаного камня, [причем] мрамор для этого сооружения перемасли из Иерусалимской мечети. Группа видных янычар, противясь этому, восстала. Они оскорбили назначенного агу и высокопоставленных лиц города и фанатично выступили в защиту религии, говоря, что если синагога [266] разрушена, то восстановить ее можно только за счет ее собственных руин, что она не должна быть выше и лучше, чем была, и что недопустимо пользоваться мрамором Иерусалимской мечети для синагоги. Они воспрепятствовали этому. Назначенный ага послал к Йусуф-паше, дав знать о противодействующих указам Порты, Йусуф-паша послал большой отряд солдат, который направился в Иерусалим нижней дорогой, то есть кратчайшей по расстоянию, в обход обычной дороги. Солдаты неожиданно нагрянули на янычар, осадили их в монастыре и перебили всех до единого — около тридцати человек. Синагогу же возвели так, как хотели, — больше и величественнее той, что сгорела. А мы молим нашего господа о терпимости в религии!

Месяц раби' ал-аввал 1225 года начался в четверг (6.IV.1810). /111/ В течение этого месяца мамлюкские эмиры Верхнего Египта прибыли в район Бани-Сувайф, а большое Количество солдат — в Каир. Посланцы ездили между Каиром и эмирами, Диван-ефенди прибыл в Каир, а затем вторично возвратился к ним.

В это время паша приказал писцам произвести ревизию у Хусайна-эфенди — Рузнамджи — за два истекших года — 1223 и 1224. Он приказал это по наущению некоторых писцов. Ревизия продолжалась несколько дней и показала, что за Хусайном-эфенди осталось сто восемьдесят кошельков. Это не понравилось паше, который подозревал писцов а нечестности при производстве ревизии. Паша обязал Хусайна-эфенди уплатить четыреста кошельков, сказав: «Я намеревался потребовать с нечто шестьсот кошельков, но простил ему две сотни, имея в виду то, что причитается ему». Наутро Хусайн-эфенди поднялся к паше, который наградил его шубой в знак сохранения за ним занимаемого им поста, и он возвратился к себе домой. После захода солнца к нему явилась группа солдат в возбужденном состоянии и при факелах и потребовала от него регистры, утверждая, что он смещен. Они забрали с собой регистры и ушли, передав ему векселя с требованием уплатить четыреста кошельков. Хусайн-эфенди постарался раздобыть и уплатить их. Затем ему опять вернули регистры. [267]

В этом месяце произошло несчастье с Ахмадом-эфенди, именуемым ал-Йатим, писцом рузнаме. Это случилось потому, что паша, будучи как-то в своем доме в ал-Азбакийе, получил письмо от кашифа ад-Дакахлийи. Тот сообщил, что измерение земельного угодья, находящегося по соседству с поместьем упомянутого Ахмада-эфенди, показало, что размер площади его расходится с тем, что первоначально зафиксировано в землемерном регистре, и разница составляет около пятисот федданов, и что это является мошенничеством упомянутого Ахмада-эфенди в результате его сделок с писцами-христианами и землемерами, оберегавшими его интересы и совершившими обман вместе с ним, так как регистр рузнаме оказался в его руках. Когда паша прочитал это письмо, он тотчас же приказал арестовать Ахмада-эфенди и посадить его в тюрьму. Случилось, что при этом присутствовали сейид Мухаммад ал-Махруки и 'Али Кашиф ал-Кабир ал-Алфи. Они обратились к паше и сказали ему, что упомянутый Ахмад-эфенди болен раком ноги и не в состоянии передвигаться. Сейид ал-Махруки попросил разрешения взять его к себе в дом, находящийся по соседству с его домом, и паша согласился на это. Сейид ал-Махруки тотчас же уехал, чтобы догнать посланных чиновников. Те уже прибыли к Ахмаду-эфенди и взволновали его, но сейид ал-Махруки воспрепятствовал им арестовать его, забрал его к себе в дом и ходатайствовал за него перед пашой. Паша потребовал с него восемьдесят кошельков, после чего сказал сейиду ал-Махруки: «Я хотел было потребовать триста кошельков, но оговорился, сказав сто кошельков, а ради тебя убавил двадцать кошельков. Но он в состоянии уплатить больше, так как сделал то-то и то-то». И паша перечислил факты, свидетельствующие, что Ахмад-эфенди обладает большим состоянием. Он сослался на то обстоятельство, что когда Ахмад-эфенди отправился с регистром обложения к паше в район Асйута, то очень торжественно въехал в город с постелью, сундуками, погребцами с провизией, слугами и приближенными, с дворецким, врачом и цирюльником. Наблюдая его въезд, паша справился о нем и о занимаемой им должности. Ему сообщили, что он является одним из служащих-писцов рузнаме. Паша при этом [268] заметил: «Если так выглядит служащий, по существу являющийся учеником, то каково же положение начальствующих чинов [этого учреждения], не говоря уже о самом рузнамджи? И вообще, что это такое?» Это запало в душу паши, он стал расспрашивать и следить за положением [служащих этого ведомства], так как он по природе своей человек злобный и завистливый, подсматривающий за тем, чем люди владеют. Когда же Халил-эфенди был назначен контролером рузнаме, о чем уже было сказано, к нему присоединились ненавистники упомянутого Ахмада-эфенди. Эти лица, которые раньше не пользовались влиянием при Ахмаде-эфенди, нашли доступ также к паше и катхода-бею и доложили им, что Ахмад-эфенди по собственному усмотрению распоряжается средствами мири и. что Хусайн-эфенди — рузнамджи — находится под его влиянием и следует его указаниям. Дом Ахмада-эфенди открыт для гостей, и ежедневно к нему собирается множество бедняков, для которых готовится похлебка в тарелках. Ему сочувствуют многие люди науки и прочие. Он заботится об исчислении обложения, установленного для владений многих мултазимов, и допускает отсрочки платежей на длительное время и так далее. Все перечисленное должно было /112/ свидетельствовать о его богатстве и влиянии. Что же касается его проступка — захвата им упомянутого количества земли, то это были пустующие земли. Ахмад-эфенди сговорился со своими компаньонами — мултазимами этого района, — и они вскопали, оживили ее, сделали ее пригодной [к обработке], после того как она была бесплодной, мертвой и бесполезной. Они сделали ее пригодной к возделыванию и думали поэтому, что она не входит в общую площадь, и исключили ее из учета. С Ахмадом-эфенди произошло вышесказанное, и имя его было исключено из числа писцов рузнаме. Он был уволен и уединился в своем доме, и болезнь ног его усилилась.

В этом месяце паша разгневался также на купца Махмуда Хасана, [лишив] его [откупа] таможенных [сборов] и отстранив от обязанностей купеческого старшины, и аннулировал сумму в две тысячи пятьсот кошельков, которые был ему должен.

Месяц раби' ас-сани 1225 года начался в субботу (6.V.1810). [269]

В этот день прибыли вести из Хиджаза о том, что сильный ливень в этой стране причинил много бед, что в Мекке и Джидде разрушено много домов и уничтожено большое количество товаров, принадлежащих купцам. Рассказывали, что в одной лишь Мекке разрушено шестьсот домов. Это произошло в месяце сафар.

В этот же день мамлюкские эмиры прибыли в район ар-Ракака, а часть, опередившая остальных, прибыла в Дахшур. Навстречу им выехали их приближенные, находившиеся в их домах [в Каире], и их друзья. К ним направились Мустафа-ага ал-Вакил, 'Али Кашиф ас-Сабунджи, Диван-эфенди. Затем к ним выехал паша, а вслед за ним его сын Тусун. Ибрахим-бей одарил их подарками и оказывал им гостеприимство в своем лагере на протяжении нескольких дней. Затем все возвратились, и участилась переписка с ними по поводу разногласий в отношении условий [договора].

5-го числа этого месяца (10.V.1810) прибыл Осман-бей Йусуф в сопровождении другого командира санджака. Они поднялись в крепость, где встретились с пашой. Затем они возвратились и опять явились на следующий день. Паша наградил обоих шубами и кошельками и послал подарки Ибрахим-бею, а также Салим-бею ал-Махрамджи ал-Муради.

Во вторник, 11 райи' ас-сани (16.V.1810), все эмиры прибыли в Гизу и расположились лагерем за городом. Их сопровождали многочисленные бедуины и бедуинская кавалерия. Они ожидали, что паша даст пушечный салют в честь их прибытия, но он этого не сделал. Ибрахим-бей по этому поводу заметил: «Как странно! Что это за презрение, разве я не эмир Египта уже свыше сорока лет? Сколько раз я исполнял обязанности правителя Египта, его везира. Наконец, между прочим, Мухаммад 'Али был в числе моей свиты, и я выдавал ему паек из своих кладовых. А когда я и остальные эмиры явились сюда на мирных основаниях, для нас нет пушенного салюта, который здесь дают в честь прибытия некоторых европейцев!» Это взволновало Ибрахим-бея.

В публике распространился слух, что назавтра паша переправится [через Нил], чтобы приветствовать Ибрахим-бея, но [270] это не подтвердилось, и стало ясно, что он этого не сделает. Наутро паша отправился в Шубра и остался в своем дворце. К нему прибыл на барке Шахин-бей ал-Алфи, и между ними произошел длинный разговор, после которого Шахин-бей возвратился в Гизу в возбужденном состоянии, а паша собрал к себе всех своих солдат. Это вызвало пересуды, и возросла тревога. Возвратившись в Гизу, Шахин-бей подготовил своих женщин и отправил их в Файйум, куда в остальные дни перевезли также имущество и меблировку из его дворца в Гизе. Зеркала же и стекла в окнах его собственных покоев перебили. Затем во главе своего отряда, приближенных, свиты и мамлюков он отправился к лагерю своих братьев и соплеменников и здесь разбил свои палатки, присоединившись к ним; он примирился с ними. В свое время к Шахин-бею прибыл 'Абд. ар-Рахман-бей, приближенный 'Осман-бея ал-Муради, по кличке ат-Танбурджи. Он повлиял на решение Шахин-бея и договорился с ним о том, что тот присоединится к ним, выйдет из повиновения паше. Он это и сделал, и его избрали главой эмиров-мурадитов.

В тот же день Хасан-паша и Салих-ага Кудж переправились в Гизу и отправились в лагерь эмиров, приветствовали их, пообедали у Шахин-бея, и между ними и Ибрахим-беем произошел большой разговор. Хасан-паша сказал ему «Вы прибыли сюда, чтобы завершить заключение мира на условиях, о которых вы договорились с пашой, и в соответствии с соглашением, заключенным в Асйуте. Согласно ему, мир должен быть окончательно заключен после вашего прибытия /113/ в Гизу, и вот теперь вы здесь». Ибрахим-бей спросил: «Какие же это условия» Хасан-паша ответил. «Вы войдете в подчинение и будете повиноваться паше, и он предоставят вам какие пожелаете посты при условии, что вы будете вносить установленные им для провинций обложения, будете платить зерном мири и харадж. Он назначит по собственному усмотрению из вашей среды тех, кто должен будет сопровождать войска, направляющиеся в Хиджаз для того, чтобы отвоевать священные города, и вы будете во всем ему покорны. Он же даст вам владения и большие награды, возведет для вас и [271] ваших приближенных за свой счет какие только пожелаете дома и дворцы, ничем не утруждая вас при этом. Вы же видели и слышали, какими милостями и наградами он одарил Шахин-бея и как много он дал ему мамлюков, красивых невольниц. Паша никогда не отказывал в его ходатайствах. Он отдал в распоряжение Шахин-бея земли к западу от Розетты до Файйума, Бани-Сувайфа и Бахнаса. За то, что тот признал его власть, паша очень хорошо с ним обходится». Ибрахим-бей ответил: «Да, то, что он сделал по отношению к Шахин-бею, не делают даже короли, не говоря уже о везирах, и прошлое не знает примера тому. Он сделал это не потому, что Шахин-бей того заслуживает, а со скрытым и дурным умыслом. Это ловушка, рассчитанная на то, чтобы поймать в нее других эмиров. А мы уже испытали на себе хитрость его и вероломство. Мы видели это на примере многих служивших ему искренне и способствовавших тому, чтобы он овладел этой страной». Хасан-паша спросил: «Кто же это?» Ибрахим-бей сказал: «Первый из них — его владыка господин Мухаммад Хосров-паша, а затем катхода его и хазандар его — 'Осман-ага Джундж, с которым он пьянствовав Вместе со своим приятелем покойным Тахир-пашой он захватил крепость и сжег дворец Хосров-паши. Затем он поднял турок против Тахир-паши, так что они убили его в его доме. Затем он притворился дружественным по отношению к нам, готовым оказать нам помощь, как будто он стал нашим войском. Он сблизился с 'Осман-беем ал-Бардиси, притворился его искренним другом и побратимом, клятвенно заверяя в этом. Затем он натравил 'Осман-бея против 'Али паши ат-Тарабулуси, и в результате произошло то убийство, которое он приписал нам. Далее он [толкнул ал-Бардиси] на предательство по отношению к его брату и соплеменнику ал-Алфи и его приближенным. Затем он натравил на нас солдат с требованием выплатить содержание, а 'Осман-бею ал-Бардиси посоветовал потребовать нужные для этого деньги с неимущих слоев населения, так что с нами произошло то, о чем уже говорилось, и мы ушли из Каира в плачевном состоянии. Затем он водворил Ахмада Хуршид-пашу, сделал его правителем, а сам отправился в военную экспедицию против нас, [272] а потом ополчился против Ахмад-паши, желая свергнуть его. С этой целью он поторопился возвратиться в Каир и вел интриги против Ахмад-паши среди его солдат, так что они возненавидели Ахмад-пашу и стали его врагами. Он внушал сейиду 'Омару, кади и шейхам, что Ахмад-паша желает погубить их. Те возбудили чернь и знать, и в результате произошли кровопролития и пожары.

Сейид 'Омар усердствовал в искреннем служении Мухаммаду 'Али, и последний проявлял по отношению к нему любовь и дружбу до тех пор, пока тот не завершил свое дело, обеспечив Мухаммаду 'Али могущество. Достигнув желаемого, Мухаммад 'Али совершил с ним то, что известно: изгнал его из Каира, удалил, его из родных мест, нарушив договор, связавший их друг с другом, как он это сделал ранее по отношению к 'Омар-бею 465 и другим. Все это общеизвестно и, очевидно, памятно и вам и другим. Кто же может такому поверить и заключить мир с ним? Знай, сын мой, что нас насчитывалось в Египте около десяти тысяч, больше или меньше того, Представлявших знать, тысячи эмиров, кашифов, командиров корпусов, мамлюков, солдат, слуг, подчиненных, живших в довольстве, имевших прибежище. Каждый эмир жил отдельно, в принадлежавшем ему поместье, и, несмотря на огромные расходы на наших подчиненных и подарки им и тем, кто имел к нам отношение, огромные столы у нас всегда были накрыты в положенное время. Мы не знали ни солдат, ни выплаты жалованья солдатам. Деревни и селения благоденствовали, феллахи и деревенские шейха, жили в родных местах в покое, их приемные были открыты для проезжающих и посетителей. К этому надо добавить уплату следовавшего с нас мири на содержание бедных, причитающегося с нас в казну султана, сумку с деньгами для священных городов и нужд хаджа, возмещения бедуинам, согласно обычаю, деньги на содержание и на расходы везира, управляющего нами, на содержание господ — посланцев Порты, имперских офицеров, их слуг, деньги на подарки султану и прочее. А вот для нашего господина паши недостаточно доходов со всей страны, /114/ доходов, установленных им с таможен, городских пошлин, и того, чем он обложил [273] деревни и селения, — денег, зерна, верблюдов, лошадей, равно как и того, что он получает в результате отторжения от мултазимов доли их фа'иза и содержания. Более того, ему недостаточно сумм, получаемых от конфискаций, которым подвергаются жители, купцы Египта и селения его, доходов от судебных процессов, от повышения пошлин и от того, что он ввел на монетном дворе чеканку медных пиастров. Ему мало того, что он извлекает от населения, хотя теперь доход от каждой статьи налога не уступает доходу, получавшемуся ранее с каждой данной провинции в целом. Ему жалко той доли, за счет которой мы живем, — мы, наши семьи и те из подчиненных, мамлюков, кто остался с нами. Более того, он стремится устроить нам западню, погубить нас всех до одного». Хасан-паша воскликнул: «Упаси боже! Никогда этому не бывать. Паша всегда повторяет: “Отец наш Ибрахим-бей". Вы не можете не знать, что это Аллах вручил ему власть над страной. “Аллах дарует свою власть, кому пожелает" (Коран, П, 248), а паша недоволен теми, кто идет ему наперекор или сотрудничает с ним по принуждению, покоряясь силе. Как только будут установлены мир и спокойствие, он даст вам больше того, что вы можете желать». Ибрахим-бей покачал головой и сказал: «Это верно, все будет хорошо. Воистину, да будет добро!» Собрание на этом закончилось, и Хасан-паша с Салихом Куджем возвратились в Каир.

В эту ночь почти все эмиры, которые оставались в Каире, ушли из города в Гизу вместе со своими войсками, лошадьми, быстроходными верблюдами, имуществом. [В Каире] остались лишь немногие из них. Присоединившись в Гизе к остальным, все эмиры здесь разделились на три части: мурадитов, возглавляемых Шахин-беем, мухаммадитов, во главе которых стал ‘Али-бей Аййуб, и ибрахимитов под началом 'Осман-бея Хасана 466. Они написали письма и разослали их шейхам племен, а содержание этих писем мне неизвестно.

В пятницу, 14 раби' ас-сани (19.V.1810), солдаты встали у городских ворот, чтобы воспрепятствовать выходу из города [274] прохожих и даже слуг. Они заняли также переправу [через Нил], что ведет на западный берег; они собрали у восточного берега барки и паромы. Товары купцов, которыми были нагружены барки, подготовленные к отплытию в Розетту и Дамиетту, солдаты перенесли к себе и реквизировали. В течение пятницы и субботы шла переправа солдат, палаток, пушек, повозок с поклажей. К исходу следующего дня переправился и паша и занял замок в Гизе, в котором до того находился Шахин-бей. Отряды турок, арнаутов, части [корпусов] дулатов, саджаман 467 сосредоточились в Гизе и начали военные действия. Что же касается мамлюкских эмиров, то они укрылись с войсками за валом и стояли лицом к лицу с войсками паши. Так продолжалось до следующего дня. Население ожидало, что произойдет столкновение между обеими группировками, но этого не случилось — эмиры отступили к югу от Гизы в районы Дахшура и Зинайна 468.

В течение понедельника и вторника паша выплачивал жалованье солдатам, которое им не выдавалось на протяжении нескольких месяцев. В ночь с понедельника на вторник паша верхом направился в район Кирдасы с кавалерией и возвратился в следующую ночь. Причиной, вызвавшей эту экспедицию, были дошедшие до него вести о том, что отряд бедуинов направляется на соединение с мамлюкскими эмирами, Паша хотел отрезать им дорогу, но никого не обнаружил. Ему встретился лишь небольшой лагерь бедуинов, остановившихся на стоянке, он ограбил их, забрав скот. Он возвратился утомленный, потеряв несколько солдат, так как некоторые из них умерли от жажды. В пятницу эмиры отступили и поднялись в район Джурз ал-Хава 469, что поблизости от ар-Ракак.

В этот же день к паше явились шейхи племени Авлад 'Али. Он наградил их, облачил в кашемировые шали — общим числом восемь шалей, — одарил их ста пятьюдесятью кошельками. К мамлюкским же эмирам явились шейхи и бедуины племени ал-Ханнади, которые присоединились к ним.

В воскресенье, 23 раби' ас-сани (28.V.1810), паша переправился в Каир, в свой дом в ал-Азбакийе, и провел там две ночи, а во вторник поднялся в крепость. Он был очень [275] разгневан

ван происшедшим в Гизе, когда он было уже достиг цели в отношении эмиров, а особенно раздосадован тем, как поступил Шахин-бей, на которого он истратил уйму денег /115/ совершенно впустую.

В эти дни, то есть в середине коптского месяца башансу, заметно повысились воды Нила — больше чем на полтора локтя — и держались на этом уровне в течение нескольких дней. Затем воды стали снижаться и возвратились к своему обычному уровню. Это, в общем, удивительный факт для этого времени.

Месяц джумада ал-ула 1225 года начался в воскресенье (4.VI.1810). В этот день паша устроил в Гизе состязание, во время которого его конь споткнулся и упал с ним на землю. Его подняли, а гулям из числа его мамлюков, раненный пулей, умер. Говорят, что эта пуля предназначалась паше, но по ошибке угодила в мамлюка и лошадь.

В этот же день был отдан приказ солдатам выступить. Их настойчиво торопили кончать свои дела и подготовить все необходимое для выступления. Они стали отбирать ослов и верблюдов у населения, у всех встречных и прочих, говоря при этом: «Завтра мы отправляемся в поход против мамлюкских эмиров». Эти последние также оставались на своих позициях, никуда не перемещаясь.

5-го числа этого месяца (8.VI.1810) Хасан-паша выступил и раскинул свои палатки в районе ал-Асар. Выступил также со знаменами и Маху-бей со своими солдатами и отрядами. Некоторое количество солдат отправилось на барках [по Нилу], чтобы разместиться в портах, главных городах и провинциальных центрах, так как в них не было ни одного мамлюка. Ежедневно солдаты то уходили из города, то возвращались, продолжая грабить скот, отбирать ослов у торговцев арбузами, верблюдов у водовозов. Паша же каждые два-три дня возвращался в Каир, подымался в крепость, а затем возвращался в свой лагерь в Гизе. Проезжающим, направляющимся в Верхний или Нижний Египет, продолжали чинить препятствия.

Во вторник, 17 джумада ал-ула (20.VI.1810), паше доложили, что эмиры мурадиты и ибрахимиты — большинство [276] мамлюкских эмиров — переписываются и состоят в деловых отношениях с сейидом Саламой ан-Наджари, его братом и племянником. Он посылает им все необходимое оружие, припасы и прочее, тайно переправляя им это через посредство бедуинов. Он закупил определенное количество оружия, лошадей, одежды и прочего и забрал кое-что из вещей в домах некоторых эмиров, для того чтобы все это переправить им, и все это находится теперь у него. Несколько дней тому назад прибыл посланный от эмиров, который находится в домах сейида Саламы и его родственников. Он приехал на лошади Ну'ман-бея, и тот также находится теперь у него.

Паша приказал привести и арестовать его, оцепить его дом, захватить его бумаги и все, что будет обнаружено. Это осуществили и арестовали вместе с сейидом Саламой его племянника, напугав их. Дом его оцепили и нашли в нем пять лошадей и некоторое количество оружия. Напав на дом, разграбили его имущество и расшвыряли книжное собрание его отца. Никакого следа писем от эмиров Верхнего Египта, однако, не оказалось, но был обнаружен ответ от брата сейида Саламы — сейида Ахмада — следующего содержания: «Воистину, прибыв в чтимую Мекку, мы купили четырех недждийских 470 лошадей с приметами, вами указанными. Мы посылаем их вам. Может быть, вы осмелитесь передать их нашему господину». Когда сейида Саламу опросили об оружии и лошадях, найденных у него, то он заявил: «Оружие это у нас с давних пор, и оно устарело, в чем нетрудно убедиться при осмотре его. Что же касается лошадей, то четырех из них я хотел передать в качестве подарка нашему господину, но они были доставлены ослабленными, и я их оставил у себя до тех пор, пака они не окрепнут и я не смогу передать их паше. Пятую же лошадь я купил для себя у человека, с которым у меня деловые отношения, а именно у 'Атуан Ахмада — жителя Кафр Хаким, который мне сообщил, что эту лошадь он купил в районе Сула. Обнаружив в ней признаки хорошей породы, я не стал ее седлать, присоединил к четырем остальным и оставил ее с ними до тех пор, пока не передам все пять нашему господину». Тем временем Мухаммад-эфенди Топал отправился к паше и [277] обратил его внимание на добросовестность сейида Саламы и поставил его в известность обо всем происшедшем, о том, что найдено, и о том, что сказал упомянутый. Он старался отвести от него подозрение, убедив пашу, что тот честный человек и что за время совместной службы он не замечал за ним ничего порочащего. Присутствующие подтвердили это. Когда для паши стала очевидной /116/ ложность обвинения и он убедился в его невиновности и в том, что тот намеревался передать ему подарок, то он приказал освободить его из тюрьмы и возвратить ему все разграбленное в его доме. Свой гнев по этой причине он перенес на своих [посланных]. Паша приказал сейиду Саламе явиться и доставить лошадей, предназначенных ему в дар, и принял их от него. Затем расспросил его, что тот считает признаком породистости лошадей, их достоинствами и недостатками. Тот дал дельный ответ, который понравился паше. Он наградил его и увеличил его оклад и поручил ему наблюдение за закупкой лошадей.

В тот же день были получены известия о том, что Хасан-паша, Салих Кудж и 'Абдин-бей с солдатами-арнаутами прибыли в район Сула и ал-Баранбала. Там они обнаружили, что мамлюкские эмиры возвели укрепления и установили на берегу пушки, чтобы воспрепятствовать проходу барок. Они вступили в бой с войсками эмиров, очистили траншеи и овладели ими. При этом был убит один из военных, назначенный мамлюкскими эмирами для охраны траншей, по имени Ибрахим-ага. Он упал с крутого берега в реку и вместе с еще одним человеком был взят солдатами паши. Их обоих убили, отрубили им головы и отправили их в сопровождении посланцев к паше. Их водрузили на воротах Баб-Зувайла. Как только мамлюкские эмиры узнали о том, что укрепления взяты, они тотчас же подготовились и с наступлением ночи с пятницы на субботу, 14-го числа, отправились тайком, скрывая свои действия. Они неожиданно напали со всех сторон на арнаутов, и между ними произошло большое сражение. Мамлюкские эмиры взяли большое количество пленных и материалов. Тем временем Хасан-паша и брат его 'Абдин-бей подымались [по Нилу] на своих барках к югу от укреплений. Одна из барок 'Абдин-бея [278] загорелась находившиеся на ней бросились в реку, и кое-кто из них спасся, а кое-кто утонул. Что же касается барок Хасан-паши, то, сопутствуемые благоприятным ветром, они прибыли в Банч-Сувайф. Часть войск мамлюкских эмиров переправилась [через Нил] в Шарк Атфих, а остальные возвратились в район Гизы и расположились поблизости от лагеря паши.

В ночь на четверг, 19 джумада ал-ула (22.VI.1810), паша переправился в Каир и поднялся в крепость. В течение этой ночи отряд войск эмиров напал на охрану лагеря паши, окружил и взял ее в плен, уведя с собой. Лагерь взбудоражился, поднялся шум, гам, и Тусун-паша послал сообщить об этом своему отцу. Паша в шестом часу ночи выехал из крепости и переправился на западный берег. Из услышанного мной следует, что когда паша сошел на паром и поплыл по реке, то до его слуха донеслось, как один человек, повторяя, говорил другому. «Ступай, истребим мамлюкских эмиров и распылим, разъединим их». Эти слова повторялись. Паша послал барку с некоторыми своими подчиненными, чтобы разыскать этих двух лиц и установить, для чего они на реке в такое время, но когда направились в сторону, откуда доносился голос, то там никого не оказалось ч розыски ничего не дали. И некоторые поверили, что эти двое — святые и что паше покровительствуют угодники.

20 джумада ал-ула (23.VI.1810) обнаружились раздоры между мамлюкскими эмирами. Выяснилось, что те из них, которые переправились на восточный берег [Нила], были трое эмиров — сторонники ал-Алфи, а именно: Ну'ман-бей, Амин-бей и Йахйа-бей. Когда алфиты заключили мир с пашой, их эмир Шахин-бей стал управлять и полностью распоряжаться большей частью земель на западном берегу [Нила] и землями Файйума. Он стал полновластным правителем над эмирами, над бедуинскими племенами, жителями селений и над феллахами. Точно так же он стал взимать деньги за переправу на паромах в районе Ахсас, Инбабы, Хабири 471 и прочих. Это составляло значительную сумму, которую он еще увеличил, удвоив плату за переправу. Он присваивал все это, не считая [279] даров паши, исчислявшихся сотнями кошельков. Он покупал мамлюков, красивых невольниц и не платил продавцам их стоимости. Те жаловались паше, и он выплачивал это работорговцам за счет своей казны. Шахин-бей жил в довольстве, а собратьев его это раздражало, их охватывала ревность и зависть по отношению к нему. Он же ущемлял их в правах, давал им только самую малость, и то после того, как проявилось раздражение с их стороны, и лишь тому, кто отваживался отругать его. Были среди них эмиры, которые задолго до него были эмирами и видели, что имеют больше прав на руководство, чем Шахин-бей. Когда смерть приблизилась к их господину (Алфи-бею), он позвал Шахин-бея и передал ему /117/ свою казну, завещав выдать из нее каждому эмиру из его хушдашей по семи тысяч. Но Шахин-бей ничего не дал им, а каждый раз, когда ему случалось что-либо выдавать им, то он записывал это в счет завещанной суммы. Доходило до того, что если, к примеру, он давал Ну'ман-бею праздничную одежду, то он срезал материю и давал ему короче на половину локтя, чем Амин-бею, ссылаясь на то, что Ну'ман-бей невысокого роста, и тому подобное Это вызывало злобу против него, его ненавидели за это. Эмиры жаловались на его скупость и на ущемление их прав, и паша это знал. Когда же Шахин-бей расторг договор с ним, то упомянутые эмиры его свиты были с ним, затаив ненависть в своих сердцах. Паша стал тайно переписываться с ними, обещая всяческие благодеяния, если они возвратятся к нему и уйдут от Шахин-бея, предателя, умалявшего их права. Если они оставят Шахин-бея, то он обещал предоставить в их ведение больше того, чем располагал Шахин-бей. Эти слова запали им в душу, и в затмении рассудка они поверили в их правдивость. Они полагали, что если на этот раз они возвратятся к паше и покинут его противников, то он поверит в их дружбу и преданность, и значение их и могущество возрастут в его глазах. При этом они вспоминали время их пребывания в Каире, роскошь и удобство дворцов, которые были воздвигнуты в Гизе, и домов, которые они занимали в самом городе, иве удобную обстановку. Их охватывала похоть при воспоминании о женщинах и невольницах, [280] которыми их одарил паша Они стали спрашивать: «К чему нам эта жизнь на чужбине, зачем жить жизнью, полной переутомления, опасности, волнений, сражений? К чему подвергать себя опасностям, лишаться покоя днем и ночью, быть все время начеку?» И они ответили согласием, выдвинув со своей стороны условия: они требовали, чтобы была дана полная амнистия и чтобы они были гарантированы от всяких неожиданностей человеком, на надежность которого они могли бы положиться. Паша согласился на все, что с него спрашивали, и указал в качестве посредника Мустафу Кашифа ал-Мурали, который в прошлом был для них своим, а затем отошел от них и присоединился к числу приближенных катхода-бея.

С этого времени они начали искать повода, чтобы поссориться со своим собратом Шахин-беем и оставить его. Собравшись вместе, они оказали ему «Подели между нами четвертую часть владений, находящихся в твоем ведении, чтобы мы могли разделить [между собой] по частям, которые будут обусловлены. Мы же, воистину, твои соратники, ведь Ибрахим-бей поделился со своей группой, и так же сделали 'Осман-бей и 'Али Аййуб-бей». Шахин-бей сказал: «А вы укажите, где мое владение, которым я владею и которое я мог бы поделить с вами?» В ответ ему сказали «Ты несправедлив к нам и все забираешь себе одному. Когда мы вместе с тобой были в мире с пашой и он отдал в твое полновластное распоряжение земли на западном берег [Нила], то доход с них, такой-то и такой-то, ты присвоил себе, не поделившись с нами ни в чем, и так далее. Если бы не паша, который покровительствовал нам и высказывал свое сочувствие, то мы поумирали бы с голоду, а он сжалился над нами. Мы не можем ни сопровождать тебя, ни быть твоими сотоварищами, ни воевать вместе с тобой, пока не станет ясным для нас, почему мы вместе с тобой должны сражаться против него». Спор и попреки между ними усилились, и они ушли от него и перенесли свои палатки на берег реки. Все подчиненные Шахин-бея оставили его и отделились от него.

Когда об этом узнал Ибрахим-бей старший, он отнесся к этому с чувством большой досады и сказал: «Нет силы и [281] могущества кроме как у Аллаха! К чему эта неудача, это затмение рассудка и этот раздор после достигнутого согласия и объединения?» Он отправился к ним, чтобы помирить их и чтобы гарантировать им удовлетворение всех их требований и стремлений после того, как они станут у власти. Он сказал им: «Если в настоящее время вы нуждаетесь, я дам из своих средств на расходы двадцать тысяч реалов. Разделите их между собой и вернитесь вместе с нами в свой лагерь!» Но они отказались помириться с Шахин-беем, и Ибрахим-бей возвратился, чтобы привести к ним Шахин-бея. Но тот отказался отправиться к ним, заявив: «Я не нуждаюсь в них. Если они уйдут, я назначу других эмиров вместо них. У меня есть подходящие для этого люди, которые не будут выходить из повиновения мне. Те ведь считают, что имеют больше прав на руководство, чем я». Группа сторонников ал-Алфи начала переправу и перешла на восточный берег, и теперь воды Нила разделили их на две части.

Здесь к ним прибыл Мустафа Кашиф ал-Мурали с указом паши. Эмиры собрались к нему у 'Абдаллах-аги, живущего в районе Бани-Сувайфа. По случаю их прибытия был дан торжественный салют и устроено празднество. Затем они решили отправиться в Каир, куда очи прибыли в четверг, двадцать пятого. Их принял паша, наградил их и преподнес им подарки, и они возвратились /118/ в свой лагерь в районе ал-Асара в сопровождении шестнадцати кашифов Общее количество перешедших на сторону паши составляло свыше двухсот человек. Паша наградил их двумястами кошельков: по двадцать кошельков на каждого из четырех (На полях булакского издания приписка «Он говорит в этой копии о четверых, а из предыдущего следует, что их трое Н'уман-бей Амин-бей и Йахйа-бей» (следует подпись исправляющих)) руководителей и сто двадцать кошельков для остальных. Эмиры купили себе обширные дома и начали ремонтировать и обставлять их за счет паши. Амин-бей купил заброшенный дом 'Османа Катходы ал-Манфуха, что у ад-Дарб ас-Са'ада 472, и паша уплатил стоимость его. Каждому из эмиров он ассигновал по семь тысяч реалов на [282] расходы, необходимые для ремонта и меблировки домов, выдав чек на них му'аллиму Гали.

Шахин-бей, убедившись в отходе от него эмиров, назначил вместо них четырех эмиров из числа своих подчиненных, дал им знамя, лошадей, мамлюков и отряды. Хитроумные козни, организованные пашой, завершились. Тут же по провинциям Верхнего и Нижнего Египта дали знать о расколе между мамлюкскими эмирами и их неудачах. Это подействовало на бедуинские племена, решившиеся было присоединиться к эмирам. Они отказались от этого и запросили покровительства паши, явившись к нему, вошли в подчинение к нему, и он наградил их, облачив в шубы.

А население городов, когда произошло это событие (Имеется в виду возобновление военных действий) и особенно после победы мамлюков над арнаутами, отказалось платить налоги и подати и изгнало сборщиков. Положение было осложнилось, но теперь присоединившиеся к эмирам бедуины отошли от них, восставшие и сопротивлявшиеся покорились. И все это лишь путь к осуществлению предопределений всевышнего!

В конце этого месяца из Сирии явилось много солдат-дулатов и много турецких солдат прибыло оттуда же морем.

Месяц джумада ас-санийа 1225 года начался во вторник (4.VII.1810). 3-го числа этого месяца, в четверг, паша назначил Дивана-эфенди управляющим всеми делами, относящимися к священным городам, и велел ему готовиться к объезду в Хиджаз для ведения военных действий против ваххабитов (На стр. 118 булакского издания приписка: «Назначение Дивана-эфенди управляющим делами священных городов и отъезд его на войну с ваххабитами»). Диван-эфенди переехал на жительство в дом на [улице] Касаба Ридван 473.

Вместе с тем внимание было направлено на подготовку к войне с мамлюкскими эмирами, которые находились в районе Кантарат ал-Лахун 474. Что касается Хасан-паши, Салиха Куджа, 'Абдин-бея и тех, кто был с ними, то они поднялись к югу и овладели провинциальными центрами вплоть до [283] границы Джирджи; Дабус Оглу обосновался в Минийат Ибн Хасиб.

В субботу, 5 джумада ас-санийа (8.VII.1810), паша вместе со своими солдатами покинул Гизу и направился в Джазират аз-Захаб 475. В городе был брошен призыв ко всем солдатам, проживающим в Каире, чтобы они выступали, и ни один из них не отстал. В большом количестве они стали переправляться [через Нил]. Они отбирали ослов, верблюдов и заставляли людей — феллахов и других — служить им при переправе вместо матросов, которые сбежали, бросив свои барки. Солдаты арестовывали всех, кого встречали, и сажали в амбары в Бу-лаке. Случилось, что они посадили около шестидесяти человек в темную камеру, заперли ее и оставили заключенных без пищи и воды в течение нескольких дней, пока они не умерли вое до одного. Комендант Булака и его помощники, нуждаясь в нильских барках, стали захватывать те из них, что следовали в Каир с грузом зерна, товарами и пассажирами. Груз, который не был им нужен, они выбрасывали на прибрежные пустыри, а с этими барками отправлялись в Булак и Гизу. Однако за взятки они оставляли зерно в барках до прибытия на пристань в Булак, где его разгружали, а барки забирали. Так они поступали на протяжении всего этого времени.

10 джумада ас-санийа (13.VII.1810) паша покинул Джазират аз-Захаб, намереваясь дать сражение мамлюкам.

В середине этого месяца дошла весть о том, что Хусайн-бей, подчиненный Хусайн-бея ал-Алфи, известного под кличкой ал-Вашшаш (Букв «доносчик»), вознамерился бежать и перейти на сторону спаши, но был схвачен Шахин-беем, который оскорбил его, разграбил его имущество, связал ему руки и, завязав голову, посадил его на верблюда и направил в оазис. Но Хусайн-бей ухитрился бежать и добрался до лагеря паши. Последний принял его милостиво, наградил его, дал ему пятьдесят кошельков и оставил у себя.

/119/ 25 джумада ас-санийа (28.VII.1810) прибыли известия о том, что паша овладел Канатир ал-Лахван и что мамлюкские [284] эмиры отступили в район Бахнаса. Между ними не произошло большого сражения Паша захватил также Файйум. Он прислал всем находящимся в его дворце и катхода-бею подарки из достопримечательностей Файйума, как, например, розовую воду, виноград, фрукты и прочее. Паша захватил заготовленное здесь для мамлюкских эмиров зерно.

В конце этого месяца дошли вести из Сирии о том, что группа ваххабитов снарядила экспедицию для нападения на эту страну и что Йусуф-паша направился в Мзариб 476, укрепил здесь цитадель, призвал на помощь войска и разбил и изгнал ваххабитов. Затем стали поступать неясные и противоречивые вести.

Месяц раджаб 1225 года начался в четверг (2.VIII.1810). В этот день пришло сообщение о прибытии в порт Александрию кызлар-аги (Кызлар-ага по-турецки «евнух, страж гарема». На полях булакского издания приписка «Прибытие кызлар-аги, именуемого 'Иса-ага, [с миссией] от Порты для ведения войны с ваххабитами»), именуемого 'Иса-ага, с указами [Порты], собольей шубой, мечом и кинжалом для Мухаммада 'Али-шаши. Он привез с собой военное снаряжение, материалы и оборудование для строительства судов, намереваясь отправиться в Хиджаз. для ведения войны с ваххабитами.

В субботу, 10 раджаба (11.VIII.1810), что соответствует 6-му дню коптского месяца мисра, поднялись воды Нила. Собрался народ, прибыли катхода-бей, кади и остальная знать. В их присутствии в воскресенье утром открыли плотину, и воды Нила потекли в канал. В этот же день ага прибыл в Шубра. В его честь там устроили празднество, вывесили флаги, устроили фейерверк перед дворцом, воздвигнутым пашой на побережье Шубра, дали салют Спустя три дня, во вторник, 13-го числа вышли встречать его и устроили ему торжественный въезд в крепость, и во время следования его был дан пушечный салют Этот ага — смуглый евнух-абиссинец, красивый, надменный, немногоречивый. На пути его следования два человека, находящиеся при нем по бокам его, бросали глазевшему народу золотые и серебряные монеты — исламбули 477. Он и его [285] подчиненные привезли с собой новые монеты, отчеканенные в Стамбуле из золота и серебра. Это полноценные монеты, каждая весом в дирхем, равная шестнадцати киратам 478, обменивается на двадцать пять пиастров обычных денег, находящихся в обращении в настоящее время; монеты достоинством в два дирхема обмениваются на пятьдесят пиастров; монеты достоинством в четыре дирхема обмениваются на сто пиастров; монеты в восемь дирхемов обмениваются на двести пиастров; золотые монеты, именуемые фундукли ал-ислами 479, обмениваемые на четыреста пиастров, и золотые монеты в половину и четверть достоинства [фундукли].

В пятницу, 16 раджаба (17.VIII.1810), упомянутый ага посетил мечеть ал-Хусайни и помолился здесь. Уходя, он раздавал нищим и служителям мечети по четверти фундукли. Служителям мавзолея и мечети он дал кошельки со стамбульскими пиастрами, в каждом из которых насчитывалось «е менее десяти пиастров.

В субботу, 17-го числа, в крепости устроили собрание, и туда же сопровождающие упомянутого аги доставили жалованную шубу, которую ага прислал со своим хазандаром. В нее облачили сына паши, и паша возвел его в ранг мирмиран 480, а упомянутый сын паши — мальчик, почти юноша, по имени Исма'ил. Это было ознаменовано пушечным салютом и празднеством. Разнесся слух о прибытии гонцов из Верхнего Египта с известием о победе паши над мамлюками. Об этом письменно сообщили знати, указав, что сражение между обеими группировками произошло в пятницу ночью или в субботу, 10 раджаба (11.VIII.1810).

В ночь на вторник, 20 раджаба (21.VIII.1810), шейхам разослали указание собраться назавтра всем до одного в мечети ал-Хусайни. Народ провел эту ночь в сомнениях, разного рода догадках. Утром следующего дня шейх ас-Садат, /120/ ведающий вакфами мечети, прибыл в мавзолей, куда явился и шейх ал-Бакри. Они заперли ворота мавзолея и закрыли проход в мечеть людям, стремившимся посмотреть на это собрание. Каждого из прибывших известных шейхов вводили в мавзолей. Прибыли шейх ал-Амир, шейх ал-Махди, но запоздал [286] явиться шейх аш-Шаркави, так как он был этой ночью в своем доме в Булаке. Затем прибыл упомянутый ага, он вошел в мавзолей с деревянной шкатулкой. Открыв ее, он извлек из нее кусок ткани длиной свыше двух локтей 481, а шириной — в полтора, на котором золотом почерком суле 482 была начертана басмала 483, раскрашенная золотом и написанная рукой султана Махмуда, а внизу красовалась тугра 484 султана. Ткань повесили на выбеленную стену этого помещения и прочитали ал-Фатиху, а сейид Мухаммад ал-Манзалави — проповедник мечети — прочитал молитву за султана. По окончании другой молитвы, произнесенной сейидом Бадр ад-Дином ал-Мукаддаси, ага даровал шубы шейхам и оделил их золотом. Затем все они разошлись по домам. И это собрание имело весьма малое значение.

В пятницу упомянутый ага отправился верхом на кладбище в мавзолей ас-Садата ал-Вафа'ийа. Его сопровождали шейх ал-Мутаввали и последователи этой секты; он посетил эти могилы, повесил также и в этом мавзолее ткань с тугрой, роздал деньги и наградил упомянутого шейха шубой.

И из выдающихся событий этого рода: 'Осман-аге — начальнику полиции — пришла в голову мысль ремонтировать главную мечеть, известную под названием «мечеть головы». Это та мечеть, в которой похоронены головы Зайда ибн 'Али, Зайн ал-'Абидина ибн ал-Хусайна ибн 'Али ибн Абу Талиба 485,— да будет Аллах милостив к ним! Эта мечеть в народе известна под названием мечети Зайн ал-'Абидина, и сюда для посещения ее устремляются по воскресеньям утром. Когда развернулись события и пришли французы, то этот проект был заброшен, и мечеть разрушилась, обвалилась, превратившись в руины. Упомянутый 'Осман-ага постарался восстановить ее и, восстановив ее, побелил и украсил ее, заготовил покрывало и венец для того, чтобы возложить их на гробницу. Он послал созывать последователей секты аш-Шайтачийа 486, именуемых знаменосцами, — а это простонародье, главы презираемых профессий, которые считаются почитателями гробниц больших святых, таких, как ал-Ахмадийа 487, ар-Рифа'ийа 488, ал-Кадирийа 489, ал-Барахима [287] (ал-Бурхамийа) 490, и тому подобных, — и потребовал, чтобы они явились за несколько дней до сборища. Затем в воскресенье, 25-го числа, они собрались с барабанами и флейтами, знаменами, флагами, дырявыми тряпками, раскрашенными и разрисованными. Со страшными криками, воплями и гамом они заполнили улицы и рынки, образовали процессию и отправились, вопя, перекликаясь и повторяя молитвы и стихи Корана, которые они искажали. Они произносили мольбы, называли по именам своих шейхов, а также святых, выкрикивали громким голосам их высказывания, сопровождая это боем барабанов и произнося: «О Джазави! О Бадави! О Дасуки! О Байуми! (Имена основателей суфийских орденов)». Их сопровождали многие богословы — носители чалмы, и упомянутый ага ехал среди них.

Сделанное покрывало несли на шестах, а чалма лежала сверху, возвышаясь на древке из-за покрывала. Все это окружали люди, которые криками и ударами препятствовали мужчинам, женщинам и детям, простиравшим руки, чтобы прикоснуться [к этим святыням], освятиться и получить благословение. Следящие за святыней отшвыривали и отбрасывали их тряпки и лохмотья, так что те лишь при помощи веревок, протянутых из окон, могли прикоснуться к покрывалу, чтобы удостоиться частицы благодати. Шествие это двигалось в таком порядке, — а люди все продолжали прибывать в большом количестве, — пока не достигло этой мечети, находящейся за городом, поблизости от Кум ал-Джарх и водопровода. В этот день и ночь для всех собравшихся были накрыты столы с едой. Так провели время до следующего дня. В этот день прибывший 'Иса-ага послал Наджиба-эфенди к паше, чтобы известить его о своем прибытии и о целях своего приезда и просить пашу прибыть [в Каир].

В пятницу, в последний день месяца раджаба (31.VIII.1810), прибыло сообщение /121/ о сражении между пашой и мамлюками, о большой битве между обеими группировками, происшедшей у Далджа 491 и ал-адрамана 492, в которой паша одержал победу над эмирами. Он взял пленных, причем [289] группа эмиров — сторонников ал-Алфи — перешла к нему, прося его покровительства, остальные же бежали к югу. По этому случаю устроили празднество и в течение трех дней по три раза в день давали пушечный салют.

Месяц ша'бан 1225 года начался в субботу (1.IX.1810). В этот день перед заходом солнца спешно прибыл по Нилу паша в сопровождении небольшой свиты. Он высадился у Тура и ал-Ма'сара, здесь сел на арабскую лошадь и поднялся в крепость, появившись неожиданно. В это время дали залп из пушек, возвещая о его прибытии. В ночь на 2 ша'бана к нему поднялся упоминавшийся 'Иса-ага, и паша принял и приветствовал его.

В понедельник, 3-го числа (3.IX.1810), паша созвал диван, и этот ага торжественно выехал из дома 'Осман-аги ал-Вакила, находящегося у Дарб ал-Джамамиз, поднялся в крепость я зачитал привезенный им с собой указ уже изложенного содержания — указ о выступлении в Хиджаз. Ага облачил пашу в шубу и опоясал его мечом в присутствии всех, и по этому поводу был дан пушечный салют.

В этот же день сообщили о прибытии в Дамиетту Йусуф-паши — правителя Сирии, а уже было известно, чем вызвано его прибытие [на положении смещенного с поста]. Как только его дело пошло на лад и ему вручили управление Сирией, он стал внедрять справедливость и искоренять произвол. Его положение упрочилось, слава о присущей ему справедливости широко распространилась, и это осложнило его отношения с другими правителями и должностными лицами Порты, людьми иного, противоположного поведения. Они стали добиваться его отставки, стремиться убить его. Они послали ему и правителю Египта указы о том, чтобы те выступили в Хиджаз, но произошла задержка. В это время [в Сирию] вторглась группа бедуинов-ваххабитов, и упомянутый Йусуф-паша выступил против них. Он укрепил Мзариб, как об этом уже было сказано, и по возвращении в Сирию разгромил сборища бедуинов. Затем прибыл этот 'Иса-ага с указами о назначении Сулайман-паши правителем Сирии и об отставке Йусуф-паши, и это было обнародовано Сулайман-паша, приближенный [289] ал-Джаззара 493, выступил из 'Акки 494 со своим войском, а Йусуф-паша также выступил со своим, и между ними произошло сражение, в котором Йусуф-паша потерпел поражение и остановился у ал-Маза. Затем он поспешил вернуться в Дамаск. Здесь против него восстали его солдаты, разграбили его имущество, а Сулайман-паша, приближенный ал-Джаззара, выступил из 'Акки и изгнал его Йусуф-паше осталось только бежать, и он, оставив свою казну и имущество, погрузился на судно вместе с оставшимися при нем приблизительно тридцатью лицами. Они прибыли в Египет, ища убежища у правителя его Мухаммада 'Али-паши, с которым у Йусуф-паши была дружба и переписка. Когда стало известно о его прибытии, паша послал Тахир-пашу встретить его и препроводить в Каир. Здесь ему отвели дом у Биркат ал-Азбакийа, и паша назначил ему все [необходимое] для удовлетворения его потребностей, послал ему подарки и лошадей.

В эти дни пришла в негодность плотина канала ал-Фир'аунийа, в ней открылась брешь, из которой хлынули воды, — это взволновало людей. Паша назначил на плотину Дивана-эфенди, и тот захватил с собой барки с камнями и лесом. Он отсутствовал два дня, затем возвратился, а отверстие [в плотине] расширилось, и 'Омар-бей, подчиненный ал-Ашкара, оставался там, чтобы охранять ее, препятствуя прохождению барок, и сделать насыпь, которая помешала бы воде расширить брешь.

В эти дни приостановился подъем вод Нила, и повышение уровня вод было незначительным; воды то убывали, то прибывали. Некоторые стали указывать, что необходимо устроить в ал-Азхаре моление о ниспослании дождя, и люди в небольшом количестве здесь собрались, а затем разошлись. Это было во вторник, 4 ша'бана. Христиане и копты также вышли, чтобы молить об этом же, они собрались в большом количестве на [острове] ар-Рауда в сопровождении священников и монахов, восседавших на лошадях, мулах и ослах. /122/ Их сопровождала также группа подчиненных паши с посеребренными жезлами. В этот день устроили развлечения, [массовые] чаепития и трапезы и пили вино под смоковницей, называемой ал-'Абд. Припоминали, что когда два года тому назад приостановился [290] подъем вод на Ниле и народ направился к мечети 'Амра, чтобы свершить моление, а христиане вышли [с молебном] на следующий день, то в ту ночь поднялись воды Нила. Но это безосновательное утверждение, ведь нет ничего удивительного в том, что подъем вод начался в обычное для этого время, — ведь тогда были последние дни месяца мисра и дни ан-наси (Добавочные дни в конце года по коптскому календарю), дни науруза, на которые как раз приходится наибольший подъем воды.

В субботу шейхи и народ во множестве направились к мечети 'Амра в Старом Каире. Сюда же этой ночью собрали детей из Каира и Булака и читали молитвы и проповеди. Присутствовавшие вынуждены были голодать в этот день, так как нечего было есть. На следующий день уровень вод Нила снизился и продолжал падать с каждым днем.

В четверг, 13 ша'бана (13.IX.1810), солдаты и военная экспедиция [из Верхнего Египта] прибыли в район ал-Асара и Басатина, а в пятницу утром, 14-го числа, они вступили со своим багажом в город, в котором стало от этого тесно. Вместе с ними прибыло много пленных и тех мамлюков, кто перешел на сторону паши, запросив у него пощады.

В тот же день прибыл отставленный от управления Сирией Йусуф-паша. Он остановился во дворце Шубра, и в честь его прибытия был дан пушечный салют. Затем он переехал в ал-Азбакийу и поселился там, как об этом уже упоминалось.

25 ша'бана (25.IX.1810) воды Нила поднялись до своего обычного уровня, а затем превысили его почти на два кирата, удержавшись на этом уровне до конца месяца тут 495, и народ успокоился.

К концу месяца уехал 'Иса-ага, после того как получил поднесенные ему пашой для него и его господина подарки: кошельки с деньгами, ценные вещи, сахар, напитки, индийские ткани и тому подобное. Провожать его поехал 'Осман-ага ал-Вакил, а Наджиб-эфенди отправился сопровождать его в путешествии.

К концу месяца Сулайман-бей ал-Бавваб отправился [291] заключать мир с эмирами, потерпевшими поражение от Хасан-паши.

Месяц рамадан 1225 года начался в воскресенье (30.IX.1810). 17-го числа паша арестовал му'аллима Гали, главу писцов-коптов, му'аллима Фалтиюса, му'аллима Джурджиса ат-Тавила, му'аллима Франсиса — брата му'аллима Гали — и других видных чиновников высокого положения. Что касается му'аллима Гали и Фалтиюса, то их в эту же ночь переправили в Булак и посадили на барку для отправки в Дамиетту, а остальных заключили в крепости. Их дома опечатали. У му'аллима Гали обнаружили свыше шестидесяти невольниц — белых, черных и абиссинок. Ведение дел поручили му'аллиму Мансуру Даримуну, который ранее был начальником канцелярии таможни в Булаке, и имеете с ним му'аллиму Бишара и Ризкаллаху ас-Сабаг. Арестованных христиан переправили затем из крепости в дом Ибрахим-бея дафтардара в ал-Азбакийе. Это были Джурджис ат-Тавил, брат его Хан Ваджрис, Франсис — брат Гали, Йа'куб — его секретарь — и другие. Здесь начали производить расчет, затем делу был дан ход, а в интересах Гали и его товарищей стали действовать ходатаи до тех пор, пока дело не закончилось на двадцати четырех тысячах кошельков [которые они должны были внести в казну]. Последовал фирман с выражением благосклонности к му'аллиму Гали, награда и радостные вести. Все это произошло в конце рамадана.

Месяц шаввал 1225 года начался во вторник (30.X.1810). В этот день оркестр паши отправился в дом му'аллима Гали и на протяжении трех дней праздника играл турецкие мелодии в его доме, подобно тому как это делали сирийские и другие музыканты. Им дарили подарки и давали бакшиш.

7 шаввала (5.XI.1810) му'аллим Гали явился к паше в крепость, и тот в знак благосклонности наградил его, облачив в соболью шубу. Паша уменьшил на четыре тысячи кошельков основную сумму в двадцать четыре тысячи кошельков, взыскиваемую с него в пользу паши. Му'аллим Гали спустился к себе /123/ в дом, предшествуемый чаушами 496 и должностными лицами с посеребренными жезлами в руках. Он сидел на скамье у своего дома, принимая поздравления мусульманской и [292] христианской знати в связи со счастливым возвращением. Что же касается му'аллима Мансура Даримуна, то его удовлетворили тем, что назначили на службу в дом дафтардара Ибрахим-бея — сына паши, а его помощника назначили на другую службу.

В четверг, 10 шаввала (8.XI.1810), в Каир прибыли Шахин-бей ал-Алфи и сопровождающие его. Он расположился со своими людьми в районе ал-Басатин после заключения мира с Хасан-пашой при посредничестве Сулайман-бея ал-Бавваба. Когда Шахин-бей обосновался и расположился лагерем у Каира, он со своими соратниками явился к паше и был им принят, на первый взгляд, приветливо в его доме в ал-Азбакийе. Паша улыбался ему, а Шахин-бей сказал паше: «Прошу прощения, господин наш, и извинения за допущенные ошибки». Паша ответил: «Да ладно, я простил все давным-давно за ваш своевременный приход». Сам же он замышлял против них ужасное дело. Шахин-бею освободили дом Мухаммада Катходы ал-Ашкара, по соседству с домом Тахир-паши в ал-Азбакийе. Его привели в порядок и меблировали. Паша обещал Шахин-бею восстановить его на посту в Гизе, который он занимал раньше, сразу же после перемещения Мухаррам-бея — зятя паши. После ухода Шахин-бея из Гизы Мухаррам-бей переправился туда вместе со своей женой — дочерью паши и занял дворец со своими солдатами, а его приближенные высокого ранга заняли дворцы и дома, в которых жили сторонники ал-Алфи. Паша обещал Шахин-бею восстановить его на его прежнем месте, и тот по своей глупости поверил этому. Прибывшая свита Шахин-бея, отряды солдат, части дулатов и другие на протяжении нескольких дней продолжали вступать в город со своим багажом и имуществом,-

В пятницу паша устроил заседание дивана в ал-Азбакийе, в доме своего сына Ибрахим-бея — дафтардара. Сюда собрались шейхи, начальники корпусов и другие. Паша выступил и сказал: «О друзья, не секрет для вас, что я очень нуждаюсь в деньгах, необходимых на содержание солдат, на припасы, на административные расходы, а дохода недостаточно для этого. Положение вынудило меня ввести такое обложение деревень [293] и поместий, которое разорило население, опустошило деревни и подорвало земледелие. Земли остаются заброшенными, снять же с них полностью это обложение мне невозможно. Вам надлежит придумать, изыскать и обсудить способ для получения денег, который был бы безвредным для населения деревень, не вел бы к его разорению и был бы на пользу ему и нам!» Все заявили: «Решающее слово за вами». Он сказал: «В прошлом я перепоручал эти дела группе писцов, а эти чиновники — копты, и я убедился, что все они предатели. Поэтому я сам наметил мероприятие, которое вне подозрений. Вот оно. Известно, что на каждое владение имеется документ — акт на владение с обозначенными в нем суммами мири и фа'иза. Так давайте постановим взыскать за один или за два года приходящуюся на каждого долю мири и фа'иза. Это не причинит вреда ни мултазимам, ни феллахам». Против этого возразил Аййуб Кат-хода ал-Фаллах 497 — старейшина избранных. Он сказал: «Но, господин наш, надо же уравнять людей — владения многих шейхов не облагаются, нужно завершить обложение владений шейхов». От слов его шейх аш-Шаркави пришел в ярость и сказал ему: «Ты скверный человек!» На него набросились и остальные присутствовавшие шейхи, крик усилился, а паша поднялся и оставил их собрание, удалившись на большое расстояние. Шейхи продолжали препираться и пререкаться, и паша послал к ним своего переводчика, который сказал им: «Шум ваш расстраивает пашу, и крик ваш досаждает ему». Они замолчали, оставили собрание и разошлись по домам в возбужденном состоянии.

Вероятно, сказанное Аййубом Катходой соответствовало целям паши, и, может быть, паша побудил его [выступить так]. Затем началось составление регистра обложения и изменение способов взимания. Сперва собирались обложить налогами все земли, неорошаемые и затопляемые, земли висийа — вотчины мултазимов, земли ризк и не облагавшиеся до этого земли деревенских шейхов. Об этом упоминалось при обсуждении на собрании, и по этому поводу паше заметили, что земли висийа — источник существования мултазимов, а земли ризк делятся на две части, но и в той части, в какой они входят в [294] общинную землю деревни и присчитываются к площади /124/ земель феллахов, и в той части, какая остается за пределами общины, являются землями, доход с которых предназначен на благотворительные цели и благочестивые дела, на мечети, общественные водоемы, школы, бассейны с водопоями для скота и прочее, [и если эти земли будут облагаться], то нарушится и станет невозможным свершение этих благочестивых дел. На это паша возразил, что большинство мечетей разрушено, а ему заметили, что на его обязанности следить за этим и обязывать ведающих мечетями восстанавливать их в тех случаях, когда доход с земель ризк достаточен для этого, и было сказано многое другое.

В понедельник, 21 шаввала (19.XI.1810), казнили человека из войск сторонников ал-Алфи за то, что он убил свою жену, хотя на ней не было вины, за которую следовало бы убить. Голову казненного повесили у ворот Баб ал-Харк.

Месяц зу-л-ка'да 1225 года начался в среду (27.XI.1810). 2-го числа паша отправился в порт Александрию для того, чтобы проинспектировать восстановление фортов и [крепостных] стен, а также для того, чтобы продать зерно, собранное с деревень в порядке реквизиции, равно как и зерно, доставленное из Верхнего Египта. Собрали барки, нагрузили их зерном и послали в Александрию для продажи европейцам Им было продано свыше двухсот тысяч ардаббав по сто пиастров за каждый ардабб, а стоимость его в Каире — восемнадцать пиастров. Но паша это зерно не покупал, не тратил на него денег, а забрал его путем незаконных поборов с полей феллахов, которых при этом обмеривали и обязывали доставлять в определенные пункты, погашая стоимость переноски и перевозки. Паша получил цену с европейцев золотыми деньгами — венецианскими, венгерскими цехинами, франками — и многими товарами, различными сукнами, красной краской, именуемой червец, кошенилью и различными другими европейскими товарами.

Во время своего пребывания в Александрии паша ввел новые налоги.

Месяц зу-л-хиджжа священный 1225 года начался в [295] воскресенье (28.XII.1810). 22 зу-л-хиджжа (18.I.1811), в пятницу, к исходу дня паша возвратился из Александрии в Каир. Он прибыл в ал-Азбакийу к ужину и провел ночь в своем гареме, а в субботу утром поднялся в крепость, и здесь был дан многократный пушечный салют в честь его прибытия. Таким образом народ узнал о его приезде.

И завершился год с происшедшими в течение его событиями; некоторые из них мы изложили, полностью же осветить их невозможно, так как мы оторваны от хода дел и не имеем подтверждений их истинности, а при передаче возможны искажения, преувеличения или преуменьшения. Я не описываю события до тех пор, пока не имею подтверждения его истинности, я излагаю последовательно события значительные, большинство которых имеет общее значение, а они не терпят крупных искажений. Случается, что я откладываю запись события, чтобы удостовериться в нем, и из-за других событий забываю о нем, но, записанное на листке, оно с соизволения всевышнего будет внесено мной на свое место при отшлифовке этой книги, если Аллах всевышний пожелает этого. И все это из-за озабоченности тральным положением вещей, семейных забот, перегруженности работой, немощности тела и недостатка терпения.

Среди событий этого года было введение большого количества налогов сверх тех, которыми были обложены рис, лен, шелк, топливо, соль, и другие [события], сведения о которых не доходят к нам. Это вызвало ужасную дороговизну. Стоимость дирхема шелка, которая равнялась раньше двум пиастрам, теперь поднялась до пятнадцати пиастров. За кантар 498 топлива, прибывавшего из Турции, мы платили временами по тридцать пиастров, а временами по сорок пиастров, теперь же он стоит триста пиастров. Соль, собранная на месте добычи, шла только за цену корзинки, в которую ее собирали, не больше; тем же, кто доставлял ее на пристань Булака, платили по двадцать пиастров за три ардабба; торговцы в Каире покупали ее по этой цене за два ардабба и продавали за эту же сумму один ардабб. Они наживались на обвешивании, а не на цене. Введение же монополии на соль сделало источником наживы и обвешивание, и повышение цены, которая теперь [296] равняется четыремстам пятидесяти пара. /125/ Откупщики соляной монополии расставили своих людей у источника добычи соли у реки, для того чтобы препятствовать собирать соль, а проходящим баркам закупать ее по дешевой цене от добывающих ее и перевозить в Верхний Египет и так далее.

К числу удивительных событий надо отнести появление скрытого подземного огня в холме за Ра'с ас-Савва 499, известном теперь под названием Топливного и расположенном напротив ворот, именуемых Баб ал-Вазир. Между холмами из-под земли прорвался огонь, о чем стало широко известно. В конце года огонь усилился. Из образовавшегося отверстая в земле стал появляться дымок, имевший различный запах, в том числе запах [горелого] тряпья, и прочее. Народ во все большем количестве и все чаще стал приходить сюда, чтобы посмотреть на это. Женщины, мужчины, дети проходили по этому месту и вокруг него, ощущая жар под ногами. Когда немного покопали, появился огонь, подобный тлеющему пеплу, а при приближении тряпки, камыша и тому подобного огонь то вспыхнет, то исчезнет, и подымается дымок. Погруженные куски дерева или тростника сгорали. Об этом сообщили катхода-бею, и тот в сопровождении крупных чиновников, подчиненных и прочих увидел это и приказал полиции залить водой отверстие и засыпать землей, взятой с вершины высокого холма. Так и сделали. Доставили водовозов и залили огонь и место около него большим количеством воды и засыпали землей. По истечении двух дней собравшийся здесь народ, дети стали разрывать слегка место, которое было залито водой. Тогда [снова] появился огонь и дымок от него, при приближении к которому тряпок и камыша он го вспыхивал, то угасал и дымился. В течение двух месяцев народ продолжал посещать это зрелище, и я сам наблюдал его, а затем это прекратилось.

Другие события. В конце года объявили о повышении курса обмена золотой монеты махбуб на тридцать пиастров. До того она обменивалась на двести пятьдесят пиастров вследствие надбавок, практиковавшихся людьми при сделках. Тогда объявили о снижении курса и восстановлении уровня, [297] существовавшего до повышения, и о наказании за повышение курса. Теперь же объявили о повышении курса размена, что продиктовано скрытыми целями, стремлением соблюсти интересы правителей, а не интересы простонародья. При этом размер и вес монеты уменьшился по сравнению с тем, что было до этого объявления. Точно так же был снижен и вес пиастров, его довели до половины веса прежних пиастров: теперь пиастр весит два дирхема, а его прежний вес равнялся четырем дирхемам, причем в этих двух дирхемах содержится всего лишь четверть серебра. Вместе с тем не хватает мелкой монеты — она на руках у людей и менял. Если человек хочет разменять один пиастр, он должен потерять одну сороковую его и получить мелкой монетой европейской чеканки достоинством в двенадцать, десять или пять пара. Она отличного стандарта, но теперь тоже изменяется — ее собирают и перечеканивают так, что эта монета содержит много меди — на три четверти состоит из нее. Мелкая монета, обмениваемая на пять пара, в которой содержится всего лишь один дирхем серебра, превращается в четыре пиастра (Так в тексте). Таким образом, выгода увеличивается в соотношении пять к восьмидесяти. Все это есть злоупотребление и обкрадывание имущества людей незаметным для них образом.

А что касается тех, кто умер в этом году и чьи имена заслуживают упоминания, то среди них шейх 'Али ал-Хасави, выдающийся законовед, полезный ученый. Я не знаю его биографии, но видел его ведущим занятия, и студенты извлекали для себя большую пользу из его знаний и мудрости. Достойные лица свидетельствовали о заслугах его и основательности его знаний. Он следовал примеру древних, посвятив себя науке, не стремился к благополучию, довольствовался тем, что пришлось на его долю. Жил он уединенно, не прерывая своих занятий и тогда, когда заболел простудой. Он умер в средине месяца джумада ас-санийа этого года. Молитву над ним совершили в ал-Азхаре, и похоронили его на кладбище ал-Муджавирин, поблизости от пустыни. [298]

Умер му'аллим Джурджис ал-Джаухари, копт, глава писцов при дворах египетских эмиров. /126/ Он брат му'аллима Ибрахима Джурджиса ал-Джаухари. После смерти брата в период правления мамлюкских эмиров он был назначен на его место управляющим ведомством писцов с правом распоряжаться всеми делами во всех провинциях Египта. Он был очень влиятельным, уважаемым, а во времена французов он еще больше выдвинулся и был ра'ис ар-руаса 500. Точно так же и после прихода турок его выдвигали, так как он раздавал им подарки, удовлетворял их желания. Они называли его Джурджисом-эфенди, и я видел его сидящим рядом с Мухаммадом Хосров-пашой и рядом с Шарифом-эфенди — дафтардаром и курящим в их присутствии табак, и прочее. С ним считались, советовались в делах. Он был человеком великодушным, щедрым, раздавал подарки, и с наступлением месяца рамадан он всей знати дарил восковые свечи, сахар, рис, одежду и кофе.

Му'аллим Джурджис построил много домов в квартале ал-Ванадик и в ал-Азбакийе и воздвиг большой дом в Кантарат ад-Дикка, который в настоящее время занимает дафтардар и в котором паша и сын его устраивают заседания дивана. У ворот этого его дома, бывало, стояли стража и слуги. Он продолжал занимать такое положение до тех пор, пока не появился му'аллим Гали и не вошел в доверие к нынешнему паше, указав ему пути изыскания средств, а покойный оказывал ему противодействие в этом. Когда паша требовал от му’аллима Джурджиса слишком большую сумму, тот говорил ему, что получить ее очень трудно, приход же му’аллима Гали облегчал положение паши: он открыл ему пути получения средств. Покойного [му'аллима Джурджиса] это выводило из себя, он стал опасаться за свою участь и бежал в Верхний Египет, а затем возвратился, получив гарантию безопасности, как это изложено выше. С упадком его авторитета его стали преследовать болезни, и он умер в конце ша'бана и очистил место для му’аллима Гали. Тот получил повышение, так как он очень соответствовал намерениям паши в целом и в частностях. Но все имеет свое начало и свой конец, а Аллах лучше знает!

Год тысяча двести двадцать шестой

(26.I.1811 —15.I.1812)

В субботу, 1 мухаррама, паша обратил внимание на дела Хиджаза и стал готовиться к отъезду туда. В ночь на пятницу, 7-го числа (1.II.1811), паша отправился в Суэц. Его сопровождал сейид Мухаммад ал-Махруки, поставлявший все необходимое. Приехав в Суэц, паша задержал все суда, прибывшие с махмалом, и отправил несколько вновь построенных барок, чтобы задержать и захватить суда, находящиеся в портах. Он реквизировал обнаруженное им в Суэцком порту кофе, принадлежащее купцам. Когда весть об этом дошла до Каира, то стоимость кофе стала повышаться, пока не достигла пятидесяти французских реалов вместо тридцати шести, и двенадцати тысяч пара — пятисот полупара (Так в тексте, но весь этот расчет неясен пятьсот пиастров составляют не двенадцать, а двадцать тысяч пара) [вместо цены бывшей еще ранее].

Месяц сафар благостный 1226 года начался в воскресенье (25.II.1811). В понедельник, 2-го числа, паша возвратился из Суэца в Каир в шесть часов вечера, а утром салют из многих пушек возвестил о его прибытии. Паша приехал один на дромадере в сопровождении лишь одного бедуина, ехавшего тоже на дромадере и показывавшего паше дорогу. Это расстояние паша преодолел в течение одиннадцати часов. Сопровождавшие его лица прибыли на следующий день. Они очень опешили. Сейид Мухаммад ал-Махруки прибыл с багажом лишь на третий день. Сопровождавшие пашу сообщили, что паша спустил с побережья Суэца на воды Суэца пять судов из всех построенных для военных нужд, экипировал их всем необходимым снаряжением и военными экипажами и направил в Йемен 501, для того чтобы они захватывали барки, какие и где только застанут. Они же сообщили, что мастера с большим усердием работают над сооружением больших судов, предназначенных для перевозки солдат, лошадей и снаряжения.

В этот же день прибыл /127/ Салих-ага Кудж — правитель Асйута, и стали распространяться вести о том, что египетские эмиры Верхнего Египта, прибывшие было в ат-Тина 502, [300] возвратились в район Куна 503 и Куса 504, где против них выступил Ахмад-ага Лаз. Он сразился с ними, и при этом было убито большое количество его солдат.

В этот же день паша назначил своего сына Тусун-пашу главнокомандующим экспедицией, направляемой в Хиджаз. Войска его вывели в Куббат ал-'Азаб 505, где они расположили свой лагерь и раскинули палатки. Паша с большим усердием и поспешностью дал указание безотлагательно отправить военную экспедицию во главе с Шахин-беем ал-Алфи в Сирию, чтобы водворить Йусуф-пашу на его пост правителя этих владений, «тому подобное. Паша потребовал от астрологов указать подходящее время для облачения его сына в почетное дорожное одеяние в связи с отъездом. Те указали пятницу, четыре часа.

В четверг, 4-го числа (Так в тексте, но четверг — не 4-е, а 5-е), чауш объезжал все рынки, оповещая, то старому обычаю, о предстоящей большой процессии. Одетый в плащ, с высоким остроконечным колпаком на голове, он сидел на рослом осле, а впереди него выступал с жезлом в руке начальник, окруженный группой стражников, которые повторяли его слова: «Завтра на процессию!» Они повторяли это по всему городу. Военачальникам, беям, мамлюкским эмирам, — сторонникам ал-Алфи и другим — было разослано письменное предупреждение о том, что им необходимо явиться рано утром в крепость во всей форме и что они должны будут идти впереди процессии. 6-го числа, в пятницу, с наступлением утра, все поднялись в крепость верхом. Египетские эмиры явились со своими мамлюками, приближенными и солдатами. Эмиры зашли к паше, приветствовали его, посидели немного, попили у него кофе, и он шутил с ними. Затем процессия тронулась, составленная по установленному порядку. [В начале] шел отряд дулатов со своим эмиром по имени Азун 'Али, а за ними — вали, мухтасиб, правители, аги, корпуса и египетские наемные войска и те, кто одевается, как они, а за ними следовали пешие и конные солдаты, офицеры, высокопоставленные должностные лица и среди них Ибрахим-ага — главный военачальник Порты. [301]

Сулайман-бей ал-Бавваб находился в постоянном движении, распоряжаясь шествием. А паша, сговорившись лишь с Хасан-пашой, Салихом Куджем, вероломно напал на мамлюкских эмиров и уничтожил их, поэтому он утром завладел Ибрахим-агой — главным военачальником Порты (Очевидно, для того, чтобы Ибрахим-ага не помешал истреблению мамлюков). Как только процессия тронулась и отряд дулатов и следовавшие за ним корпуса, египетские наемные войска отошли от ворот Баб ал-Азаб, Салих Кудж тотчас приказал запереть ворота и поставил в известность о своем замысле свой отряд. Его солдаты обернулись и стали избивать мамлюков, которые всей своей массой были сконцентрированы в узком каменном проходе, спускающемся к воротам Баб ал-Азаб, на пространстве между воротами Баб ал-'Али, ведущими к базарной площади крепости, и оттуда к Баб ал-Асфал. На высоких выступах камней и на стенах, окружающих это место, было подготовлено некоторое количество солдат. Когда началось это избиение внизу, эмиры хотели было отступить, но это оказалось невозможным из-за лошадей, поставленных в ряд в этой узкой выемке, и из-за того, что сзади в них тоже стреляли из ружей и карабинов. Солдаты, находившиеся наверху, были осведомлены о намерении паши и также стреляли. Увидев, что их постигло, эмиры не знали что делать, пришли в замешательство и растерялись. Многие из них упали. Тогда они спешились. Шахин-бей, Сулайман-бей ал-Бавваб и многие другие вместе со своими мамлюками смело бросились, пробиваясь кверху, но со всех сторон в них стреляли. Мамлюки сняли с себя шубы, тяжелую одежду и продолжали продвигаться, держа наготове свои сабли, пока не добрались до среднего двора против колонного зала. Но большая часть из них уже пала. Раненый Шахин-бей упал на землю, ему отрубили голову и поторопились снести ее паше, чтобы получить за нее бакшиш. А паша, как только процессия тронулась, оставил дворцовый диван и отправился в дом, /128/ где находился гарем, а это был дом Исма'ила-эфенди, в котором чеканилась монета. Что же касается Сулайман-бея ал-Бавваба, [302] то он, спасая свою душу, бежал и вскарабкался на стену большой башни. Ему вслед стреляли до тех пор, пока он не упал. Ему также отрубили голову. Многие бежали в дом Тусун-паши, полагая найти здесь убежище и укрытие, но их убивали и здесь. Солдаты неистово убивали египтян, грабила все, что было на них надето. Они не щадили никого, проявляя при этом таившуюся в них злобу, ненависть и свирепость. [Солдаты не щадили] и тех жителей города, кто сопровождал мамлюков и носил одежды, похожие на одежды мамлюков, в целях украшения процессии. Одни крича ли, молили о пощаде, кое-кто из них восклицал «Я не солдат, не мамлюк!», а другие: «Я не их племени!» Но [солдат паши] не трогали ни крики, ни вопли, ни мольбы о пощаде, и они преследовали растерянных беглецов во всех концах крепости, ее закоулках, в домах и других местах, куда прятались убегавшие. Они арестовывали тех, кого не настигала пуля, и даже тех, кто, уклонившись от участия в процессии, сидел у катходы, например Ахмад-бея ал-Каларджи, Йахйа-бея ал-Алфи, 'Али Кашифа ал-Кабира. [Солдаты] содрали с них одежду, собрали их в тюрьму, которая находится под залом заседаний катхода-бея, а затем доставили палача, который во дворе канцелярии стал снимать головы [узникам] одному за другим. Казни, начавшиеся ранним утром, продолжались до ночи, пока двор канцелярии не переполнился убитыми. Какое-либо умерщвленное почетное лицо сваливали на дороге крепости, отрубали голову, а тело стаскивали к остальным телам. Труп Шахин-бея связали по рукам и ногам веревкой и проволокли по земле во двор канцелярии, как поступают с издохшим ослом. Это то, что произошло в крепости.

Что же касается того, что произошло внизу, в городе, то, как только заперли ворота крепости и оттуда в ар-Румайлу донеслись звуки выстрелов, солдаты, находившиеся в ар-Румайле и ожидавшие процессию, перепугались и бросились бежать, равно как и зрители, [собравшиеся для этого же], и произошла паника на рынках города. Те, кто находился на улицах в ожидании зрелища, бежали, взволнованные. Люди стали запирать свои лавки, никто не знал, что случилось, и все терялись в догадках Когда же солдаты удостоверились в том, что произошло [303] избиение эмиров, они со стремительностью саранчи бросились по домам мамлюкских эмиров и тех, кто живет по соседству с ними, чтобы ограбить их и захватить добычу. Они проникали туда внезапно, грабили беспощадно, бесчестили всех находившихся в гаремах, уводили с собой жен и невольниц, дам высокого ранга, чтобы снять с них драгоценности и одежду. Солдаты проявили свою истинную сущность, для них не осталось ни сдерживающего начала, ни запрета; некоторые из них, когда им не удавалось быстро снять браслеты, рубили руку женщине.

К концу дня ужас и страх охватили народ, и он ожидал неописуемого коварства. Ведь мамлюки и их солдаты жили повсеместно во всех районах и кварталах. Каждый эмир имел большой дом, в котором жила его семья, приближенные, мамлюки, находились его лошади, верблюды. Кроме того, он владел одним или двумя небольшими домами в переулках районов ал-Азхара и мечети ал-Хусайни, где они прятали то, чем дорожили, полагая, что дальность и неприкосновенность этих кварталов обеспечивает сохранность этого в случае опасности. Но многие военачальники, жившие по соседству с ними во всех кварталах, наблюдавшие за ними и за их положением, знали каждый их шаг. Они общались с ними, посещали их. Проводя с ними вечера, они проявляли по отношению к ним благожелательность, расположение, в то время как сердца их были переполнены лишь злобой и ненавистью к ним, как и ко всем арабам. Когда же произошло это событие, они дали волю своим заветным стремлениям и выказали то, что было скрыто в их душе. В особенности они мстили женщинам, так как бывало, если даже знатный среди них сватался к самой последней из женщин мамлюков, то она не соглашалась, испытывая чувство брезгливости и отвращения при мысли о сближении с ним. Если же он проявлял настойчивость, то она обращалась к тому, /129/ кто мог бы ее защитить, или убегала из своего дома и скрывалась месяцами. В противовес этому, если ее сватал даже самый последний из среды мамлюков, она тотчас же принимала предложение и соглашалась немедленно. Случилось, что, когда паша заключил мир со сторонниками ал-Алфи, они стали [304] просить себе дома, и в это время появились многие из укрытых и скрывавшихся женщин, и наперебой стали заключаться браки. Им дарили одежду, подарки, обставляли новобрачным дома всем необходимым, и все это происходило на глазах турок, ненавидящих это всем своим сердцем. Были среди них немногие, которые защищали своего соседа [мамлюка], охраняли дом его, и некоторые из наиболее высокопоставленных препятствовали действиям черни, но таких было очень мало, и делалось это с определенной целью.

Как только заканчивался грабеж и арестовывали находившихся в доме, то защитник накладывал свою руку на него и находившееся в нем имущество. Таким образом живущими по соседству были разграблены многие дома мамлюков, равно как и дома их приближенных. По малейшему подозрению или без всякого подозрения сюда входили под предлогом обыска, говоря: «У вас есть мамлюк», или: «Мы слышали, что у вас хранятся вещи мамлюка». В таком положении население провело ночь и день. За это время было разграблено столько денег и имущества, что никто, кроме Аллаха преславного и великого, не в состоянии подсчитать. Были разграблены многие дома знати, не имеющей отношения к намеченным эмирам, а состоящей на службе у паши, таких лиц, как, например, дом катходы Зу-л-Факара — заведующего садами паши, разбитыми в Шубра, или дом эмира 'Осман-аги ал-Вардани, Мустафы Кашифа ал-Мурали, дома эфенди-писцов и других. Наступила суббота, а грабеж, убийства и аресты скрывающихся все продолжались, — одни указывали на других, доносили.

В субботу в предполуденное время паша выехал из крепости в сопровождении высокопоставленной свиты, следовавшей пешком. Перед ними шел отряд ас-сафашийа 506 и чаушей, одетых в превосходную форму. Все они шли пешком, за исключением одного лишь паши, которого они окружали, идя впереди и сзади него в огромном количестве. Их лица были полны радости, удовлетворения убийством мамлюков, ограблением их и победой, одержанной над ними. Проезжая мимо начальников патрулей, полицейских чинов, паша остановился перед ними и стал их упрекать за грабеж и за то, что они не оказали [305] этому противодействия. В действительности же они первыми стали грабить, а другие последовали за ними. Когда паша проезжал через улицы продавцов жареного мяса и греков — торговцев галантереей, к нему подошел один из магрибинских купцов, по имени ал-'Араби ал-Халу, и закричал ему в лицо: «Что это за положение и какое мы имеем ко всему этому отношение, что солдаты нас грабят? Мы люди бедные, магрибинские мелкие торговцы, а не мамлюки и военные». Паша остановился и послал с ним человека в его дом, где застали двоих, один из которых был турком, а другой — местным уроженцем; они подбирали оставшееся после предшествовавших грабителей. Паша приказал их казнить. Их увели к Баб ал-Харк и здесь отрубили головы. Затем паша направился в сторону ал-Ка'кийин 507 и встретился с человеком, известившим его, что шейхи собрались с намерением встретиться с ним, чтобы приветствовать и поздравить его с победой. Паша сказал: «Я сам отправлюсь к ним» — и продолжал следовать своим путем, пока не дошел до дома шейха аш-Шаркави, у которого провел приятный час. А к защите шейха аш-Шаркави прибегли два мамлюкских кашифа, и теперь он обратился по поводу них к паше, просил помиловать их, не казнить и гарантировать им безопасность. Он сказал паше: «Не позорь моей бороды, о сын мой, прими мое заступничество, дай им свой платок в знак безопасности» 508. Паша согласился и ответил: «Твое заступничество принято, но никаких платков мы не даем. Их безопасность будет обеспечена моим словом, или мы напишем бумагу об их неприкосновенности и пришлем тебе». Это успокоило шейха, а паша уехал, поднялся в крепость и послал шейху бумагу с требованием препроводить их обоих к нему. Шейх аш-Шаркави сказал мамлюкам: «Паша прислал эту бумагу о помиловании вас обоих и требует вас к себе». Они ответили: «А что он сделает с нами, когда мы придем к нему? Нет сомнения в том, что он убьет нас». На это шейх заявил: «Не может быть, чтобы он, взяв вас из моего дома, убил вас после того, как он /130/ принял мое заступничество». Те отправились с посыльным. Двор крепости был переполнен убитыми. Здесь рубили головы попавшим в число заключенных. И как только эти два мамлюка [306] пришли туда, их присоединили к этим последним, арестовав их и включив в их число.

В этот же день приехал Тусун — сын паши — в то самое время, когда его отец объезжал город. Тусун-паша также объезжал город и убил одного из грабителей, в результате чего грабеж приостановился и солдаты перестали заниматься этим. Если бы не объезд паши и его сына в это утро, то солдаты разграбили бы остальное в городе и причинили бы много вреда. Что же касается арестов мамлюков и солдат эмиров, то они продолжались, равно как и аресты тех, кто видом одежды походил на них. Больше всех арестов производили солдаты Хасан-1паши ал-Арна'уди. Они устраивали внезапные облавы в домах и местах, в которых скрывались мамлюки, нападали на их след и арестовывали тех, кого могли схватить, и грабили все, что могли унести, — одежду, драгоценности, — уводили женщин. По дороге один, двое или большее количество солдат, сопровождавших арестованных, снимали с них шапки, одежду и забирали то, что находили в их карманах. Если аресту подлежал высокопоставленный человек или эмир, которых следовало бы постесняться, то они вежливо спрашивали его и, когда он являлся перед ними, говорили ему: «Наш господин Хасан-паша зовет тебя к себе, и ты ничего не бойся». Он успокаивался немного, полагая, что они спасают его. Но при любых обстоятельствах ему оставалось только повиноваться, так как, окажи он сопротивление, его бы взяли силой. По выходе из дома часть солдат отправлялась сопровождать со, а остальные подымались в дом, забирали все, что они в состоянии были унести, а затем присоединялись к сопровождающим. С арестованным же происходило то же, что с ему подобными.

Некоторые из скрывавшихся мамлюков прибегли к [помощи] группы солдат-дулатов, переодевшись в их форму, в их высокие остроконечные колпаки, и под их покровительством многие бежали в этот день в Верхний Египет. Некоторые же переодевались в одежду женщин-феллашек и выбирались из города, присоединившись к феллашкам, которые продавали кизяк и сыр. Те из мамлюков, кто спасся, бежали в Сирию и в другие места. [307]

Что же касается катхода-бея, то из-за сильнейшей ненависти к мамлюкам он не щадил никого из доставленных к нему, будь это даже одряхлевший бедняк из мамлюков бывших эмиров, и приказывал рубить ему голову. Он разослал кашифам провинций письменное распоряжение истреблять всех обнаруживаемых в деревнях и городах мамлюков. На следующий день из [разных] районов привезли головы и сложили их в ар-Румайле на площадке у общественного колодца, находящегося у ворот Баб Зувайла. Это было время, когда большое количество подчиненных эмиров находилось в провинции, взыскивая подати, которые эмиры были обязаны внести за своих крестьян. Срок истек, от них требовали погашения, а крестьяне были не в силах платить. Задержка же не допускалась, не принимался в расчет ни один довод для отсрочки мултазимам. Им не оставалось ничего другого, как самим отправиться для взыскания требуемого диваном. И когда в это-то время кашифы получили указания об истреблении мамлюков, находящихся в провинции, они начали убивать кого только могли. Они стали посылать солдат к тем мамлюкам, кто был подальше от них, и те неожиданно обрушивались на них, убивали их, грабили их имущество и собранные ими с феллахов деньги, а головы их отсылали или, прибегая к уловкам, арестовывали и затем убивали их. Ежедневно из Верхнего и Нижнего Египта стало поступать множество голов, которые складывались у ворот Баб Зувайла и у ворот крепости. Никакое заступничество не принималось. Если некоторым и гарантировалась безопасность, то, как только они являлись, их арестовывали, срывали с них одежду и убивали. А паша знал о сильнейшей ненависти своего катходы к мамлюкам и предоставил ему все полномочия по отношению к ним, так как между катходой и Мухаммадом — агой чаушей, бывшим катходой, с давних пор возникла вражда, поводом чему послужило то, что Мухаммад-ага породнился с одним из сторонников ал-Алфи, выдав за того свою дочь. Мухаммад-ага отсутствовал и находился в деревне, именуемой Фир'аунийа, по соседству со своим поместьем. Он отправился туда затем, чтобы лично собрать с деревни повинности и поземельный налог, которые он обязан был внести в казну. За день до [308] происшествия катхода-бей послал кашифу ал-Мануфийи приказ относительно Мухаммад-аги, и кашиф направил группу солдат. Они явились к нему на заре, в момент совершения им омовений к утренней молитве. Они убили его, /131/ отрубили голову и доставили ее в Каир. К катходе приводили и представляли лиц, остававшихся в наиболее старинных домах. Их допрашивали, и они сообщали о себе, о своем отношении к владельцам и своем происхождении. Считая их показания лживыми, катхода приказывал держать их в тюрьме до тех пор, пока не выяснится их положение и не подтвердятся их показания. А если милостью божьей они и спасались, то лишь после того, как воочию видели смерть, и такие случаи были очень редки.

За время этих событий было убито свыше тысячи человек: эмиров, солдат, кашифов, мамлюков. Потом стали на досках сносить их трупы для обмывания к водоему в ар-Румайле. Затем их сбрасывали в ямы, сваливая одних поверх других, не отличая эмира от простолюдина. Они скальпировали несколько голов знатных людей и бросили скальпированные черепы поверх трупов в эти же самые могилы. Это деяние было самым ужасным из всего происходившего, и прошлое не знает ничего подобного.

Из сторонников ал-Алфи спаслись лишь Ахмад-бей — муж 'Адилы-хакум, дочери Ибрахим-бея старшего, который отсутствовал, находясь в районе Буша 509; Амин-бей, перелезший через стену крепости и бежавший в Сирию. 'Омар-бей — также бывший сторонник ал-Алфи, приехавший в этот день в Файйум, был убит там, а голова его была отослана по истечении пяти дней вместе с другими головами, числом около двадцати пяти. Дабус Оглу — правитель ал-Минийи — прислал тридцать пять голов, и, кроме того, много голов было получено из Нижнего Египта. А что касается тех из убитых, кто заслуживает упоминания и о которых я осведомлен, то это: Шахин-бей Кабир ал-Алфи, Йахйа-бей, Ну'ман-бей, Хусайн-бей младший, Мустафа-бей младший, Мурад-бей, 'Али-бей — из числа сторонников ал-Алфи, а из других Ахмад-бей ал-Каларджи, Йусуф-бей Абу Дийаб, Хасан-бей Салих, Марзук-бей — сын Ибрахим-бея старшего, Сулайман-бей ал-Бавваб и Ахмад-бей — из его [309] свиты; Рашван-бей и Ибрахим-бей— члены его свиты, Касим-бей — из свиты Мурад-бея старшего, Салим-бей ад-Дамирджи, Рустам-бей аш-Шаркави, Мустафа-бей Аййуб, Мустафа-бей — из свиты 'Осман-бея Хасана, 'Осман-бей Ибрахим и Зу-л-Фа-кар — из свиты Джуджара — знатного человека старшего [поколения], отошедшего от дел. Он бежал с Мустафой-беем ал-Джиддави и еще одним человеком к Салих-бею ас-Силахдару, прося у него покровительства. Тот успокоил Их и послал сообщить о них. Получив приказ отрубить им головы, он позвал палача, и в его приемной им отрубили головы и отослали их.

Перечислим убитых кашифов из числа эмиров — сторонников ал-Алфи: 'Али-кашиф ал-Хазандар, 'Осман-кашиф ал-Ха-баши, Йахйа-кашиф, Марзук-кашиф, 'Абд ал-'Азиз-кашиф, Рашван-кашиф, Салим-кашиф Татар, Каид-кашиф, Джа'фар-кашиф, 'Осман-кашиф, Мухаммад-кашиф Абу Катийа, Ахмад-кашиф ал-Фаллах, Ахмад-'кашиф — зять Мухаммада-аги, Халил-кашиф, 'Али-кашиф Кийтас, Ахмад-кашиф, Муса-кашиф и многие другие, имена которых я не припоминаю. Да одарит их всех Аллах блаженством, так как дошло до меня от тех, кто наблюдал их в заключении и при свершении казни, что они читали Коран, произносили формулу исповедания веры 510, просили прощения у Аллаха. Некоторые из них требовали воды, совершали омовения, молитву и коленопреклонения перед тем, как положить свою голову на плаху, а те, кто не мог достать воды, совершали омовение песком. Родственники убитых, озабоченные своей собственной участью и охваченные растерянностью из-за грабежа и изгнания, не оплакивали своих покойников и не справлялись о них. Лишь мать Марзук-бея — сына Ибрахим-бея старшего — сильно скорбела о нем. Она потребовала выдачи его трупа. Его тело узнали по одному чз признаков его черепа (он был одноглазым), извлекли, одели в саван и похоронили в их склепе. Это было по истечении двух дней после несчастья. У нее собралось много родственников убитых, их жены оставались здесь в течение нескольких месяцев.

В день истребления мамлюков Мухаррам-бей — зять паши и правитель Гизы — собрал на пастбищах этой провинции [310] имущество, принадлежащее мамлюкам: лошадей, верблюдов, дромадеров и другой скот, которого было чрезвычайно много.

8 сафара (4.III.1811) объявили о безопасности для жен /132/ убитых мамлюков, им предложили возвратиться и жить в своих домах, несмотря на то что они были опустошены. Некоторые из женщин, менее пострадавшие, возвратились, а некоторые продолжали скрываться, Паша раздал своим любимцам дома эмиров со всем тем, что в них находилось. Те их заняли, поселились, надели женщинам кольца, обновили домашнюю обстановку и утварь, главным образом за счет награбленного. Паша дал своему родственнику Хусайн-аге дом Шахин-бея, который пострадал меньше других, так как он примыкает к дому Тахир-паши, и тот направил для охраны отряд солдат, стороживших у дверей. Что же касается Ахмад-бея ал-Алфи, то, получив извещение [об этом], он уехал из Буша и отправился «эмирам Верхнего Египта. Когда к этим последним дошла весть о событиях и Ибрахим-бей узнал о смерти своего сына в связи с этим, они стали оплакивать своих братьев и надели траур.

На следующий день после происшествия прибыл один из кашифов, посланный эмирами Верхнего Египта, просить у паши помилования и предоставления им территории, где они могли бы существовать. Паша холодно пообещал дать ответ в другое время, но пренебрег этим, и я не знаю, чем это кончилось.

В этот же день паша назначил своего племянника Мустафа-бея командиром корпуса дулатов. Он вызвал его из аш-Шаркийи, с тем чтобы тот отправился в Верхний Египет, а вместо него кашифом аш-Шаркийи паша назначил 'Али-кашифа, сына Ахмад-катходы из ал-Масралийа. 18 сафара (14.III.1811) упомянутый Мустафа-бей переправился в Гизу, для того чтобы отправиться в Верхний Египет. Он расположил свой лагерь к северу от дворца. Паша также переправился в Гизу и рано лег спать во дворце. Солдаты корпуса дулатов стали переправляться днем и ночью.

В этот же день выступила также часть корпуса дулатов в количестве около пятисот человек. Они направились в район Куббат ал-'Азаб, с тем чтобы отправиться по своим местам [311] [назначения]. В течение многих дней они продолжали заканчивать свои дела, а затем уехали.

В понедельник, 23-го числа (19.III.1811), Мустафа-бей, направлявшийся в Верхний Египет, переехал из Гизы в район аш-Шайх 'Осман 511, а паша переправился в Каир.

В этот же день прибыли два гонца из Турции с извещением о помиловании Йусуф-паши, смещенного с поста правителя Сирии, и об удовлетворении ходатайства об этом паши Египта, посредничавшего в этом деле.

В среду, 25 сафара (21.III.1811), из Верхнего Египта доставили шестьдесят четыре человека, большинство из которых были потомками древних родов, обосновавшихся в стране с незапамятных времен. Это были люди различных [общественных] положений. Когда их привезли в Старый Каир, то оставили на ночь в заключении, а затем на берегу Нила зажгли факелы, отрубили им головы, побросали тела в Нил, а головы снесли к воротам Баб Зувайла, чтобы люди увидели их, как видели головы других.

Месяц раби' ал-аввал 1226 года начался во вторник (26.III.1811). В воскресенье, 6 раби' ал-аввала (31.III.1811), паша устроил в честь своего сына Тусун-паши большой парад. Накануне ночью солдат предупредили о том, чтобы они собрались поутру. Паша поехал смотреть на парад в мечеть ал-Гурийа в сопровождении Хасан-паши. Сейид ал-Махруки по этому случаю подготовил для него в упомянутой мечети ковры, подстилки, подушки. Процессия тронулась, ее возглавлял отряд дулатов, а за ним везли на телегах десять больших пушек и на двух телегах — две мортиры и пушечные ядра. Затем следовали многочисленные пешие отряды солдат — турок и арнаутов; смешанными и беспорядочными толпами они шли долго. Затем следовали военачальники, ехавшие верхом, в сопровождении своих отрядов. За ними шли вали, мухтасиб, аги, начальники полиции, а затем отряды того, в чью честь был устроен парад, его приближенные, чауши, вестники, адъютанты, затем следовал [сам] Тусун-паша, а за ним его подчиненные, его военачальники, катхода — а это был Мухаммад-катхода, известный под кличкой ал-Бардиси, он же был катходой ал-лАлфи, Его [312] сопровождал казначей, а за ним шли турецкие барабанщики. По окончании парада ал-Махруки пригласил пашу к себе, и тот прошел через потайную дверь мечети, известной под названием ал-Гури; его сопровождал Хасан-паша. /133/ Они отправились в дом ал-Махруки. Паша, его подчиненные и приближенные дообедали у него. Ал-Махруки подготовил там оркестр. Паша провел там время до конца дня в веселье и наслаждении. Ал-Махруки поднес паше подарки, затем тот уехал к себе.

В понедельник, 14 раби' ал-аввала (8.IV.1811), паша уехал на канал ал-Фир'аунийа, так как хотел видеть, как его перекроют. Туда непрерывно подвозились на барках камни. Паша провел у места заграждения канала четыре ночи и отправился в Александрию, как только дошли до него вести о прибытия английских судов для закупки зерна. Он отправился, чтобы продать им собранное зерно, и продал его по сто турецких пиастров за ардабб, что составляет немногим больше четырех тысяч пара. Паша усилил внимание к работам по сооружению стен Александрии и восстановлению башен и фортов. Он потребовал присылки каменщиков и строительных рабочих; их собрали сюда из различных мест. Пребывание паши здесь затянулось до тех пор, пока он не осуществил свои цели. Он гарантировал безопасность бедуинам племени Авлад 'Али, населяющим ал-Бухайру. Это была уловка. Когда шейхи племен прибыли к нему, он их арестовал, обложил их большой суммой денег, а затем, наградив, задержал их, а солдат послал в места их поселений, они ограбили бедуинов, обесчестили их женщин и детей, увели их скот.

Что же касается катходы, остававшегося в Каире, то он устанавливает налоги на всю страну. Вместе с писцами в соответствии с указаниями своего господина они выработали новый порядок обложения деревень, а именно: подсчитав причитающееся по всем видам налогов за четыре года, издали указы о взыскании половины этой суммы налога в два приема. После того как — это было установлено «отношении первой половины и кое-что собрали в соответствии с этим постановлением, а остаток присоединили к тому, что приходится на вторую [313] половину,

то потребовали это от налогоплательщиков, не считаясь ни с чем, и не шли ни на какие уступки. С тех, кто обязывался погасить установленную для него сумму налога и сам гарантировал ее уплату, подписав об этом акт с установленным определенным сроком, требовали погашения даже до истечения этого срока, объясняя это крайней необходимостью. Налоговые счета направляли налогоплательщику через солдат, которые вселялись ж нему в дом с обязательствами, для него непереносимыми, и уже не покидали его, притесняя хозяина. [А содержание их] было ему не по средствам, и не оставалось ему спасения и прибежища. Приходилось либо уплатить любым способом, либо отказаться от своего владения безвозмездно в пользу дивана. А тогда у него не оставалось ничего для своего пропитания и пропитания семьи, и он становился неимущим бедняком, если не получал дохода с чего-то другого.

Месяц раби' ас-сани 1226 года (25.IV—23.V.1811). Катхода разными способами извлекал деньги и ухитрялся изыскивать их разнообразными уловками. Вот одна из них. Катхода посылает одному из ремесленных цехов распоряжение продавать свои изделия за полцены, делая вид, что заступается за потребителей из сострадания к ним и стремится снизить стоимость товаров в связи с тем, что шейхи цехов переходят границы в повышении цен. Тогда взволнованные ремесленники этого цеха собираются и в волнении предъявляют книги, показывающие их капитал и те накидки, какие они делают на одно их изделие, и сколько приходится на него таможенных пошлин и городских сборов, издержек по перевозкам морем и сушей. Но катхода не прислушивается к их словам, не принимает их доводов и дает распоряжение об их аресте. Тогда они просят пощады и заключается мировая за определенную сумму денег, которую они выплачивают ему. Они раскладывают эту сумму по душам [на каждого члена цеха], а затем надбавляют цену на свои изделия, чтобы возместить свои потери за счет покупателей, оправдываясь перед ними этим убытком. Не их постигал на самом деле этот ущерб — надбавка затем постоянно увеличивалась. Полагаю, что и в дальнейшем продолжалось штрафование цехов. Таким способом было собрано огромное количество денег. [314]

На самом деле это было грабежом средств и богатых и бедных людей.

В конце этого месяца паша (внезапно прибыл из Александрии. Он переночевал во дворце Шубра, а затем был доставлен в дам в ал-Азбажийу, где провел два дня, а потом поднялся в крепость. Тогда же прибыло такое огромное множество турецких солдат и солдат-арнаутов, что они заполнили собой город, и, куда ни бросал взгляд прохожий, только их он и видел перед собой и за собой по улицам и проулкам, — и это не считая /134/ тех, которых Мухаммад 'Али оставил в Александрии, и тех, что были в районах и областях Верхнего и Нижнего Египта. И никто, кроме господа твоего, не знает численности солдат!

Тогда же паша большое внимание уделил подготовке военной экспедиции и обложил деревни, требуя верблюдов, соломы и зерна.

Месяц джумада ал-ула 1226 года (24.V—22.VI.1811). Прибыл посланный Порты с извещением о том, что у султана родилась дочь. По этому случаю устроили празднество и а течение трех дней в часы пяти молитв давали пушечные салюты с башен крепости.

В этом же месяце с людей состоятельных и с ремесленников потребовали по одному, по два и по три мула. Тот, кто не имел мула, обязан был купить его или уплатить цену его — один кошелек, что составляет двадцать тысяч пара. В этом же месяце прекратился ввоз кофе из Хиджаза, и его стоимость повысилась настолько, что достигла двухсот семидесяти полупара за ратл. Оно стало редко появляться на рынках и в лавках, и достать его можно было лишь с трудом. Потребители стали делать кофе из разного сорта жареного зерна: ячменя, пшеницы, бобов, семян чертополоха и других, смешивая их с кофе или без него.

Месяц джумада ас-санийа 1226 года (23.VI—21.VII.1811). 20-го числа этого месяца (12.VII.1811) паша уехал в Бирку, требуя от бедуинов доставки вьючных верблюдов и караванов. Он поторопил отряд солдат к отъезду в Суэц; солдаты взяли под свое наблюдение вход и выход из города, стали отбирать ослов, мулов, верблюдов у каждого встречного, едущего [315] верхом или идущего со скотиной. Если они встречали кого-либо из знатных, то и его заставляли спешиться и усаживались вместо него. В большинстве своем люди, охваченные страхом, отказывались от поездок по своим делам и стали прятать своих ослов и мулов. Паша провел три дня в районе Бирки, а затем отправился в Суэц.

В этот же день прибыли барки и суда с кофе, вызванные пашой из Джидды и Йемена для перевозки войск и припасов; цены на кофе немного снизились.

Месяц раджаб 1226 года (22.VII—20.VIII.1811). В понедельник, 22 раджаба (12.VIII.1811), что соответствует 7-му числу коптского месяца мисра, поднялся уровень вод Нила, и наутро во вторник в присутствии катхода-бея открыли плотину. Паша же был в "отсутствии и находился в Суэце.

Месяц ша'бан 1226 года (21.VIII—18.IX.1811). 12-го числа этого месяца Диван-эфенди отправился по воде с оставшимися солдатами, а 8 ша'бана (28.VIII.1811), во вторник, паша прибыл из Суэца и занялся подготовкой к отправке солдат сушей. 10 ша'бана (30.VIII.1811), в четверг, паша направился в ал-'Адлийу и постарался поскорее отправить солдат сушей. От всех [ремесленных] цехов и от каждой профессии собирали группы людей в отряд, и тот, кто был не в состоянии ехать, должен был выставить кого-нибудь вместо себя.

Из богословов назначили для поездки шейха Мухаммада ал-Махди как шафиита, сейида Ахмада ат-Тахтави как ханифита, а шейх-ханбалит прибыл из Сирии. Предписали явиться сейиду Хасану Криту — маликиту из Розетты и шейху 'Али Хафаджи из Дамиетты. [Эти два последних,] явившись, извинились, попросили освободить их от поездки и возвратились в свои города.

В этом месяце появилась с севера комета между Малой и Большой Медведицами, головой она была направлена к западу, а хвостом поднималась к востоку; она испускала длинные лучи величиной с /135/ копье. Она появлялась каждую ночь, и народ рассматривал ее, разговаривал о ней, расспрашивал астрономов о ней, выясняя, каким предзнаменованием она является и какие битвы предсказывает. [316]

Комета продолжала появляться на протяжении приблизительно трех месяцев. Она уменьшилась несколько в своих размерах и, склоняясь к югу, приблизилась к созвездию Орла.

Месяц рамадан 1226 года начался в среду (19.IX.1811). В четверг, 9-го числа этого месяца (27.IX.1811), солдаты снялись из Хасвы и прибыли в Биркат ал-Хаджж. А в воскресенье, 12 рамадана (30.IX.1811), они оставили Биркат ал-Хаджж. Таким образом, время пребывания лагеря, считая со дня выступления, вплоть до дня их ухода из Биркат, составляло приблизительно шесть с половиной месяцев, и все это время люди находились в состоянии смятения во всем.

В тот же день выехал сейид Мухаммад ал-Махруки, отправившийся сопровождать экспедицию. Он выступил с большой торжественностью, так как вошел в состав руководства экспедиции, ведая снабжением ее всем необходимым, а также делами, касающимися бедуин и их руководства. Паша рекомендовал своему сыну Тусун-паше — главнокомандующему — ничего не предпринимать, не посоветовавшись с ал-Махруки и не поставив его в известность, и ни одно из дел не приводить в исполнение, не обсудив с ним.

В тот же день прибыли сообщения о том, что морские воинские части захватили порт Янбо и разграбили все товары купцов. Это случилось потому, что в порту Янбо находилось большое количество барок и судов. Эмир Мекки — шериф Галиб — переписывался с пашой, проявляя к нему сердечное отношение, дружбу и искреннюю симпатию. Паша точно так же переписывался с ним, посылал к нему сейида Салама ан-Наджари, сейида Ахмада ал-Манала — переводчика ал-Махруки — с многочисленными письмами и ответами, и неоднократно они являлись как бы посредниками между ними обоими. Шериф Галиб в каждом письме с каждым посланцем заверял пашу [в дружбе] и обещал поддержку его солдатам. Шериф лицемерил и льстил обеим сторонам — и туркам, и ваххабитам. Так как шериф Галиб не был властен над ал-Ваххаби, то, опасаясь его, он делал вид, что согласен с ним, подчиняется ему, готов выполнять взятые им на себя обязательства прекратить религиозные притеснения, новшества и тому подобное, а в глубине души он был [317] сторонником турок, так как был одного вероучения и толка с ними.

Он договорился с пашой, что по прибытии его солдат он полностью и со всем усердием поможет им. Все имущество купцов со всех барок, находившихся в порту Янбо, шериф Галиб распорядился перенести в крепость и оставить на попечении своего везира и оставил в его ведении около пятисот солдат. Суда же нагрузили товарами шерифа, пряностями, кофе и послали в Суэц для продажи этих товаров в Египте, с тем чтобы здесь их нагрузили снаряжением военно-морских частей. Когда эти суда прибыли, то они бросили якоря перед Янбо, испытывая потребность в воде, но им не помогли в этом. Группа солдат высадилась на сушу, чтобы разыскать источник воды, но охрана оказала им противодействие, стала драться с ними и изгнала их, не допустив к воде. На обратном пути на них обрушились с крепости пушечные и ружейные залпы. В действительности положение было неясным для обеих сторон. И тогда солдаты подготовились к штурму крепости, окружили ее и забросали ее ядрами и пушечными снарядами. Они приставили к стенам крепости лестницы и взобрались на них, не обращая внимания на пули, которыми осыпали их находившиеся в крепости. Овладев крепостью, солдаты истребили всех находившихся в ней. Уцелел лишь везир с шестью людьми, которые бежали на лошадях. Солдаты разграбили все, что нашли в Янбо из товаров, денег, тканей, кофе, обесчестили женщин и девушек, живших в порту, захватили их в качестве пленниц и торговали ими, продавая их друг другу.

20 рамадана (8.Х.1811) прибыли мубаширы 512 с сообщением о взятии Янбо. По этому случаю из крепости были даны многочисленные пушечные залпы и устроено празднество. Глашатаи объезжали дома знати, /136/ чтобы получить бакшиш.

С этой хорошей вестью послали в Стамбул специально назначенное почтенное лицо, чтобы оповестить должностных лиц Порты и султана мусульман. Это была первая победа.

Месяц шаввал 1226 года начался в пятницу (19.Х.1811), но в действительности он должен был бы начаться в субботу, так как полумесяц в четверг ночью не появлялся, лишь немногие [318] видели его в пятницу и утверждали, что он составлял десятую степень диска.

16 шаввала (3.XI.1811) прибыл на дромадере посланец с письмами от сухопутной экспедиции, оповещавшими, что она прибыла в Бандар Мувайлих 513 7-го числа этого месяца (25.Х.1811). Солдаты этой экспедиции в субботу в пещерах Шаиб 514 устроили праздник.

Тогда же отправилась в поход в Верхний Египет военная экспедиция для борьбы с оставшимися в районе Ибрим 515 мамлюкскими эмирами.

Месяц зу-л-ка'да 1226 года начался в воскресенье (17.XI.1811). В этот день прибыли морем паломники-алжирцы на многих судах, из которых приблизительно три оказались неисправными. Спустя насколько дней прибыли на судах триполитанцы и высадились на сушу в Булаке. 6 зу-л-ка'да (22.XI.1811) прибыл марокканский караван и с ним сын султана Марокко, его высочество Ибрахим, сын султана Сулаймана. Паша проявил внимание к нему, послал катхода-бея, чтобы встретить его, преподнес ему подарки, отвел для него жилище 'Али Кашифа, поблизости от дома ал-Махруки, поручил раису Хасану ал-Махруки обслуживать его, а подчиненных его обязал готовить для него и кормить его. Сын султана, переправившись через Нил, поднялся в крепость. Паша его принял, и он отправился в приготовленный для него дом, а впереди следовали вооруженные слуги из турок, каввасы, янычары и турки-барабанщики. Впереди шли пешком марокканцы, которые заставляли сидевших у своих лавок людей вставать перед ними.

Он пробыл пять дней, пока не закончил свои дела. В течение этого времени посланцы паши непрерывно приходили к нему и уходили; навещал его посланный паши, и паша послал ему подарки и разного рода припасы: сахар, мед, масло, муку, сухари и прочее. Паша дал ему пороху и тысячу ружей, заряжающихся пулями. Ибрахим выступил 10-го числа, и они отправились 12-го.

В четверг, 19 зу-л-ка'да (5.XII.1811), прибыли всадники на дромадерах с письмами, адресованными паше и другим. Они извещали о том, что сухопутные войска соединились с [319] морскими, что они взяли без боя Янбо ал-Барр 516 и что бедуины явились толпами, и Тусун-паша принял их, одарил их одеждой и наградами. Затем приток известий прекратился.

Месяц зу-л-хиджжа 1226 года (17.XII.1811—15.I.1812). В середине его прибыли всадники на дромадерах с головами убитых и письмами, датированными серединой месяца [зу-л-]ка'да и содержащими сообщение о том, что 21 шаввала (8.XI.1811) прибыли в Янбо и встретились здесь сухопутные войска и морские части и что они завладели деревней, которая была у ваххабита Ибн Джаббара. Эта деревня называется ас-Сувайк. Ибн Джаббар бежал. Бедуины прибыли в большом количестве, и сын паши — Тусун их принял. Войска в момент составления письма стоят в селении Янбо в ожидании прибытия припасов, а суда задерживает зимний встречный ветер. Сообщалось также, что 14-го числа текущего месяца (30.XII.1811) они узнали о скоплении приблизительно семи тысяч всадников и пехоты под командованием видных ваххабитов, среди которых 'Абдаллах ибн Мас'уд и 'Осман ал-Мада'ифи 517. Они прибыли с намерением внезапно напасть на лагерь. Против них выступил шейх Хувайтат Шадчд вместе с отрядом дулатов и солдатами, и изгнали их до восхода солнца. Между ними произошло сражение, /137/ во время которого ваххабиты выкрикивали: «О вы, язычники!» Сражение, длившееся два часа, завершилось поражением ваххабитов, у которых взяли добычу: около семидесяти хороших вьючных верблюдов, нагруженных кладью. Это краткое изложение того, о чем упоминалось в полученных письмах.

25 зу-л-хиджжа (10.I.1812), в пятницу, из Суэца прибыл караван, с которым приехали Чауш-паша, привезший с собой письма, а также сейид Ахмад ат-Тахтави, шейх ханбалит 518. Они сообщили, что войска переправились из Янбо 17 зу-л-ка'да (3.XII.1811) в Манзалат ас-Сафра 519 и в Джадиду 520 и расположились лагерем, разбив палатки поблизости от гор. Здесь они обнаружили траншеи и укрепления, обрушились на первую линию траншей и взяли их, а затем захватили и вторую линию укреплений. Солдаты поднялись на вершину горы и тут были поражены многочисленностью войска противника. [320] Кавалерия двигалась в теснинах этих гор, в то время как сражение на их вершине продолжалось день и ночь до послеполуденного времени среды 13 [зу-]л-ка'да.

Вдруг солдаты, находившиеся внизу, увидели, что с гор спускаются солдаты, потерпевшие поражение. Все они обратились в бегство, ища спасения, оставив свои палатки, багаж и снаряжение и грабя что полегче из имущества своих начальников. Тот, кто посильнее, захватывал имущество своего ослабевшего товарища, его верховое животное, садился верхом, а может быть, и убивал более слабого, чтобы забрать верховое животное и бежать. Они устремлялись на побережье в Бараик 521 к судам, так как некоторое количество их из предосторожности стояло наготове. Их сердца были охвачены ужасом, и они были убеждены, что их преследуют, а на самом деле их никто не преследовал, потому что не преследуют отступающих в бегстве. Так как они отступали в беспорядке, то ни один из них не остался бы в живых, если бы их преследовали. На берегу моря солдаты стали криками звать суда. Когда к ним подходило судно небольшой вместимости, то солдаты, столпившиеся в огромном количестве, спускаясь на него, давили друг друга. Взобравшиеся на судно препятствовали доступу остальных своих сотоварищей, и если те не отставали, то пускали в ход ружья и пули. Из-за сильного желания попасть на суда и объявшего их страха солдаты поторопились пуститься вброд по горло в воде, точно ифриты 522 гнались за ними, чтобы схватить их. Много солдат и слуг, видя давку на побережье у Барайка, отправилось в Янбо пешком, и произошла сумятица с верховыми животными, кладью, обслуживающими [обозы] людьми и другими. В Янбо возвратился Тусун-паша, после того как на день отлучился от своего войска, так что уже считали его пропавшим. Возвратились также и ал-Махруки и Диван-эфенди. Они обосновались в Янбо. Ал-Махруки оставил свои палатки со всем, что в них было. Отряд отступавших солдат, с трудом преодолевавших усталость и голод, обнаружил в них пищу, сладости, разного рода конфеты, пирожные, приготовленные с финиками, сахар-рафинад, гурейбу 523, печенье разного рода, варенье, всевозможные напитки и обрушился на все это, поедая [321] и грабя. Удостоверившись в том, что бедуины не преследуют их и не идут за ними следом, они провели так два дня, пока не добились того, чего хотели: насытили свои желудки, дали своему телу отдохнуть, а затем догнали своих сотоварищей. Таким образом они доказали, что, хотя и не преднамеренно, оказались благоразумнее других.

Лагерь пробыл в Янбо в течение двадцати четырех дней, что же касается кавалерии, то она, сосредоточившись, возвратилась в ал-Мувайлих. Кавалеристов очень донимала усталость, недостаток припасов, фуража. Рассказывают, что перед сражением на верблюда приходилось лишь по полкадаха 524 червивой пшеницы, в то время как на ежедневный рацион для верблюдов требуется четыреста пятьдесят ардаббов.

Что же касается ал-Махруки, то против него восстали военачальники, от которых он выслушал много оскорбительных слов и которые чуть было не убили его. Он спасся от них, сев на судно, и приехал в Каир через ал-Кусайр. Отдельными группами возвратились и его подчиненные и слуги. Что касается /138/ отправившихся в ал-Мувайлих Тамур-кашифа, Хусайн-бея Дали-паши, то они остались там в ожидании, разрешит ли им паша возвратиться в Каир или нет. Что же касается Салих-аги Куджа, то он, сев на судно, возвратился в ал-Кусайр, считая себя самостоятельным, так как он был высокого мнения о себе и полагал, что только он вправе возглавлять экспедицию, и пренебрегал мнением ал-Махруки и Тусун-паши. Он говорил: «Разве эти юнцы годятся для того, чтобы руководить военными действиями?» Он произносил во всеуслышание эти и еще более резкие выражения, а отступил он первым. Паша все это знал — из писем своего сына Тусуна и тайно возненавидел Салих-агу. Эту ненависть усилила поспешность возвращения Салиха Куджа в ал-Кусайр и то, что он не ожидал разрешения ни на возвращение, ни на пребывание там.

Все происшедшее не поколебало решимости паши, и он продолжал со всей энергией подготовку других солдат, которых он вывел за город. Он обязал деревни поставить верблюдов, позволяя думать, что это зачтется в счет налогов и повинностей в будущем. На таких же основаниях он потребовал зерна. Одна [322] лишь провинция аш-Шаркийа должна была под ответственность кашифа поставить двенадцать тысяч ардаббов. Да воздаст ему Аллах то, что он заслуживает!

И завершился год со своими событиями, в числе которых это событие. Я думаю, что оно будет иметь продолжение.

Вот другие события этого года. Уровень вод Нила снизился незадолго до празднования дня Салиб 525, после того как разлив его достиг чрезвычайно высокого уровня, так что затопило летние культуры и маис. Когда вода сошла, посеяли клевер, а время было летнее, земля сохранила тепло, и в ней развелись черви, которые поели посеянное; клевер посеяли вторично, и снова черви поели его. Нашествие червей на ранние культуры было совершенно исключительным во всех провинциях и в особенности в провинциях Гиза, ал-Калйубийа, ал-Мануфийа.

Паша учредил диван и устроил его в старом доме ал-Бакри в ал-Азбакийе. Он представил его как управление по подсчету того, что причитается ему с деревень, и по контролю за этим, но скрытое его назначение — другое. Он назначил в это управление Ибрахима Катходу ар-Раззаза, шейха Ахмада Йусуфа, писца Хусайна-эфенди ар-Рузнамджи и присоединил к ним писцов-мусульман, а не коптов, с тем чтобы они составили регистр взыскиваемых налогов, дополнительных налогов (му-даф) и традиционных крестьянских повинностей [ал-баррани). Диван заседал ежедневно, за исключением пятницы. Затем обстоятельства открыли дорогу паше к бушующей деревне: дело в том, что многие феллахи, услыхав об учреждении дивана, направились со всех районов в Каир и написали петиции катхода-бею и паше, жалуясь на своих господ и сообщая, что те завышают сумму собираемых ими налогов и строго наказывают при взыскании обложения или недоимок. Паша или катхода направляли их в этот вновь учрежденный диван для рассмотрения их дел в сопровождении посланца-турка. Его обязанностью было привести [данного] мултазима, феллахов, шахида 526, сборщика налогов со списками обложения для проверки. Во время проверки Ибрахим-катходу занимают списки, и он требует опечатанные списки обложения за прошлый год и тому подобное. Когда распространяется молва об этом в селениях, [323] то группы крестьян толпами являются в этот диван, начинаются вызовы мултазимов, сеется вражда и вызывается борьба между ними, и положение становится ужасным. Собираются толпы, раздаются вопли, крики.

Точно так же паша отстранил му'аллима Мансура и находившихся в его ведении писцов из управления возглавляемого его сыном Ибрахям-беем дафтардаром, и назначил в место них Мухаммада Ганима ар-Рашиди, Мухаммада-эфенди Салима и тех, кого он присоединил к ним. Сделал вид, что он поступает так из-за того, что узнал о предательстве коптов, но его скрытое намерение было совсем противоположно. Он стремился овладеть всеми налогами полностью, хватить их и лишить других даже небольшого дохода. Вот почему он натравливает одного против другого, сеет вражду между людьми, наполняет сердца одних неприязнью к другим и подстрекает этого против того. Некоторые называют этот диван диваном раздоров.

Среди событий — непомерное повышение курса размены монеты наряду с уменьшением в весе по отношению к нормальному стандарту. Все это потому, что господин паша оставил монетный двор в своем распоряжении, как собственное владение, управляющим над ним поставил своего дядю со стороны матери и установил, что для него /139/ ежемесячно должно чеканиться пятьсот кошельков. А до того, когда управляющим был ал-Махруки, ежемесячный выпуск составлял пятьдесят кошельков. Вес пиастров уменьшили почти наполовину по сравнению с нормальным и настолько увеличили добавление примесей, что в пиастре не осталось и четверти чистого серебра, а обменивается он на сорок пара. Точно так уменьшили вес и вес и ценность монеты махбуб. А так как люди легко разменивали махбуб и французские реалы и принимали их в погашение юридических расписок от несостоятельных должников и банкротов а также при торговых сделках с неходкими товарами, то из-за трудностей жизни курс их все повышался, пока курс реала не достиг двухсот пятидесяти пара, а махбуба — двухсот восьмидесяти. Положение еще более усугубилось из-за попустительства народа, и курс еще повысился. [324]

Тогда правитель снова объявляет о запрещении дальнейшего повышения. Это соблюдается несколько дней, а затем курс становится прежним или даже еще более высоким. Снова следует [такое же] провозглашение, и вследствие этого сурово преследуется тот, кто допускает обмен выше курса. Агенты хакима хватают, арестовывают, бросают в тюрьму, избивают, штрафуют, а иногда и расправляются с ним: продырявят нос и подвесят реал, распнут у его лавки в назидание другим.

И в то же время объявили, что реал разменивается по курсу двести семьдесят, а махбуб — по триста десять. Люди вслушивались, удивлялись этому странному распоряжению, подобного которому не приходилось слышать. Разменной монеты на руках у людей не хватало, так что человек, желающий разменять пиастр и заявляющий, что поступится при этом четырьмя пара, кружит полдня, пока получит европейской монетой достоинством в двенадцать, двадцать пять или пять пара. Иногда желающий разменять пиастр купит кое-что: масла, овощей, зелени, или кое-что у мясника, и остается за продавцом остаток мелочи, и он обещает записать на счет покупателя остаток, и много раз приходится покупателю возвращаться к нему, пока он рассчитается с ним и получит задержанные деньги. Так происходит не с ним одним, таких много. А причина тому — недостаток пара, несмотря на то что ежедневно монетный двор чеканит [их] тысячами. Но купцы скупают пара с надбавкой по сто пара на каждую тысячу этих монет и посылают их в Сирию и Турцию, где на монетном дворе выменивают их на французские деньги и золото, так как эта валюта идет в этих странах по более низкому курсу, чем в Египте. Спустя некоторое время дошло до того, что за размен тысячи было установлено двести пара, и это было зафиксировано в списках исчисления мири: сборщику налогов платили тридцать пиастров, то есть тысячу двести пара, и он засчитывал их только лишь за тысячу. Французский реал и махбуб принимаются по этому общепринятому расчету. И все от Аллаха!

А что касается тех, кто умер в этом году и кто заслуживает упоминания, то нет таких из числа прославленных богословов, а что касается эмиров то уже раньше упоминалось о [325] том, что произошло с ними, в общих чертах рассказано об их истреблении, и я избегаю повторений. И да будет Аллах милостив ко всем нам!

Год тысяча двести двадцать седьмой

(16.I.1812—3.I.1813)

наступил со своими событиями.

Месяц мухаррам начался в четверг. 10 мухаррама (25.I.1812) прибыло много видных военачальников, остававшихся в ал-Мувайлихе. Приехали Хусайннбей Дали-паша и другие. Они остановились в Куббат ан-Наср 527 в районе ал-'Адлийи, и их солдаты вступали в город постепенно, в тяжелейшем состоянии от голода. Цвет их лица и внешний вид очень изменились, их животные и верблюды изнурены до крайности. День за днем они входили в город, а вслед за ними вступили их начальники и направились по своим домам. Паша, разгневанный на них, запретил кому бы то ни было из них предстать перед ним, как будто они в состоянии были одер жать победу и упустили ее. Он порицал их за отступление и возвращение. Они стали сваливать вину за отступление друг на друга — кавалерия говорила: «Причина нашего поражения — пехота», /140/ пехотинцы говорили наоборот.

Некоторые из военачальников, считающиеся благочестивыми и набожными, говорили мне: «Как же нам победить, когда большая часть наших солдат различных вероисповеданий, и имеются среди них и такие, которые ни во что не верят и не исповедуют религии. С нами следуют ящики со спиртными напитками, в нашем лагере не слышно азана 528, предписания не выполняются, здесь о них и не вспоминают, понятия не имеют о религиозных обрядах. Враги же наши, как только наступает время призывов муэззинов 529, совершают омовение и со смирением и покорностью становятся в ряды за своим единым имамом. Если же время молитвы наступит в момент, когда происходит сражение, то с трепетом все же совершают “молитву боязни" 530 — один отряд выступает вперед и ведет бой, а Другие, стоящие за ним, совершают молитву. Наши солдаты поражаются этому, так как никогда не слышали о таком, не [326] говоря уже о том, чтобы видеть это. Ваххабиты выкрикивают из своего лагеря: “Выходите на бой с нами, вы, язычники, вы, бреющие бороды, прославляющие распутство, содомский грех, вы, пьющие вино, забывающие молитвы, занимающиеся ростовщичеством, вы, убийцы, вы, позволяющие себе запретное!" Они установили, что значительная часть убитых ими солдат, оказалась необрезанной. Когда солдаты прибыли в Бадр 531 и овладели городом и окрестными селениями, в которых живут избранные люди, богословы и благочестивые люди, то они ограбили их, захватили их жен, дочерей, сыновей, их книги. Они совершали насилия и одни перепродавали захваченных другим. Эти благочестивые люди говорили о солдатах: “Неверные еретики". Дошло до того, что когда некоторые набожные жители Бадра требовали от тех или других солдат своих жен, то слышали в ответ: "Она проведет со мной эту ночь, а завтра я ее дам тебе".

В этот же день выступила в Суэц экспедиция солдат во главе с Бонапартом Хазандаром, чтобы отправиться на соединение с Тусун-пашой и удержать Янбо.

В этот же день прибыла группа англичан с подарками для паши, состоявшими из разнообразных индийских пташек-попугаев зеленой окраски, бочонков, наполненных французскими реалами, а также железа и инструментов. Они приехали, чтобы закупить зерна. В Нижний Египет ежедневно доставляли барки, груженные зерном. Все прибывавшие из Верхнего Египта барки направлялись туда же, так что не стало хватать зерна. Оно вздорожало, исчезло с пристаней и прибрежных рынков, и с трудом можно было купить не больше вайбы 532. Цена ар-дабба зерна поднялась с четырехсот до тысячи двухсот пара, равно как и цена бобов. Может быть, их цена поднялась и выше пшеницы из-за недостатка в них, вызванного неурожаем их в этом году: посеявшие едва собрали семена. В эти дни люди бедствовали по этой причине, но спустя короткое время зерно прибыло, цены на него упали, и его можно было достать на пристанях и на рынках.

В середине месяца из Джабал Друз 533 прибыл христианин, который добился приема у паши. Он сообщил паше, что [327] хорошо умеет чеканить монету и сократит многие издержки и что из работающих в дарбхане 534 пятисот человек занятыми смогут быть лишь сорок человек, и не больше, что он сам изготовляет инструменты и орудия для чеканки пиастров и прочее и что он не нуждается в топливе, в горне и чеканит монету без больших усилий. Паша поверил его словам и приказал отвести ему помещение и дать все необходимое ему: людей, кузнецов, мастеров, чтобы изготовить нужные ему инструменты и приборы. После этого тот приступил к работе, но она растянулась на месяцы. Тогда же паша обратил свое внимание на служащих и писцов монетного двора. Видя на них красивые одежды, убранство их лошадей, он испытывал сильное желание отнять их доходы и конфисковать их имущество, потому что по природе своей он злобный, алчный, завистливый и смотрит с вожделением на то, чем владеют другие, на их доходы. Он следил за ними, а они устраивали обеды, отправлялись сами, как и их дети, в монетный двор верхом на красивых мулах и лошадях, в окружении слуг и приближенных. Паша стал расспрашивать о них, и ему сообщили об их положении, об их домах, расходах. Случилось как-то, что паша заметил выходящего из монетного двора человека — самого низшего из рабочих, увидел, что тот садится на лошадь и что вокруг него трое слуг. Паша справился о нем, и ему сказали, что это /141/ привратник, запирающий ворота монетного двора, после того как оттуда уходит народ, и по утрам открывающий их. Паша спросил о его ежедневном заработке, и ему сообщили, что тот получает по два пиастра, и не больше, на что паша заметил: «Но этой платы недостаточно даже для [удовлетворения нужд] окружающих его слуг, откуда же он берет на расходы по дому, на прокорм скотины, на все свои нужды, все то, что он тратит на украшения, на одежду для себя, для своей семьи и родных? Воистину, все они воры, и все, что есть у каждого из них, — это наворованное, и непременно надлежит изъять накраденные и собранные ими деньги».

Паша стал тайно совещаться с му'аллимом Гали и его собратьями. Затем паша ночью потребовал к себе первым Исма'ила-эфенди, который был из числа высших чиновников. [328]

Паша ему сказал: «Расскажи мне о вероломстве поставщиков — такого-то христианина и такого-то еврея». Тот ответил: «Я не знаю о вероломстве ни одного из них — все принимается и отпускается по весу». Паша отослал его и призвал христианина и сказал ему: «Сообщи мне о вероломстве Исма'ила-эфенди, его сыновей, его пособника гравера Ибрахима-эфенди Хадрави и других». Но и этот не сказал больше того, что Исма'ил-эфенди. Затем доставили ювелира Хаджжи Салима, угрожали ему, но и он ничего не добавил, и паша заявил: «Все они сообщники и покрывают один другого в предательстве по отношению ко мне». Затем он велел посадить Хаджжи Салима в тюрьму и привести другого ювелира по имени Салих ад-Данаф и дал ему полномочия выполнять обязанности Хаджжи Салима. Затем паша отправился к себе в дом в ал-Азбакийу и вызвал ночью Исма'ила-эфенди с сыновьями, и группа солдат доставила их в ужасном состоянии. Им угрожали казнью. Паша приказал доставить палача, его привели, развели огонь в очаге. Но за Исма'ила-ефенди и его сыновей вступились, и их избавили от смерти, но обложили большим количеством кошельков, обязав внести их под страхом смерти. Хаджжи Салима обложили особо семьюстами пятьюдесятью кошельками, Ибрахима ал-Маддада 535 также обложили двумястами, 'Али Ахмада-эфенди — весовщика — двумястами, сыновей шейха ал-Сухайми — двумястами, так как граверные инструменты принадлежали им и служащие монетного двора пользовались ими за арендную плату.

Все они начали изыскивать суммы, которыми их обложили, стали продавать свое имущество, источники своего дохода, закладывать, брать взаймы под проценты, под векселя. И да будет милостив Аллах к тем, кого постигли несчастья!

Благословенный месяц сафар 1227 года начался в пятницу (15.II.1812). 7-го числа этого месяца (21.II.1812), в четверг, прибыл в Каир сейид Мухаммад ал-Махруки, приехавший через ал-Кусайр и по Нилу. Шейх ал-Махди не приехал с ним, а задержался по некоторым своим делам в Кина и Кусе.

В тот же день паша назначил Салих-агу Силахдара командующим направляемой в Хиджаз сухопутной экспедицией. Он [329] облачил его в почетную одежду, как и других начальников этой экспедиции.

10 сафара (24.II.1812), в воскресенье, прибыл капуджи с извещением о рождении у султана Махмуда сына, названного Мурадом. Он привез также указ, подтверждающий полномочия Мухаммада 'Али на управление Египтом. В честь прибытия капуджи дали пушечный салют, и он торжественно въехал в крепость, где и были зачитаны указы. Устроили празднество, и в течение недели пушки крепости, ал-Аэбакийи, Булака и Гизы стреляли в часы пяти молитв.

Месяц раби' ал-аввал 1227 года (15.III—13.IV.1812). В течение этого месяца прибыл из Верхнего Египта Ибрахим-бей — сын паши. В середине этого месяца приехал Ахмад-ага Лаз — правитель Кина и Куса и все остальные кашифы, после того как они обложили все крестьянские земли Верхнего Египта денежным налогом в семь реалов каждый феддаи, — это чрезвычайно много. Они произвели перепись всех земельных владений, в том числе земель ризк, закрепленных за мечетями на благочестивые и благотворительные цели в Верхнем Египте и Каире. Количество этих земель достигло шестисот тысяч федданов. Разнесся слух, что обложение распространится и на недвижимость мечетей, что с них, в частности, будут взимать половину налога, а это составит три с половиной реала с феддана. /142/ Живущие на доходы с земель ризк взволновались, и многие из них явились в Каир, взывая к помощи шейхов. Последние отправились к паше и разговаривали с ним об этом. Они заявили ему, что это приведет к упадку мечетей, на что паша ответил: «Где те мечети, которые были бы в отличном состоянии без моих субсидий? Я восстановлю разрушенные мечети и назначу достаточные для них средства». Слова шейхов оказались безрезультатны, и они возвратились домой.

В конце этого месяца сейид 'Омар Мукаррам ан-Накиб переехал из Дамиетты в Танту и поселился там. Вот, что явилось причиной тому. Его пребывание в Дамиетте затянулось. Он ожидал освобождения, но оно задерживалось. Поэтому он переселился из занимаемого им помещения в другое, на побережье моря, и занялся сооружением хана. Его продолжала [330] охранять приставленная к нему охрана, и так продолжалось до тех пор, пока не явился к нему Садик-эфенди — военный судья — и не сказал ему, что он может походатайствовать за него перед пашой, чтобы ему [разрешили] переехать в Танту. Так он и сделал, и паша отнесся к этому благожелательно.

Месяц раби' ас-сани 1227 года (14.IV—12.V.1812). 4-го числа этого месяца (17.IV.1812) прибыли паломники-марокканцы. Вместе с ними прибыл и его высочество сын Сулаймана — султана Марокко. Они запоздали с возвращением потому, что шли через Сирию, и множество бедняков, шедших пешком, погибло. Они сообщили, что свершили обряды хаджа, посетили Медину и что ваххабиты были к ним чрезвычайно милостивы. Они шли туда и обратно не той дорогой, по которой передвигались войска.

10 раби' ас-сани (23.IV.1812) прибыли Тамур-кашиф, Маху — бей и 'Абдаллах-ага. Это те, кто прибыли в ал-Мувайлих после поражения, пробыли там некоторое время, а затем отправились в Янбо к Тусун-паше и на днях явились по вызову паши. Маху-бей плыл на одном из больших судов, сооруженных пашой, и это судно разбилось о подводный камень. Часть его солдат погибла, а часть оставшихся спаслась вместе с ним. О нем стало известно, что он и Хусайн-бей были первыми, кто бросился вперед, в море. Они потеряли много солдат в противоположность остальным, поторопившимся бежать.

В этот же день распространили списки по взысканию налогов и, по примеру прошлого года, на четыре года вперед. Они включают налог, фа'из, дополнительные повинности (ал-баррани), налоги с земель ризк и висийа. Все они должны быть внесены в один прием. В погашение их принимается зерно с гумен из расчета восемь, реалов за каждый ардабб. По каждой провинции зерно собирается в назначенное место для пересылки в Александрию, где оно продается европейцам. Зерна стало не хватать, оно вздорожало.

Феллах не в состоянии снятым со своей пашни урожаем оплачивать налоги, которыми облагаются его земли на протяжении всего года, и их приходится взыскивать с него силой. При этом он терпит ущерб от низких цен, от обмеривания, [331] так как вместо ардабба берут полтора. Его обязывают также платить за доставку зерна в установленное для этого место, оплачивать работу весовщика, чиновников, ведающих этим делом, служащих местного управления и стоимость перевозки зерна.

Некоторые деревни получили разрешение причитающееся с них платить деньгами, а некоторые — вносить половину зерном, а другую половину деньгами в соответствии с предписаниями, распоряжениями и разрешениями му'аллима Гали, так как он уполномочен вершить дела, разрешать и запрещать. Получивший разрешение продает свой урожай по высокой цене на глазах у других несчастных, которым так не посчастливилось. К му'аллиму Гали прибыло много феллахов, они столпились у его ворот, забросив полевые работы.

В воскресенье ночью, 14 раби' ас-сани (27.IV.1812), паша отправился во дворец в Шубра, и в эту же ночь поехал в Александрию. Сын его Ибрахим-бей, а также Ахмад-ага Лаз направились в Верхний Египет для инспектирования сбора налогов.

Тогда же стало известно, что войска, находящиеся в Верхнем Египте, преследуя эмиров Верхнего Египта, отрезали им дорогу и заставили их отступить за Ибрим. Лошади и верблюды эмиров пали, их подчиненные ушли от них, и положение их стало безвыходным. Значительное число их мамлюков /143/ и солдат прибыло в район Асвана, заручившись у турок гарантией безопасности, но их арестовали и истребили всех до одного. С ними поступили так же, как до того с другими их собратьями.

В конце этого месяца большое количество солдат-магрибинцев отправилось в Янбо, а многочисленный отряд солдат-турок прибыл в Александрию. Паша выдал им содержание, и они были доставлены в Каир, где часть из них вступила в ряды войск, а часть была предназначена к отправке с экспедицией.

В этом месяце произошел тяжелый случай в районе ал-Азхара: с некоторых пар, начиная с прошлого года, в этом квартале и его районах в домах и лавках происходили кражи и пропажи имущества, и это повторялось, волнуя людей и возбуждая толки среди них. Терялись в предположениях: одни говорили, [332] что подонки проникают в квартал через стену, взбираясь на нее, и здесь рассеиваются, совершая то, о чем сказано. Другие же утверждали, что это дело рук солдат, относящихся к отряду, именуемому в их стране Хита, и так далее. В это время из дома женщины-турчанки украли сундук и имущество. Она заподозрила в этом некоторых слепых студентов медресе ал-Джаухарийа 536, которое примыкает к ал-Азхару. Ага их арестовал, чтобы принудить сознаться, но они отрицали вину за собой и сказали: «Мы не воры, но мы слышали о таком и узнали его по голосу. Это Мухаммад — сын Абу-л-Касима ад-Даркави ал-Магриби, отстраненного от руководства риваком магрибинцев. Он и братья Мухаммада и другие упоминали об этом, а мы услышали».

Когда это подтвердилось и слух об этом разнесся среди народа и шейхов, некоторые из них отправились к Абу-л-Касиму и тайно поговорили с ним, устрашая его предстоящими последствиями. Упомянутый Абу-л-Касим, человек больной, прикованный к дому, продолжал вводить их в заблуждение. Ему заявили: «Цель нашего разговора с тобой — скрыть это от благородных людей, имеющих отношение к ал-Азхару и занимающихся богословием, изучением наук. Разве ты не знаешь, что произошло в прошлом году — этот случай с подделкой монет и прочее?» Так они продолжали оказывать давление на него, пока он не пообещал им, что поговорит со своими сыновьями, с тем чтобы те всю силу своего ума и благородства обратили на розыски воров.

На третий день, — а кто говорит — на второй день — упомянутый Абу-л-Каеим послал за сейидом Ахмадам, именуемым Джунди ал-Матбах, и его племянником, которые занимаются делами управления квартала ал-Азхар, имеют дело с продавцами, зеленщиками и мясниками. Когда они прибыли к нему, он взял с них клятву, что они покроют его и его сыновей, что они не выдадут их и будут держать их в стороне от этого дела. Он сообщил им, что сын его не переставал изучать и вникать, пока не обнаружил вора и не разыскал некоторые вещи. Он открыл свой шкаф в приемной и извлек оттуда эти вещи. Они спросили его о сундуке, на что он ответил: «Он остался у того [333] у кого он находится, и днем его невозможно доставить. К исходу ночи ждите моего сына Мухаммеда у мечети ал-Факахани 537 в районе ал-'Аккадин ар-Руми, и он придет к вам с сундуком и тем вором, который стащил его. Вы его арестуйте, а сыновей моих оставьте и не упоминайте о них, и не чините им преград». Те пообещали ему это, и ал-Джунди вместе со своим племянником явились в указанный им час в сопровождении полицейских и поджидали их у мечети ал-Факахани.

Сын Абу-л-Касима пришел к ним вместе с одним сапожником. Они сказали: «Оставайтесь на месте, пока мы не возвратимся к вам». Они поднялись в дом, находящийся в переулке ал-Матайин 538, и сразу же возвратились с сундуком, который сапожник принес на голове. Его забрали и вместе с сундуком доставили в дом аги. Когда его стали избивать, он заявил: «Не один я вор: сын Абу-л-Касима, его братья и еще один, по имени Шалата, и сын Абд ар-Рахима — все эти пять человек воры».

Ага отправился к катхода-бею, сообщил ему об этом, и тот приказал послать за сыновьями Абу-л-Касима. Написали бумагу об этом. Абу-л-Касим ответил, что сыновья у него посещают ал-Азхар и обучаются там наукам. А поскольку они не воры, он отказал в их явке. Короче говоря, ага их забрал и устроил им очную ставку с сапожником, чтобы удостовериться. Тот не переставал напоминать сыну Абу /144/-л-Касима о старых и новых кражах, говоря ему: «Мы были там-то и там-то, и совершили это там ночью, и поделили так-то и так-то между собой». Он представил доводы и доказательства обстоятельств дел и говорил ему: «Ты же старшой и вожак наш во всем этом. Куда бы мы ни отправлялись на кражу, мы шли по твоему указанию». Тут сын Абу-л-Касима перестал отрицать и решил признаться, как и братья его. Всех их тут же арестовали. Что же касается Шалаты и его сотоварища, то оба они отсутствовали, они бежали и скрылись.

Слух об этом деле распространился по городу. В нем было много толков и пересудов относительно азхарийцев и их района. Вспомнили дело о фальшивых дирхемах, появившихся в прошлом году, и говорили о многом другом. Собралось много [334] обокраденных, и среди «их торговец маслом, из лавки которого выкрали много сосудов с маслом, противень, на котором изготовляли печенье, вещи, мебель, находившуюся в трех местах, изумрудный перстень, о котором они вспомнили, что продали его за много динаров, жемчужное ожерелье и тому подобное. Люди продолжали день за днем приходить к аге с заявлениями об украденном. Они расспрашивали воров, и те признавались в отношении одних вещей и отрицали в отношении других. Они вспоминали пропавшие вещи, которыми они распорядились и которые они проели.

Затем было решено передать это дело в ал-макхама ал-Кавир 539, куда переправили воров. Здесь собралось множество народа, и те, кого обворовали, и другие, женщины и мужчины. Заключенным предъявили иск, доставили истцов, а подсудимые говорили: «Мы взяли», но не произносили «Мы украли», а Мухаммад — сын Абу-л-Касима — говорил о невиновности своих братьев, утверждая: «Они не были с нами, не участвовали ни в чем этом». При окончательном выяснении получилось противоречие благодаря выражению «мы взяли», а тем временем уже появилась другая тяжба, подобная этому делу, с иском против красильщика, и судья написал катхода-бею уведомление относительно происшедшего, и представил ему это дело. Катхода приказал отправить их в Булак, к начальнику порта. Их сопровождал отец их Абу-л-Касим. Здесь они пробыли несколько дней, а затем катхода приказал отрубить руки троим: Мухаммаду — сыну Абу-л-Касима ад-Даркави, его соучастнику сапожнику и красильщику, в отношении которого было установлено, что он совершил кражу в другом случае Им отрубили руки в доме капитана, а затем посадили в барку. Их отец Абу-л-Касим и те его сыновья, которым не отрубили рук, сопровождали их в Александрию. Это было в середине месяца джумада ал-ула этого года.

Месяц джумада ас-санийа 1227 года начался в четверг (12.VI.1812). В этот день прибыли трое с отрубленными руками. Это произошло потому, что по прибытии воров в Александрию некоторые лица стали ходатайствовать за них перед пашой, находившимся там. Они говорили, что раз воры уже [335] наказаны, то нет нужды в их изгнании. Паша приказал сослать Абу-л-Касима и двух его младших сыновей в Абукир, а другого его сына вместе с его соучастником сапожником и с красильщиком вернул в Каир. Они приехали и отправились по своим домам. Что касается сына Абу-л-Касима, то он, вернувшись в дом и поздоровавшись со своей матерью, отправился на рынок и стал обходить своих приятелей, приветствуя их. Он очень страдал из-за случившегося, но виду не показывал из-за большого бесстыдства, вкоренившегося нахальства и грубости. Наоборот, он проявлял стойкость и безразличие к перенесенному им наказанию и позору и ходил по рынку. Со всех сторон его окружали дети, разглядывали его и выкрикивали: «Смотрите, вот вор», а он не обращал на них внимания. Говорили даже, что он отправился в разрушенную мечеть у ал-Батли 540, вызвал туда любимого им юношу из квартала Дарб ал-Ахмар 541 и посидел с ним часть дня. Затем он оставил юношу и отправился к себе в дом, а страдания, вызванные тем, что у него были отрублены руки, усилились, так как ему отрубили их нехорошо, и он умер на третий день.

В этом и предыдущем месяце прибыло много турецких солдат. Их предназначали к отправке, /145/ и они выступили в лагерь, расположенный за воротами Баб ан-Наср и Баб ал-Футух. Они уходили в лагерь по вечерам, а по утрам возвращались в город и по обыкновению своему отбирали скот, похищали женщин и детей.

В среду ночью, 21 джумада ас-санийа (2.VII.1812), паша в сопровождении Хасан-паши прибыл из Александрии. Он приехал в свой дворец в Шубра, а наутро поднялся в крепость. Из башенных пушек дали салют в честь его прибытия. Он отсутствовал на этот раз в течение двух месяцев и семи дней, а за это время энергично вел работы по сооружению городских стен и башен Александрии и сильно укрепил их. Он устроил здесь пороховой склад, склад боеприпасов, снабдил [войска] пушками, амуницией. С его отъездом эти работы не прекратились, их продолжали вести по начертанному им плану.

Во время пребывания в Александрии паша забирал в свою пользу все прибывавшие на судах товары купцов и продавал их [336] мелким торговцам по ценам, какие ему вздумаются. Из европейских стран прибыло много европейского кофе, зерна которого более зелены и крупнее по размеру, чем у йеменского кофе, прибывающего в Египет на хиджазских судах. Паша забрал его, расплатившись за него зерном, и пустил его в продажу в Каире по двадцать три французских талера за кантар. Купцы продавали его в большом количестве, смешивая его с йеменским кофе. Вначале, после прибытия, европейский кофе продавался дешево, так как он уступает йеменскому кофе по вкусу, по приятности в питье и употреблении, и между ними ощутимая разница, улавливаемая ценителем.

В тот же день прибыл капуджи с указом Порты, содержащим распоряжение о назначении уполномоченным Порты катхода-бея и об отставке с этого поста 'Осман-аги — приближенного Са'ид-аги. Паша созвал в воскресенье диван, на котором зачитал указ и, согласно обычаю, наградил катхода-бея шубой по поводу назначения его вакилем и другой шубой по поводу сохранения за ним поста катходы. Согласно обычаю, катхода торжественно въехал к себе в дом. Утвердившись на посту катходы, он послал на следующий день в дом 'Осман-аги за писцами. Когда они явились, он приказал им произвести подсчет у 'Осман-аги с начала 1221 (1806-07) года и вплоть до конца срока его полномочий, и они приступили к этому. Упомянутый 'Осман-ага лишился благополучия, связанного с занимаемым им положением, с него потребовали все то, что числилось за ним, и его отрешили от управления деревнями, от представительства святых городов Мекки и Медины, управления их вакфами и всего прочего.

В четверг, последний день месяца, Салих Кудж, Маху-бей, Сулайман-ага и Халил-ага прибыли из Янбо через ал-Кусайр и Верхний Египет. Они отправились по своим домам.

Месяц раджаб 1227 года начался в пятницу (11.VII.1812). 3-го числа группа прибывших поднялась в крепость и приветствовала пашу. Они были в опасности, так как он был зол на них. Он требовал, чтобы они прибыли одни, без своих солдат, для того чтобы посовещаться с ними, а они прибыли со своими войсковыми отрядами. К тому же паша был убежден, что [337] именно он являются виновниками поражения, вызванного их противодействием его сыну, сумятицей в их взглядах и тем, что они урезывали рацион содержания своих солдат. Они были первыми зачинщиками бегства и отступления во время сражения и спустились со своей свитой на суда. Между ними и его сыном — Тусун-пашой возник раздор. Они оставались в своих домах в Булаке и Каире, и на протяжения двадцати дней между ними и пашой царило молчание, и они, в окружении своих солдат, содрогались и волновались. Затем паша распорядился прекратить выдачу им содержания и пайка, и тут они убедились в том, что паша порвал с ними.

24 раджаба (3.VIII.1812) он послал им содержание в урезанном виде в количестве тысячи восьмисот кошельков во французских реалах и приказал всем им готовиться в путь на родину. Они стали продавать свои деревни и вещи и упали духом, опечаленные до крайности. Им тяжело было оставлять Египет и положение, какое они занимали здесь, благополучие, роскошь, господство, пост эмира, возможность полновластно распоряжаться, располагать большим жилищем, /146/ женами, невольницами, слугами, рабами, рабынями. Самый незначительный из них владел двумя-тремя домами мамлюкских эмиров и женщинами, мужей которых они убили. Они полагали, что страна перед ними — словно солдатский строй (Т е. покорилась им). Дошло до того, что даже женщины, живущие в роскоши, 'имеющие дома, доходы, поместья, стали предлагать себя им, ища в них защиты, хотя раньше они испытывали отвращение при одном упоминании о них, не говоря уже о близости с ними.

В этот же день прибыл из Турции капуджи с указом, уведомляющим о рождении у султана сына. В воскресенье, 24 раджаба (3.VIII.1812), созвали диван, и упомянутый ага в сопровождении эмиров торжественно въехал в крепость и прочитал этот указ. Пушечный салют по поводу торжества давали в течение трех дней во время каждого азана, словно в праздники.

Во вторник умер Ахмад-бей, один из военачальников арнаутов и их 'верховных руководителей. Когда он узнал об [338] изгнании упомянутых арнаутов, он послал к паше и сказал ему: «Прекрати выдачу рациона и мне и выдай содержание моим солдатам, чтобы я отправился вместе со своими собратьями». Но паша отказал ему в этом и проявил к нему показное благоволение. Это потрясло Ахмад-бея, усилило его ярость, и он заболел. Паша послал ему своего врача. Тот напоил его слабительным, устроил кровопускание, и он умер в ту же ночь. Погребальная процессия вышла из Булака, и его похоронили на маленьком кладбище. Во главе процессии ехали Салих-ага, Сулайман-ага, Тахир-ага, и большое количество отрядов арнаутов сопровождало ее пешком.

Месяц ша'бан 1227 года начался в воскресенье (10.VIII.1812). В среду, 4-го числа (13.VIII.1812), соответствующего 7-му дню коптского месяца мисра, поднялся уровень вод благословенного Нила, и в четверг утром паша в сопровождении огромной толпы и множества солдат спустился к реке, где в его присутствии и в присутствии кади открыли плотину, и воды потекли в канал. Паша запретил доступ в канал баркам. В середине этого месяца уехали Сулайман-ага и Маху-бей, после того 'как они закончили свои дела, продали свое добро и получили свое содержание.

В четверг, 19 ша'бана (28.VIII.1812), отправился Салих-ага Кудж. Его сопровождало около двухсот отобранных им самим его солдат-арнаутов, а остальные отделились от него и присоединились к Хасан-шаше, его брату 'Абдин-бею и к другим.

В пятницу паша расположил лагерем свои войска за воротами Баб ан-Наср. Он принял решение самому отправиться в Хиджаз. После отъезда упомянутой группы он успокоился, а тогда, когда он прекратил выплату содержания им и приказал им выехать, они собрали своих солдат и лошадей по своим домам в Булаке и обосновались там, представляя грозную картину, вызвавшую разноречивые толки. Паша, испугавшись, стал остерегаться, повысил бдительность своей свиты и других, обязав их неотлучно находиться в крепости, и так далее.

В субботу, 21 ша'бана (30.VIII.1812), собрались солдаты и рано утром начался парад. Его открыли отряды дулатов, затем шли солдаты со своими командирами Хасан-пашой, его братом [339] 'Абдин-беем, шедшими пешком со своими отрядами. За ними следовали паша с катхода-беем, его должностные лица, а за ними — музыканты. При выезде паши из крепости раздался пушечный салют. Войска шли приблизительно «а протяжении пяти часов, а впереди них везли восемнадцать пушек и три мортиры.

Месяц рамадан 1227 года начался в понедельник (8.IX.1812). 24-го числа (1.Х.1812) прибыли на дромадерах гонцы с уведомлением о взятии турками 'Акабат ас-Сафра 542 и ал-Джадиды. Они овладели ими без боя, благодаря хитрости шерифа Мекки, принятым им мерам и его оговору с бедуинами. В этих пунктах не обнаружили ни одного ваххабита. По прибытии этого извещения с крепости раздался в эту ночь многократный пушечный салют. Это событие вызвало радость /147/ и удовлетворение.

В ту же ночь прибыл Ахмад-ага Лаз — правитель Кина и окрестностей. О нем было известно, что когда к нему прибыла группа тех, что выехали в прошлом месяце [из Египта], а именно: Салих-ага, Сулайман-ага, Маху-бей и другие, кто был с «ими, то они собрались у упомянутого Ахмад-аги, жаловались и поведали ему свой замысел если по возвращении в Каир они найдут, что паша враждебен к ним, и если он им прикажет уехать и возвратиться в Хиджаз, то они не подчинятся «выступят против «его. Если же он прекратит выплату им содержания, они будут драться с ним и свергнут его. Упомянутый Ахмад-ага столковался с ними об этом, и они договорились, что когда это произойдет и они сообщат ему, то он со своими солдатами срочно явится, и, надо полагать, что к нему как соплеменники присоединятся многие находящиеся в Каире отряды арнаутов, как, например, 'Абдин-бей, Хасан-паша и другие со своими солдатами.

Когда по прибытии упомянутых паша отрешил их от их должностей и выдал им содержание в урезанном объеме и приказал им уехать [из Египта], они послали к упомянутому Ахмаду Лазу, чтобы он прибыл в соответствии с их договоренностью с ним. Но он воздержался и предпочел иметь на руках оправдание своего разрыва с пашой. Он послал паше письмо, говоря в нем: «Если ты действительно прекращаешь выдачу [340] рациона моим собратьям и решил выслать их из Египта, то поступи точно так же и со мной, чтобы я мог уехать вместе с ними». Паша скрыл это письмо и задержал возвращение посланца Ахмад-аги, сказав ему: «Мне нужно сообщить ему о том, что они замыслили и что между нами». Так и тянул он до тех пор, пока не выплатил упомянутым полностью их содержание, а Салих-аге — все, что тот потребовал и на что претендовав вплоть до того, что возместил ему все расходы по содержанию мечети, которую тот воздвиг на побережье Булака, по соседству со своим домом, и для которой он построил красивый минарет и приобрел недвижимость, обратив ее в вакф на поддержание этой мечети, в источник дохода для нее. Паша оплатил ему все — и стоимость недвижимости, и все прочее — и не оставил неудовлетворенным ни одно из их требований, чтобы не дать им повода откладывать отъезд, чего они добивались. Многие их оклады жалованья паша передал Хасан-паше и его брату — 'Абдин-бею. Он отделил от них многих их солдат и присоединил их к их соплеменникам, состоящим на службе у Хасан-паши и его брата, установив для них такие же рационы. А большинство из них обжилось в стране, женилось, обзавелось потомством. Им было бы тяжело расстаться со страной и тем благоденствием, каким они здесь пользовались, и нелегка была бы для них полная перемена жизни, переход от роскоши к аду. Они знали, что ожидало их впоследствии, так как нам стало известно, что каждый из них, возвращающийся к себе на родину, арестовывается правителем страны, который отбирает все имущество, собранное каждым из них в Египте, и находящиеся при нем вещи, бросает его в тюрьму, облагает его определенной суммой и не освобождает до тех пор, пока тот не уплачивает ее. Правитель полагал, что кое-что из вещей оставлено возвращающимся у других и что он за счет этого выкупит себя, или что его выкупят близкие, или же он пошлет письмо в Египет своим приятелям и родственникам, и их охватит жалость к нему, и они вышлют наложенную на него сумму и освободят его за выкуп. А если нет, то он умрет в тюрьме или выйдет на свободу, не имея средств к существованию, и воз-.вратится к тому положению, какое занимал в прошлом, — к [341] положению презренного слуги, дровосека в горах, — или вынужден будет зарабатывать низкими ремеслами: продажей требухи, отбросов, или переноской товаров, будет влачить тяжелое бремя и так далее. Поэтому они предпочитают пребывание в Египте и оставляют здесь своих специальных слуг и немногих своих подчиненных. Паша так побуждал Салих-агу и его сотоварищей к отъезду, чтобы у них не оставалось повода к отсрочке. Когда они спустились на барии и отправились по Нилу, паша позвал к себе упомянутого ходжу, представлявшего собой нечто вроде специального эфенди-писца по секретным делам Ахмад-аги, его доходам и расходам. Паша вручил ему письменный ответ успокоительного содержания, гарантирующий ему безопасность; паша упоминал в письме, что ему было жалко их и что он взволнован требованием Ахмад-аги об отчислении и об отъезде, и сообщил ему причины опалы Салих-аги и его сотоварищей, вызвавшие их высылку. Что же касается Ахмад-аги, то он не совершил ничего такого, что привело бы 'К тому же, поскольку он остался верным, дружественным и преданным. Если же он во что бы то ни стало стремится уехать, то паша не будет препятствовать ему в этом. В таком случае пусть явится /148/ со всеми своими подчиненными и затем отправится с миром, куда только пожелает. Если же он оставил мысль об этом, то пусть отправится в крытом судне с небольшим количеством своих людей, оставив свои войска и подчиненных, и приедет повидаться, чтобы побеседовать, посовещаться и упорядочить свои дела, о чем невозможно писать в этом письме, а затем он с почетом возвратится на свой пост и к управляемым им владениям. Эта лесть покорила Ахмад-агу, и он доверился красивым словам. Он полагал, что паша не узнал о его коварстве и не встретит его дурными словами, — не говоря уже о действиях, — так как он был высокопоставленным лицом, из числа выдающихся руководителей, энергичных, неустрашимых, смелых и отважных в сражениях и в бедах. Это он умиротворил Верхний Египет и очистил его от войск мамлюкских эмиров. После этого он обосновался в Кина и Кусе как полновластный хозяин, а Салих-ага Кудж — в Асйуте. Но после того как паша направил Салих-агу в Хиджаз и назначил [342] своего сына Ибрахим-пашу правителем Верхнего Египта, упомянутый Ахмад-ага стал ему противодействовать в его распоряжениях, препятствовал ему присваивать поместья жителей, вакуфные владения ризк и владения мечетей и отменял его распоряжения. Ибрахим-паша поставил своего отца в известность об этом, и паша возненавидел Ахмад-агу, но не проявлял этого и старался, чтобы это оставалось незамеченным им. Упомянутый Ахмад-ага верил в расположение к нему паши, в 'искренность его намерений. 'Когда он получил послание паши, вера эта укрепилась, и он поторопился отправиться с небольшим количеством своих подчиненных, в соответствии с указанием. Он прибыл в субботу вечером, 27 рамадана (4.Х.1812), поднялся в крепость, направился к паше, приветствовал его и имел с ним разговор. Паша стал упрекать его, гневался на него, а тот возражал ему, так что паша пришел в ярость. Катхода-бгй и Ибрахим-ага взяли Ахмад-агу и увели от паши. Они вошли в приемную Ибрахим-аги и сели здесь, разговаривая с ним. Они стали успокаивать его, советуя ему остаться с ними до рассвета и говоря, что к тому времени утихнет гнев паши и они явятся к нему и поедят вместе с ним.

Ахмад-ага согласился с их мнением и приказал сопровождавшим его солдатам (приблизительно в числе пятидесяти) возвратиться в свое помещение, но начальник их воспротивился, говоря: «Мы не уйдем, не оставим тебя одного». Катхода-бей сказал: «Что же может приключиться с ним, он же мой соотечественник, из моей же страны, и если что-нибудь будет грозить ему, так ведь я с ним». После этого солдаты ушли, и остались с ним те из слуг, без которых нельзя обойтись. Вскоре же пришли звать его к паше, но, как только он вышел из приемной, его схватили, отобрали у него кинжал и оружие и спустились с ним по задней лестнице, зажгли факелы, повернули его за плечи, связали ему руки и сняли ему голову. Его тут же подняли, обмыли, покрыли саваном и похоронили его в шестом часу утра. В городе распространилась весть об этом. Паша потребовал к себе ходжу — писца Ахмад-аги, чтобы тот ему сообщил о его имуществе и указал бы его. Паша сразу же назначил чиновника для отправки в Кина, с тем чтобы [343] опечатать дом Ахмад-аги, захватить его имущество, зерно, деньги. От его домочадцев паша потребовал письменных показаний о местонахождении его добра, и они указали на множество мест, где находились сундуки с деньгами и прочее. Его женам и жилищу не причинили никакого вреда.

Месяц шаввал 1227 года начался в среду (8.Х.1812). В субботу, 4-го числа (11.Х.1812), из Стамбула прибыл капуджи с подтверждением полномочий паши на власть в Египте на новый год; он привез паше шубу почета. Катхода-бей выехал в Булак навстречу капуджи, и тот самым торжественным образом, в сопровождении турецкой знати, пересек город и поднялся в крепость. Сюда созвали шейхов и высших должностных лиц, и в присутствии всех капуджи прочитал указ. Когда собрание закончилось, дали из крепостных пушек многократный салют.

В этот же день шейх ас-Садат облачил своего племянника Сиди Ахмада в одежду почета и надел ему венец, назначив его своим доверенным в замещении поста накиб ал-ашрафа. Он приказал ему верхом на лошади, в шерстяном плаще, в сопровождении положенного для старейшины шерифов числа янычар /149/ отправиться к паше и встретиться с ним, с тем чтобы тот одарил его шубой почета. Сопровождать его он послал Мухаммада-эфенди. Паша приветствовал Сиди Ахмада, а Мухаммад-эфенди посоветовал паше наградить его шубой, на что паша сказал: «Дядя сделал его своим представителем и вакилем, и мне ни к чему облачать его, так как он назначен не мной лично». Сиди Ахмад встал и ни с чем отправился к себе в дом, расположенный по соседству с мечетью ал-Хусайни.

В четверг, 23 шаввала (30.Х.1812), Мустафа-бей Дали-паша отправился в Хиджаз со всеми войсками дулатов и солдатами других соединений. В течение этого месяца народ испытал много огорчений, из них самым крупным был недостаток пресной воды, причем это было во время половодья Нила и притока вод в канале, проходящем через центр города. Люди едва не умирали от жажды, потому что ослы, используемые для доставки воды в город, и водовозы были взяты на принудительные работы по обслуживанию отправляемой военной [344] экспедиции.

Цена бурдюка, покупаемого для носки воды, повысилась, так как паша забрал все бурдюки, имевшиеся в торговых дворах Хан ал-Халили, равно как и те, что находились в других местах. Он даже послал за ними в Иерусалим и ал-Халил, и оттуда доставили все имевшиеся там бурдюки. Цены на них чрезвычайно повысились: бурдюк, стоивший до того сто пятьдесят пара, теперь продавался по тысяче пятьсот пара. Были забраны также верблюды, которые подают воду из оросительных каналов в водоемы, цистерны и тому подобное, и никто не решался выпускать верблюдов на волю

Солдаты также нуждались в воде. Они становились на дороге, подстерегая проходящих водоносов или других бедняков, разносящих воду в глиняных кувшинах, которые они держат на голове. У каждого причала находилось по нескольку вооруженных солдат, наблюдавших за набирающими воду водоносами и прочими, среди которых были и слуги, и женщины, и бедняки, девушки, юноши, носящие на своих головах воду в течение всего дня и ночи в больших и малых сосудах в количестве, удовлетворяющем их потребность в питье. Бурдюк воды продавался по пятнадцать пара. Стало недоставать также мяса, и оно, повысившись в цене, все продолжало дорожать, так что продавали его по восемнадцать пара за ратл, а буйволиное мясо — по четырнадцати пара. Для сопровождения отправляющейся экспедиции потребовали группу весовщиков, хлебопеков, ремесленников и рабочих, и требования эти усилились к концу месяца. Заколотив свои дома и лавки, они бежали; бежали также хлебопеки, так что хлеб исчез с рынка Хозяев хлебопекарных печей и того, в чем месят хлеб, не могли найти, так же как и тех, кто в состоянии разжигать эти печи многие стали выпекать хлеб у себя дома или у соседа, имеющего печь, или у тех пекарей, печи которых находились в скрытых закоулках или пекли хлеб по ночам, опасаясь патрулей и соглядатаев. Недоставало и соломы, потому что солдаты перехватывали ее по пути. Они забирали ее у крестьян, привозивших ее из районов, и отбирали еще до того, как она доставлялась в город. Вот почему создалось упомянутое сложное положение, происходили ссоры, избиения, убийства, ранения. Всего этого было бы а [345] еще больше, если бы солдаты не опасались строгости, которую проявлял по отношению к ним паша, не останавливавшийся перед казнью виновных, если до него доходила жалоба.

Месяц зу-л-ка'да 1227 года начался в пятницу (6.XI.1812). 7-го числа (12.XI.1812), в четверг, паша отправился на дромадере в Суэц, его сопровождал Хасан-паша. В пятницу, 15 зу-л-ка'да (20.XI.1812), прибыли на дромадерах турки — гонцы из Хиджаза с известием, что войска достигли светлой Медины и остановились у ее пригорода. В воскресенье, 17 зу-л-ка'да (22.XI.1812), паша возвратился из района Суэца в Каир.

В этот же день французская колония и их консул, находящиеся в Каире, получили сообщение о том, что Бонапарт с огромной французской армией вторгся в Россию и что произошли большие сражения, /150/ Россия потерпела тяжелое поражение 543. Они написали объявления об этом и развесили их на домах в своем квартале. Когда прибыл паша, консул поднялся к нему и поставил его в известность об этом, прочитав ему письма, прибывшие из его страны.

В понедельник вечером паша переправился в Гизу и приказал солдатам выступить и также отправиться на западный берег. Катхода-бей также переправился. Все произошло потому, что бедуины многочисленного племени Авлад 'Али напали на район Файйума и истребили посевы. Против них выступил Хасан-ага аш-Шамаширджи, вступив с ними в бой. Увидев, что ему не одолеть их из-за их многочисленности, он прибыл в Каир и сообщил об этом паше. Тот стал готовиться к выступлению, но предварительно послал к ним, стараясь их обмануть. К нему прибыли старшины, и паша, взяв заложников, наградил старшин, облачил в почетные одежды, успокоил и отвел племени определенные районы, поставив условием не преступать за их пределы. Затем в среду, 20-го числа (25.XI 1812), паша переправился в Каир.

26 зу-л-ка'да (1.XII.1812) бедуины разграбили караван, шедший из Суэца с товарами купцов и прочим. Они убили сопровождавших караван солдат и стражу, захватили верблюдов вместе с грузом и направились со всем этим в район ал-Вади. Упомянутые верблюды принадлежали паше и его [346] приближенным, так как они стали содержать верблюдов, которых приспособили для перевозки товаров, получая плату за это в свою пользу. Таким образом, они заменили верблюдов бедуинов. Это одно из дел, которые паша захватил в свои руки, так как он был жаден и завистлив во всем. Из этих верблюдов уцелели лишь немногие, которых удалось отобрать у бедуинов. Они принадлежат катхода-бею. Паша пришел в ярость и сразу же послал письмо Сулайман-паше, правителю 'Акки, оповещая его об этом и обязывая его разыскать и доставить их. Письмо содержало угрозы на случай пропажи хоть одного верблюда.

С этими письмами отправился Ибрахим-эфенди, управляющий ведомством по верблюжьей части.

Месяц зу-л-хиджжа 1227 года начался в субботу (6.ХП.1812). 10-го числа (15.XII.1812), в день принесения жертв, прибыли гонцы из Хиджаза с вестью о том, что крепость Медины светлой взята, что правитель ее сдался войскам паши и посланец, едущий с этим известием, прибыл в Суэц с ключами Медины. Пашу охватила большая радость. Были даны пушечные залпы и устроено празднество. Глашатаи разошлись с этой вестью по домам знати, чтобы получить бакшиш.

Во вторник, 11 зу-л-хиджжа, посланцы прибыли в ал-'Адлийу. По этому случаю устроили большое торжество, стреляли из многочисленных пушек крепости, Булака, Гизы и в расположенном около Куббат ал-'Азаб лагере войск, готовящихся к отправке. Со всех сторон раздавались ружейные залпы, даже с террас жилых домов. Так продолжалось свыше двух часов. Это вызвало большое возбуждение. В народе разнеслись слухи, что прибывшие вступят в город торжественно, но слухи эти были противоречивы. Когда же паша отправился в район ал-'Адлийи, народ толпами стал собираться на завалинках лавок и на крышах, для того чтобы полюбоваться этим. Перед заходом солнца вступил отряд солдат, сопровождавший нескольких всадников на дромадерах. Один из них держал в одной руке желтый мешок, а в другой — красный, внутри которых находились письма и ключи. Паша возвратился в эту же ночь и поднялся в крепость. Пушечные салюты и фейерверки устраивали ежедневно в часы пяти молитв и даже ночью. [347]

Утром в среду ага и вали объезжали город, а им предшествовали глашатаи, оповещавшие, что население обязано украсить рынки и находящиеся в них лавки, дома, выставить зажженные фонари и факелы и поддерживать это в течение трех ночей, начиная с четверга и кончая субботой, 15 зу-л-ка'да (15.XII.1812). За воротами Баб ан-Наср /151/ и воротами Бабал-Футух разбили палатки, и на следующий день — в день иллюминации — паша отправился в район ал-'Адлийи. В течение дней иллюминации устраивали фейерверки, жгли бенгальские огни и факелы и стреляли из пушек со всех сторон. Сообщение об этой победе разослали по всем провинциям.

По этому поводу паша наградил двадцать человек из своей свиты постами и новыми званиями. Он назначил Латиф-бея хранителем ключей, с тем чтобы направить его в Порту сообщить о победе и сопровождать ключи. Латиф-бей отправился утром в день фейерверка сухопутной дорогой. Кроме него, с этой вестью паша отправил людей также в Турцию, Сирию и такие мусульманские приморские области, как Анатолия, Румелия, Родос, Салоники, Измир, Крит и другие.

В конце месяца одни за другими прибыли вести о сильной вспышке чумы в Стамбуле. Врачи советовали паше "устроить в Александрии карантин, как это обычно принято у европейцев в их странах, чтобы никто из путешественников, прибывающих на судах из Турции, не допускался на сушу иначе, чем по истечении сорокадневного срока со времени прибытия. Если в течение этого срока на судне кто-нибудь умрет, то карантин возобновляется.

Несколько евреев донесли на Хаджжи Салима ал-Джавахирджи, ведавшего поставками золота и серебра для монетного двора, и из-за этого он был отстранен [от должности] в середине года, как об этом уже упоминалось. Это произошло во время прибытия христианина-друза 544 из Сирии. Они обвиняли Хаджжи Салима в том, что, когда он заведовал поставками, он чеканил динары не для казны, а специально для себя. Паша приказал расследовать это и удостовериться [в истинности обвинения]. Это вызвало много разговоров. Хаджжи Салим не признавался и отрицал это. Ему сказали: «Твой [348] слуга — Аййуб ежедневно к концу дня выезжал на своем осле из монетного двора с вещевым мешком под предлогом, что это большое количество монет предназначено для распределения среди менял города. Но большая часть того, что было в мешке, шла тебе». Доставили упомянутого Аййуба и потребовали от него показаний. Он заявил: «Я не буду свидетельствовать о том, чего не знаю, а этого и вовсе не было. Не дозволено мне ложно обвинить человека, и не избежать мне [тогда] кары Аллаха». На это еврей сказал: «Он его соучастник, его друг и слуга. От него невозможно добиться сведений и показаний, как только под страхом наказания. В таком случае он подтвердит мои слова, так как он знает о шести тысячах кошельков».

Когда паша услышал слова еврея о шести тысячах кошельков, он приказал арестовать Хаджжи Салима. Затем доставили его братьев и Хаджжи Аййуба, бросили их в тюрьму и избили. Паша требовал с них шесть тысяч кошельков, согласно сказанному евреем. Так это продолжалось в течение нескольких дней, и они находились в тюрьме Кара 'Али, что по соседству со зданием гарема в ал-Азбакийе.

Причина вражды еврея Шам'уна к Хаджжи Салиму заключалась в следующем: нуждаясь кое в чем из-за наложенного также и на него штрафа, Шам'ун попросил у Хаджжи Салима помощи и сказал ему: «Помоги мне, как я помог тебе с твоим штрафом». На это Хаджжи Салим возразил: «Ты помог мне не своими деньгами, а теми, что причитались мне с тебя». Еврей заявил: «Разве я не скрыл твои проделки?» Спор между ними все разрастался, а господин паша и его чиновники, поджидавшие случая, из которого можно было бы извлечь деньги под любым предлогом, стали их подговаривать и ссорить между собой. Ведь люди — враги друг другу, ты считаешь их едиными, а сердца их разные.

Затем сейид Мухаммад ал-Махруки обратился к паше по делу Хаджжи Салима. Он поклялся паше, что погашение первого штрафа происходило за счет продажи недвижимости, имущества и займов, взятых у европейцев, что и до сих пор Хаджжи Салим остается им должен триста кошельков «Если мы [349] оштрафуем его вторично, — сказал он, — то тем самым неизбежно приостановим выплату кредиторам, и требуемые ими с него триста кошельков вынуждены будем оплатить за счет казны». Паша внял этому и приказал освободить Хаджжи Салима, его братьев и тех, кто был с ними, обязав их выплатить семь кошельков смотрителю их тюрьмы Кара 'Али и его слугам, пытавшим их.

В это же время стало тяжелым положение Исма'ила-эфенди — контролера пробы монетного двора — и его сыновей из-за иска со стороны кредиторов вроде /152/ Дали-паши и других. Солдаты, назначенные [для взыскания долгов], не оставляли их дома. Они не находили ни заступничества, ни защиты, ни избавления. Они распродали имущество, свои поместья, обстановку, драгоценности своих жен, их одежду, скот.

Паша в свое время забрал у упомянутого Исма'ила-эфенди дом его, находящийся в крепости. Когда [паша] переехал в крепость, он велел освободить его, и Исма'ил-эфенди переехал в дом, что в квартале ар-Рум 545, поблизости от дома своего сына Мухаммада-эфенди. Паша же забрал дом Исма'ила-эфенди — дом, в котором находился его гарем, — И заселил его, так как это большой, красивый дом, на сооружение которого упомянутый в свое время затратил очень много. Паша, забрав этот дом, поселил в нем своих жен, наложниц, невольниц. Когда же паша обложил Исма'ила-эфенди штрафом, то в счет суммы штрафа засчитал двадцать кошельков, и не больше, в оплату стоимости упомянутого дома, а это не соответствовало расходам по одной лишь облицовке мрамором.

Когда положение Исма'ила-эфенди стало трудным, некоторые заступники посоветовали ему написать петицию паше и пойти с ней к паше в сопровождении му'аллима Гали — главы писцов. Так он и сделал, и му'аллим Гали пришел с ним к паше. Когда тот увидел его перед собой в сопровождении му'аллима Гали, то дал ему знак удалиться и не разрешил ему говорить. Исма'ил-эфенди вынужден был возвратиться, пришел к себе в дом, заболел и по истечении нескольких дней умер по милости Аллаха. Еще раньше умер его сын Хасан-эфенди, и все претензии остались на сыне его Мухаммаде-эфенди, [350] затруднения которого очень возросли. Он продал обстановку своего дома, посуду, свои книги приобретенные им покупкой и перепиской. Он продал их за бесценок книготорговцам и другим. Такое его состояние затянулось, и истекли сроки, установленные кредиторами. Они предъявили свои претензии, торопили его, и он взял взаймы у других под высокие проценты. Так-то вот. Да облегчит Аллах времена и для нас, и для него.

В это же время в Александрию прибыло из Англии судно с товарами и вещами для паши, в том числе пятьсот тысяч кошельков звонкой монеты — в оплату зерна и лошадей, закупаемых для их страны в Египте. У тех, у кого были лошади, стали их требовать, пядью измеряя длину и толщину их. Если находили лошадь по размеру и внешнему виду соответствующей их целям и требованиям, ее забирали даже по самой дорогой цене, а если нет, то оставляли.

В это же самое время паша разослал также всем кашифам Верхнего Египта распоряжение удержать все зерно за ним, никому абсолютно не разрешая продавать или покупать сколько бы то ни было зерна или перевозить его в барках. Затем стали требовать от крестьян все их зерно. Забирали даже находящийся в их дворах запас для пропитания и затем пошли еще дальше: стали внезапно окружать дома, забирая в них все зерно, больше или меньше, не оплачивая стоимости его при этом, и говорили: «Мы засчитаем вам цену его в счет налога за будущий год». Таким образом были загружены зерном все барки паши, которые были сделаны и заготовлены для перевозки зерна.

Барки отправляли в Нижний Египет и там перегружали зерно на суда европейцев, засчитывая его по сто пиастров за: ардабб.

Год окончился, но не закончились события, возникшие в течение его, они продолжали развиваться, как и те, что имели место до этого года, и во все возрастающих размерах. Из событий этого года я не сообщаю о некоторых известных и памятных и о тех, о которых я не осведомлен или о которых знал, но забыл из-за других событий, или о не имеющих подтверждения. [351]

Вот что произошло в этом году. Паша построил большой арсенал на побережье Булака. Он забрал в свое ведение большое количество барок в Александрии, специально предназначенных для перевозки различных сортов леса и топлива из Турции. Паша продает лес и топливо торговцам по устанавливаемым им ценам, заставляет перевозить на принадлежащих ему барках за плату, также им определяемую, и платить в булакской таможне таможенный сбор, идущий в его же пользу. В результате цена одного кантара топлива установилась в триста пятнадцать пара, а доставка его из Булака в Каир стоит тринадцать пара. Столько же стоит распилка и колка. В общем один кантар топлива обходится в триста сорок пара, тогда как до установления нынешнего правительства /153/ мы покупали кантар по тридцать пара; перевозка его на барке обходилась в десять пара и доставка из Булака в Каир — в три пара, и столько же стоила и распилка, а в общем он обходился в сорок шесть пара.

В арсенал в Булаке поступали разные сорта леса, железо, свинец, олово и все ввозимые из-за границы материалы. Здесь продолжали сооружать большие и малые барки, курсирующие по Нилу из Верхнего Египта в Нижний и из Нижнего в Верхний Египет. Строительство не прекращалось, постоянно работали рабочие. И все это в личном ведении паши — и ремонт барок, и строительство их, и все снаряжение. Матросы на содержании у него, а не у арендатора, как это было в прошлом. Они ведают отправлением барок, а надсмотрщики следят за всем этим и днем и ночью.

В этом году случилось странное происшествие. К концу раби' ас-сани произошло удивительное событие, подобного которому не было в этих веках. Уровень воды в Ниле понизился до такой степени, что он высох у Булака, местами песок поднялся над водой, образуя нечто вроде холмов. Вода настолько» убавилась, что люди в обуви переправлялись поблизости от Инбабы. У Старого Каира тоже можно было переправляться вброд. Население Каира лишилось пресной воды и страдало от жажды из-за этого и из-за мобилизации водоносов на принудительные работы. Ага и вали объявили, что плата за [352] доставку бурдюка воды в отдаленное место устанавливается в двенадцать пара.

Начался коптский месяц башанс, и в начале его за одну ночь воды Нила поднялись почти на локоть, а затем день за днем они стали прибывать, как бывает во время разлива в конце коптских месяцев абиб 546 и мисра. У Булака и Старого Каира воды покрыли песок, и по течению стали ходить большие барки я парусники. Затопило очень много посевов, например арбузов, огурцов, дынь и всего, что засевалось по берегам. Подъем воды продолжался около двадцати дней, так что Нил изменился, стал белым и чуть было не превратился в красный. Этот несвоевременный подъем вод вызвал большую тревогу в народе. Появилось предположение, что Нил в не положенное для этого время в своем разливе дойдет до предела. По милосердию Аллаха так случалось для жаждущих бедняков в отдаленные времена. Я читал в истории ал-Хафиза ал-Макризи, названной ас-Сулук фи дувал ал-мулук 547, что подобное этому редкое явление имело место в 838 году.

Когда вали увидел, что разлив усилявается, он выехал к плотине и собрал рабочих для работы у устья канала; он обратился с призывом очистить канал, убрать из него нечистоты и запрудить его во всю ширину. Но затем подъем воды приостановился, вода даже спала" немного, и разлив произошел в свое время, как обычно, и уровень вод Нила поднялся в установленный срок, хвала Аллаху!

Другие события этого года. Не стало зерна — оно исчезло с пристаней, и население могло достать его лишь у феллахов Нижнего Египта, которые доставляли его на ослах на рынки и продавали его населению по двадцать четыре пиастра за ардабб, не считая издержек на городскую ввозную пошлину, составлявшую тридцать четыре пара на один ардабб, и расходов по перевозке, составлявших около сотни пара, иногда больше, иногда меньше. Если зерно доставлялось из ал-Мануфийи или соседних с ней мест по реке, то еще по двадцать пять пара за доставку из Булака в Каир.

Из других событий. Когда Верхний Египет стал владением паши и там не осталось его соперников, он поручил управление [353] им своему сыну Ибрахим-паше и предписал ему взять на учет все земельные угодья Верхнего Египта, в том числе даже земли ризк, закрепленные за мечетями и предназначенные на благотворительные цели, султанские вакфы Египта 548 прежних времен, их благотворительные учреждения, их мечети, школы, общественные водоемы и должности школьных учителей, чтецов Корана и прочих. Ибрахим-паша сделал это, полностью учтя земельные общественные владения. Стало известно, что он обложил земли вакфов и земли ризк из расчета три реала с феддана, и не больше, а все остальные земельные владения — по восемь реалов, за исключением земель, на которых произрастает маис. Их он обложил по семь реалов. /154/ Пользующиеся доходами с земель ризк были довольны таким порядком и хотели, чтобы он сохранился надолго, так как многие пользующиеся доходами ризк не получали от арендаторов земель ризк столько, сколько при этом исчислении.

Паша предписал Ибрахиму отобрать все владения мултазимов, и им оставили лишь немного. Это делалось под тем предлогом, что мамлюкские эмиры захватили эти земли для себя в то время, когда оставили Каир и обосновались в Верхнем Египте. Только тогда они овладели этими землями. А так как паша разбил их, изгнал и истребил, то он и наследует все то, что принадлежало им законно или незаконно, и называет это конфискованным. Что же касается земель, которые продолжали оставаться во время захватов мамлюксюих эмиров у старых владельцев, то есть мултазимов, проживающих в Верхнем Египте или в Каире, то тем из мултазимов, кого принимали в расчет, следовало подать заявление и попросить разрешения на право распоряжаться данными владениями, указав, что во время захватов мамлюкских эмиров их владения остались свободными. И если это будет подтверждено данными рузнаме и другими, то одним из них паша разрешит продолжать управлять владением, а другим скажет: «Мы возместим тебе вместо этого владением в Нижнем Египте». Однако он все откладывает это [назначение земли взамен отобранной], а дни текут; а то станет перекладывать это на своего сына Ибрахим-пашу, говоря: «Я не имею отношения к Верхнему Египту, им [354] распоряжается Ибрахим-паша». Если же мултазим отправится к Ибрахим-паше, тот скажет: «Я дам тебе фа'из», — и если он согласится, то получит что-то совсем незначительное, или же тот только пообещает ему дать; если же мултазим не согласится, Ибрахим-паша скажет ему: «Доставь мне разрешение паши». Так каждый из них отсылает один к другому. Если же [проситель] отправится за разрешением, то окажется, что паша уехал или один из них есть, а другой отсутствует, и проситель окажется, как фраза в условном предложении, лежащим между предпосылкой и следствием, и примеров тому очень много.

Из событий. Паша захватил все посевы риса в Дельте, по западному и восточному берегам Нила. Он учредил для управления ими надсмотрщиков и писцов, которые ссужают деньги на семена, скот, присчитывая все это к налогу, установленному для этих районов. При сборе они весь рис забирают в свои руки, оценивая его по своему усмотрению и полностью удерживая суммы издержек и оплату содержания надсмотрщиков, приставленных к рисовым полям. Если после этого что-то остается, то это дают земледельцу, а иногда забирают и это, а ему дают расписку, по которой с ним должны будут рассчитаться в дальнейшем. Каждое владение, где сеют рис, обложили пятью кошельками в год, не считая прежних налогов, а каждый участок обложили тремя кошельками. Во время жатвы рис взвешивают неочищенным на каждом участке владения, а когда рис уже очищен и выбелен, то из причитающегося с земледельцев основного налога отсчитывают издержки. Если сверх этого что-нибудь оставалось для них, то им давали квитанцию на этот остаток, засчитывая его на дальнейшее. Оборвались деловые отношения между земледельцами и купцами, которые обычно ссужали их, и упрочилось положение, при котором весь собранный рис полностью поступал в ведение канцелярии Ливана паши. Паша продавал рис по своему усмотрению населению провинций, торговцам и другим по сто и больше пиастров за ардабб и вывозил в Европу, в Турцию, Сирию, а по какой цене — не знаю.

Еще из событий. Между 'Абдаллах-агой Бекташем — переводчиком — и одним друзом-христианином возникла ссора. Это [355] тот христианин по имени Элиас, который явился из Джабал Друз и встретился в Каире с теми, кто мог представить его паше, — с Бекташем и другими. Он познакомил пашу со своим ремеслом и заявил ему, что чеканит монету куда легче, чем это делают на монетном дворе, что он сэкономит паше столько-то и столько-то денег, которые теперь тратятся на машины и на расходы по содержанию служащих, идущих на пользу лишь последним. Паша приказал отвести ему специальное помещение по соседству с монетным двором и распорядился доставлять потребный материал и рабочих. Так продолжалось на протяжении нескольких месяцев, пока он не наготовил орудия для чеканки пиастров. Отчеканенные им монеты были меньше по весу и более низкой пробы. Надпись «а них была сделана наподобие турецких пиастров. Пиастр весил два с четвертью дирхема. Он заключал в себе лишь на одну четверть чистого серебра, а на три четверти был медным. До того монетный двор потреблял для изготовления денег по два кантара меди в день, теперь же потребность в меди повысилась до шести /155/ кантаров, так что медь стала дорожать, как и медная утварь. Цена ратла подержанной меди достигла ста сорока пара, тогда как в прошлом медь шла по цене четырнадцать шара, а обрезки меди — по семь пара или меньше. В дальнейшем потребность монетного двора в меди увеличилась до десяти кантаров в день.

Всеми этими поставками заведовал Бекташ-эфенди. Затем упомянутый Бекташ-эфенди, подстрекаемый контролером, отошел от этого друза, и между ними возник спор в присутствии паши и му'аллима Гали. Он закончился тем, что паша запретил друзу управлять делом и назначил ему на расходы четыре кошелька в месяц. Всем находившимся при нем сирийским христианам также запретили входить в монетный двор, и им продолжал управлять Бекташ-эфенди. Паша настоятельно требовал от служащих и слуг, чтобы они овладели мастерством своего хозяина [друза]. Через некоторое время паша приказал изгнать из Египта друза, всю его семью, сыновей его, и закончилась его история после того, как у него обучились этому мастерству. [356]

В это время выработка монетного двора для казны паши достигла тысячи пятисот кошельков в месяц, в то время как при мамлюкских эмирах он поставлял лишь тридцать кошельков в месяц или даже меньше. Когда сейид Ахмад ал-Махруки взял его на откуп, он довел выработку до пятидесяти кошельков. [На этом уровне] она оставалась некоторое время и при сыне его сейиде Мухаммаде, который отошел от этого дела, передав его Мухаммаду-эфенди Топалу, именуемому смотрителем ведомства материального снабжения. При нем выработка повысилась еще на тридцать кошельков, и с этим количеством монетный двор оставался под управлением ал-Махруки. Затем паша отставил сейида ал-Махруки от этого и взял монетный двор в свое ведение. Он назначил управлять им своего дядю со стороны матери. Паша не переставал прибегать к различным ухищрениям, пока не добился указанной выше суммы, которая, быть может, еще увеличится, — это не считая штрафов и конфискаций имущества ответственных лиц монетного двора.

Паше затем донесли на 'Абдаллах-агу Бекташа, что он увеличивает вес пиастров за счет снижения их установленной ценности, и если подсчитать, что приходится на сниженную ценность, и сопоставить ее с нормой за время его управления [монетным двором], то получится большое количество кошельков. Когда паше доложили об этом, он сказал, что об этом надо спросить у контролера пробы Мухаммада-эфенди, сына Исма'ила-эфенди. Его вызвали вместе с его книгами отчетности, которые стали проверять, и установили нехватку в пять кошельков. Его опросили, куда же делись эти пять кошельков, и присутствующие стали смотреть друг на друга, а поставщик сказал: «Истина заключается в том, что эти пять кошельков со счета Мухаммада-эфенди и числятся за ним. Это его долг — он дал эту сумму такому-то еврею, который прежде был поставщиком». Паша повернулся к Мухаммаду-эфенди и спросил его: «Для чего ты отдал еврею эту сумму?» Тот ответил: «Я знал, что у него ничего нет, и меня охватила жалость к нему, и я оставил за ним его долг, пока его дела не поправятся». Паша сказал: «Как же это ты благодетельствуешь [357] еврея моими деньгами?» Мухаммад-эфенди ответил: «Эти деньги за мной, на моем счету». Паша спросил: «А откуда они у тебя?» Он приказал опрокинуть Мухаммада-эфенди навзничь, и его избили палками. Затем подняли, и паша надбавил пять кошельков к числящемуся за «им штрафу, с погашением которого он испытывал затруднения, а выйти из этих затруднений он мог, только обратившись к ростовщическим займам, как об этом повествует тот, кто сказал: «Я жаловался на общество неприятного человека — привели мне еще более отталкивающего; я был как тот, кто жалуется на чуму, — добавили ему к чуме фурункул».

Этот Мухаммад-эфенди — человек почтенный, а паша так с ним поступил!

Дело с Бекташем-эфенди закончилось на том, что паша обложил его контрибуцией в шестьсот кошельков, которые гот должен уплатить. Он сказал паше: «Освободи меня, наш господин, от заведования монетным двором». Но паша отказал ему в этом, и он поневоле остался на этой службе, боясь последствий.

Из других событий. Курс французского реала [при размене его на обычные пара] достиг двухсот восьмидесяти пара и даже на пять пара больше. Объявили о снижении этого курса на десять пара, и проявили в этом большую строгость. Па истечении нескольких дней опять объявили о снижении еще на десять пара, и люди теряли /156/ часть своих денег. И так как в каждый пиастр добавляется четверть дирхема серебра, а реал весит девять дирхемов серебра — к нему добавляют еще медь, — то, из этого расчета, один реал составит тридцать шесть пиастров. Вычтя из этой суммы действительную стоимость реала — шесть с половиной пиастров — и издержки на его производство, в общей сложности один-два пиастра, получим остаток в двадцать семь с половиной пиастров. Это и есть доход с каждого реала. В общем это является способом грабежа денег у населения, так как если обладатель реала захочет его разменять, то получит вместо него шесть с половиной пиастров, содержащих полтора дирхема или дирхем с одной восьмой серебра, вместо девяти дирхемов, которые содержит реал. Затем к [358] тамбуру прибавилась песня (Фигуральное выражение, означает, «дело зашло еще дальше»): стали придерживать [серебряную] разменную монету. Ее отпускали менялам и другим только за соответствующий процент, а именно: по четыре пиастра с каждой тысячи. Монетному двору стали давать двадцать девяти пиастров [медной] мелкой монетой, чтобы получить тысячу пара — двадцать пять пиастров. Спустя некоторое время процент повысился до пяти пиастров, и стали давать тысячу двести, чтобы получить вместо них тысячу. Обрати внимание на этот рост подлости и низости!

Год тысяча двести двадцать седьмой

(16.I.1812—3.I.1813)

Из других событий. Продолжался рост цен на все, и в особенности на пищевые продукты, без которых во всякое время не могут обойтись и богатые и бедные. Это произошло из-за того, что были введены сборы, учрежденные на все решительно, а из съестного — на мясо, масло, мед, сахар и прочее, как, например, зелень, овощи. Закрыли все бойни, за исключением бойни в ал-Хусайнийе, которую сдали на откуп за огромную сумму с обязательством поставлять паше и высшим должностным лицам мясо по низким ценам. Откупщик бойни распределяет мясо среди мясников по самым высоким ценам, выколачивая из них стоимость мяса, отпускаемого государству бесплатно. Мясник же отправляется с тушами одной или двух овец домой или в тайный закоулок, где его осаждают покупатели. Между ними происходит распря и свалка, которую не описать, причем цена ратла составляет двенадцать пара и выше, но не ниже двенадцати. Так же обстоит и с овощами, которые, бывало, продавались за бесценок, а теперь они продаются по самым высоким ценам. Так, например, салат, десяток пучков которого продавался за один пара, стал продаваться теперь по одному пара за один пучок. Точно так же поднялись цены и на остальные овощи.

С тех пор как паша захватил земли поблизости от своего дворца в районе Шубра, он построил там оросительные каналы, разбил сады и освоил пустующие земли, разводя овощи различных сортов. Он обеспечил поливку их и уход за ними силами издольщиков и арендаторов под управлением Зу-л-Факара [359] катходы. Когда наладили выращивание овощей и зелени, то стали продавать ее торговцам по самым высоким ценам, а те перепродавали ее населению по произвольно устанавливаемым ими ценам. Людская молва стала относить эту надбавку за счет паши, говоря: «Капуста паши, репа паши, проскурняк паши, редис паши, цветная капуста паши». В садах паши разводили также разнообразные сорта цветов, чудесных по виду, — красные, желтые, голубые и разноцветные. Они изумительны лишь по виду и совершенно лишены аромата. Их отбирали и привозили из Турции, и они успешно привились.

Еще из событий этого года. Сумма откупа на ведомство по сбору пошлин в Булаке, именуемое таможней, все продолжала возрастать, пока не достигла тысячи пятисот кошельков в год. Во времена мамлюкских эмиров за этот откуп платили тридцать кошельков, так как население многое скрывало от таможенного досмотра, а товары, принадлежавшие приближенным эмиров, знати, богословам и другим, ввозились беспошлинно, не облагались и товары лиц, пользовавшихся их покровительством, и даже товары, принадлежащие слугам некоторых из них. Милостиво обращались и с теми, кто прибегал ко лжи, и делали большие скидки и другим. В товарах не рылись, не развязывали тюки, а ящики и тюки облагали незначительной суммой. Когда же так повысилась сумма откупа, то уже ничего этого нельзя было позволить, /157/ и этого не разрешали никому, даже если это были высшие улемы или кто другой.

В обычае 'купцов было при отправке своим покупателям тюка дешевых тканей, например набулусского холста, вкладывать внутрь тайком дорогие ткани, как, скажем, алеппскую шитую золотом, индийскую, Кашмир и тому подобное, что, таким образом, проходило по низкой пошлине. В настоящее же время развязывают завязанные тюки, открывают ящики, роются в товарах, разрывают обертку, пересчитывают и берут десятую часть или десять процентов с цены, по которой ее продают купцы, дороже или дешевле. Даже ящики с туфлями, башмаками из ткани, привозимыми из Турции, вскрываются, и их облагают в отдельности [каждую пару], с них берут десятую часть стоимости или натурой. [360]

Точно так же поступают управляющие таможнями в Александрии, Дамиетте, Стамбуле и в Сирии, поэтому все товары вздорожали.

Особенно вздорожали дамасские ткани, алеппские и турецкие, бумажные, шелковые и шерстяные, из-за того, что еще до их выделки они облагаются непомерными налогами. В прошлом дирхем шелка стоил один пара, а теперь он обходится в пятнадцать пара, не считая окраски, издержек на производство и упомянутых налогов. Поэтому шелк достиг предельной дороговизны: одна штука сирийской ткани, называемой аладжа, цена которой в прошлом была двести пара, теперь продается по две тысячи пара, не считая при этом дохода продавцов и алчности купцов. Турецкая обувь, которая продавалась по шестьдесят пара, стала теперь продаваться по четыреста пара; один локоть сукна, который продавался по сто пара, достиг цены в тысячу пара, и так далее, что требует последовательного изучения и чего нельзя охватить во всех деталях.

[Откуп] таможни получает тот, кто платит больше всех, какой бы национальности он ни был, — христианин ли, копт ли, сириец, турок или тот из самых низких людей, которые претендуют на то, чтобы именовать себя мусульманами. В настоящее время таможней в Булаке управляет человек — грек [по происхождению], по имени Карабит, который является подставным лицом Тахир-паши, — последнему принадлежит доход с нее. Помощники Карабита — его же национальности; в его распоряжении вооруженные слуги из турок — каввасы, которые задерживают товары и людей, арестовывают мусульман, сажают их в тюрьму, избивают их до тех пор, пока те не уплатят положенного. Если же они выследят человека, укрывшего что-либо от них, то арестуют его, изобьют, оскорбят, накажут его строго, оштрафуют за его поступок. И удивительно то, что с товаров мусульман берут десятую часть, то есть с десяти одну часть, а с товаров христиан — европейцев и тех, кто относится к ним, — берут лишь два с половиной процента.

Точно так же паша ввел монополию на многие товары, как, например, на сахар, доставляемый из Верхнего Египта. Это сверх старых поборов и вновь учрежденных. Происходит это [361] так. Ничем не занятый человек, или работающий в невыгодной отрасли, или недостаточно зарабатывающий — какой-нибудь безвестный человек — остановит свою мысль на чем-нибудь позабытом, находящемся в пренебрежении. Он начинает домогаться через близких или путем подачи заявления паше просит его учредить монополию на такой-то род товара, с обязательством ежегодно поставлять казне такое-то количество кошельков. Как только это будет сделано, паша обратит внимание на вышеуказанного, пообещает изучить это предложение и отложит ответ на несколько дней, в течение которых конкуренты будут состязаться, как бешеные собаки, набивая цену, пока не установится наивысшая. Тогда монополия будет предоставлена этому лицу или же кому-нибудь другому. Имя откупщика заносится в регистр рузнаме, после чего он по своему усмотрению облагает этот вид товара, нанимает себе чиновников, служащих и приближенных, уполномоченных выколачивать поборы и известные суммы и для себя, сверх того, что берут стоящие над ним и те, что стали значительными лицами благодаря этому. Начало этому положили христиане — греки и армяне. Самые низкие из них возвысились. /158/ Они стали носить великолепные одежды, ездить на мулах, хороших лошадях. Они забирают дома знати в Старом Каире, восстанавливают, украшают их, разводят при них сады. И это сверх тех домов, которые они имеют внутри города. Выезжает такая собака из этих христиан и вокруг него множество слуг и каввасов, которые разгоняют людей. Они ничего не пропускают без обложения, даже древесный уголь, привозимый из Верхнего Египта, древесину нильской акации, испанский дрок, стебли маиса. Каждые сто связок стеблей маиса продавались по сто пара, а после установления монополии стали продаваться по тысяче двести пара. Вследствие этого стало не хватать многих предметов, а многие повысились в цене, как, например, гипс и известь и все то, что потребляется в качестве топлива, даже для хлебопекарных печей. Нам известно, что ардабб гипса, продававшийся по десять пара, теперь стоит сто двадцать и все повышается в цене.

Из других событий. Паша начал восстанавливать дворец Каср ал-'Айни 549, который солдаты разрушили и уничтожили, [362] разобрав его деревянные части, и в котором остались лишь стены. Его начали восстанавливать и обновлять по турецкому образцу, как он выглядит и в настоящее время.

И из других событий. Паша разрушил дворец в крепости и все находящиеся в нем залы. Он разрушил залу, в которой находилась канцелярия писцов в те времена, когда здесь был диван Каит-бея 550, а это была зала, обращенная внутрь двора и высящаяся над подвалом, на котором зиждется ее фундамент Он разрушил и большой диван Гури и примыкающие к нему помещения, в которых сидели писцы и служащие в дни заседаний дивана. Дворец начали строить по турецкому образцу Большая часть построек сделана из дерева, а верх возвели до того, как достроили низ. Были слухи о том, что при этом обнаружены клады с сокровищами древних царей Египта.

Из других событий. Паша послал во все районы Верхнего и Нижнего Египта рубить деревья для сооружения судов, такие, как тутовник, боярышник. Он разослал назначенных для этого [лиц], которые не оставляли почти ничего иначе, как если хозяева древонасаждений не давали им взятку и не подкупали их. Тогда они оставляли хозяевам некоторое количество деревьев Лес для постройки судов, присоединив к нему и тот, что привезли из Турции, сложили в арсенале. Наблюдающего поражало огромное количество этого леса. Когда же его пустили в работу и количество его уменьшилось, то вместо израсходованного собрали еще больше.

Из других событий. Как только Ахмад-ага — брат катхода-бея — был назначен представителем Порты и управляющим священными городами, к нему тотчас же приставили этих дьяволов-писцов для того, чтобы установить состояние доходов и расходов. Они исчислили установленные доходы с земель и участков с их строениями и недвижимостью, сданными в аренду предшествующими управителями, за длительный период времени. Они определили сумму денег, ежегодно выплачиваемую в пользу первоначального держателя вакфа, соответственно давним обычаям Египта. Так как очень много людей связано с арендой земель и недвижимости вакфов священных городов Мекки и Медины у их управителей и таких вакфов, [363] как ад-Дашиша, ал-Хасакийа, ал-Мухаммадийа, ал-Мурадийа, и других, это дает писцам власть над людьми. Они требуют представления документов и подтверждения прав на аренду. Писцы знакомятся с документами, читают их и устанавливают, что срок аренды еще не истек, или уже 'кончился, или остается еще какой-то остаток лет. В этом последнем случае они повышают на остающийся срок арендную плату, соответственно той, по которой недвижимость была бы сдана, соответственно спросу на нее, если бы она не была уже заарендована. В том же случае, когда срок истек, но владение недвижимостью продолжается, писцы заставляют возобновить право на аренду заново, повышают при этом арендную плату и делают это за огромную мзду В обоих этих случаях не миновать уплаты вознаграждения писцам, чиновникам и управляющим. Затем приходится предстать перед кади, уплатив сбор за регистрацию, /159/ и только тогда выпишут акт на аренду владения.

Из прочих событий. Были установлены повинности и назначены рабочие, занимающиеся строительством и зодчеством, как, например, каменщики, плотники, пильщики, токари. Им было вменено в обязанность работать на государственных стройках в Каире и других местах за плату или в порядке принудительного труда. Многие из них стали скрываться, и эта отрасль ремесла заглохла. Имеющий лавку держит ее на замке. Старшина цеха разыскивает его, так как обязан доставить его на стройку паши, чтобы тот работал, или же откупился, или представил кого-либо вместо себя и выплачивал тому плату за свой счет. Многие забросили свою профессию, закрыли лавки и стали добывать средства к жизни другим ремеслом. Вследствие этого остаются неудовлетворенными потребности людей в ремонте и постройках. Тот, кто нуждается в том, чтобы ему сложили печь или сделали кормушку для скотины, окажется в затруднении и должен будет тратить дни на то, чтобы заполучить строителя и необходимые ему глину, известь и золу.

Паша купил тысячу ослов, для них устроили стойла и предназначили их для перевозки мусора, щебня с развалин построек и переноски золы из очагов городских бань [Каира и Булака]. В городе было объявлено, что населению воспрещается брать [364] для себя даже небольшое количество золы. Тот, кому она была нужна, точно вор, ночью покупал понемногу в очагах бань за высокую плату. Если же зола требовалась в большом количестве, то получить ее могли лишь по указанию и с разрешения катхода-бея. А ведь раньше она была самой обыкновенной вещью, не обладавшей никакой ценностью. Когда зола накапливалась в очагах, то ее за плату свозили >в кучи, и люди, нуждавшиеся в ней для строительных целей, перевозили ее на своих ослах, или ее приносили истопники бань, которым платили за доставку из расчета приблизительно один пара за две корзинки или около того. Теперь стоит человеку потерять деревянный ключ, и он не найдет плотника, который бы сделал ему другой ключ иначе, чем тайком, и потребует с него плату в пятнадцать пара, тогда как обычно такой ключ стоил один пара, если он был большой, или половину пара, если — небольшой.

Из других событий. Лица, взявшие на откуп производство пороха, платят за это двести кошельков. Они монополизировали все необходимое для этого производства, как, например, уголь, стебли волчьих бобов, маис, сено. Каждый вид этого сырья обложили известным количеством кошельков; из-за этого прекратилась работа по добыче на солончаках селитры, которую берут неочищенной на переработку, очищают ее до тех пор, пока не получится белая соль, пригодная для производства. Это грязная, презренная работа. Ее прекратили, и устроили вместо ящиков широкие, высокие бассейны из цемента, сделали водоем, из которого вода проходит в эти бассейны, и поставили на упомянутые солончаки наемных рабочих.

[И из других событий.] В этом году не хватало топлива, поставляемого из Турции. Все, что прибывало оттуда, паша забирал для своих нужд, и населению ничего не доставалось. Вместо привозного из Турции продавалось топливо, заготовленное» из срубленных в Египте деревьев, преимущественно из нильской акации. Оно продавалось по триста пара за хамла 551, стоимость же перевозки составляла десять пара и распилки — тоже десять. Недоступным также стал и древесный уголь, так что окка 552 угля продавался по двадцати пара. Это произошло из-за прекращения доставки угля из Верхнего Египта, за чек мочением [365] того небольшого количества, которым торговали солдаты, продавая его по очень высоким ценам: по двенадцать и пятнадцать пиастров за циновку угля весом меньше кантара; в прошлом же циновка угля продавалась за шестьдесят пара, то есть за полтора пиастра.

И, кроме всего этого, были дела, нововведения, начинания, которые невозможно проследить и сведения о которых не дошла до нас. Мы сообщаем лишь о том, что целиком связано с общими нуждами и потребностями, а по частностям можно судить об общем.

Что касается тех, кто умер в этом году из заслуживающих упоминания, то умер шейх, весьма знающий имам, проницательный законовед, писатель, выдающийся грамматик — шейх ислама и мусульман шейх 'Абдаллах ибн Хиджази ибн Ибрахим ал-Азхари шафиит, известный под именем аш-Шаркави, шейх ал-азхарской мечети. Он родился приблизительно в 1150 (1737-38) году в деревне, именуемой ат-Тавила в аш-Шаркийе, /160/ поблизости от деревни ал-Курайн, где и вырос и усвоил Коран. Затем он явился в мечеть ал-Азхар. Здесь он слушал многих выдающихся шейхов: ал-Маллави, ал-Джаухари, ал-Хифни и брата его Йусуфа, ад-Даманхури, ал-Балиди, 'Атийат ал-Аджхури, Мухаммеда ал-Фарси, 'Али ал-Мунсакиси, известного под кличкой ас-Са'иди, 'Омара ат-Тахалавви. Он изучал [книгу] ал-Муватта 553 только у 'Али ибн ал-'Араби, известного под кличкой ас-Сакат, а по окончании этого усваивал ас-Сулук и ат-тарика 554 у нашего шейха — шейха Махмуда ал-Курди (У шейха Махмуда ал-Курди учился также и автор хроники ал-Джабарти, поэтому он называет его «нашим шейхом»), при котором он находился неотлучно и у котврого присутствовал вместе с нами на молениях и собраниях. Он посещал занятия в мечети ал-Азхар, в медресе ас-Синанийа [на улице] ас-Санадикийа 555, в риваке ал-Джабарт и ат-Тибрисийа. Он выносил решения [по обрядам] для последователей своего толка, отличался красноречием и владел пером. Составленные им работы указывают на обширность его познаний, как, например, комментарий на ат-Тахрир 556, толкование поэтических [366] произведений Йахйи ал-'Имрити, его книги ал-'Акаид ал-машрикийа 557, а также принадлежащий тому же [автору] текст краткого изложения [этого произведения, посвященного основам] религии, права и суфизма 558, пользующегося большой популярностью в Дагестане. Им составлены комментарии к Рисала 'Абд ал-Фаттаха ал-'Адли о религии, краткое изложение аш-Шамаил 559 и комментарии к нему, трактат под названием «Нет бога, кроме бога…», трактат по юридическому вопросу, затронутому в книге Джам' ал-Джавами 560, комментарий к книге ал-Хикам 561 к книге ал-Васайа ал-курдийа фи-т-тасаввуф 562, комментарии: к предутренней молитве ал-Бакри, краткий обзор книги ал-Мугни фи-н-нахв 563 и другие.

Так как шейх аш-Шаркави захотел вступить в братство-ал-Халватийа, шейх ал-Хифни обучил его первому слову посвящения. Он сошел с ума, провел несколько дней в больнице, затем выздоровел и непрерывно продолжал чтения и сообщения, [чтобы стать посвященным]. Потом он получил наставление от нашего шейха — шейха Махмуда ал-Курди, и открылись ему небеса, надели на него чалму и посвятили его в это братство.

Шейх аш-Шаркави жил суровой жизнью, испытывал постоянный недостаток в средствах к существованию, в доме его редко готовили; иногда некоторые его знакомые, заботясь о нем, посылали ему тарелку пищи или приглашали его к себе поесть. Когда же народ узнал о нем и слава о нем распространилась, дойдя до некоторых сирийских купцов и других, ему начали присылать десятину 564 и подарки. Он стал выдвигаться, красиво одеваться, носить большую чалму. После смерти шейха ал-Курди покойный аш-Шаркави остался одним из его преемников, к нему примкнул ряд студентов, посещавших его занятия, приходивших к нему каждый вечер и совершавших вместе с ним аикр. Временами он кормил их и отправлялся с ними в некоторые дома, где были покойники. Они проводили здесь часть ночи, славословя на обычных для таких служб сборищах, распевая в экстазе или читая Коран под конец этих бдений. Затем они ужинали и бодрствовали часть ночи в песнопениях и зикре до потери сознания, протяжно выкрикивая в своих [367] песнопениях слова: «О Бакри, о Хифни, о Шаркави, взываем к вашей помощи!» Затем, по окончании бдения, их благодарят, им преподносят еду и дают денег.

В дальнейшем шейх аш-Шаркави купил себе дом в квартале ал-Катама, называемом также ал-'Айнийа. Выплатить стоимость дома ему помогли некоторые из общавшихся с ним состоятельных людей. Он оставил хождение по домам, кроме редких исключений, и так продолжал жить, пока не умер шейх Ахмад ал-'Аруси, после которого он вступил в права шейха мечети ал-Азхар. Он еще больше увеличил размеры своей чалмы, так что объем ее стал притчей во языцех. Между шейхом аш-Шаркави и шейхом Мустафой ас-Сави было столкновение [по поводу поста шейха в мечети ал-Азхар], но затем они согласились на том, что шейх ас-Сави будет после пополуденной молитвы продолжать преподавание в медресе ас-Салахийа, что по соседству с мавзолеем имама аш-Шафи'и (а это одна из обязанностей шейха мечети ал-Азхар). Когда шейх ал-'Аруси, заняв пост шейха в мечети ал-Азхар, покусился на упомянутую должность, то ему противостоял шейх Мухаммад ал-Мусайлихи ад-Да-рир, полагавший, что имеет на яее больше прав, нежели ал-'Аруси, и последний не стал оспаривать это, чтобы не затевать ссоры. Когда же умер ал-Мусайлихи, ал-'Аруси отказался от этой должности и предоставил ее ас-Сави, посещая на первых порах его занятия, так каяк тот был его лучшим учеником. Когда же ал-'Аруси умер и покойный шейх аш-Шаркави занял его место, то договорились /161/ оставить ас-Сави при его обязанностях. Так прошли месяцы, а затем лица, окружавшие аш-Шаркави, стали ему внушать, что права шейха не могут считаться полными, если он не выполняет этих обязанностей. Его стали подстрекать, а он был податлив и повел переговоры об этом с шейхом Мухаммадом ибн ал-Джаухари и Аййуб-беем ад-Дафтардаром, и те одобрили его намерение. Он отправился в это медресе со своими сторонниками и с теми, кто присоединился к ним, а таких оказалось очень много. Здесь он провел занятие перед ними. Ас-Сави не мог это перенести, посоветовался с разумными людьми, умеющими строить козни, с такими своими друзьями, как шейх Бадави ал-Хитми и ему подобными, и они пришли к определенному решению. Шейх Мустафа отправился [368] к Ридвану, катходе Ибрахим-бея старшего, с которым был в дружбе, имел деловые отношения и который был его должником. Он простил ему долг, и тогда упомянутый катхода позаботился о его деле. Катхода явился к аш-Шаркави, поговорил с ним и попытался убедить его своими доводами. Затем, на следующий день, собрались в доме аш-Шаркави, куда пришел ас-Сави с сочувствовавшими ему и другие. Аш-Шаркави заявил: «Люди, засвидетельствуйте, что этот пост принадлежит мне по праву, я сам отказался от него в пользу шейха Мустафы ас-Сави». Ас-Сави сказал: «Но теперь ты его берешь обратно, и это очень некрасиво с твоей стороны». Он продолжал многословно упрекать его, воздействуя на мнение окружающих его и прочих. Собрание закончилось на том, что воспретило аш-Шаркави занять этот пост, и ас-Сави продолжал занимать его вплоть до своей смерти, после чего он перешел к покойному аш-Шаркави без всякого соперничества.

Он усердно читал в медресе в течение определенного срока и потребовал от распорядителей делами мавзолея вознаграждения, но те все оттягивали уплату, и между ними возник спор. Он оскорбил их, и они пожаловались на него своим покровителям из числа богословов и других, умеющих строить козни, и восстановили их против аш-Шаркави. Те пожаловались паше, присоединив к этому и другие жалобы, так что они настроили пашу против аш-Шаркави и сперва сошлись на том, чтобы отстранить его от поста шейха, но затем склонились к тому, чтобы обязать его сидеть у себя дома и ни в какие другие дела не вмешиваться. Так прошло несколько дней, пока при посредничестве кади паша не простил и не принял его, но поста в маджлисе 565 не вернул, а передал одному из богословов — шейху Мухаммаду аш-Шубравини.

Когда в 1213 (1798) году в Египет прибыли французы и учредили диван по разбору судебных дел мусульман, то покойного ныне шейха аш-Шаркави они сделали главой этого дивана. Время их пребывания принесло ему большую выгоду — он не только получил плату за этот пост, но вознаграждение от некоторых мамлюков за посредничество в их пользу. Он завладел имуществом и наследством тех, которые вынуждены были [369] бежать от французов и погибли. Мир расширился перед ним, и жадность его возросла. Он купил дом Ибн Бираха, расположенный позади ал-Азхара; это был один из больших домов, занимаемых прежними эмирами. Его жена — дочь шейха 'Али За'фра'ни — вершит его дела, собирает и хранит все, что притекает к нему. Он ни шагу не делал иначе, как по ее указанию и после совета с ней. Она — мать его сына Сиди 'Али, живущего и теперь. До своего замужества она жила в бедности, но как только ее муж стал богатеть, она начала скупать недвижимость: имения, бани, лавки, которые ежемесячно приносили большой доход. В 1217 (1802-03) году при Мухаммаде Хосров-паше шейх аш-Шаркави очень торжественно устроил свадьбу своего упомянутого сына, на которую пригласил пашу и тогдашнюю знать. [По этому случаю] он получил большое количество подарков, а когда к нему прибыл паша, то одарил его сына четырьмя кошельками, содержавшими восемьдесят тысяч дирхемов, — это не считая бакшишей.

Во времена египетских мамлюков группа студентов ал-Азхара, происходивших из провинции аш-Шаркийа, проживала в медресе ат-Тибрисийа у ворот ал-Азхара. Шейх аш-Шаркави устроил им на долгий срок помещения при риваке. Но случилось, что между ними и. некоторыми другими студентами произошла ссора, и они избили старшину ривака. На них рассердился шейх Ибрахим ас-Саджини — шейх ривака студентов из аш-Шаркийи — и изгнал их из помещений медресе ат-Тибрисийа и его помещений. Покойный и его группа подчинились. При посредничестве слепой женщины-богослова, посещавшей его занятия, шейх аш-Шаркави обратил на это внимание 'Адилы-ханум — дочери Ибрахим-бея. Та уговорила своего мужа Ибрахим-бея, именуемого ал-Вали, /162/ чтобы он построил специальное помещение для группы студентов аш-Шаркави, и тот согласился. Он забрал за бесценок дом, расположенный перед мечетью, находящейся по соседству с медресе ал-Джаухарийа, присоединил к нему еще один участок и построил жилье специально для этого ривака. Для их здания перенесли камни и центральную мраморную колонну из мечети ал-Малик аз-За-хира Бейбарса 566, расположенной за [воротами] ал-Хусайнийа [370] и находящейся в ведении шейха Ибрахима ас-Саджини, чтобы отомстить ему за проявленное им пристрастие. Ибрахим-бей ал-Вали устроил студентам из провинции аш-Шаркийа жилища и хранилища. Он закупил для них зерно сверх того, что бесплатно дается для мечети. Оно было заприходовано на его счет и в виде хлебных лепешек раздавалось булочниками мечети ежедневно членам этого ривака и распределялось там среди земляков аш-Шаркави, на которых тот указывал.

И вот что еще было с покойным. За воротами Баб ал-Баркийа, в пустыне, если идти к кладбищу, называемому теперь ал-Бустан, то вправо от идущего будет ханака, построенная хаванид Тугай ан-Насирийа 567, ее смотрителем был один из смотрителей махкама, по имени Ибн Шахини. Когда он умер, то постановили передать ее в ведение покойного аш-Шаркави, и тот завладел доходами с нее. После вступления в Египет французов они стали воздвигать форты на холмах и возвышенных местах вокруг Каира. В связи с этим они разрушили минарет этой маленькой мечети и часть северной стены и бросили ее в таком виде. Когда они покинули Египет, мечеть оставалась в таком разрушенном состоянии. Здесь, напротив двери ханаки, на возвышенности была сакийа 568, к которой подымались по насыпи. Вода ее доходила к стене мечети. Здесь был построен акведук, под которым проходили прохожие. У сакийи находился водоем для водопоя скота. Мы сами видели, как бык приводил в движение сакийу. Покойный уничтожил эту сакийу и построил на этом месте небольшую мечеть и при ней для себя мавзолей с куполом. Под этим куполом он устроил склеп, а внутри его высокое надгробие квадратной формы, на колоннах которого высятся фигуры солдат из серебра. Тут же он построил дворец, примыкающий к мавзолею и заключающий в себе коридоры, жилые помещения, кухню, подвал. Сакийу превратили в колодец, из которого черпают ведром. И эта сакийа позабыта, и память о ней стирается, точно ее и не было.

Об этой маленькой мечети упоминал выдающийся ученый ал-Макризи в своей книге ал-Хитат при перечислении мечетей. Остается лишь воспроизвести его текст, относящийся к этому. Вот что он говорил: «Маленькая мечеть Умм Анук — это [371] мечеть, находящаяся за воротами Баб ал-Баркича, в пустыне, и воздвигла ее Хатун Тугай напротив мавзолея эмира Таш Темира ас-Саки. Она явилась сюда из-за этого сооружения, предназначив его для суфиев и для чтецов Корана, она приписала к этой мечети многочисленные вакфы и назначила каждой из своих невольниц содержание, которое выплачивалось за счет доходов с этих вакфов». Затем он объясняет своими словами, кто такая Тугай ал-Хаванид великая. «Ее муж — победоносный султан Мухаммад ибн Кала'ун, она мать сына его — эмира Анука. Она была одной из его рабынь, но он дал ей свободу и женился на ней. Говорят, что она сестра эмира Акбуга ‘Абд ал-Вахида 569. Она обладала блестящей красотой, видела такое счастье, какого нельзя признать ни за кем из жен тюркских властителей Египта, и ни одна из них не достигла столь безраздельного преуспеяния или подобного этому. Султан не любил никакой другой женщины, кроме нее. Она стала султаншей (хаванид) вслед за дочерью Тукая — старшей его женой — и была рангам выше дочери эмира Тенгиза 570. Она свершила хадж под руководством кади Карим ад-Дина ал-Кабира и [во время поездки] была окружена заботой. С ней везли на верблюдах овощи в глиняных горшках и захватили стадо молочных коров, которое следовало за ней всю дорогу, чтобы она имела свежее молоко, сыр, который ей жарили к обеду и ужину. Что же говорить о человеке, который имел свежие овощи, сыр и молоко на все время пути и хаджа! Кади Карим ад-Дин, начальник каравана, и большое количество эмиров при приближении к ней, спешившись, простирались ниц перед ней, целовали землю, как они это делали перед султаном. В 739 (1338-39) году она совершила хадж с эмиром Бештаком 571.

Когда эмир Тенгиз снаряжал из Дамаска подарки султану, то значительную часть из них непременно /163/ предназначал для хаванид Тугай. Когда султан Насир умер, ее могущество не прекращалось и после этого до ее смерти в месяце шаввале 749 (23.XII.1348—20.I.1349) года во время чумы. Она оставила тысячу невольниц, восемьдесят евнухов и очень большое имущество. Она была добродетельной и чистой, делала много добрых дел, пожертвований и благодеяний. Своим невольницам она давала приданое. Над могилой своего сына, находящейся [372] под куполом медресе ан-Насирийа у Байна-л-Касрайн 572, она устроила чтения Корана, учредив для поддержания этого мавзолея вакф, часть с которого предназначена на раздачу хлеба беднякам. Она похоронена в этой маленькой мечети, которая и до наших дней хорошо сохранилась». На этом заканчиваются его слова.

И я, ничтожный, в конце прошлого века вошел в эту маленькую мечеть и нашел ее оживленной и прекрасной. При ней были жилые дама, и их населяли служители мечети, как, например, муэззин, человек, зажигающий фонари и свечи, подметальщик, водонос. Я вошел в склеп покойной и увидел на могиле ее надгробие из белого мрамора, а у изголовья на подставке находился благородный Коран, написанный прекрасным почерком, и на нем имя покойной — учредительницы вакфа, — да будет Аллах милостив к ней!

Если бы покойный шейх аш-Шаркави восстановил эту маленькую мечеть вместо того, что он совершил, вместо того, чтобы разрушить ее, то это было бы настоящим добрым делом и хорошей памятью о нем при жизни и после смерти, а умиротворение от Аллаха!

Покойным составлены сборник биографий богословов-шафиитов за прежние века и современных ему. Биографии тех, кто жил до двенадцатого века, он извлек из сочинений ас-Субки и ал-Иснави 573, что касается биографий современников, то их он списал из этой нашей книги все до единого слова. Я полагаю, что это его последнее сочинение. До этого он составил сокращенный обзор истории прибытия Йусуф-паши в Египет и оставления его французами. Он состоит из четырех тетрадей. В этой книге, посвященной Йусуф-лаше, он перечисляет правителей Египта и в последних ее [разделах] примерно на двух страницах упоминает об уходе французов и вступлении турок. Это очень холодная книга с многочисленными ошибками. Он упоминает благородного Ша'бана — сына эмира Хусайна ибн ан-Насира Мухаммада ибн Кала'уна — и превращает его в сына султана Хасана, и тому подобное.

Так и жил аш-Шаркави, пока не заболел и не умер в четверг, 2 шаввала истекшего года (9.X.1812). Молитву над ним [373] совершали в ал-Азхаре при большом стечении народа, похоронили же его в построенном им для себя склепе, как об этом упоминалось. На гроб положили большую чалму, еще громаднее, чем та, которую он носил при жизни. Она покрыта зеленой материей и перевязана красной кашемировой шалью. У дверей был поставлен человек с плетью в руке, зазывающий народ посетить склеп и получающий от него подаяние.

Потом жена шейха аш-Шаркави, сын, их близкие учредили праздник его рождения, приурочив его ко дню празднования рождения ал-'Афифи. Об этом был составлен указ за подписью паши. При посредстве полицейского об этом объявили на рынках города народу, обязав население собраться и присутствовать на праздновании, а знати, почтенным лицам и другим участникам церемонии разослали письменные приглашения с посыльными. Забили скотину, доставили поваров, слуг, разостлали скатерти и накрыли столы разнообразными яствами — жареным мясом, сладостями, компотами — и этим угощали явившихся ученых богословов, шейхов, знать и руководителей религиозных братств и толков. Напротив мавзолея устроили Столбы, на которых повесили фонари, флаги с красной и желтой бахромой, раздуваемые ветром. Вокруг собралась толпа черни. Началась торговля кофе, сладостями, маринадами, солеными бобами, жареной фасолью. Толпа в связи с этим попирала ногами находящиеся в этом месте могилы, на них разводили огонь, поганили их отбросами, мочой, испражнениями. Что же касается гама черни и детей, их криков, шума взрывов от их хлопушек, то мы свидетельствуем, что это было похоже на то, что мы слышали о кладбищенских чертях и что вошло в поговорки. Толпа даже хуже их, так как мы не видели, чтобы настоящие черти совершали подобные дела.

По истечении трех дней после смерти шейха, в /164/ воскресенье, 5-го числа (12.Х.1812), собрались шейхи, поднялись в крепость, явились к паше, напомнили ему о смерти покойного и справились у него относительно того, кого надлежит сделать шейхом ал-Азхара, на что паша ответил: «Подумайте сами и поступайте соответственно вашему мнению. Изберите человека беспристрастного, и я назначу его». Шейхи поднялись и [374] отправились по домам. Точки зрения их разошлись: одни стояли за избрание шейха ал-Махди, а другие называли шейха Мухаммада аш-Шанвани. Что же касается шейха Мухаммада Амира, то он воздержался, равно как и сын шейха ал-'Аруси. Упомянутый шейх аш-Шанвани держался в стороне от шейхов. Он не ведет курса в ал-Азхаре, а читает его в мечети ал-Факахани, находящейся в ал-'Аккадине, выполняет и все обязанности служителя этой мечети. По окончании занятий, сменив одежду, он подметает мечеть, моет лампу, наливает в нее масло, заправляет фитиль, — мало того, даже чистит уборную. Как только до него дошло, что его имя упомянуто в качестве шейха ал-Азхара, он скрылся. Затем паша приказал кади Бахджату-эфенди, чтобы он собрал у себя шейхов и добился бы договоренности между ними относительно кандидатуры на упомянутых условиях. Кади послал за шейхами, и во вторник, 7-го числа (14.X.1812), они собрались у него. Здесь присутствовали богословы-шафииты, так, например, ал-Кувайсани и ал-Фадали, большое количество студентов — сирийцев и магрибинцев. Кади спросил, все ли налицо, на что ему сказали, что отсутствует лишь сын шейха ал-'Аруси, шейх ал-Хитми и аш-Шанвани и что за ними послали. Явились ал-'Аруси и ал-Хитми, и кади спросил: «А где же аш-Шанвани? Надо непременно его доставить». Послали за ним посыльного, и он возвратился с письмом. Посыльный сообщил, что шейх отсутствует дома уже три дня, но оставил своей семье это письмо, оказав: «Отдайте эту бумагу в том случае, если меня будут спрашивать». Кади взял письмо и прочитал вслух: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного, и да благословит Аллах нашего господина Мухаммада и его род, да сопутствует ему и приветствует его! Господину шейх ал-исламу. Воистину, мы отказываемся от поста шейха в пользу шейха Бадави ал-Хитми», и так далее. Когда присутствующие — а это в большинстве были сирийцы — услышали эти слова, они взволновались, и некоторые из них сказали: «Он еще не утвержден на посту шейха, чтобы иметь право переуступать его кому-нибудь другому». Старшие преподаватели ал-Азхара заявили: «Шейхом может быть лишь тот, кто изучает науки и обучает студентов». Шум все усиливался, и кади спросил: [375] «Кого же вы желаете?» Те заявили: «Хотим шейха ал-Махди». Это же заявили и остальные. Все поднялись, стали пожимать ему руку, прочитали ал-Фатиху, и кади написал извещение об этом паше. Собрание закончилось, и шейх ал-Махди торжественно выехал к себе домой, окруженный шейхами и сопровождаемый группами студентов. Они пили шербет. Со всех сторон к нему шел народ, чтобы приветствовать его. Весь остаток этого дня ждали ответа паши на извещение, но не дождались его, миновал и следующий день, а тем временем интриганы делали свое дело. Они доставили шейха аш-Шанвани из убежища, в котором он укрывался в Старом Каире. Свою работу они завершили, доставив ночью сейида Мансура ал-Йафави, отстраненного в свое время от поста шейха в сирийском землячестве, чтобы вновь сделать его шейхом сирийского ривака. Они отстранили от заведования им шейха Касима, мстя ему и его группе, которые на собрании у кади выступали и говорили против шейха аш-Шанвани. К исходу ночи они собрали остальных шейхов и с наступлением утра выехали в крепость. Паша их принял и облачил шейха Мухаммада аш-Шанвани в соболью шубу, назначив его шейхом ал-Азхара (На полях приписка редакции булакского издания: «Назначение господина шейха аш-Щанвани на шейхство в ал-Азхаре»). Точно так же он утвердил сейида Мансура ал-Йафави в качестве шейха ривака сирийцев, кем тот и был в прошлом. Затем они выехали торжественной процессией в город в сопровождении военачальников янычар. Впереди шли младшие офицеры со знаменами в руках и перьями на шапках. Процессия двигалась, пока не вступила в квартал Хуш Кадам. Здесь они остановились в доме Ибн Залиджи, так как дом, принадлежащий аш-Шанвани, мал для того, чтобы вместить такое сборище. Сейид Мухаммад ал-Махруки поместил вновь назначенного шейха в это жилище и снабдил его всем необходимым. С ночи он направил сюда поваров, слуг, послал овец, рису, дров, /165/ масла, меду, сахару, кофе. Он поставил своих рабов и слуг для обслуживания приходящих с приветствиями и поздравлениями. Им подавали кофе, шербет, ладан, курения, розовую [376] воду. Дом переполнился людьми. Сюда шли толпами. Это было во вторник, 14-го числа (21.X.1812). Весть дошла до шейха ал-Махди и стоявших за него и огорчила их — назначение на пост шейха не состоялось.

В пятницу новый шейх прибыл в ал-Азхар и совершил службу в присутствии остальных шейхов. Он произнес заупокойную молитву за шейха аш-Шаркави. В мечети было настоящее столпотворение; большая толпа народа специально явилась, чтобы посмотреть на нового шейха, словно он не провел весь свой век среди них, а они не обращали на него внимания. По окончании заупокойной молитвы распевали касыду, оплакивающую покойника, из сочинений шейха 'Абдаллаха ал-'Адави, известного под именем ал-Кади. На этом служба окончилась.

Умер почитаемый, последний из благочестивых предшественников и их твердых в вере последователей шейх Мухаммад, прозванный Абу-с-Са'уд, сын шейха Мухаммада Джалала, сына шейха Мухаммада-эфенди, прозванного Абу-л-Мукаррам, сына сейида 'Абд алчМун'има, сына сейида Мухаммада, прозванного Абу-с-Сурур, переводчика, сына сейида ал-Кутба, величаемого Абу-с-Сурур ал-Бакри ас-Сиддики; со стороны матери он принадлежал к роду ал-'Омари. Шейх Мухаммад возглавил свое религиозное братство в 1217 (1802-03) году, заменив отставленного с этого поста своего двоюродного брата сейида Халила ал-Бакри. Этот сан — прерогатива не одной лишь ветви рода, но принадлежит также потомкам шейха Ахмада ибн 'Абд ал-Мунима, а последний из них это упомянутый сейид Халил. Когда в Египет прибыли турки и у власти стал Мухаммад Хосров-паша, враги сейида Халила донесли на него и обвинили его в предосудительных делах, а именно в близких отношениях с французами, с которыми он общался. Ему дали отставку с поста накиб ал-ашрафа и передали пост сейиду 'Омару Мукарраму, «о этим не удовлетворились, а заявили паше, что он не достоин возглавлять род ал-Бакри. Тот спросил, есть ли среди потомков этого рода кто-нибудь, кто бы его заменил. Ему назвали ряд имен и в числе их имя покойного [шейха Мухаммада], указав, что он преклонных лет и беден. Паша заметил, [377] что бедность совместима со знатностью рода, и распорядился дать ему коня с седлом. По обычаю, снарядили торжественный въезд, и его доставили к паше, и тот облачил его в чалму и в халат, наградил собольей шубой, пятью кошельками, предоставил ему право пользоваться доходом с некоторых поместий, освободив от обложения. Он поселился в доме, находящемся у Баб ал-Харк. Дела его пошли в гору. Он стал пользоваться повсеместно известностью, вел достойный образ жизни, полный совершенства, протекающий по принятому у них порядку и соответственно обстоятельствам. Он рассматривал формальные расхождения между главами таких религиозных толков, как ал-Ахмадийа, ар-Рифа'ийа, ал-Барахимийа и ал-Кадирийа, и разрешал их в соответствии с их же установлениями. В начале месяца раби' ал-аввала каждый год он переходил в дом в ал-Азбакийу у Дарб 'Абд ал-Хакк и устраивал там прием по случаю празднования рождения пророка. Точно так же он делал и в месяце раджабе по случаю празднования ми'раджа 574 в маленькой мечети ад-Даштути, что за воротами Баб ал-'Адави. Так продолжал он скромно жить, пока не иссякли его силы. Он заболел и вынужден был лечь в постель. Он попросил к себе шейха аш-Шанвани и других шейхов и сказал им, что болезнь его смертельна, так как ему уже девяносто с лишним лет, и что преемником по руководству своим религиозным братством он прочит своего сына сейида Мухаммада, который достиг совершеннолетия. Он просил их, чтобы они назавтра отправились с его сыном в крепость на прием к паше. Они согласились с этим, и на следующий день сопроводили его в крепость, где паша облачил его в шубу почета, и он возвратился в свой дом в ал-Азбакийу у Дарб 'Абд ал-Хакк. Шейх Мухаммад ал-Бакри умер в конце месяца шаввала этого года (8.Х—5.XI.1812), и погребальная процессия прибыла в ал-Азхар, где совершили моление, и похоронили его в мавзолее его предков. Да будет над ним милость Аллаха!

Умер человек, почитаемый, благовоспитанный, выдающийся среди своих соотечественников Мухаммад-эфенди ал-Ваднали, известный в качестве смотрителя ведомства материального снабжения, прозванный еще топал, то есть хромой, так как он [378] хромал Он прибыл в Египет во время /166/ пребывания здесь везира Йусуф-паши, а Мухаммад Хосров-паша назначил его кашифом Асйута. С утверждением господства Мухаммада 'Али-паши он возвратился в Каир и был назначен смотрителем ведомства материального снабжения. Он жил в доме Сулаймана-эфенди Мису в переулке Абу Калба в районе ад-Дарб ал-Ахмар. Ему было поручено изготовлять палатки, седла и все необходимое военное снаряжение. В связи с этим занимаемое им помещение стало тесным, и он купил дом Ибн ад-Дали в ал-Лабудийе 575 вблизи моста 'Омар Шах. Это обширный дом, но разрушенный, как и все дома, здания и лавки вокруг. Восстановив этот дом, он поселился в нем и организовал при нем находящиеся в ведении государства ремесленные мастерские для изготовления снаряжения: литья пушек, ядер, гранат, сосудов для хранения сурьмы, повозок и прочего, как палатки, седла, снаряжение для артиллерийских стрелковых частей и обоза. Он восстановил расположенные вокруг этого дома здания, лавки, находящуюся по соседству мечеть, устроил школу для обучения детей, организовал обучение в этой мечети после полудня десяти студентов у сейида Ахмада ат-Тахтави ханифита. Он назначил на их содержание, а также и на одежду детям тысячу 'османи 576, выплачиваемых рузнаме. Сверх того, в день праздника жертвоприношения 577 у него резали буйволов, баранов и раздавали куски мяса нищим и служащим. Родственникам и друзьям в этот день он рассылал по домам одного-двух баранов и овец, в зависимости от того, как кому посчастливится. В течение рамадана он каждый вечер посылал в мечеть ал-Азхар для раздачи беднякам котелки с мясной похлебкой.

Случилось как-то, что паша вознамерился восстановить водопровод и оросительные вращательные колеса, вращением которых подавалась вода из Нила в крепость. Все это было разрушено, выведено из строя и не действовало с давних пор. К нему привели строителя колодцев, тог запугал пашу объемом работ и заявил, что для этих восстановительных работ потребуется израсходовать пятьсот кошельков. Об этом доложили Мухаммаду-Эфенди, и он сказал паше: «Я восстановлю [379] водопровод за сто кошельков». Паша спросил: «Как же это возможно?» Тот оказал: «Даже за восемьдесят кошельков». Он взял откуп, а близкие ему люди дали некоторое количество буйволов ему в помощь. Он начал восстанавливать водопровод и привел его в то состояние, в каком он находится теперь. Он восстановил также оросительные колеса, и вода подается в крепость и окрестности ее, и ею пользуются жители этих районов. В этих кварталах воды много, она стоит дешево, а раньше в течение многих лет здесь очень страдали от недостатка воды.

А из других заслуг Мухаммада-эфенди Топала (перечислим «следующие: караульные солдаты у городских ворот причиняли беспокойство тем, что со всех прибывающих, входящих и уходящих из города — феллахов и других — и с находящихся при них вещей, поклажи, будь то даже топливо, люцерна, солома или навоз, брали деньги. Даже если проходила бедная женщина, неся на голове корзинку навоза, который она собрала на улице и продажей которого она существует, ее задерживают и не пропускают до тех пор, пока она не уплатит один пара. Они брали также часть из того, что люди проносили. С каждого груженого осла, мула или верблюда они брали один пара, так что если кто-нибудь купит на побережье Булака или Старого Каира ардабб зерна или вязанку топлива для своей семьи, то караульные Кантарат ал-Лимун 578 возьмут с него. Развязавшись с ними, он встретится с теми, что сидят у ворот Баб ал-Хадид. Так было на всех дорогах, ведущих прохожего в город и из города, как, например, Баб ан-Наср, Баб ал-Футух, Баб аш-Ша'рийа, Баб ал-'Адави, Баб ал-Карафа, Баб ал-Баркийа, и на дорогах, ведущих в ал-Азбакийу и в Старый Каир.

Покойный Мухаммад-эфенди стремился уничтожить это. Он поговорил с пашой, поставил его в известность о том ущербе, какой наносится людям и особенно беднякам. Он указал, что караульные, как и другие солдаты, получают содержание от паши, а эти суммы уже сверх [содержания]. Паша разрешил отменить это и отдал приказ, воспрещающий этим караульным что-либо взимать с проходящих. Он назначил своих уполномоченных для контроля [за выполнением этого распоряжения] каждым постом. Это стало известно населению, и оно стало [380] противиться тому, чтобы что-либо взимали с простонародья. А раньше постовые собирали /167/ таким образом большое количество пара, которые «концу дня делили между собой, сверх того, что они брали [натурой] из проносимого груза: сыра, масла, разного рода огурцов, разных сортов фруктов, арбузов, овощей, люцерны, топлива и прочего.

Другая заслуга Мухаммада-эфенди заключается в том, что он старался добиться отмены дурного обычая, которого придерживались чауши и каввасы-турки из гвардии паши и катходы. Они имеют обыкновение по пятницам, одевшись в свои лучшие одежды и рассеявшись по городу, обходить дома знати, почтенных людей, лиц, занимающих высокие посты, с тем чтобы получать с них бакшиш. Это именуется пятничным даром. И вот сидит один из упомянутых за завтраком с теми, кто собрался у него, как вдруг, без какого бы то ни было разрешения, перед ним появляются двое или трое и останавливаются, держа в руках серебряные жезлы. Им подают два или три пиастра, соответственно положению, занимаемому хозяином дома. Но только они удаляются, как появляются другие. Они не видят в этом ничего обременительного и ничего низкого, но даже считают это какой-то обязанностью. Кое-кому не хватает на этот день пяти — десяти пиастров или около того, причем они тратятся бесцельно. В этот день некоторые скрываются, уходят из своего дома или же не выходят из гарема, но в следующий раз встретившиеся с ним чауши и каввасы напомнят ему, что в прошлый раз он не дал им бакшиш, и либо простят ему, полагая, что он должен быть признателен им за это, либо востребуют эту сумму с него, если он не из тех, кого следует опасаться. Покойный точно так же хлопотал перед пашой о запрещении этого.

Из дурных дел его напомним, что он был первым, кто положил начало повышению суммы откупа на монетный двор, так что возбудил с этих пор пашу против служащих монетного двора, и с ними произошло то, о чем уже упоминалось.

И из числа дурных дел также то, что он ввел обложение ладана, хны и камеди, что согласуется со словами сказавшего: «Есть ли человек, обладающий одними лишь достоинствами? [381]

Достаточно, если человек столь благороден, что в состоянии учитывать свои недостатки».

В общем, «муть исходит из начала источника», как сказал ал-Лайс ибн Са'д, когда ар-Рашид обратился к нему, вопрошая его: «О пахарь, о земледелец, как можно улучшить твою деревню?» На это тот ответил: «Что касается улучшения земледелия, урожайности, то это определяется Нилом, а что касается ее управления, то муть исходит из начала источника». Ар-Рашид сказал: «Согласен с тобой». Об этом упоминает Хафиз ибн Хаджар в ал-Мархама ал-гайсийа в биографии ал-Лайса 579. Но во всяком случае покойный был лучшим из тех, кого мы видели при этом правительстве. Он по собственному побуждению был близок к добру, с усердием совершал пять молений. В установленные часы, он неизменно работал, читал книги, углублялся в детальное изучение методики наук. Он приобретал много книг по различным отраслям знания и ремеслам, так что он стал изготовлять цветное сукно, которое выделывается в европейских странах и развозится по свету и которое люди носят для украшения; в Египте его было очень мало и оно стоило дорого. Он изготовил некоторое количество ткацких станков изумительного образца, собрал ткачей, и они ткут шерсть, предварительно превращенную в пряжу, с основой определенной длины и ширины. Затем она поступает к Другим рабочим, которые покрывают ее поташем и разведенным мылом, расправляют ее тем способом и в такие промежутки времени и дни, какие указаны Мухаммадом-эфенди при работе. В таком расправленном состоянии ее закладывают в толстые деревянные просмоленные чаны, которые наполняются водой, подаваемой из специально сделанной сакийи, приводимой в движение быками, откуда вода переливается в эти чаны. Над чанами установлены песты, напоминающие песты, употребляемые при очистке риса. Они приходят в движение, опускаясь и подымаясь при посредстве особого зубчатого колеса, в свою очередь приводимого в движение водой сакийи. Вода из чанов не пропадает, а используется для орошения окрестных садов, питая их деревья и насаждения. Затем ткань извлекают, придают ей блеск, красят в разные цвета и кладут под большой пресс, [382] именуемый «троном», который для этого сделал сам Мухаммад-эфенди. На этом работа по выделке сукна заканчивалась.

Народ шел сюда, чтобы посмотреть на это удивительное дело. Затем сюда явился какой-то француз, дал ему указания относительно изменения пестов /168/ и испортил все дело. Мухаммад-ефенди должен был много работать по выпуску военного снаряжения. Он поленился вторично возобновить работу предприятия по выделке сукон, и оно перестало действовать. Несмотря на большую занятость и огромные расходы, Мухаммад-эфенди не имел своего писца, но сам вел записи и счетоводство. У него под рукой были [бухгалтерские] книги, каждая и» которых предназначалась для определенной отрасли, и одно занятие не мешало ему выполнять другое. По мере того как расширялась сфера его деятельности, увеличивалась численность его приближенных. В его руках объединялась большое количество должностей в связи с присоединением к ведомству снабжения таких отраслей, как, например, пороховой завод, монетный двор, кожевенные заводы и прочее. Мухаммада-эфенди возненавидел в душе катхода-бей из-за того, что произошло между ними. Стали даже говорить, что Мухаммад-эфенди сам стремится стать катходой. Мухаммад-эфенди возглавлял дела и разрешение вопросов, делал представления и выступал в защиту, шутил с пашой, развлекался с ним, часто входил к нему без доклада. Катхода стал интриговать против него, он стал вести учет делам, находившимся в ведении Мухаммада-эфенди. и ставить в известность пашу о доходах, которые они ему приносят. Так катхода действовал до тех пор, пока паша не отстранил покойного от управления всеми делами снабжения, перепоручив их Салиху Катхода ар-Раззазу. Вот что послужила одним из поводов для обвинения Мухаммада-эфенди. Однажды в рамадане после полудня катхода посетил мечеть-мавзолей ал-Хусайни. Затем, возвращаясь к себе домой верхом перед заходом солнца, он встретил на своем пути большое количество людей, несших закрытые котелки. Он спросил, что это, и ему сообщили, что в течение рамадана Мухаммад-эфенди каждый вечер посылает в мечеть ал-Азхар для бедняков похлебку с мясом. Катхода вознегодовал и заявил паше: «Он дружит с [383] народом и в хороших отношениях с ним за твой счет», и наговорил подобных вещей. Покойный оставался без дела около двух лет, но не изменился, не проявил слабости, вел все тот же образ жизни в отношении питания, одежды, был все так же щедр, а жалованье продолжало ему идти.

В это время он занимался чтением книг, изучением наук, усовершенствовался в ремесле. Он терпеливо трудился над календарными вычислениями, пока не достиг в этом такого совершенства, что разработал годичный календарь, охватывающий движение звезд, планет, устанавливающий разные фазы луны, ее встречу с солнцем, ее восход и затмение, а также показывающий превратности судьбы. Собственными руками он изготовлял также превосходные изделия, как, например, коробочки, получаемые из Индии, европейских стран и Турции, в которые пишущие кладут свои чернила и перья. Он делал их вначале из тонкого дерева, а затем из картона. Он раскрашивал, разрисовывал их надлежащим образом и на раскраску накладывал сандараковую смолу, после чего он ставил их в специально для них сделанный из стекла ящик, чтобы краска подсыхала под лучами солнца, будучи защищенной стеклом от воздуха и пыли. По окончании работы коробочки получаются исключительно красивыми, изящными, и несомненно, что каждый, кому приходилось их видеть, принимает их за коробочки индийского или европейского производства, где оно достигло большого совершенства. Когда покойному приходи лось слышать о лице, владеющем каким-нибудь ремеслом в любой отрасли или какой-нибудь наукой, то он прилагал все усилия, чтобы усвоить ее любым способом и ничего не жалел для осуществления своего желания. Он отвадил в своем доме жилье для лиц, обладающих знаниями, поселял их у себя, тратился на них, одевал их до тех пор, пока не соберет плодов их знаний и умения. По пятницам вечером к нему собирались для чтения Корана живущие поблизости от его дома. Они проводили в зикре часть ночи, а затем он наделял их деньгами. Ввиду того что пренебрежение и охлаждение паши к нему затянулось, а паша мало находился в Каире и большую часть времени отсутствовал, Мухаммад-эфенди счел за благо уехать из Египта в [384] Турцию, чтобы возвратиться к себе на родину. Он попросил разрешения у паши при прощании с ним, когда паша отправлялся в район Верхнего Египта. Тот разрешил ему, и Мухаммад-эфенди занялся приготовлениями к отъезду. Смотревший на это неодобрительно катхода послал к паше, интригуя против Мухаммада-эфенди, и паша, отменив разрешение на выезд, пообещал назначить ему содержание и задержал отъезд против его желания.

В начале года к Мухаммаду-эфенди приехали его мать и дочь со своим мужем. Он поселил их в доме, находившемся напротив его дома, и производил расходы на все необходимое им. Случилось как-то, что упомянутый его зять трижды произнес клятву развода, а затем отступился от этой клятвы. Мухаммад-эфенди вынужден был изгнать его, чтобы разъединить его с дочерью, а тот пожаловался /169/ катхода-бею, и последний поговорил по этому поводу с Мухаммадом-эфенди. Но тот не принял его посредничества, заявив: «Я не могу и для тебя допустить запретное». Зять его продолжал ходить к катходе, наговаривал и клеветал на Мухаммада-эфенди, приписывая ему все, что еще больше усиливало гнев и ненависть катходы: Он говорил катходе про своего тестя: «Каждую ночь по пятницам он собирает у себя сборища для чтения Корана и чтобы проклинать тебя и твоего господина». Он упомянул, что Мухаммад-эфенди стремится не просто вернуться на родину, а поехать в Стамбул, чтобы встретиться со своим первым господином, который является теперь капудан-пашой. Он заявил, что Мухаммад-эфенди [якобы] сказал: «Когда я буду в Стамбуле, я буду действовать и так, и этак, и поставлю в известность о действительном положении вещей здесь и о том, что они творят, и будет положен конец их дедам здесь». Он сказал также катходе, что Мухаммад-эфенди прорицает по звездам, гаданьем по которым он занимается, что пашу ожидает в ближайшем будущем несчастье, что начнется смута и что поэтому он хочет уехать из Египта, до того как это произойдет, и наговаривал еще тому подобное. Когда паша возвратился из своей поездки, покойный, не зная о том, что затаил против него катхода, обратился к нему с просьбой, чтобы тот получил для него разрешение у [385] паши на выезд. Катхода поговорил об этом с пашой так, что наполнил его сердце злобой. Затем он возвратился к Мухаммаду-эфенди, говоря: «Я просил у паши разрешения для тебя, но он не соглашается на твой отъезд. Ему нелегко расстаться с тобой». Мухаммад-эфенди сказал, что ему нечем жить, а катхода заявил, что паша назначил ему по два кошелька в месяц, то есть по сорок тысяч пиастров. Тогда покойный оказал: «Этой суммы мне недостаточно, пусть паша отпустит пять кошельков». Но катхода ответил: «Паша не согласен на сумму, большую, чем та, о которой я упомянул тебе». Все это было лишь обманом со стороны катходы, направленным для осуществления всего того, что он. заронил в душу своего господина. Мухаммад-эфенди непрерывно возобновлял просьбу о разрешении на выезд, пока оно не было ему предоставлено. Паша задумал его убить по выезде его из Каира. Покойный в это время продал свой дом и все, что вокруг него, сад за Канатир ас-Сиба, кое-что из вещей и имущества, без которых можно обойтись, купил рабов и рабынь, завершил приготовления и отправился в Розетту. По истечении двух-трех дней со времени его отъезда написали Халил-бею — правителю Александрии — распоряжение убить его. Весть об этом дошла до Мухаммада-эфенди, когда он находился в Розетте, но он не поверил этому, сказав: «Какое же преступление я совершил, чтобы заслужить смерть? Если паша хочет меня убить, то что же мешало осуществить это, когда я находился у него в Каире? Я уехал с его разрешения, попрощался с ним, целовал его руки, край его одежды, и он был любезен со мною, как обычно». Приехав в Александрию, он не выходил с судна. Прошло несколько дней в ожидании попутного ветра и разрешения таким а отплыть. А Халил-бей, получив в это время распоряжение, прислал ему приглашение пообедать с ним в Ра'с ат-Тин. Увидев, что в ожидании его Халил-бей стоит на некотором расстоянии от него на возвышенности, он принял приглашение и сошел с судна. К нему подошла группа солдат, окружила его, и тут-то он убедился в том, о чем ему сообщили в Розетте. Он взглянул в сторону Халил-бея, но тот уже исчез. Мухаммад-эфенди сказал солдатам: «Погодите, пока я совершу омовение и молитву». [386]

Коленопреклоненный, он, надеясь спасти жизнь, поднялся и бросился в море. В него стали стрелять, вытащили из воды и добили его. Его сундуки извлекли на берег и забрали содержавшиеся в них книги, так как паша послал за ними. Его имущество и деньги забрал Халил-бей, уделив часть этого сыну покойного и разрешив ему уехать вместе с семьей. На этом все было покончено. Книги были доставлены во дворец паши и были им переданы Вали Ходже. Многие из них пропали, а значительная часть попала в руки, недостойные этих книг.

Мухаммада-эфенди убили в конце месяца сафара (15.II— 14.III.1812) этого года. А Аллах лучше знает.

Год тысяча двести двадцать восьмой

(4.I.1813—23.XII.1813)

Месяц мухаррам начался в понедельник. В этот день прибыла весть из Верхнего Египта о том, что Ибрахим-бей — сын паши — арестовал Ахмада-эфенди, сына Хафиза-эфенди, /170/ ведавшего регистром неотторжимого имущества ризк, и [затем] повесил его; он также очень сильно избил Касима-эфенди, сына Амин ад-Дина, влиятельного писца. Оба они были даны Ибрахиму в качестве сопровождающих, для того чтобы вести дела вместе с ним и ознакомить его с положением. Касим-эфенди имел особое назначение и был [при нем] вроде везира, друга и приятеля. Паша назначил ему годичное содержание в размере восьмидесяти кошельков, не считая рациона я одежды, при условии, что он будет подавать советы, каким образом обнаружить скрываемое [имущество] и все то, что может обеспечить приток денег. Касим-эфенди якобы проявил небрежность в распределении чего-то. Ибрахим послал уведомление своему отцу о том, что Касим-эфенди и катиб 580 неотторжимого имущества занимаются обманом и что оба они заняты лишь собой. Паша разрешил поступить с ними так, как было упомянуто, и конфисковать все собранное ими обоими для себя. Ибрахим так и сделал в наказание за совершенные ими проступки.

20-го числа этого месяца (23.I.1813) упомянутый Ибрахим-бей прибыл в Каир. В этот же день произошло столкновение между Хусайном-эфенди ар-Рузнамджи и двумя его катибами — [387] Мустафой-эфенди Баш Джаджартом и Китасом-эфенди. Вероятно, это произошло по тайному подстрекательству против Хусайна-эфенди. Они передали свое дело паше и сообщили ему о расходах и действиях, совершаемых Хусайном-эфенди и скрываемых им от паши. [Они заявили], что если проверить все за истекшие годы, то за Хусайном-эфенди окажутся тысячи кошельков. Когда паша это услышал, то приказал им обоим произвести подсчет за минувшие четыре года. Уйдя от паши, они взяли с собой своего приятеля турка-чиновника и после полудня неожиданно явились в дом 'Османа-эфенди ас-Сарджи — брата Хусайна-эфенди. Открыв его шкаф, в котором хранились регистры, они унесли все с собой в дом сына паши — Ибрахим; бея дафтардара. Наутро вместе с братом Хусайна-эфенди упомянутым 'Османом-эфенди они собрались для проверки и расследования. В течение ряда дней продолжались пререкания и расследования с речами обвиняющими и защищающими, полными благожелательности к. Хусайну-эфенди. Каждый вечер оба катиба отправлялись к паше, чтобы поставить его в известность о проделанном и о выявленной сумме, числящейся за Хусайном-эфенди. Паша удивлялся, хвалил их обоих и побуждал к детальному расследованию, а они пыжились от важности, выдвигали все больше возражений и обвинений против отчетности Хусайна-ефенди. Последний же по важности своего положения полагал, что, по обыкновению, он вправе полностью распоряжаться деньгами казны, ее доходами, а отчитываться перед главой государства надлежит лишь в общих чертах, не вдаваясь в мелочи, поскольку, будучи честным, полагал, что он облечен доверием. Приход и расход точно записывались в регистры, находящиеся в ведении писцов-мусульман и приданных к ним писцов-евреев, которые ведут также записи на еврейском языке, с тем чтобы одна группа контролировала другую.

С тех пор как властителем Египта стал этот паша, он изыскивает любые пути поступления средств и изобретает статьи поборов. Они заносятся в регистры, находящиеся в ведении Писцов рузнаме, и в числе других государственных средств должны взыскиваться, расходоваться и передаваться рузнаме. Заботы об этом паша возложил на рузнамджи, которому [388] предоставил право решать и распоряжаться. Рузиамджи в свою очередь передоверил все это одному из своих катибов, которого зовут Ахмад Йатим. Благодаря своей сметливости и осведомленности он состоял советником при рузнамджи и выделялся по своему положению среди всех остальных, оскорблял их, ненавидел того, кто делал что-либо без его ведома, а иногда и поносил его, даже если тот имел более высокий ранг или был более сведущ в своей области. Исполнившись гнева, иной переставал являться в канцелярию, но Ахмад Йатим пренебрегал им и не справлялся о нем. Даже глава писцов должен был считаться с его мнением, не избег подчинения ему. Из-за своего главенствующего положения он стоял поперек дороги всем. Они подстроили козни упомянутому Ахмаду-эфенди, подкапывались под него, настраивали против него до тех пор, пока его не постигла беда. Паша наказал его, оштрафовав на сумму в восемьдесят кошельков, а его начальника Хусайна-эфенди — на четыреста кошельков.

Ахмаднэфенди перестал посещать канцелярию и был сменен назначенным пашой Халилом-эфенди. Его назвали ответственным катибом в том смысле, что ни векселя, ни переводы, ни бумаги, касающиеся мири, и все прочее, /171/ что пишется в этом диване, не выписывается до тех пор, пока с ними не ознакомится упомянутый Халил-эфенди и не поставит свою подпись. Таким образом, он оказался осведомленным обо всех их секретах, и от него паша узнавал обо всем, вплоть до мелочей, он давал паше сведения. Так продолжалось до тех пор, пока даже самую канцелярию не перевели в дом Халила-эфенди, находящийся в ал-Азбакийе, напротив жилища сына паши — Ибрахим-бея. В этой канцелярии ведали помесячным регистром Касим-эфенди и его родственники — Китас-эфенди и Мустафа-эфенди Баш Джаджарт.

По истечении нескольких месяцев Ибрахим-бей, уезжая, взял с собой в качестве сопровождающего Касима-эфенди, как уже изложено. Рузнамджи и сын его Мухаммад-эфенди, считаясь с ним, ни в чем не противодействовали его родственникам [Китасу-эфенди и Мустафе-эфенди], которым было обещано сохранить ответственное положение. Когда же дошла весть о том, [389] что Ибрахим-бей наказал Касима-эфенди, то к родственникам Касима-эфенди стали относиться пренебрежительно, и сын рузнамджи проявил свою дотоле скрытую злобу в отношении их обоих, чинил им затруднения, был суров с ними в разговоре Они условились сообщить паше о положении вещей и сделали это, как уже упоминалось. А до этого случилось, что Хусайн-эфенди попросил у паши разрешения на выплату всевозможного содержания лицам из простонародья и высокопоставленным и паша дал разрешение полностью выплатить все причитающееся шейхам, улемам, писцам-эфенди и сейиду Мухаммаду ал-Махруки, а всем остальным — лишь четвертую часть того, что приходится. Паша дал фирман об этом. Рузнамджи заметил, что среди этих [категорий] имеются некоторые заслуживающие внимания, как, например, бедные ученые, уроженцы Мекки и Медины, бежавшие оттуда и обосновавшиеся в Египте вместе со своими семьями, не располагающие доходами, за счет которых можно было бы существовать, живущие лишь на положенную им годичную пенсию. В том же положении находятся и некоторые мултазимы, которые имеют обыкновение погашать причитающееся с их поместий мири деньгами и зерном, включая и предназначенный для них фа’из. Паша по этому поводу сказал: «Поступай по своему усмотрению». Это дело паше трудно было регулировать в частностях. Опираясь на это, рузнамджи стал некоторым выплачивать половину, некоторым — треть или две трети, а простонародью и вдовам он выдавал четверть, и не больше, согласно [письменному] распоряжению. Те очень пострадали, получая лишь четверть причитающегося им; они испытали затруднения от многократной беготни, хождений, бесплодных проволочек, от необходимости преодолевать большие расстояния и многого другого, а среди этих людей много престарелых. Когда же повели дело с подсчетом, то лицо, возглавлявшее это дело, возразило против того, чтобы принимать в расчет все, превышающее четверть. Обратились к паше, поставили его об этом в известность, и он сказал: «Засчитывайте ему лишь то, что соответствует моему разрешению и фирману, а прочее — нет». Паша отрицал, что в отношении выплат он разрешил Хусайну-эфенди поступать по своему [390] усмотрению. Он заметил, что Хусайн-эфенди действовал как даритель. Поэтому за истекшие четыре года за ним насчитали большую сумму.

Точно так же отнесли на его счет денежные перечисления начальникам воинских частей, направленных к нему приближенными паши, которым он не осмеливался возражать и выплачивал суммы без письменного указания паши, производя передаточные надписи, полагаясь [при этом] на положение, занимаемое командирами. Во многих случаях эти выдачи были засчитаны ему как долг и также составили большую сумму. Когда подвели подсчет таким способом за один год, то сумма долга Хусайна-эфенди составила около тысячи двухсот с лишним кошельков, а за четыре года — пять тысяч кошельков. Это привело Хусайна-эфенди в ужас и замешательство. Опасения его все возрастали — он не находил никого, кто мог бы его спасти, вступиться за него и защитить.

В конце этого месяца паша устроил торжество по случаю обрезания сына Бонапарта Хазандара, находившегося в это время в Хиджазе. Процессию [по этому поводу] организовали в пятницу, после богослужения, и народ собрался, чтобы посмотреть на нее.

Тогда же стали множиться тревожные слухи о чуме, так как был уже случай смерти от нее в Александрии. Паша приказал устроить карантин в портах Розетта, Дамиетта, Буруллус и Шубра. Он послал кашифу ал-Бухайры распоряжение воспретить передвижение на сухопутных дорогах. Он приказал также читать каждую ночь в мечети алгАзхар ас-Сахих ал-Бухари, равно как читать суры ал-Мулк и ал-Ахкаф 581 в других мечетях и маленьких молитвенных помещениях, для того чтобы отвести мор. В течение трех дней собирались в ал-Азхаре в небольшом количестве, а затем перестали, поленившись являться. В понедельник, 29-го числа (1.II.1813), до полудня произошло затмение солнца. Оно скрылось /172/ приблизительно на три четверти. Солнце находилось в созвездии Водолея, указывающем на наступление дней зимы. Небо немного потемнело; многие люди не обратили внимания на затмение, полагая, что это дождевые тучи закрывают солнце, так как это было зимой. [391]

Месяц сафар 1228 года начался в среду (3.II.1813). К концу этого дня поднялся ужасно холодный юго-западный ветер, продолжавшийся до послеполуденного времени субботы. В пятницу он особенно усилился и принес массу желтой пыли, песка, [нагнал] сплошные черные тучи, временами моросил небольшой дождь.

Во вторник, 7-го числа (9.II.1813), были получены сообщения из Хиджаза о захвате солдатами Джидды и Мекки без военных действий. Вот почему это так произошло. В прошлом году турки [экспедиции, снаряженной Мухаммедом 'Али,] отступили и стали возвращаться описанным образом разрозненными толпами; одни из них возвращались через Суэц, другие шли сухопутной дорогой, а некоторые — через ал-Кусайр. Паша же изгнал тех, кто поспешил отступить я возвратиться без его приказа. Тогда те, кто считал себя более достойными господствовать, чем он, такие, как, например, Салих Кудж, Сулайман-паша, испугались его силы. Мухаммад 'Али вынудил их эмигрировать, изгнал их из Египта и избавился от них. Затем он убил Ахмад-агу Лаза и разработал план новой экспедиции.

Шейхи бедуинских племен, которых он склонил на свою сторону, объединившиеся с ним, и шейх племени ал-Хувайтат сообщили ему, что [причиной] происшедшего поражения являются бедуины, ставшие было на сторону ваххабитов, а именно племена Харб и ас-Сафра 582, проявившие большое усердие. Ваххабиты ничего не дают им, говоря: «Воюйте за вашу веру, за вашу страну!» [Шейхи племен сказали паше: ] «Если вы потратите на них деньги, осыплете их подарками и наградами, то они отвернутся от ваххабитов, повернут и будут с вами и дадут вам завладеть страной». Паша постарался любыми путями собрать денег.

Он возобновил деятельность по организации экспедиции и пустил слух, что сам ее возглавит. Лагерь экспедиции он разбил за воротами Баб ан-Наср. Это было в месяце ша'бане, как уже сообщалось, он выступил с большой торжественностью, восседая под паланкином, и назначил Бонапарта Хазандара командующим отправляемой экспедицией. Он дал ему сундуки [392] с деньгами и одеждой и в качестве сопровождающего — 'Абдин-бея и свиту для них обоих. Паша упорно продолжал посещать лагерь и возвращался из него то в крепость, то в ал-Азбакийу, то в Гизу, а то во дворец в Шубра, а то понедельникам и четвергам он устраивал маневры по образцу военного [обучения] у европейцев.

В конце ша'бана Бонапарт отправился, а лагерь сохранили. Были затребованы солдаты, и они прибывали сюда из своих стран через Александрию и Дамиетту. Большое количество из них было вывезено в лагерь, но по утрам они продолжали посещать город для совершения своих дел, а к концу дня возвращались, нанося ущерб торговцам, погонщикам ослов и другим. Когда паша, вероломно обманув Ахмад-агу Лаза, убил его в конце рамадана, то [после него] не осталось никого, кто был бы страшен своей силой.

'Абдин-бей отправился в шаввале, а примерно через месяц после этого выступил Мустафа-бей дали-паша 583 во главе огромного количества солдат. Затем уехал также Йахйа-ага приблизительно с пятью сотнями солдат. Так с короткими промежутками выступали отряды один за другим, лагерь же продолжал существовать. Военное обучение также продолжали проводить.

По прибытии Бонапарта в Янбо он стал добиваться дружбы бедуинов, склоняя их на сторону паши. Ибн Шадид ал-Хувайти и другие отправились к ним, встретились с шейхом [племени] Харб и оставались там, пока не договорились с ним, и прибыли вместе с ним к Бонапарту. Тот принял его с почестями, наградил его шубой почета, равно как и тех вождей бедуинов, что приехали вместе с ним. Он оделил их одеждами, кашемировыми шалями и роздал им четыре шкатулки денег, осыпал их ими. Шейху племени Харб он дал сто тысяч французских талеров наличными. Прибыли остальные шейхи, он также наградил их и поделил деньги между ними. Лично для себя шейх [племени] Харб получил восемнадцать тысяч французских талеров. Затем Бонапарт назначил им рацион: ежемесячную выдачу на каждого по /173/ пять французских талеров, по мешку сухарей и по мешку чечевицы. Тогда бедуины [393] дали им возможность захватить страну. Комендант Медины был для них своим человеком, они склонили его на свою сторону, и он сдал им Медину. Все это было сделано по тайному плану шерифа Талиба — эмира Мекки, по его указанию и совету. Когда это было осуществлено, то выяснилась роль шерифа Талиба — он дал им овладеть Меккой и Мединой. Сын Мас'уда ал-Ваххаби присутствовал там во время совершения хаджа, а затем уехал в Та'иф, и после его отъезда шериф Талиб сделал свое дело, — да воздастся ему за это!

Когда во вторник, 7-го числа, прибыли вести об одержанной победе, был дан салют из множества пушек и призвали с утра украсить город, [Старый] Каир и Булак. Иллюминация продолжалась в течение пяти дней, первым из которых была среда (10.II.1813), а последним — воскресенье. По ночам на протяжении этих дней народ страдал и мучился из-за очень сильного холода, мороза и [необходимости] бодрствовать долгую ночь, поскольку это было в разгар зимы. Каждый владелец лавки сидел в ней закутанный в шерстяной плащ, шерстяные одеяния и покрывало, держа перед собой жаровню и греясь ее огнем.

В упомянутую среду вечером паша выступил из города, [за пределами которого] воздвигли палатки. [Сюда] направили верблюдов, нагруженных всем необходимым: постелью, утварью, сосудами для фильтрования воды, порохом для салютов и фейерверка. Ежедневно устраивались маневры, и непрестанно ужасно грохотали пушки и ружейные залпы, напоминающие раскаты грома, а в барабаны били с восхода солнца до полудня. В первый же из этих дней Ибрахим-бей — сын паши — был ранен в плечо пулей, пронзившей одного из конюхов и уже успевшей остыть. В связи с этим Ибрахим-бей был болен и спустя два дня выехал в экипаже в лагерь с войском, а затем возвратился. В воскресенье (14.II.1813) на закате паша верхом поднялся в крепость. Праздничные палатки свернули, нагрузили верблюдов, и отряды солдат вступили в город. Населению разрешили снять иллюминацию, спустить фонари, которые уже были заправлены, так как предупредили, что иллюминация продлится семь дней. Поэтому, когда последовало [394] разрешение спустить их, люди почувствовали себя так, точно с них петлю сняли и освободили из тюрьмы. Они очень страдали от холода, бессонницы, вынужденного бездействия, застоя в делах, непереносимых для них затруднений. Среди них были люди, не имеющие средства для того, чтобы прокормить свою семью и заправить лампу, а тут еще и эту повинность вменили им в обязанность.

Паша написал сообщение [об одержанной победе] Порте и послал в сопровождении Амина Чауша. Точно так же и по всем провинциям было разослано сообщение об этом. По этому же случаю паша пожаловал своим приближенным посты

В этом месяце прибыли сведения о многочисленных дождях, выпавших в Нижнем Египте, в Александрии, Розетте и в пределах ал-Гарбийи, ал-Мануфний, ал-Бухайры; очень усилились холода, отчего погибло много людей, скота и ранних посевов; огромное количество мертвой рыбы плавало на поверхности воды, и волнами ее выбрасывало на берег; поднявшиеся в начале месяца сильные ветры потопили много судов.

7-го числа, в день получения вестей [о Хиджазе], паша потребовал к себе Хусайна-ефенди ар-Рузнамджи и облачил его в шубу [в знак] сохранения его поста в рузнаме. Паша решил взыскать с него две с половиной тысячи кошельков. Вот как это произошло — когда против Хусайна-эфенди возбудили дело с подсчетом и стали подсчитывать упомянутым способом, паша послал к нему требование внести пятьсот кошельков в счет [суммы долга]. Хусайн-эфенди попал в ужасное положение, и у него не нашлось защитника, спасителя, который горячо взялся бы за его дело. Он послал своего сына к Махмуд-бею ад-Дувайдару просить, чтобы он был посредником между ним и пашой, а тот — человек, у которого внешние проявления расходятся с тем, что у него внутри. Он отправился вместе с сыном Хусайна-эфенди к паше, и тот приветливо встретил и принял его в своей приемной Сына Хусайна-эфенди Махмуд-бей посадил в уголок и стал перешептываться с пашой, затем возвратился к нему и оказал- «Подсчет к этому времени еще не закончен, но накануне за твоим отцом числилось пять тысяч кошельков с лишним. Я говорил с пашой и походатайствовал, [395] чтобы он оставил дальнейшие подсчеты и чтобы он простил половину этой суммы с лишним. Остается две тысячи пятьсот "кошельков, подлежащих уплате» Сын Хусайна-эфенди сказал: «А откуда нам взять /174/ такую огромную сумму, ведь нас лишили также и должности? Мы бы залезли в долги, но никто нам не доверит сумму даже меньше той, что числится за нами». Махмуд-бей опять пошел к паше и, возвратившись, сказал: «Невозможно уменьшить сумму более того, что он уже простил, а что касается должностей, то они остаются за вами. Пусть завтра твой отец придет сюда, и будет возобновлено назначение его на этот пост, а враги лопнут с досады». Ответчик был опечален, и Махмуд-бей ему сказал- «Аллах поможет выплатить» Сын Хусайна-эфенди поднялся, поцеловал ему руку, отправился к себе домой и поставил в известность о происшедшем отца, печаль которого усилилась, так как он стремился лишь к тому, чтобы сдать это дело. Наутро Хусайн-эфенди поднялся а паше, тот облачил его в шубу, и он, огорченный, возвратился домой и начал распродавать свое имущество я все им полученное.

В понедельник, 13-го числа (15.II.1813), паша облачил в шубу Мустафу-эфенди, он возвратился домой, и к нему приходили люди, чтобы поздравить с назначением на новый пост

В среду (В действительности 23 сафара приходится на четверг), 23 сафара (25.II.1813), были получены вести о взятии [войсками паши] Та'ифа и бегстве из него ал-Мада'ифи. Устроили празднества, фейерверк, из многочисленных орудий крепости ч других мест давались пушечные салюты в течение трех дней в часы азана Паша начал подготовку к отъезду сына своего Исма'ил-паши, посылаемого с этой вестью в Стамбул. Дата взятия [Та'ифа] — 26 мухаррама (29.11813).

В эти дни начали проверять весы и учредили для этого диван в крепости. Продавцам было отдано распоряжение прекратить взвешивание и доставить имеющиеся у них гири для проверки. В тех случаях, когда вес гирь был больше или меньше, чем следует, их отбирали и оставляли у себя [в диване], [396] а если они оказывались верными — их клеймили клеймом и за каждое клеймо брали по три пара. Гири показывают вес от пол-окка и одного окка до ратла. Тем же, у кого они оказались неправильными, выдавали вместо них другие, железные, весом в ратл, за которые надлежало уплатить их цену в сто пара. А если они брали гири весом в пол-ратла, то платили пятьдесят пара. И это был источник, при посредстве которого собирали кошельки.

Тогда же паша потребовал также от бедуинов [племени1 ал-Фава'ид 584 штраф в семьдесят тысяч французских талеров; те взбунтовались и рассеялись по провинции, отбирая скот, грабя каждого встречного. Против них выступил кашиф Гизы, но, встретив [принадлежащих бедуинам] верблюдов, нагруженных их имуществом, в сопровождении женщин и детей, он захватил все это и возвратился.

Тогда же сын паши Ибрахим-бей отправился в Верхний Египет и прибыли известия о вспышке чумы в Александрии. Несмотря на свою жестокость и немилосердие, паша и солдаты очень испугались мора.

Месяц раби' ал-аввал 1228 года начался в четверг (4.III.1813). В этот день человека по имени Хусайн ал-Бурали, состоявшего адъютантом при адъютанте паши, назначили в казначейство, дав отставку Раджаб-аге, а тот был человекам снисходительным, неплохим.

Как только Хусайн ал-Бурали получил назначение, он послал шейхам всех кварталов распоряжение ставить его в известность о каждом случае смерти, о том, мужчина это или женщина, о наличии [у них] детей или других наследников; точно такое же распоряжение было Дано владельцам лавок похоронных принадлежностей. Указ такого же содержания был разослан по провинциям и портовым городам.

В воскресенье, 4-го числа (7.III.1813), паша потребовал к себе Хусайна-эфенди ар-Рузнамджи и спросил с него [сумму] обложения, а тот уже продал свое имущество, недвижимость, дом, в котором он жил, но все это дало лишь пятьсот кошельков. Паша ему сказал: «Что же это ты не вносишь требуемой с тебя суммы, что это за проволочка? Мне нужны деньги». [397]

Хусайн-эфенди ему ответил: «У меня ничего не осталось, я уже продал свое имение, недвижимость, дом, взял взаймы у ростовщиков, пока мне удалось собрать пятьсот кошельков, и вот я в твоей власти». Паша сказал ему: «Меня не проведешь этими словами, они ни к чему мне и тебе не на пользу, придется тебе достать деньги». Тот ответил: «Нет у меня спрятанных денег. А что касается тех, кто говорит тебе об этом, то пусть они отправятся и выроют их на месте». Паша рассердился, обругал его, схватил его за бороду, стал бить его по лицу, обнажил меч, чтобы ударить его, но катхода и присутствующие вмешались и стали просить за него. Тогда паша бросил его навзничь и приказал туркам-каввасам бить его. Те избили его посеребренными жезлами, что в их руках, после того как паша собственноручно несколько раз ударил его палкой и рассек ему лоб. Его сильно исколотили, после чего подняли, одели в его шубу и вынесли его, а он был в обмороке. Его посадили на /175/ осла, слуги и домашние окружили его и доставили в его жилище. С ним была послана группа солдат, неотступно следовавших за ним, с тем чтобы не дать ему войти в гарем или сноситься с ним через кого бы то ни было. Вслед ему, по приказу паши, послали Махмуд-бея ад-Дувайдара, и он произвел обыск в его доме и в доме брата его, упомянутого 'Османа-эфенди. Хусайна-эфенди забрали в крепость и посадили в тюрьму, а что касается сына его и двух братьев, то, как только Хусайн-эфенди был вызван, они скрылись и спрятались. На следующий день к нему в тюрьму явился Ибрахим-ага — главный ага — с требованием уплатить восемьсот кошельков. Хусайн-эфенди ему сказал: «Что же я, слабый человек, могу раздобыть? Ведь брат мой 'Осман у вас под следствием, а именно он-то мне помогает, заботится об мне и ведет мои дела. Вы же забрали книги, касающиеся моих личных дел, вместе с книгами отчетности [по государственным делам]». Ибрахим-ага посидел немного, а затем отправился к паше и передал ему оказанное Хусайном-эфенди. Его брата освободили, чтобы тот постарался раздобыть денег.

11 раби' ал-аввала (14.III.1813) паша переправился в Гизу, направляясь в Файйум. Он взял с собой в качестве [398] сопровождающих

писцов-исполнителей — мусульман и христиан; разнесся слух, что поездка его в Верхний Египет имеет целью ревизию обмера земельных владений, в том числе и общественных. Он уехал 12-го числа, в понедельник, вечером, после того как в ту же ночь отправил сына своего Исма'ила в Турцию с радостной вестью [о Хиджазе].

25-го числа (28.III.1813) прибыл Латиф-ага, возвратившийся из Стамбула, куда он был направлен с сообщением об овладении Меккой и Мединой. Рассказывали, что неподалеку от Стамбула к нему вышла навстречу знать, что ему устроили торжественный въезд в город и в процессии участвовали высокопоставленные должностные лица и знать. При нем было большое количество ключей, относительно которых утверждали, что это ключи Мекки, Медины и Джидды. Их положили на золотые и серебряные подносы, и перед ними несли золотые и серебряные курильницы с благовониями приятного аромата; сзади же [следовала музыка: ] барабаны, флейты. По этому поводу был устроен фейерверк, даны пушечные и ружейные залпы. Султан одарил его: дал ему шубу почета, подарки; точно так же поступили по отношению к нему и сановники. И он стал. именоваться пашой.

Тогда же прибыло сообщение о [предстоящем] прибытии кахваджи-паши 585 [султана] с шубой, подарками и ожерельями для паши и некоторым количеством бунчуков 586 для тех, кого паша сочтет нужным наградить по своему усмотрению. Узнав об этом, паша обрадовался и послал начальникам портов Александрии и Дамиетты распоряжение позаботиться о встрече [кахваджи-паши], когда тот прибудет в тот или другой порт.

Тогда же прибыл в Каир Халил-бей, правитель Александрии, бежавший от чумы, так как она уже распространилась и от нее вымерло большинство его солдат и подчиненных.

Месяц раби' ас-сани 1228 года начался в воскресенье (3.IV.1813).

8-го числа (10.IV.1813) паша неожиданно возвратился из Файйума в Гизу. Рассказывали, что когда он прибыл в район Бани-Сувайфа, то направился отсюда верхом на быстроходном верблюде в Файйум вместе с некоторыми своими [399] приближенными, ехавшими на дромадерах и мулах, и проделал это расстояние за четыре часа. Большинство сопровождавших отстало от него, и семнадцать дромадеров пало.

Во вторник, 10-го числа (12.IV.1813), устроили установленный праздник рождения ал-Хусайна; проведение его было поручено сейиду ал-Махруки, который управляет делами, касающимися мавзолея этого святого. Он занял дом ас-Садата, расположенный по соседству с мавзолеем, после того как его освободили для него.

В этот день паша приказал устроить карантин в Гизе и объявил, что там будет его резиденция. В нем очень усилились страх и ужас перед чумой, так как она уже появилась в Каире и от нее погибли врач-француз и некоторые христиане-греки. Они убеждены в полезности карантина, в том, что он препятствует [распространению] чумы. Кади аш-шари' а, который является верховным судьей, поверил их словам и стал на их точку зрения. Все это из-за привязанности паши к земной жизни. Точно так же и его придворные из страха перед смертью поверили их словам. Случилось как-то, что у кади в махкама умер один из его подчиненных. Кади приказал сжечь его одежду, вымыть и окурить благовониями помещение, в котором он умер; точно так же вымыли утварь, к которой он прикасался, /176/ и окурили ее. Полиция получила распоряжение дать приказ населению и подметальщикам улиц и базаров все время подметать, поливать улицы, а также очищать и проветривать свою одежду. [Было указано также, чтобы] письма вскрывались ножами и окуривались до их рассылки. Когда паша решил установить карантин в Гизе, то он в тот же день разослал глашатаев объявить жителям этого города, что те из них, кто располагает шестидесятидневным запасом пропитания для себя и своей семьи и хочет быть в городе, могут остаться в нем, все же остальные в течение четырех часов обязаны покинуть город и отправиться жить куда хотят. Это очень взволновало жителей Гизы, некоторые из них остались, другие — ушли. Эго было во время жатвы, сбора урожая и деловых сношений с жителями соседних селений, — ведь потребности самого человека, его семьи и скота — не секрет, а всему этому помешали. Даже [400] отверстия в [городских] стенах и воротах заложили и совершенно воспретили переправу. Паша, не общаясь ни с кем из людей, пребывал в доме в ал-Аэбакийе до пятницы. В этот день на заре он переправился в замок Гизы. Поставили две барки — одну у берега Гизы, а другую напротив него — у Старого Каира, и если катхода или му’аллим Гали посылали к паше депешу, то посланец передавал ее поставленному [у барки человеку] при посредстве пики, после [предварительного] окуривания бумаги полынью, ладаном и серой; при посредстве другой пики депеша передавалась стоящему на другой барке, расположенной вблизи берега Гизы, тот также при помощи пики передавал ее ожидающему; ее погружали в уксус, окуривали упомянутыми веществами и затем другим способом вручали упомянутому господину. Паша провел в Гизе несколько дней и отправился в Файйум, а затем возвратился, как об этом упоминалось. Своих мамлюков и всех тех, кто ему дорог и за жизнь которых он опасался, он отправил в Асйут.

В субботу, 7-го числа (9.IV.1813), на рынках объявили о том, что сейид Мухаммад ал-Махруки назначен старейшиной купцов Каира и что ему дано управление над всеми купцами, торговцами и ремесленниками, право судить их, устанавливать законы для них, властвовать над ними.

В этот же день прибыло через Дамиетту большое количество турецких солдат, их разместили в лагере за воротами Баб ан-Наср. С ними прибыло около пятисот человек ремесленников, строителей, плотников, резчиков по дереву. Их поместили в караван-сарай в квартале ал-Халифа 587.

В воскресенье, 8-го числа, хаваджа 588 Махмуд Хасан был назначен мухтасибом. Его облачили в шубу, и он пересек город верхом, а впереди него несли весы. Он предписал снова производить взвешивание жиров и овощей на весах, на которых взвешивали масло и которые рассчитаны на ратл, то есть четырнадцать унций (Ал-Джабарти, поясняя, что ратл равен 14 унциям, имеет здесь в виду равнозначную меру — уккие, или окка, имевшую в разное время различные значения — от 23 до 1112 г, а в данном случае — 32,1 г.), как это было принято прежде, а также [401] снизить цены на мясо и другие продукты. Люди обрадовались, но это было ненадолго.

В среду, 11-го числа (13.IV.1813), между полуднем и временем послеполуденной молитвы небо было ясным, солнце ярко сияло, и ничего, кроме него, не было на небе. Но затем небо покрылось тучами, стало темным, поднялся сильный ветер, сменивший юго-западное направление на южное. Свет солнца потемнел, раздалось два раската грома, из которых второй был сильнее первого, блеснула молния, полил небольшой дождь. Затем ветер стих, небо к вечеру очистилось. Это было 7 башанса — коптского [месяца] — и последний день турецкого месяца нисан. Хвала всемогущему, изменяющему дела и события! На следующий день, в пятницу, через два дня, примерно в это же время, также появились тучи, сильнее гремел гром и лил более обильный дождь, нежели в первый день.

Месяц джумада ас-санийа 1228 года (1—29.VI.1813). 12-го числа этого месяца дорогой через Дамиетту по Нилу прибыл посланный Портой ага, именуемый кахваджи-паша султана. Паша позаботился о нем: приехав в свой замок в Шубра, паша распорядился доставить его сюда и по случаю прибытия кахваджи дать салют из пушек и ружейные залпы, устроить фейерверк, иллюминировать берег Нила фонарями и лампами. Всем цехам дали знать, чтобы они /177/ собрались, надев лучшие одежды и украшения. Упомянутый ага прибыл в воскресенье, и не успело взойти солнце, как полностью собрались в Шубра войска всех родов оружия на лошадях, в блестящих одеждах. Они составили процессию, вступившую в город через ворота Баб ан-Наср; во главе шли части дулатов со своими военачальниками, за которыми следовали высокопоставленные должностные лица, как, например, ага, вали, мухтасиб. Затем шли остальные египетские отряды янычар, следовала свита катходы, овита прибывшего аги, а за ним — доставленное им для наград, что составляло четыре пакета, кинжалы, усыпанные драгоценностями, сабля, три аграфа с перьями, покрытые драгоценными камнями. Позади следовали конные отряды, а за ними — турецкая знать. Шествие длилось два с четвертью часа, и не было здесь пеших, за исключением слуг и небольшого количества солдат [402] и пехотинцев. Что касается остальных солдат, то они разошлись по базарам и переулкам, подобно рассеявшейся саранче. Кроме того, другие прибывали все время отовсюду сушей и по воде.

Из доставленных наград для паши предназначались шуба, кинжал, аграф с пером. Подобные же [подарки предназначались] для его сына Ибрахим-бея. Агу, его свиту и подчиненных поселили в доме Ибрахим-бея, сына паши, находящемся в ал-Азбакийе у моста ад-Дикка. Паша послал в Верхний Египет за своим сыном, и тот приехал на дромадере. Его облачили в шубу почета и присвоили ему звание вали Верхнего Египта. Он доехал до Гизы, откуда переправился в Каир, к своему отцу, во дворец Шубра, где его облачили в жалованную одежду. Здесь он провел три ночи, затем переправился в Гизу. Прибыв на берег, он приказал утопить барку вместе со всем ее убранством. Точно так же он приказал находившимся при нем людям окунуться в воду и вымыть свою одежду — все это из-за опасения дыхания чумы и во избежание смерти.

25-го числа (25.VI.1813) Ибрахим-бей уехал, возвращаясь в Верхний Египет. В тот же день возвратилась экспедиция паши, с которой он ездил в Верхний Египет в месяце раби' ал-аввале; вместе с ней приехали писцы-мусульмане, ездившие для проверки счетоводства [писцов]-коптов и для [обмера] пощади земель.

В конце этого месяца жителям Гизы объявили, что карантин продлевается на месяцы раджаб и ша'бан и что дается отсрочка на три дня торговцам и продавцам, равно как и тем, кто пожелает уйти из города, так как вошедшие затем уже не смогут уйти и должны иметь достаточно пропитания для себя и своей семьи на два месяца; три дня — это отсрочка, чтобы они завершили свои дела и [обеспечили] свои нужды. Население города, за очень небольшим исключением, ушло; оно рассеялось по стране, а многие остались в окрестностях города, в долине вокруг него, на гумнах, где сделали себе хижины, чтобы укрыться от солнца. Беженцы ушли из города, а оставшиеся в нем в случае нужды с высоты [городских] стен перекликались со своими друзьями и приятелями, находящимися за [403] пределами

делами города, а те отвечали им издалека, Оставшиеся не имели возможности получить что-либо [извне], а что касается солдат, то они входили и выходили, делали свои дела и, скупая овощи, арбузы и прочее, продавали все это по высоким ценам прибывающим в городе. Если кто-нибудь хотел оставить город, ему запрещали брать с собой что-либо из имущества или скота — ни овцы, ни своего осла, — его выпускали только в том, в чем он стоял, лишив всего.

В конце этого месяца из Турции прибыл посланец с указом, который зачитали в махкама в воскресенье, 28 джумада ас-санийа (28.VI.1813), перед господином катходой-беем, [верховным] кади, шейхами, государственными сановниками и собравшимся во множестве народом. Он содержит указание относительно хутбы, произносимой с кафедр в мечетях по пятницам, и сводится к тому, чтобы при свершениях молитвы за султана, трижды повторяя, произносили слово “султан”: “Махмуд-хан ибн Султан 'Абд ал-Хамид-хан ибн Султан Ахмад-хан, победоносный слуга святых, благочестивых мест”. Это извещение последовало потому, что /178/ солдаты султана вновь завоевали священные города, победили еретиков и изгнали их оттуда, и потому, что муфтий провозгласил этих еретиков неверными, потому что сами они также называют мусульман неверными, язычниками, и вследствие того, что они выступили против султана и убивают мусульман. Муфтий провозгласил, что истребляющие их являются борцами за правое дело, а павшие в этой борьбе считаются мучениками.

По окончании собрания из многочисленных пушек крепости, Булака, Гизы дали салют. Это, как и тому подобная трескотня, повторялось во время азана на протяжении десяти дней.

Месяц раджаб 1228 года (30.VI — 29.VII.1813). В середине его из Хиджаза прибыл Бонапарт, [приехавший] дорогой через ал-Кусайр, а в конце — уехал кахваджи-паша, о прибытии которого с наградами, дарами, кинжалами [уже] упоминалось. Он уехал после того, как дал много кошельков обслуживавшим его людям. Паша препроводил с ним огромное количество подарков султану и его великому везиру: чистого золота сорок тысяч динаров 589 и шестьдесят тысяч полу динаров, [404] пятьсот тюков кофе, сто кантаров сахара дважды очищенного и двести кантаров очищенного по одному разу; двести китайских кувшинов старинного металла, называемых эски ма'дан (Эски ма'дан (турецк) — “старинный металл”), наполненных вареньями разного рода, приятными мускусными напитками; пятьдесят лошадей со сбруей, расшитой драгоценными камнями, жемчугом и кораллами, и пятьдесят лошадей без сбруи; индийские ткани, вышитые золотом, кашемировые шали, шелковые ткани и много вьюков с ароматическими эссенциями, амброй и прочим.

Тогда же прибыл ага по имени Джаним-эфенди, который привез указ, прочитанный перед диваном в понедельник и содержащий сообщение о рождении у султана сына, названного 'Османом. Шейхи и знать были созваны, чтобы слушать его. После того кал указ был прочитан, дали залп, устроили фейерверк, и так продолжалось в течение семи дней, по пять раз в день.

Во вторник, 20 раджаба (19.VII.1813), что соответствует 13-му дню коптского месяца мисра, благословенный Нил достиг своего высокого уровня. Как обычно, об этом объявили на базарах, и многочисленная толпа людей собралась, чтобы отправиться в ар-Рауда и в район плотины. В домах, расположенных у канала, [готовятся] пиры, и у места пуска воды происходит сборище черни, как это принято ежегодно. Как только объявили о разливе, в ту же ночь собрался народ, а открытие плотины предстояло, как обычно, наутро и никак не позже, как нам это известно. Но на следующий день разнеслась весть о том, что паша приказал отложить открытие канала и что оно состоится на следующий дань, в четверг. Так оно и было: паша приехал в четверг утром, открыл плотину, и воды потекли в канал. Хозяева домов, расположенных вдоль канала, испытали вдвое больше затруднений из-за своих гостей.

Месяц рамадан 1228 года начался в пятницу (28 VIII.1813) 5-го числа, во вторник (1.IX.1813), из Турции прибыл сын паши по имени Исма'ил. Он приехал в Шубра, и по случаю его приезда дали салют из пушек крепости, Булака, Шубра и [405] Гизы. Из предшествующего известно, что он был направлен с известием относительно священных городов Мекки и Медины [в Порту], где его хорошо приняли и преподнесли ему подарки.

10-го числа (6.IX.1813) явился посланный из Турции, приехавший по Нилу; он привез сообщение о рождении у господина султана дочери.

В крепости устроили диван, на который созвали шейхов и знать, и прочитали полученный относительно этого фирман, содержавший распоряжение организовать празднество по этому случаю. По окончании дивана из пушек крепостных башен |179/ дали салют и устроили фейерверк. Давали салют во время азана в течение пяти дней. При прежних династиях это делали только в честь детей мужского пола, а что касается [детей] женского пола, то о них никогда не упоминали.

26 рамадана (22.IX.1813), во вторник, вечером паша собрал в своем доме в ал-Азбакийе знать, шейхов, трех кади Бахджата-эфенди, заканчивающего выполнение функций верховного судьи в Египте, Садика-эфенди, занимавшего до него пост кади Египта и направляющегося теперь в Мекку в качестве судьи, и кади, направляющегося в Медину. В этом собрании был заключен договор о браке сына паши Исма'ил-паши и дочери 'Ариф-бея, которую [Исма'ил-паша] препроводил из Турции, а также договор о браке его сестры — дочери паши, выдаваемой замуж за Мухаммада-эфенди, назначенного дафтардаром. Когда все это окончилось, роздали им в подарок пакеты, в каждом из которых было по четыре куска индийских тканей, а именнокашемировая шаль, кусок вытканной золотом парчи и по два куска шелка; менее почтенным присутствующим роздали платки.

Вскоре затем паша направил свое внимание на подготовку поездки в Хиджаз и на снаряжение всего необходимого для этого и в числе прочего на изготовление сорока сундуков из белой жести, навощенных изнутри воском, а снаружи обитых деревом и покрытых дубленой коровьей кожей Эти ящики предназначались для перевозки кипяченой нильской воды для паши и его приближенных Сейид ал-'Махруки каждый [406] месяц организовывал изготовление их и прочего и пересылал все паше.

Месяц шаввал 1228 года начался в воскресенье (27.IX.1813). 7-го числа, в субботу (З.Х.1813), устроили торжественное шествие с покрывалом Ка'бы, сделанным около пяти лет тому назад и оставленным в помещении мечети ал-Хусайни. В начале месяца покрывало извлекли, а оно за это долгое время уже оказалось загрязненным. Его вычистили, украсили и заменили значившееся на нем имя султана Мустафы именем султана Махмуда. Народ собрался, чтобы посмотреть на него. Возглавлявший изготовление этого покрывала мастер Хасан ал-Махруки ехал с этой процессией.

14-го числа, в субботу (10.Х.1813), ночью паша выступил, направляясь в Хиджаз, — это было на заре в упомянутую субботу. Он направился в Биркат ал-Хаджж. Туда же с наступлением дня направились знать и шейхи, чтобы попрощаться с ним, пожелать ему счастливого пути; к концу дня они возвратились. Паша в четверть девятого утра уехал, направляясь к Суэцу, а кавалерия и сафашийа выступили через ворота Баб ан-Наср, чтобы отправиться сухопутной дорогой.

За два дня до отъезда паши прибыли на дромадерах посланцы с сообщением о взятии в плен в районе Та'ифа 'Османа ал-Мада'ифи. Он организовал поход на Та'иф, и против него выступил шериф Галиб, сопровождаемый солдатами-турками и бедуинами. Между ними началось сражение, во время которого была ранена лошадь 'Османа ал-Мада'ифи. Он спешился, смешался с солдатами, его не узнали, и он ушел от них, отдалившись на расстояние примерно четырех часов ходьбы, но ему встретилась группа солдат шерифа, они ранили его и арестовали. Когда он упал среди своих, сражение между обеими группами прекратилось к концу дня. Когда его доставили к шерифу Талибу, тот заковал его в кандалы, прикрепив цепь к шее. Ал-Мада'ифи — муж сестры шерифа, но он отошел от него, присоединился к ваххабитам и был важнейшим их пособником. Он воевал за них, убивал, собирал бедуинов, призывая их в течение ряда лет выступить на противников; из-за его дел слава о нем разнеслась по странам. Это [407] он, осадив Та'иф, воевал против него и, захватив его, убивал мужчин, насиловал женщин, это он разрушил мавзолей Ибн 'Аббаса превосходной архитектуры, это он вместе с бедуинами в прошлом году сражался с войсками паши в районе ас-Сафра' 590 и ал-Джадиды, нанес им поражение, рассеял их. После ареста его доставили в Джидду, где он оставался в темнице у шерифа, который тем самым хотел выслужиться перед турками: /180/ шериф содействовал им и хотел, чтобы они удостоверились в его искренности по отношению к ним и примирились с ним. Однако вскоре они воздали ему за совершенные им мерзкие поступки и дела, как это ты, погодя немного, узнаешь из дальнейшего изложения.

Месяц зу-лнка'да 1228 года начался во вторник (26.Х.1813). В начале его прибыли известия из Турции о том, что турецкие войска захватили Белград, отняв его у сербов, владевших им свыше сорока лет, — Аллах знает, правда ли это! Тогда же Махмуд Хасан получил отставку с должности ведающего финансовым регистром, и вместо него был назначен 'Осман-ага по прозвищу ал-Вардани.

15-го числа (9.XI.1813) 'Осман ал-Мада'ифи вместе с сопровождающими его к концу ночи прибыл в ар-Риданийу, о чем стало известно. С восходом солнца ударили крепостные пушки, возвещая радость по случаю прибытия его в качестве пленника. Салих-бей Силахдар, сопровождаемый большим отрядом, выехал ему навстречу и доставил его. Когда Салих-бей встретил его, то освободил его от железных оков, посадил на дромадера и привез в город. Впереди шествовали турецкие чауши-каввасы с посеребренными жезлами в руках, а за ними следовал Салих-бей со своим отрядом. Они поднялись с 'Османом ал-Мада'ифи в крепость и ввели его в маджлис катходы-бея, у которого находились Хасан-паша, Тахир-паша, другие сановники и Наджиб-эфенди Куби — катхода паши и представитель его перед Портой, который отложил свою поездку, поджидая прибытия ал-Мада'ифи, чтобы захватить его с собой в Стамбул. Когда он вошел к ним, его усадили, беседовали с ним час, а он отвечал им на их же языке очень красноречиво, давая ясные ответы. Говорил он спокойно, медлительно; в нем [408] так явно сказывались признаки благородства, благопристойности, родовитости, образованности, которые выступали в его речи, что присутствующие стали говорить друг другу: “Как жалко его! Если его отправят в Стамбул, то его там убьют”.

Так они разговаривали с ним некоторое время, а затем принесли еду, и они поели вместе с ним. Катхода-бей взял его к себе в дом, где он прожил в почете три дня, пока Наджиб-эфенди закончил свои дела. Они отправились в Булак, спустились на судно вместе с Наджибом-эфенди, надели цепи на ал-Мада'ифи и отправились в Турцию. Это было в понедельник, 21 зу-л-ка'да (15.XI.1813).

В конце месяца пришли вести о том, что Мас'уд ал-Ваххаби отправил посланцев от себя в Джидду и что их приняли Тусун-паша и шериф Галиб, которым они привезли подарки. Они препроводили посланцев к паше. С ними поговорили, расспросили о цели их приезда. Они сказали: “Эмир Мас'уд ал-Ваххаби просит освободить ал-Мада'ифи, за которого предлагает выкуп в сто тысяч французских талеров, а также хочет заключить мир с вами и прекратить кровопролитие”.

Им оказали, что ал-Мада'ифи отправлен в Турцию, а что касается мира, то он возможен не иначе, как на следующих условиях: “[1] ал-Ваххаби должен возместить нам все издержки на армию с самого начала войны и до конца ее; [2] возвратить нам все забранное и захваченное им из драгоценностей и сокровищ, находившихся в благородной Ка'бе, равно как должен погасить стоимость того, что использовано. Если после этого он явится, чтобы уладить все со мной, то я договорюсь с ним, и после этого будет заключен мир между нами; если же он откажется от этого и не явится, тогда отправимся к нему”.

Посланцы сказали: “Напишите ему письмо”. Но паша заявил: “Я не буду ему писать, так как и он не прислал с вами письма, а направил вас с одними лишь словами. Поэтому возвращайтесь к нему точно так же”.

Когда настало утро и время их отъезда, паша приказал собрать войска и устроил военные маневры и беспрерывную [409] стрельбу из ружей и пушек для того, чтобы посланные видели все это и сообщили пославшим их.

Месяц зу-л-хиджжа 1228 года начался в среду (25.XI.1813). /181/ В субботу вечером, 18-го числа (13.XII.1813), возникло дело Латиф-паши. Он — мамлюк паши, подаренный ему 'Ариф-'беем, который известен как 'Ариф-эфенди, сын Халил-паши, бывшего [верховным] кади Египта около пяти лет тому назад. Латиф стал принадлежать паше, который полюбил его и продвигал его по службе и должностям, пока не сделал его хранителем ключей. Он стал пользоваться большим уважением, полным доверием паши и известностью. Когда солдаты, одержав победу, овладели Мединой и прислали ключи, то решили, что они и являются ключами Медины, и паша назначил Латиф-пашу для поездки в Турцию с этим известием для Порты. Вместе с ним отправили Мудайана, бывшего правителя Медины. Когда Латиф прибыл в Стамбул со своими вестями, то Порта приняла его с большой торжественностью: встречать его отправились на судне на далекое расстояние [от Стамбула], и въезд его в Стамбул обставили с большим великолепием и огромной пышностью. Сановники Порты, ее высокопоставленные должностные лица шествовали пешком и ехали верхом впереди него. День вступления его в Стамбул был памятным днем: упомянутого Мудайана убили в этот день и повесили его [труп] на воротах дворца. Устроили салют, народное гулянье, организовали пиры и веселье. Султан наградил упомянутого Латифа, возвел его в сан паши; знать Порты послала ему подарки и дары. Он возвратился в Каир с большой пышностью, его охватило самообольщение, и он возгордился.

Пашу, как и его государственных сановников, не обрадовало происшедшее с ним, так как Латиф принадлежал к мамлюкам, а к ним упрочилась в их сердцах вражда, злоба и неприязнь; особенно катхода-бею сильнее, чем другим людям, была присуща враждебность, ненависть к мамлюкам. Он начал наговаривать своему господину, чтобы изменить его отношение к Латифу, и, между прочим, говорил, что тот собирает вокруг себя плохих людей, своих соплеменников из числа мамлюков, с тем чтобы они были его опорой и привязались к нему. Ввиду [410] этого паша предоставил право катходе действовать в его отсутствие в случае, если что-либо последует со стороны Латифа.

Паша вскоре уехал. Латиф-паша продолжал вместе со своей кликой хвастаться, а за ним пристально следили, подстерегая каждое его движение, выжидая того, что дало бы основание устроить ему западню. А Латиф был в неведении и заблуждении, не подозревая с их стороны ничего дурного. Он потребовал от катходы увеличить ему жалованье и содержание ввиду обширности его имения, многочисленности свиты и [возросших] расходов. На это катхода ответил “Что касается меня, то я не хозяин положения. Паша был здесь и не увеличил тебе содержания. Снесись и спишись с ним, и если он прикажет что-нибудь добавить, то противодействовать его распоряжениям я не стану”

Между Латифом и присутствующими разгорелся спор, принявший серьезный оборот, и расстались они не как обычно.

Латиф послал вечером к мамлюкам паши [распоряжение] явиться утром к нему, как обычно, для военных учений, а тайком предложил им захватить с собой все ценное имущество и оружие.

С наступлением утра они подготовились соответственно его указаниям, оседлали коней, но весть об этом дошла до катходы. Он потребовал к себе начальника [мамлюков] и спросил его, и тот сообщил ему, что Латиф-паша требует их к себе для маневров. Катхода заметил, что это не тот день, который установлен для маневров, и запретил им выехать. Тут же он потребовал к себе Хасан-пашу, Тахир-пашу, Ахмад-агу, прозванного Бонапарт ал-Хазандар, Салих-бея ас-Силахдара, Ибрахим-агу — агу Порты, Маху-бея и, кроме них, Дабус Оглу, Исма'ил-пашу — сына паши — и Махмуд-бея ад-Дувайдара, и все они сошлись на том, чтобы устроить Латифу западню.

С наступлением субботы они собрались, но до Латифа уже дошло, что дороги к нему перехвачены. Они послали к нему, требуя, чтобы он явился в их собрание, но он отказался и спросил: “А почему они хотят моего присутствия?” К нему отправился Дабус Оглу, постаравшийся его обмануть, но он не [411] поддался Дабус Оглу возвратился и приехал к нему вторично с приказом покинуть Египет, если он не хочет явиться к ним в собрание. Он заявил: “Что касается явки, то этого не будет, а что касается отъезда из Египта, то я не возражаю, при условии, что эту возможность мне гарантируют Хасан-паша и Тахир-паша. Я не уверен, что за мной специально не последуют, с тем чтобы убить меня. Ведь на всех дорогах уже расставлены [посты]”.

Дабус Оглу оставил его, а он растерялся и приказал седлать лошадей, желая уехать, /182/ но не смог осуществить это и оставался в нерешительности до ночи. [А между тем] у всех городских ворот были расставлены посты, и большое количество солдат было собрано в крепости и у ворот ее. В девять часов вечера Хасан-паша и Маху-бей во главе приблизительно двух тысяч человек окружили дом Латифа, находившийся в Сувайкат ал-'Аззи. Он запер свой дом, и они стали обстреливать его из ружей и карабинов до конца ночи, а устав, обрушились на дома людей, живущих по соседству с ним, взобрались на кровли этих домов, а с них перебрались на крышу его дома и перебили всех встретившихся им солдат и домашних его. Латиф-паша спрятался в погребе под лестницей дома с шестью своими невольницами и одним мамлюком; об этом убежище знал лишь евнух его гарема. Солдаты обыскали дом в поисках его, но не обнаружили его; они разграбили все, что было в доме, не оставив ничего. Они захватили его жен, невольниц, мамлюков, рабов и точно так же обошлись с населением соседних домов и членами его свиты, которых было свыше двадцати. Они разгромили даже лавки и прочее, что находится в этом квартале, и дом 'Али-катходы Салиха ал-Фаллаха. Это то, что произошло в этом районе, а в остальных частях города об этом ничего не знали до тех пор, пока не наступило воскресное утро, когда народ вышел на рынки и улицы и обнаружил солдат, стоящих на страже у закрытых городских ворот, и собравшихся вокруг солдат, среди которых были те, что возвратились с награбленными вещами. Люди отказались открыть лавки и кофейни, которые они обычно открывают по утрам, и стали строить всякие предположения. Латиф [412] оставался в погребе до ночи, но страх его усилился, так как он был уверен, что его раб-евнух укажет его убежище.

Когда стемнело, грабежи, розыски прекратились и дом опустел, Латиф один вышел из укрытия и, перепрыгивая по крышам, добрался до дома своего хазандара в сопровождении командующего его отрядом по имени Йусуф-кашиф ‘ад-Дийаб, последнего из уцелевших мамлюкских солдат. Они провели здесь остаток ночи и весь день понедельника. А катхода и должностные чины упорно вели розыски и поиски его, они подозревали многих в том, что те знают место, где он скрывается. Махмуд-бей, дом которого находится поблизости от дома Латифа, поставил на крыше солдат, чтобы они дежурили днем я ночью и изловили его.

Махмуд-бей верил в человека по имени Хасан-эфенди ал-Лаблаби. Лаблаб — турецкое слово, значащее “горох, разваренный и поджаренный, который лущат”, а Хасану-эфенди это прозвище было дано вот почему: как дервиш он был вхож в дома знати, высокопоставленных турок, а карманы его были полны этим горохом, и он его раздавал людям, находившимся в приемной, с которыми он обращался любезно, смеялся с ними, шутил; он знал турецкий язык, развлекал обе стороны [— как египтян, так и турок]. Если кто-нибудь давал ему что-либо, он брал, а если не давал, он не просил ничего.

Некоторые говорили ему: “Отгадай, что у меня на уме”. Он начинал отсчитывать четки попарно и по одной, а затем говорил: “У тебя на уме то-то и то-то”, и это вызывало смех.

Махмуд-бей донес на этого Хасана-эфенди катхода-бею и остальным членам собрания, что он предсказывал Латиф-паше, что тот станет господином Египта и правителем его, и говорил ему: “Это время — удобный момент, надо воспользоваться отсутствием паши”, и тому подобное.

Из его преувеличенных утверждений следовало, что Латиф верил в истинность слов ал-Лаблаби, что тот посещал Латифа в его доме, что Латиф назначил ему содержание. Распространили слух, что ал-Лаблаби побуждал Латиф-пашу присоединять к себе всех, происходивших из мамлюков, нерадивых солдат и [413] других, давать им деньги и подстрекать к восстанию и смуте, с тем чтобы внезапно убить катхода-бея, Хасана-пашу и им подобных, овладеть крепостью и городом, что ал-Лаблаби подстрекал его ко всему этому и всегда говорил ему: “Время твое настало”, и тому подобные слова, истинность чего известна лишь великому и всемогущему Аллаху.

Катхода-бей послал за ал-Лаблаби, и он был доставлен к нему в понедельник. Катхода спросил его о Латифе, а он ответил, что не знает. Катхода сказал ему: “Прикинь-ка на своих счетах, загадай и скажи, разыщем ли мы его?” Ал-Лаблаби стал, как обычно, считать на четках и оказал: “Вы его найдете и убьете”. Затем катхода дал знак /183/ своим людям, те забрали его, посадили его на осла и отправились с ним в Булак, где погрузились на баржу и спустились с ним до Шалакана 591, сорвали с него одежду и утопили в Ниле.

В этот же день евнух гарема Латиф-паши, после того как его допросили и угрожали пытками, сообщил о том, где укрылся его господин, о том, что он находится в погребе, и показал им место. Его открыли и обнаружили в нем шесть невольниц и мамлюка, а Латиф-паши не оказалось с ними. Их расспросили о нем, и они сказали: “Он был с нами и ушел вчера ночью, но нам неизвестно, куда он отправился”.

Их вывели и забрали все найденное в погребе имущество, седла, драгоценности, деньги и все прочее.

[Между тем] страх и беспокойство Латиф-паши все усиливались, и в ночь на вторник (16.XII.1813) он захотел в сопровождении своего друга — бююкбаши 592 перебраться из дома хазандара в другое место. Он поднялся на крышу, а оттуда на стену, намереваясь спуститься с нее, чтобы спастись во дворе соседнего с этим дома, но их заметил один из солдат, находившихся в засаде на возвышении крыши дома Махмуд-бея ад-Дувайдара. Он закричал своим товарищам, чтобы обратить их внимание на Латиф-пашу. Когда он закричал, тот выстрелил в него из своего ружья. Услыхав крик и ружейный выстрел, проснулись находившиеся здесь в засаде, и к Латифу поспешили со всех сторон, схватили его и его товарища и повели к Махмуд-бею. Они остались у него, а посланные гонцы [414] поскакали по домам знати с сообщением об аресте Латифа, чтобы получить по этому случаю бакшиш.

Наутро во вторник Махмуд-бей поднялся с ним в крепость, где в диване катходы уже собрались высшие сановники и вынесли решение казнить его. Исма'ил — сын паши утвердил это [решение], поскольку ему расписали, что Латиф по происхождению мамлюк его тестя 'Ариф-бея.

Как только Латиф-паша стал подыматься по лестнице, его схватили караульные, а рядом с ним был Махмуд-бей. Латиф-паша взялся рукой за его саблю и оказал ему по-турецки: ырзындайым, что значит: “Я отдаюсь под твою защиту, помоги”, и рука его замерла на шнурке его сабли. Но кто-то вытащил нож и обрезал шнурок, и Латиф-пашу потащили вниз по лестнице, сидя на нем верхом, сорвали с него тюрбан, и палач стал наносить ему удары саблей. Латиф-паша упал на землю, но шею ему не перерезали и закончили резать его, как барана. Ему отрубили голову, и с его товарищем поступили так же. Их головы повесили перед воротами Баб Зувайла на весь день.

На следующий день, в среду, 22-го числа (17.ХП.1813)Г доставили также Йусуфа Дийаб-кашифа, точно так же убили его у ворот Баб Зувайла. Так закончилось их дело, — и Аллах лучше всех знает действительное положение дел!

Торговцы открыли свои лавки. Народ полагал, что произойдет большая смута, что солдаты разграбят город, особенно те из них, что находились в лагере за воротами Баб ан-Наср; они страдали от голода и холода, и большая часть из них была без копейки денег, так как в массе своей состояла из числа вновь прибывших, которым не довелось еще заработать на грабеже и не представился еще действительный случай, который они бы использовали. Если бы не солдаты, поставленные у ворот и препятствующие проходу, то они бы причинили огромный ущерб.

И закончился год со своими событиями, которые, быть может, продлились бы до бесконечности, если бы того пожелал Аллах.

Из этих событий отметим следующее. Паша отошел от дел [415] Верхнего Египта, после того как сын его Ибрахим-паша был назначен правителем этой области. Он произвел учет земель Верхнего Египта, уточнил общее количество земельных владений в федданах и захватил их все, оставив лишь самую малость. Он захватил в ведение своего дивана все земли мири и поместья мултазимов из эмиров и шейхов нерегулярной конницы бедуинов. Он захватил странноприимные дома, неотчуждаемые земли ризк, земли ас-сарави 593, предназначавшиеся на благочестивые цели, земли, за которыми числились недоимки, земли, доход с которых был предназначен как в пользу [частных] лиц, так и на благотворительные цели, благодеяния, пожертвования и тому подобное, как, например, расходы, предусмотренные по данной местности предшествующими учредителями вакфов, распорядителям которых [было завещано] по доброй воле творить благодеяния для нуждающихся бедняков, поддерживать странноприимные дома и открытые гостиницы, по обычаю приспособленные для питания прибывающих гостей, приезжих путешественников.

Из числа таких в районе Сахадж [имеется] дом шейха /184/ 'Арифа, человека религиозного, широко известного, как и предки его, в этом районе и в других местах.

Его дом — место остановки для приезжающих и отъезжающих, для лиц влиятельных и незначительных, бедняков и нуждающихся. Он оказывает гостеприимство каждому, соответственно тому рангу, что подходит ему, он назначает им содержание и все необходимое, а когда после завершения своих дел они отправляются, то он снабжает их и дарит им зерно, масло, мед, финики, овец.

Этот обычай присущ ему и предкам с незапамятных времен и никогда не прерывался. Он получал закрепленный за ним доход с шестисот федданов. которые он засевал. А их забрали у него, оставив ему сто федданов, и то лишь в результате посредничества и ходатайств.

Точно так же дело обстояло в Джирдже, Асйуте, Манфалуте, Фаршуте и других местах. И если посредник и ходатай заявит о необходимости принять во внимание, что такой-то кормит и поит останавливающихся в его доме и что нужно [416] сделать

для него исключение, то ему скажут: “А кто поручил ему это делать?” А если спросят: “Как ему поступить, если, как обычно, явятся к нему посетители?”, то ответят ему: “Пусть покупают то, что едят проезжие, на свои дирхемы и за счет своего кошелька. Пусть они закроют свои ворота и живут одни своей жизнью и жизнью своей семьи, пускай они экономят в расходах на жизнь и пусть приучаются к этому. То, чем они теперь занимаются, это расточительство, и тому подобное, сообразно существующему в их стране положению и [состоянию] дел”. К этому добавят еще: “Диван имеет больше прав на эти доходы, так как на нем лежат расходы и издержки и [поставка] припасов для войны с врагом “ особенно для отвоевания Хиджаза”.

Когда Ибрахим-паша прибыл в Каир в период подготовки его отца к отъезду в Хиджаз, многие из жителей Верхнего Египта явились с жалобами на то, что допущено по отношению к ним, призывая шейхов и других прийти к ним на помощь и вступиться за них. Когда кто-нибудь заговаривал с пашой относительно этого, то он, извиняясь, предупреждал, что его внимание поглощено его поездкой и что дела по Верхнему Египту и управление им возложены на его сына Ибрахим-пашу, которого Порта назначила правителем Верхнего Египта, говоря: “Я уже не имею отношения к нему”. А если обращались к его сыну, то в ответ он приводил некоторые из вышеприведенных аргументов и тому подобное.

Если же ему говорили, что эти доходы с конфискованной земли предназначены для мечетей, он отвечал: “Я осмотрел мечети и нашел их разрушенными. Распорядители вакфов проели доходы. Казна важнее. Хватит с них того, что я простил съеденное ими за прошлые годы. Для тех же мечетей, которые застал в хорошем состоянии, я оставил достаточно и даже больше того. Я обнаружил за некоторыми мечетями обширные земли, заброшенные и запущенные. Для мечети достаточно одного муэззина с оплатой в два пара и имама примерно на такой же оплате, а что касается оборудования и освещения, то я назначу годичное содержание за счет дивана”.

Если же проситель продолжал настаивать, он направлял его [417] дело своему отцу. Возвратиться же к нему было невозможно из-за его постоянных переездов, занятости, уклончивости.

Обстоятельства усложнялись из-за большого количества жалобщиков и посетителей и из-за того, что паша действительно собрался уехать и отбыл. Его сын оставался еще несколько дней после него, проведя одну ночь в Гизе, а другую — у своего брата в Булаке, а затем уехал, возвращаясь в Верхний Египет, чтобы довершить причиняемые им большие страдания и в отношении остального населения. Воистину он поступает с ними так, как поступали татары (Имеются в виду монголы), когда бродили по странам. Он унижает достоинство жителей [Верхнего Египта], причиняет им наихудшие из зол: грабит их достояние и имущество, забирает их коров, овец. Он взыскивает с них то, что было в их распоряжении, чтобы вынудить их платить выкуп за себя, или приписывает им вину, которую они не совершали, а затем облагает для своей выгоды ужасными штрафами и суммами денег, которыми они не располагают, принуждает их раздобывать и поскорее покрыть их; их берут в качестве заложников, торопят [с погашением выкупа], а если они оказываются не в состоянии это выполнить, их ждут пытки, избиения, подвешивания, пытки огнем и поджариванием.

Рассказывали мне, — а ответственность на передавшем, — что человека привязали к длинной доске, которую за концы люди держали над пылающим огнем, поворачивая его, точно шашлык. В этом нет ничего невероятного для невежественного юноши неполных двадцати лет, приехавшего из своей страны, не видавшего ничего, кроме нее, не получившего воспитания, не знающего шариата, не умеющего различить дозволенного от запретного.

Как-то я слышал, как один из разговаривавших с ним сказал ему: “А кто дает тебе право?” /185/ Ибрахим спросил: “А кто же дал мне его?” Тот ответил: “Господь — вот, кто дает”, а Ибрахим ему сказал: “Ничего не дал мне бог. Тот, кто дал мне власть, — это мой отец, а если бы это был тот, о ком ты говоришь, то я все еще находился бы в своем местечке. Я [418] приехал сюда с испачканной шапкой на голове, подобной закопченной сковородке”.

Вот почему до него не доходили жалобы, вот почему с людьми он вел себя так, как обучил его отец, то есть добывал деньги любыми средствами. Он причинил жителям Верхнего Египта оскорбления и унижения; а среди “их были предводители, отважные всадники — бедуины, каждый из которых был доблестным, с которым начальник не осмеливался разговаривать. На них видели великолепную одежду, собольи меха, они восседали на прекрасных лошадях, имели скот, подчиненных, солдат, рабов, просторные дома, открытые для путешественников. Они раздавали подарки и денежные пожертвования, и особенно [этим отличались] самые важные и прославленные из них — род Хумам 594.

А кто такой Хумам, вы знаете, об этом сказано в его жизнеописании, и повторять это нет необходимости.

Ибрахим-паша разорил все их дома, они разбрелись и умерли изгнанниками. Из-за оказанного на него нажима Хумам вынужден был покинуть свою родину, и случилось с ним то, что произошло и с другими. А те, кому жалко было покинуть родной край, стали [простыми] земледельцами. Я как-то видел некоторых из рода Хумам, которые прибыли в Каир, чтобы доложить о своем положении паше в надежде, что, может быть, он поможет им и разрешит им вернуть часть того, что забрано его сыном и от чего зависит их существование. Это были 'Абд ал-Карим и Шахин — сыновья Хумама, старшего [в роде]; с ними были их жены и невольницы; жену 'Абд ал-Карима именовали Ситт ал-Кабира — она была матерью его сыновей.

Когда они спустились на берег Старого Каира, чиновники канцелярии по сбору городских пошлин, увидев невольниц [с ними], задержали их, требуя уплаты таможенного сбора. Им сказали: “Это наши невольницы, обслуживающие нас, они не привезены для продажи”. Но на это не обратили внимания и взяли с них то, что требовали.

Свидеться с пашой они не смогли, потому что он отправился в Файйум, а затем возвратился в лагерь и вскоре уехал в Хиджаз. Они оставались в Каире, пока не иссякли их запасы. Я [419] видел их однажды проходящими по улице, они были в рваной одежде, и среди них был мальчик.

Случилось как-то, что они повздорили со своим двоюродным братом 'Омаром. Они пожаловались Мустафа-бею Дали-паше на то, что 'Омар их обидел, захватив принадлежащие им по праву вещи, — это был иск банкрота к банкроту. Его доставили, посадили на некоторое время в тюрьму, и мне неизвестно, что произошло с ними после этого. Так-то принижают высокопоставленных и возвышают безродных!

А что касается тех, кто умер в этом году, то умер прославленный ученый, сведущий, выдающийся, достойнейший, уважаемый, единственный, редкий и исключительный для своего века и эпохи — шейх Шамс ад-Дин Мухаммад Абу-л-Анвар ибн Абд ар-Рахман, известный под именем Ибн 'Арифайм Сибт ибн ал-Вафа', преемник рода ханифитов ас-Садат и шейх их толка, главенствующий над ним и столь известный, что распространяться о нем нет нужды. Достоинства его очевидны и без объяснений и разъяснений. Его мать, госпожа Сафийа — дочь ученого Джамал ад-Дина Йусуфа Абу-л-Иршад ибн Вафа'. На ней женился купец 'Абд ар-Рахман, именуемый 'Арифайн, и ее сыном является шейх Шамс ад-Дин, как и старший брат его шейх Йусуф. Он воспитывался вместе со своим братом в атмосфере уважения [к старшим], порядка и благопристойности. Он изучил Коран, очень увлекался наукой, посещал занятия шейхов своего времени. Он был посвящен в учение своих предков, их моления и обряды своим дядей по матери — ученым Шамс ад-Дином Мухаммадом Абу-л-Ашраком ибн Вафа' и дядей по отцу — шейхом 'Абд ал-Халиком, а тот был посвящен своим отцом шейхом Йусуфом Абу-л-Иршадом, а тот — своим отцом Абу-т-Тахсисом 'Абд ал-Ваххабом, и в конечном счете посвящение восходит к Абу-л-Хасану аш-Шазали. Шейх Шамс ад-Дин следовал за ведущим улемом, служащим образцом, шейхом Мусой ал-Баджирами. Он посещал названный в программе его шейхов [курс изучения книги] Умм ал-Барахин 595 и слушал комментарий ал-Баджирми на эту книгу. Он слушал у того же шейха грамматику, комментарий на шейха ал-Халиди 596 и комментарий на шестьдесят вопросов Джалала [420] ал-Махалли 597. Это был первый из его шейхов-наставников. Затем он учился у шейха Халила ал-Магриби. Шейх Шамс ад-Дин слушал у него 'комментарий [на книгу] Исагуджа 598, принадлежащий шейх ал-исламу комментарий на Закарийу /186/ ал-Ансари, комментарий ал-'Исама на книгу ас-Самар'канди 599, [комментарий] ал-Факихи на [книгу] ал-Катр 600, текст Тавдиха 601, [комментарий] ал-Ашмуни на ал-Хуласа, на ар-Ри-сала ал-Вад'и и ал-Мугни 602.

Он посещал занятия главы шейхов Ахмада ал-Миджари ал-Маллави по [книге] ас-Сахих ал-Бухари, по комментарию шейха 'Абд ас-Салама на ал-Джаухара 603. Шейх ал-Маллави разрешил ему держать экзамены и выдал составленную им иджазу 604. Точно так же шейх Ахмад ал-Джаухари шафичт выдал ему общую и специальную иджазу, дающую право излагать учение святого 'Абдаллаха аш-Шарифа. Его соучеником был сын шейха — Мухаммад ал-Джаухари младший.

Год тысяча двести двадцать восьмой

(4.I.1813—23.XII.1813)

Он посещал также занятия ученого ал-Хифни по комментарию Са'да ат-Тафтазани на ат-Талхис 605, по комментарию на ат-Тахрир 606 шейх ал-ислама и по комментарию на ал-Ал-фийа 607 Ибн 'Акила 608 и ал-Ашмуни 609. Ом посещал занятия и шейха 'Омара ат-Тахлави маликита по комментарию к ал-Аджуррумийа 610 шейха ал-Халиди и отчасти по комментарию к ал-Хамзийа ал-Хафиза ибн Хаджара 611, и частично по Тафсир ал-Джалалайн 612 и ал-Байдави 613.

Он слушал и лекции шейха-шафиита Мустафы ас-Сандуби по комментарию Ибн Касима ал-Гази на книгу Абу Шуджа 614; сейида ал-Балади по комментарию на ат-Тахзиб, принадлежащему ал-Хабиси 615, шейха 'Атийат ал-Аджхури шафиита по комментарию ал-Хатиба на книгу Абу Шуджа' 616 и по комментарию на ат-Тахрир шейх ал-ислама и на Тафсир ал-джалалайн. Шейх Шамс ад-Дин посещал также занятия шейха Мухаммада ан-Нари по его комментарию к книге ас-Суллам 617 и комментарию к ат-Тахрир. У шейха Ахмада ал-Куси он слушал комментарий Ибн Касима ал-'Убади на ал-Варакат ал-кабир 618. Он слушал первоначально Мусалсал 619 у ученого магрибинца шейха Мухаммада ибн Суда ат-Тауди ал-Фаси маликита во время пребывания его в Каире в 1182 (1768-69) году, когда [421] тот направлялся в хадж. Шейх ат-Тауди собственноручно написал ему иджазу с санадой (Иджаза и санада. — Очевидно, в первом случае шейх ат-Тавди вручил Шамс ад-Дину диплом-разрешение на дисциплину в целом, а в другом случае — на указанные определенные произведения), а также иджазу [на право читать] Дал’ ил ал-хайрат 620 и Ахзаб аш-Шазали 621.

Точно так же он получил иджазу от ученого 'Абд ал-Валхаба ибн 'Абд ас-Салама ал-'Афифи ал-Марзуки; он получил также от имама священной Мекки шейха Ибрахима ибн ар-Раис Мухаммада аз-Замзами иджазу на ал~Мусаба'ат 622, попросив [в свою очередь] у него разрешение для себя на чтение тех молитв, право на произнесение которых Шамс ад-Дин [унаследовал] от своих предков. Шейх аз-Замзами дал ему прозвище “преуспевающий”. Это было в 1179 (1765-66) году во время совершения хаджа Шамс ад-Дином.

Когда в 1176 (1762-63) году умер сейид Мухаммад Абу Хади и с его смертью прекратилась мужская ветвь его рода, Шамс ад-Дин пожелал быть преемником рода и приготовился к этому: надел венец, а также повязку и сделал прическу, [соответствующую этому званию]. Но его желание не осуществилось — ему противостоял сейид Ахмад ибн Исма'ил-бей, известный под именем ад-Дали, прозванный Абу-л-Амдад, приходившийся родственником сейиду Мухаммаду Абу Хади; его мать госпожа Умм ал-Муфахар — дочь шейха Абд ал-Халика. Назначение его преемником состоялось в соответствии с решением старейшин, благодаря его происхождению из рода эмиров. Их дом стал словно жильем эмиров: обширным, изысканным по убранству приемных и зал, а внутри его сад с пальмами, плодовыми деревьями, с разными фруктами и плодами.

В наше время, чтобы быть прославленным, именитым, главенствовать, надо иметь изысканные жилища, роскошные одежды, большой доход, слуг, свиту, особенно если с этим сочетается привычка к щедрости, свершению благодеяний, уважение к гостеприимству. Тот, кто обладает [все этим], становится выдающимся и исключительным человеком [своего] времени. Если же мы представим себе человека, сочетающего в себе все [422] совершенные духовные качества, познания всего мира, но лишенного то го, о чем мы упоминали, — окажись он бедняком, с небольшими средствами и большой семьей, — люди с ним не будут считаться, на него не обратят внимания ни правящие лица, ни религиозные авторитеты.

Когда назначен был упомянутый сейид Ахмад, шейх Шамс ад-Дин, оставшись не у дел, должен был утешиться и успокоиться. Затем, в 1179 году, он направился совершить хадж, как об этом упоминалось. По возвращении он женился на матери шейха Мухаммада Абу Хади и поселился с ней в доме, смежном с домом /187/ преемника, примыкающем к нему, поблизости от объекта своих чаяний. Шейх Абу-л-Амдад жил недолго и умер в [11]82 году, как мы об этом упоминали в его биографии. Таким образом, у Шамс ад-Дина не осталось соперника, положение его облегчилось, и дело его упрочилось. Он сблизился с теми шейхами и другими, кто опасался его прихода к власти и противодействовал ему.

Похоронив сейида Ахмада, наутро вместе с шейхами своего времени, шейхом Ахмадом ал-Бакри, последователями его толка и возглавляющими его они направились к месту уединения их деда в квартале ал-Хурунфиш, посидели здесь час, и главы толка совершили моления и выполнили свои обязанности, а затем вместе с шейхами он отправился к правителю, которым в то время был 'Али-бей 623. Тот облачил его в шубу, и они возвратились к себе домой — к известному месту их управления.

И шейх Шамс ад-Дин стал назначенным преемником своих предков и возглавляющим их религиозное братство, он был достоин этого. Он выдвинулся перед своим братом — шейхом Йусуфом, несмотря на то что тот старше его и чрезвычайно добродетелен. Шейх Йусуф не мог противостоять хитрости и здравомыслию своего брата, о котором он был хорошего мнения.

Дела шейха Шамс ад-Дина упорядочились, он вел себя наилучшим образом, держал себя скромно, вежливо, с достоинством, спокойно с шейхами и равными себе. Он добивался расположения власть имущих и лиц высокопоставленных, привлекал их внимание к себе похвальным поведением и был далек от всего непорядочного. С решимостью приносить пользу занимал [423] он часть своего времени чтением, обсуждением религиозных, литературных и моральных вопросов, общался с учеными, заседал с ними и спорил относительно тонкостей.

Он приобретал книги по всем областям знания, но вместе с тем он усердно добывал мирские блага, ухитряясь увеличивать свой доход путем использования посредничества и любезности, избегая того, что умаляет достоинство. Так он осуществлял свое стремление достигнуть знатности и хорошего отношения к себе. Он вел обширную переписку. Он скупился на самые мелочи, скряжничал, спорил с писцами и не платил установленных регистром налогов, — более того, взимать их с него считалось за грех. Точно так же терпели ущерб от него учрежденные диваны по рыночным сборам — все, имевшее к нему отношение, освобождалось от обложения. “Чем больше надежды [на блага], тем больше поддержка [— они сбываются]”, особенно если устои государства колеблются и возвышаются низы. Тогда в глазах людей прошлое становится величественным и славным, а они по отношению к нему малозначащими, заслуживающими лишь пренебрежения. Постепенно сходили со сцены шейхи, которых он почитал и которым он повиновался. А они следовали старым установлениям добродетели, сочетая все те качества, которые не подрывают почтения к науке и ученым, а общение с людьми [практическими] ограничивали лишь самым необходимым. Их же преемники, пришедшие после них, сильно отличаются, а [ведь] это крупнейшие ученые его времени. Они окружали его, часто посещали его, ели за его столом, преувеличенно чтили его, целовали ему руку, славили его в красноречивых касыдах, домогаясь его благоволения, небольшой награды, известности, надеясь [таким путем] возвыситься, выбиться из неизвестности, познакомившись с теми из эмиров и высокопоставленных лиц, которые посещали его дом. А он также все больше важничал и держался в их присутствии надменно, не обращая на них внимания, как ни тянулись они к нему. В нем усилились гордость и высокомерие, и дошло до того, что он не вставал навстречу большинству из входивших к нему; а входившие к нему были чрезвычайно почтительны, прикладывались к его одежде и произносили при виде его: “О господин мой [424] единственный!”

В ответ он говорил теми же словами: “О господин мой, о долговечный, о высокий, о мудрый”.

Приближаясь к нему примерно на два локтя, [входивший] падал перед ним на “олени и протягивал правую руку, простирался вправо, чтобы поцеловать его руку или “рай его одежды. А что касается низших, равно как и его подчиненных, слуг, приближенных, то они не целовали край его одежды. А если приходили к нему иноверцы или чиновники высшего ранга и целовали ему руку, то, поговорив с ними о деле, после их ухода он требовал таз и кувшин с водой и мыл руку с мылом, чтобы уничтожить след их губ. На приветствия он отвечал лишь [одним словом]: “Ладно, ладно”, не прерывая по большей части времяпрепровождения с находящимся у него обществом, свитой и собеседниками, в разговоре с которыми он критиковал своих соотечественников, преимущественно своих отсутствующих современников. На этом душа его успокаивалась, и он был склонен к этому. |188/ “Но нет! Человек восстает” (Коран, XCVI, 6).

В 1190 (1776-77) году прибыл в Египет 'Абд ар-Раззак-эфенди, значительный в Турции человек, назначенный сюда в качестве главы писцов, и Шамс ад-Дин сблизился с ним, стал его другом, давал ему подарки, приглашал его к себе в гости. В этом же году прибыл назначенный пашой Египта Мухаммад-паша, прозванный ал-'Иззати. При посредстве упомянутого начальника писцов шейх Шамс ад-Дин довел до сведения паши, что необходимо восстановить небольшую мечеть. Он пригласил пашу посетить могилы [своих предков] в установленный ежегодный праздник рождения. [Там] он напомнил паше о своем желании, показал ему некоторые повреждения и расписал это дело как выполнение религиозного долга, представив [гробницу] как мавзолей, о котором надлежит позаботиться, и как территорию, посещаемую народом.

Помощником, посредником и пособником в этом был также наш шейх нового времени сейид Мухаммад ибн Муртада 624, который был влиятельным человеком у турок. У него раис [425] 'Абд ар-Раззак изучал ал-Мусалсала, получал у него иджазы, читал с ним Макамат ал-Харири 625.

Паша откликнулся и обещал выполнить это. Он написал Порте, и оттуда пришло распоряжение выдать из египетской казны пятьдесят кошельков на расходы по восстановлению мечети. Шамс ад-Дин приступил к сносу ее стен, расширил фундамент и уничтожил находившиеся в стенах и вокруг нее могилы и склепы. Он украсил ее резьбой, разноцветным мрамором, позолотой, мраморными колоннами.

Затем он написал Порте о том, что ассигнованной суммы не хватило и что восстановительные работы не закончены, а доброе дело надлежит завершить, — ему выдали другие пятьдесят кошельков, и он завершив это сооружение в нынешнем его виде.

Вокруг мечети он возвел жилища, кладовые, расширил дворец, примыкающий к мечети, предназначенный для него, и помещения для пребывания здесь жен в дни праздника рождения. Вслед за тем он послал в Стамбул своего катходу и уполномоченного им шейха Ибрахима ас-Сандуби с письмами и петицией к должностным лицам Порты с ходатайством снизить сумму мири, ежегодно выплачиваемую дивану с деревни Зифта и других, находящихся в его ведении как мултазима. Упомянутый Ибрахим был чрезвычайно ловок и хитер, дьявольски льстив, умел вводить в заблуждение. Его ходатайство было удовлетворено, желание исполнено соответственно пробитой им с самого начала бреши и измышлениям, им сфабрикованным. Шейх Шамс ад-Дин не только перестал платить положенные с него налоги, но получил, кроме того, некоторые [новые] привилегии.

Когда в начале века в Каир прибыл Хасан ал-Джазаирли-паша, египетские эмиры ушли в Верхний Египет, а их имущество он конфисковал, захватил их жен и детей и приказал переправить их на рынок и продать с аукциона, утверждая, что они рабы казны, и так и было сделано.

Шейхи собрались и отправились к нему, и шейх Шамс ад-Дин держал речь перед ним, сказав: “Ты пришел в эту страну, и тебя прислал султан для того, чтобы водворить [426] справедливость, устранить гнет, как ты это говорил, или для того, чтобы продавать свободных людей, матерей, детей, бесчестить жен?” Тот сказал: “Это рабы казны”. Шейх Шамс ад-Дин возразил: “Это неправда, и никто не может этого сказать”. Паша сильно разгневался на него, потребовал секретаря своей канцелярии и сказал ему: “Перепиши их имена, и я сообщу султану об их противодействии его указам”. Сейид Махмуд ал-Бануфари заявил ему: “Пиши, что хочешь, а мы сами напишем свои имена”. Тот понял и приостановил осуществление своего намерения.

Паша хотел также проследить за тем, у кого мамлюкские эмиры оставили свое имущество, а Ибрахим-бей старший оставил его на хранение у шейха Шамс ад-Дина, равно как Мурад-бей оставил его у Мухаммада-эфенди ал-Бакри. Хасан-паша узнал об этом и послал солдат к сейиду ал-Бакри, и тот без сопротивления отдал все, что было у него. Точно такое же требование выдать вещи, данные ему на хранение Ибрахим-беем, было послано шейху Шамс ад-Дину, но тот воспротивился, сказав: “Владелец их “е умер. Я дал ему на них за своей подписью документ и не выдам их до тех пор, пока жив их владелец”. Это усилило ярость паши против шейха, и он стремился уничтожить его. Но Аллах благостью своей защитил от паши шейха Шамс ад-Дина, как и [всех] поборников справедливости.

Паша говорил о нем: “Я не видел среди всех мамлюков никого, кто 'бы осмеливался так противиться мне, был проникнут такой смелостью, так выступал бы против меня, как этот человек. Воистину, он сокрушил мое сердце”.

Когда /189/ паша оставил Египет и к власти возвратились мамлюкские эмиры, с сейидом ал-Бакри получилось следующее: из-за его упущения со сданным ему на хранение имуществом Мурад-бей обязал сейида ал-Бакри уплатить огромную сумму, в счет погашения которой были проданы его поместья. Сейид ал-Бакри воспротивился, отказываясь от возмещения. Мурад-бей применил к нему принуждение, тот заболел по этой причине, и болезни следовали одна за другой, пока он не умер. Говорят, что Мурад-бей послал ему лекаря, тот подлил ему в лекарство яд, и он умер. Да будет милостив к нему Аллах! Он [427] допустил ошибку. Но и породистый конь неизбежно спотыкается, а тому, кто не предвидит последствий, судьба не друг! А над ней кто властен!

Говорили даже, что именно сейид ал-Бакри дал знать Хасан-паше об оставленных на хранение имуществах, чтобы добиться еще большего расположения у него и оставить часть [этого имущества] себе. Доказательством этому служит тот широкий образ жизни, который он повел после этого. Он оказался во власти предположения, которое сложилось у большинства людей, что пришел конец мамлюкским эмирам. Они упустили, что судьба всегда изменчива.

Что же касается шейха Шамс ад-Дина, то о“ благодаря твердой решимости остался благополучным, он возвратил владельцу вещи, отданные ему на хранение, как только тот прибыл. Это улучшило его репутацию среди мамлюков, и их расположение к нему усилилось.

Вслед за этим упомянутый сейид Мухаммад-эфенди ал-Бакри был отставлен от обязанностей попечителя мечети ал-Хусайни, и они были возложены на шейха Шамс ад-Дина. Сейид ал-Бакри прислал ему ящик с регистрами вакфов этой мечети, управление которой долгое время принадлежало его дому. Шейх Шамс ад-Дин обещал, что взамен этого он передаст ал-Бакри управление имуществом вакфов мавзолея аш-Шафи'и. Но когда место оказалось вакантным, то он завладел регистрами, нарушил свое обещание, возымев вожделение удержать за собой обе должности. Пользуясь покровительством эмиров и отсутствием тех, кто бы мог ему противостоять, он протянул свою руку и к другим вакфам, кроме этих двух, как, например, к мавзолеям ан-Нафисы 626, аз-Зайнаб 627 и остальным мавзолеям с большим доходом, который закрепляется за ними на этом свете от каждой общины и поступает из пожертвований людей и разного рода обетов.

Шамс ад-Дин стал контролировать служащих и писцов упомянутых мавзолеев, поступление доходов и даров и правильность малейших расходов. Он унижал, оскорблял этих служащих, высушенной пальмовой ветвью бил их по ногам. Так поступил он с сейидом ал-Бадави — смотрителем мечети [428] ал-Хусайни, происходившим из родовитых и почтенных людей, известных в Каире и за его пределами.

Сейид ал-Бадави всех больше ущемлял сейида ал-Бакри, подстрекал против него и был причиной отстранения его от управления мечетью. У ал-Бакри сердце сжималось из-за него, из-за его противодействия, его стремления захватить место, забрать доходы с вакфов, сократить необходимые расходы, что он приписывал управляющему.

Ал-Бакри был — да будет милостив к нему Аллах — человеком большой энергии, сдержанным и терпимым, он усматривал совершенно иное в этих пустяковых делах и отстранился от этого, предоставив действовать другим.

Когда Шамс ад-Дин так обошелся с сейидом ал-Бадави и другими ответственными служителями, то это ввергло остальных в подавленное состояние, они почувствовали себя униженными и, сильно испугавшись его, стали доносить друг на друга. Он же стал требовать с них все, что приносили по обетам: свечи, овец, телят, деньги, получаемые кассой мавзолея. Обычно все это присваивалось ими и обеспечивало даже самому ничтожному из них жизнь в достатке. Впитывая деньги, как губка, они собирали их при помощи подлости и настойчивости даже с самых неимущих, не имеющих ни копейки денег, ни черствого куска хлеба.

Если Шамс ад-Дин намеревался избить или оскорбить кого-нибудь, то, опасаясь последствий этого или упреков со стороны того, кто состоял защитником этого лица, ан заранее исподтишка подготовлял путь для нападения на него. И действительно, когда он захотел избить сейида ал-Бадави, то [предварительно] побывал у шейха ал-'Аруси и ему подобных и сообщил им по секрету о своем намерении.

Он протянул свою руку к писцам суда кади. Бывало, если до шейха Шамс ад-Дина доходило, что кем-нибудь из них выписан взамен истекшего акт на владение или акт о сдаче в аренду на долгий срок подлежащей оплате недвижимости, в отношении которой он пользовался преимущественным правом, и если этой недвижимости по истечении срока надлежало перейти к одному из мавзолеев, находящихся в его управлении, то он [429] вызывал к себе этого писца, бранил и проклинал его, а то и избивал. Он расторгал этот контракт и вычеркивал его из реестра кади, или же с ним договаривались о выполнении этого контракта, с тем, однако, что недвижимость перейдет к этой стороне лишь по истечении многих лет. А улемы указали, что вакфы и пожалования на поддержание гробниц и мавзолеев недействительны. А если скажут, что они разрешаются лишь в пользу бедных, то мы ответим, что теперь служители мавзолеев вовсе не бедняки, /190/ а, наоборот, они наиболее богатые люди; действительные же бедняки в противоположность им это те, кто ничего не зарабатывает, равно как и многие из неизвестных ученых, которых из-за их добродетели невежды считают богатыми.

Когда Шамс ад-Дин захватил управление мечетью ал-Хусайни, то он силой занял дом к востоку от мечети, где жил упомянутый служитель сейид ал-Бадави. Он выселил ал-Бадави, разобрал его дом и возвел для себя дом, в котором проводил дни установленного праздника рождения.

Он являлся сюда каждую пятницу или через пятницу. Когда закончилось сооружение этого дома и устройство его и приблизилось время праздника, он переехал сюда со своими слугами и гаремом и обратился к начальнику полиции, с тем чтобы тот приказал публике и объявил торговцам и владельцам лавок, что те должны бодрствовать по ночам, жечь светильники, лампы и фонари на протяжении пятнадцати ночей праздника, тогда как в прошлом это делалось лишь одну ночь.

В течение этих ночей организовали шествия и сборища с барабанами, флейтами и факелами. Собрали чернь, относящуюся к таким сектам, как ал-Ахмадийа, ас-Са'дийа, аш-Шу'абийа 628. Под бой барабанов чернь перебрасывалась гнусными словами, обращаясь к шейхам их сект со словами и выражениями, вызывавшими отвращение. Шейх Шамс ад-Дин распорядился, чтобы они проходили мимо его дома, а он на протяжении этих дней приглашал к себе различных знатных людей города. Абдин-пашу же он пригласил в день праздника рождения.

Как только он поселился в этом доме, находящемся [430] напротив места омовения и отхожих мест, то стал страдать от запаха и вознамерился перенести их отсюда. Он купил дом к югу от мечети, отделенный от ее южной стены промежутком; он сделал с этой стороны вход в мечеть, расширив и несколько приподняв вход над полом мечети на ступеньку, для того чтобы сохранить отличие от древнего здания. В “ем же он устроил михраб, а за ним место уединения, куда входили через упомянутый главный вход красивым проходом, находившимся перед местом уединения, которое окно соединяло с малым молитвенным залом, находившимся под сводом мавзолея.

В остальной части дома он устроил место омовения и отхожие места, открыв туда дверь с другой стороны, рядом с дверью, ведущей к водоему. Он упразднил старое место омовения, чтобы устранить вред, причиняемый его запахом. Путь прохода людей к этому новому месту изнутри и снаружи изменился. Прошло лишь несколько дней, как дурной запах стал, преследовать молящихся и тех, кто находился в мечети. Я не говорю уже о моче и нечистотах на ногах черни из-за близости этих мест к мечети. Публика и те турки и купцы [квартала] Хан ал-Халили, которые посещают мечеть в часы молений, порицали перенос места омовения. Они поднялись все как один, заперли дверь, упразднили это место омовения и запретили доступ сюда. Им содействовали в этом суфии — их соплеменники. Это пристыдило шейха Шамс ад-Дина, он не смог осуществить свое дело и восстановил старое место омовения в прежнем виде. Новое он сделал стойлом для ослов, используя плату за это, после того как снес бассейн для омовения и стер следы его. Это дополнительное сооружение было построено в 1206 (1791-92) году.

Затем он значительно расширил занимаемое им жилище, находящееся в районе пруда, именуемого Биркат ал-Фил 629, за садом. При этом расширении он захватил значительное количество примыкающей к пруду земельной площади. Он построил здесь большую квадратную приемную, с двух сторон прилегающую к пруду. Посреди приемной высилась колонна из мрамора, и зал он вымостил мрамором. Рядом он построил спальню, а за ней большой вестибюль с окнами, выходящими на [431] водоем. Дверь старого зала, именовавшаяся ка'а ал-газал, вела теперь во внутренний вестибюль.

Эта постройка была названа ал-Ас'адийа. Из вестибюля дверь “ела в служебные помещения и отхожее место. Затем он вздумал изменить расположение дома с другой стороны; он снес навес над большим залом и его вестибюлем. Этот зал называют Умм ал-Афрах, он построен шейхом Абу-т-Тахс'исом. Это самая большая приемная в доме. Все ее стены разукрашены резьбой с позолотой, китайским фаянсом /191/ и разноцветным мрамором. Здесь находится фонтан со струей воды, круглые отверстия для притока воздуха над окнами с цветными стеклами. В стене открывается вход в вестибюль, занимающий свободное пространство двора. Он разрушил другой зал, в который подымались по лестнице из другого вестибюля, шее также кладовые, находившиеся под этим залом, пол его выровнял под уровень земли и устроил здесь мраморный фонтан, а службы дама устроил во внутреннем помещении. Из зала дверь вела в гарем; он назвал этот зал ал-Анварийа, соответственно своему имени. Перед ним он устроил большой вестибюль — место собраний со скамьями и стульями; оттуда галерея через середину сада ведет к залу, именуемому ал-'Газал и ал-Ас'адийа.

Он снес также старую гостиную с колоннами и аркой и наружное помещение, именуемое кладовой молитвенных ковриков, одну из нижних кладовых, а на их месте он построил мечеть, в которой молился по пятницам. Он воздвиг здесь кафедру для произнесения хутбы. [Он сделал] это из-за отдаленности его дома от общественных мечетей, из-за своей большой гордыни, исключающей долгие моления, и нежелания общаться с чернью. Он забрал большую часть дома катходы чаушей и использовал его для расширения сада. Он насадил здесь деревья, душистые травы, плодовые деревья.

Большую часть своей жизни он потратил на добывание благ земных, чтобы обеспечить 'жизненные удобства, и приобрел все, что могла пожелать его душа. Он покупал невольниц и мамлюков, рабов, абиссинцев и евнухов; был разборчив в пище, напитках и одежде; приобретал благовонные мази, ароматические вещества и составы, радующие [человека], восстанавливающие [432] силу. Он возгордился и смотре л свысока на людей своего круга, так что даже считал ниже своего достоинства надевать корону и присутствовать в ал-Азхаре на праздничных собраниях в ночь ми'раджа, равно как и присутствовать на собраниях последователей секты, славой и гордостью которых он был Он стал надевать на голову зеленую чалму, чтобы уподобиться великим эмирам и как можно меньше походить на носящие обычную чалму факихов и чтецов Корана.

Годы шли. Умирали его сверстники и те, которых он стеснялся и уважал. Менялись правители государства — исчезли влиятельные эмиры, и стали править члены их свиты и их мамлюки, которые навытяжку стояли перед своими патронами и властителями. Они знали, как учтиво те усаживали покойного, и, несомненно, их сердца были преисполнены почтения к самому великому из их, предшественников. Они считали себя незначительными перед ним, а он своими словами убеждал, обязывая выполнять распоряжения, отданные им. Он упоминал имена великих эмиров словами: “Сын наш, эмир такой-то”. И нужды его удовлетворялись ими, они прислушивались к его словам, и ходатайства, исходившие от него, принимались ими, и указания его при их дворах и гаремах выполнялись.

Случилось как-то, что один из самых ответственных писцов-коптов приостановил выполнение его распоряжения. Он заставил его явиться, стал проклинать и оскорблять его, обнажил ему голову и бил по ней кожаным ремнем, а тот не нашел защиты у своего эмира, который в то время был градоправителем. Когда он пожаловался своему господину на то, как шейх Шамс ад-Дин с ним обошелся, тот сказал: “Что ты хочешь чтобы я сделал с великим шейхом, избившим христианина?” Да будет Аллах милостив к их “остям!

Случилось также, что группа именитой молодежи города собралась ночью у одного из своих друзей и, разговорившись, стала воспроизводить манеру держаться некоторых знатных лиц. Шамс ад-Дину донесли об этом сборище и о том, что он был в числе тех, над кем они глумились. Ему назвали их имена, когда он оправился о них. Он заставил явиться к нему одного за другим, оскорблял и избивал их. Каждая мелочь, [433] происходившая в его доме, [влекла за собой] побои и оскорбления людей. Точно так же он обращался с феллахами поместий, которыми он владел и на которые держал откуп. Он взимал с них более высокие налоги, чем другие мултазимы, ввел дополнительные обложения, месяцами держал их в тюрьме, избивал их кнутами. Короче говоря, он изменил положенный, естественный порядок поведения, и после того, как жилище его было местом благоразумного поведения, прибежищем веры, оно превратилось в дом полицейского управления, которого боялся всякий, допустивший малейшую ошибку, и который обходили люди различного происхождения.

Его друзья и товарищи не противоречили ему ни в чем, но, наоборот, поддакивали ему. С ним разговаривали не иначе, как взвешивая каждое слово, /192/ остерегаясь довериться ему; отвечая на его вопросы, были чрезвычайно вежливы и в разговоре льстили ему. Они не употребляли местоимений в обращении к нему, они не обращались к нему ни на “вы”, ни на “ты”, и если в их речи цитировались хадисы, относящиеся к пророку, и прочие образцы красноречия и прекрасные выражения, то и тогда они не употребляли местоимений. Они занимались расписыванием его великих достоинств и прекрасных качеств.

Сейид Хусайн ал-Манзалави, проповедник, как-то в пятницу произнес проповедь в присутствии шейха Шамс ад-Дина в мечети ал-Хусайни и в его маленькой мечети в дни праздника рождения и [в этих проповедях] в такой степени переусердствовал в возвеличении покойного и его значения в выявлении важных дел, дал такое отпущение грехов, что после молебствия я слышал, как кто-то сказал: “Проповеднику остается лишь сказать: „Падите ниц, поклоняйтесь и чтите шейха ас-Садат"”.

Когда в начале 1213 (1798-99) года в Египет прибыли французы, то они не препятствовали ему ни в чем и понравились его сторонникам. Французы захотели сблизиться с ним и приняли его посредничество. Его посещал их начальник и самые влиятельные из них, а он устраивал для них пиры. Я, бывало, сопровождал его при посещении их жилищ, при обозрении им их предметов искусства, картин, резьбы и диковинок. Так было до тех пор, пока в [12]15 (1800-01) году не появились турки [434] и не был заключен мирный договор об эвакуации французами Египта и возвращении их в свою страну на условиях, о которых они договорились с везиром Османской империи и в числе которых значилось обязательство французов погасить убытки, причиненные ими тем лицам, которые были враждебны им.

Покойный, как и многие другие, думал, что все закончено и что французы безусловно эвакуируются, и тогда его охватила жадность — он вспомнил сумму, которую он выплати л войсковому писарю за высвобождение задержанного у него имущества. Он потребовал ее от Буслика 630 — управителя республики, — а также ту сумму, которую получил его переводчик. Ему ответили, что это общий порядок и что суммы эти зачислены в счет республики.

Мнение французов о нем изменилось. Это требование было оплошностью с его стороны и причиной охлаждения их отношения к нему.

Когда мир был нарушен и возникло осложнение, а внутри города вспыхнуло сражение, солдаты-мусульмане и жители города забаррикадировались в[разных] его районах и прекратился привоз продовольствия для населения города на протяжении тридцати шести дней, то богатых и почтенных людей обязали кормить и нести расходы по содержанию сражающихся бойцов каждого данного квартала и района Шейха Шамс ад-Дина, как и других, заставили содержать тех, кто был вблизи его дома.

Когда же борьба прекратилась, французы победили, а везир, потерпевший поражение, вместе с теми, кто был при нем, отправился в Сирию, французы стали мстить тем, кто боролся против них, отбирая у них имущество вместо жизни. Они арестовали и Шамс ад-Дина, посадили его в тюрьму, унижали его в течение нескольких дней, оштрафовали его на большую сумму, которую он должен был уплатить, как мы об этом подробно упоминали в своем месте. Говорили, что Мурад-бей подстрекал против него французов, когда он заключил с ними мир и: устроил для них пир в Гизе.

Причиной этому послужило [следующее]. Когда французы неожиданно напали, появились в Александрии и весть об этом [435] дошла до Каира, то собравшиеся на площади эмиры потребовали шейхов, чтобы посоветоваться с ними по поводу этого со>-бытия. Шейх Шамс ад-Дин в разговоре с ними упрекал их, сказав. “Все это за ваши дурные дела, за чинимый вами произвол, и последнее, что вы с нами сделали, — дали овладеть нами европейцам”. Указывая на Мурад-бея, он сказал: “Особенно [это наказание] за твои действия и злобность твою и действия твоих эмиров против купцов, захват их товаров, за унижение их”.

Мурад-бей за это возненавидел его, но скрывал это до тех пор, пока не помирился с французами, и передал им то, что оказал шейх ас-Садат. С Шамс ад-Дином поступили так, как об этом упомянуто, а было это на второй день приема [французов Мурад-беем].

Когда же в следующем году при помощи англичан в Египет возвратились турки и приблизились к городу, французы посадили шейха Шамс ад-Дина вместе с другими влиятельными лицами в крепостную тюрьму, опасаясь, что они поднимут мятеж в городе. [В это время] умер его сын по имени Мухаммад Нураллах, а сам он находился в заключении. Ему разрешили присутствовать на похоронах сына, и он пришел в сопровождении конвоира, неотступно следовавшего за ним, [пока не закончились похороны], /193/ и препроводившего его затем в крепость.

Сын его был отроком двенадцати лет, и шейх Шамс ад-Дин: надеялся, что после него он будет преемником их рода, — но Аллах дает осуществиться лишь тому, что он пожелает!

Когда дело кончилось и французы оставили Египет, а сюда явился везир Йусуф-паша вместе с теми, кто был с ним, шейх Шамс ад-Дин представил ему жалобу на свое положение и на то, что его постигло

Он выдавал себя за бедняка и нуждающегося, тогда как французы не забрали ничего из его дохода и из того, что имело отношение к нему. Но, подобно другим людям, он принес эту жалобу обо всем случившемся с ним и прикинулся бедняком, чтобы спасти свой доход и имущество, избавив себя от выплаты вознаграждения туркам. Жалобу он дополнил требованиями [разного рода] привилегий. [436]

Он пригласил к себе в дом везира и власть имущих, вершащих дела государства, и прежние чувства гордости и высокомерия заговорили в нем.

После отъезда везира и упрочения Мухаммада Хосров-паши в качестве правителя Египта, а Шарифа-эфенди в качестве дафтардара Шамс ад-Дин, используя неосведомленность их обоих, получал разрешения, нужные ему для добывания и расширения доходов, пока обстоятельства не изменились и в [12]18 (1803-04) году не возвратились мамлюкские эмиры. Затем они были удалены, и произошли все те события, о которых упоминалось выше; утвердился Мухаммад 'Али-паша, и выдвижение его на управление Египтом было упрочено поддержкой низов и сейида 'Омара Мукаррама. Мухаммад 'Али стал подготавливать осуществление своих намерений, а сейид 'Омар препятствовал ему в этом.

Мухаммад 'Али подстроил изгнание сейида 'Омара Мукаррама из Каира, собрал шейхов, велел явиться шейху Шамс ад-Дину, облачил его в шубу почета и назначил его на пост накиб ал-ашрафа. Сейид 'Омар был изгнан из Каира в Дамиетту в [12]24 (1809-10) году, как это оказано выше.

Этот поступок Мухаммада 'Али соответствовал стремлению Шамс ад-Дина, а может быть, все это было осуществлено его усилиями по причине тайной ненависти его к сейиду 'Омару из-за того, что он домогался его поста накиб ал-ашрафа и претендовал на то, что это прерогатива его рода, на том основании, что шейх Абу Хади выполнял в течение нескольких дней эти обязанности, а после него они перешли к Абу-л-Амдаду, который передал их Мухаммаду-эфенди ал-Бакри старшему. Покойный не переставал тайно помышлять о посте накиб ал-ашрафа, что явствует из его высказывания, что [этот пост] “из [числа] наших старых прерогатив”.

Он добился из Стамбула указа об этом, но держал его в секрете, не показывая его в течение жизни Мухаммада-эфенди ал-Бакри старшего, а когда тот умер и его преемником был назначен сын его Мухаммад-эфенди, покойный выразил свои претензии и предъявил указ. Когда разнесся слух об этом, в мечети ал-Хусайни собралось великое множество шерифов, [437] выступивших против него и заявивших: “Не желаем его ни в качестве накиба, ни в качестве судьи над нами”. Его желание не исполни лось. Когда же умер Мухаммад-эфенди младший, он полагал, что не остается никого, кто мог бы конкурировать с ним, и ничего не подозревал, как вдруг был назначен сейид 'Омар, благодаря содействию Мурад-бея и Ибрахим-бея, из-за того, что сопровождал он их обоих и был их другом в то время, когда мамлюкские эмиры находилась в Верхнем Египте. Покойный смолчал, злобствуя и тая в себе ярость. Иногда он проявляя ее, тем более что считал, что сейиду 'Омару для этого поста многого недостает.

Когда французы ушли и в Каир вступил везир, то его сопровождал сейид 'Омар, назначенный накиб ал-ашрафом, каковым он являлся и до того. Сейид Халил ал-Бакри был отстранен, и дела сейида 'Омара пошли в гору, и влияние его усилилось с возникновением событий, связанных с Мухаммадом Али. Когда тот стал у власти, то сейид 'Омар стал вершителем дел, разрешающим общие и частные вопросы.

Шейх Шамс ад-Дин его тайно ненавидел, но внешне проявлял по отношению к нему противоположные чувства, а последний держал себя так, как это выразил поэт:

“Я вынужден дружить с ним, и он поневоле тоже делает вид, что он мне друг, а вражда между нами усиливается.

Я не считаю, что между нами дружба, и он исходит из этого.

Я это знаю, и он это хорошо знает. Ему известно, что я ему противник,

Я его опасаюсь, и он меня боится. Ненависть между нами скрывается, а любезность проявляется”.

Когда же паша изгнал сейида 'Омара и назначил Шамс ад-Дина накиб ал-ашрафом и тот достиг своей мечты, тогда-то он проявил то, что было скрыто /194/ в его душе, и дал волю коварству против сейида 'Омара и тех, кто примыкал к нему, был близок ему.

Он сочинил донесение Порте, в котором он обвинял сейида 'Омара в разного рода правонарушениях, в том числе и в том, что он включил группы коптов в реестр шерифов и предоставил [438] им ренту, которой были лишены заслуженные шерифы; что он был причиной разорения страны и возникновения мятежей; что он был горячим приверженцем мамлюкских эмиров и подстрекал их к захвату власти и даже советовал им неожиданно для паши, населения и солдат напасть на город в день открытия плотины; что именно он подстрекнул мамлюкских эмиров к убийству 'Али-паши Бургула ат-Тарабулуси, когда тот прибыл в качестве правителя Египта; что он якобы переписывался с англичанами и вместе с ал-Алфи побуждал их к захвату страны в то время, когда они прибыли в Александрию и овладели ею, но Аллах даровал победу воинам-мусульманам.

[Это послание содержало] и другие положения, противоречащие действительности и продиктованные своекорыстными щелями.

Шейхи подписались под этим и приложили свои печати, за исключением шейха-ханифита ат-Тахтави, который отказался от зла и воздержался от лжесвидетельства. Поэтому он стал объектом злобы и гнева, и его освободили от обязанностей муфтия.

Сведения об этом уже приведены в изложении событий [12]24 (1809-10) года, и смысл возвращения к этому здесь [заключается лишь] в полноте биографии Шамс ад-Дина. Это возвращение продиктовано опасениями сокращений и упущений в общем изложении, и если я спас мысль от забвения, то в интересах жизнеописания покойного.

В [12]26 (1811) году шейх Шамс ад-Дин построил рядом со своим жильем огромный дам и потратил на него большую сумму. Он устроил в нем приемные и залы, спальни, служебные помещения, уборные, фонтаны. Он устроил при нем сад, в котором посадил плодовые деревья разных сортов. Он присоединил примыкающие сюда разрушенные дома амиров.

Сейид Халил ал-Бакри купил дом на улице ал-Фурн — это было после ухода французов и во время застоя в его делах, когда он был отстранен от поста шейха в роде ал-Бакри и от выполнения обязанностей накиб ал-ашрафа. Он устроил при атом доме красивый сад и построил домик, предназначенный для его сына и примыкающий к саду. [439]

Когда сейид Халил умер, Шамс ад-Дин, нарушив права его сына сейида Ахмада, насильно забрал у него это г сад за бесценок и присоединил его к саду нового дома. Он обвел его стенами, и между садом и домом упомянутого встала стена, скрывшая его и лишившая окна этого домика света.

С годами, чем больше он жил, тем все больше росла его гордость, все уменьшалась его праведность и становилось чрезмерным чинимое им зло.

Когда силы его стали ослабевать, он отказался подниматься навстречу даже самым важным людям, входившим к нему, ссылаясь “а изнеможение и слабость, и стал беспрерывно употреблять возбуждающие составы, но аптекарь своими снадобьями не мог исправить то, что подточило время.

В месяце шаввале того года, когда он умер, он вызвал своего племянника Сиди Ахмада, воспринявшего впоследствии пост шейха после него, облачил его в шубу, надел на него венец и назначил его своим представителем на пост накиб ал-ашрафа. Он отправил его, облаченного в шерстяной плащ, верхом на лошади к паше в сопровождении сейида Мухаммада, прозванного Абу-д-Дафийа, а впереди него, как принято, шли чауши, положенные посту накиба.

Войдя к паше, посланный сообщил ему, что его дядя назначает его своим преемником, [на что] паша сказал: “Поздравляю”. [Сопровождающий] намекнул паше, чтобы тот облачил его, но паша заявил: “Уполномочивающий его [Шамс ад-Дин] уже это сделал, хотя не вправе облекать властью самостоятельно. Он не мною назначен. Если я назначу, то и облачу”.

Тот поднялся и приехал в свой дом, в котором жил его дядя, — а это дом, что у мечети ал-Хусайни, — и начали к нему приходить люди с приветствиями и поздравлениями.

В этом. же году Шамс ад-Дину пришло также в голову расширить мечеть ал-Хусайни, в дополнение к тому расширению, которое было осуществлено в 1206 (1791-92) году. Он снес построенную ранее стену, отделявшую пространство, на котором было устроено место для омовения, присоединил его к мечети и построил на нем ряд колонн, так что это место стало составлять одно целое со старым молитвенным залом. [440]

Он начал строительство большого дома, чтобы жить в нем во время наступления праздника мавлид 631 и в другое время вместо того дома, от которого он отказался в пользу племянника. Этот дом должен был быть на далеком расстоянии от /195/ старого места омовения, с тем чтобы оттуда не доносились запахи, и выходить на улицу, чтобы процессии проходили позади него и чтобы не было нужды пересекать мечеть. Вход сделали с той стороны, что и дверь мавзолея. В стене, отделяющей пристройку от нового дома, он устроил окна, направленные на мечеть, чтобы женщины, находящиеся в доме, и прочие могли видеть зал собраний и иллюминации.

И когда уже это было близко к завершению, слабость и болезнь его усилились, и он перестал уже выходить из гарема. Расширение мечети было закончено, осталось лишь достроить дом. Он торопил с этим, бранил архитектора и производителя работ за то, что они недостаточно подгоняют рабочих. Он говорил: “Близок праздник рождения, а дом не закончен. Где же мы будем жить в дни этого праздника?”

А болезнь его с каждым днем усиливалась, ноги его опухли, он с трудом передвигался. Он говорил это, надеясь жить. Но когда состояние ухудшилось и он убедился, что он на пути к всепрощающему, великому нашему владыке, тогда он завещал денежные суммы своим приближенным и Зу-л-Факару, бывшему катходе ал-Алфи, а в настоящее время смотрителю сада паши в Шубра. Он завещал ему пятьсот реалов, потому что жена его — приближенная жены Шамс ад-Дина, — а обе они были невольницами Исма'ил-бея старшего, — и так как он хотел, чтобы Зу-л-Факар был помощником ей в делах.

Подобную же сумму он дал Сиди Мухаммаду Абу Дафийа в награду за его службу и беззаветную его привязанность к нему. Он завещал, чтобы омовение его тела было произведено лишь на индийской кровати, на которой он спал в течение своей жизни, чтобы даже в смерти быть иным, отличаться от всех.

В воскресенье, 18 раби' ал-аввала этого года (21.III.1813), после полудня он по милосердию Аллаха скончался и мертвый оставался в своем доме. С наступлением понедельника его обмыли и завернули в саван, как он это завещал, на его кровати. [441]

Его на катафалке перевезли из его дома в ал-Азхар, и здесь над ним совершили молитву после того, как были продекламированы стихи элегия, сочиненные ученым шейхом Хасаном ал-'Аттаром, сделавшим во вступлении искусный намек на гордость и надменность покойного, и гласившие так “Он избавился от мира, так как его оставила слава”. Затем его перенесли на кладбище в мавзолей его предков и похоронили в могиле, заранее приготовленной им самим рядом с могилой деда

В этот же день его двоюродный брат сейид Ахмад, сын шейха Йусуфа, по прозвищу Абу-л-Икбал, был назначен на пост шейха их толка. Это произошло при [большом] скоплении благородных и черни. Он стал вместе со своим братом Сиди Йахйей принимать соболезнования. Наутро он прибыл в место уединения своих предков в ал-Хурунфише, находящееся при маленькой мечети в [квартале] ар-Рибат 632. Здесь они пребывали, когда приехали из Магриба в Каир. У них было принято, что всякий принимающий пост шейха должен непременно прийти сюда утром, войти в место уединения, побыть здесь некоторое время, чтобы снискать милость и проникнуться благодатью и святостью.

Шамс ад-Дин разрушил стену этого места уединения, претендуя на то, что является последним из святых [своего рода] и что не будет, кроме него, никого, кто заслуживал бы поста шейха, и как будто тем самым ему открыты [предначертания провидения]. Он упустил, что господь не перестает создавать творения и что святость — не дело рук человека, его стараний и стремлений. Всевышний в твердом стихе оказал: “Аллах лучше знает, где помещать свое посольство” (Коран, VI, 124); и сказал, — хвала Аллаху: “О да, ведь для друзей Аллаха нет страха, и не будут они печалиться; те, которые уверовали и были благочестивы…” (Коран, X, 63–64). Мы просим у него умиротворения, спокойствия и чтобы он уберег [нас] от заблуждений.

Когда все это свершилось и захотели выполнить старый обычай и посвящаемый прибыл в сопровождении шейхов своего [442] времени, сейида Мухаммада ал-Макруиси, группы последователей и прочих зрителей, то вместо стены, которая была разрушена, место уединения отделили покрывалом и [посвящаемый] уединился там, а собравшиеся последователи читали Коран. Затем накиб ал-ашраф поднялся, и с шейхом ал-Бакри они встретили шейха, вышедшего к ним в широком плаще. Он поздоровался с ними, и они поехали с ним, сопровождая его в крепость. [Здесь] катхода-бей облачил его в жалованную одежду, и, уйдя, они опустились в свою маленькую мечеть на кладбище в сопровождении выступавших впереди них последователей секты и чаушей накиб ал-ашрафа. Посидев здесь некоторое время, в течение которого члены секты читали молитвы, они затем отправились в дом покойного, /196/ чтобы вместе с братом его участвовать в обычном в этих случаях траурном собрании и чтении Корана.

Катхода-бей послал к паше в Файйум гонца с сообщением о смерти Шамс ад-Дина. Паша, когда отправился в Верхний Египет, прибыл верхом на муле в Бани-Сувайф, достигнув его за четыре часа. Следовавшая с ним овита на дромадерах и мулах ехала позади, и большинство его спутников отстало от не-то — у них пало семнадцать верблюдов. Курьер возвратился через три дня с ответным письмом, в котором говорилось, чтобы не чинили помех наследнику покойного и чтобы в течение четырнадцати дней до его возвращения сохранялось существующее положение вещей.

Паша приехал 8 раби' ас-сани, в субботу (10.IV.1813) вечером. Прибыв в Пизу, он послал распоряжение опечатать жилище покойного. Никто не знал об этом, кроме Хусайна — помощника катходы-бея, прибывшего с ним представителя казначейства и других.

Они опечатали гостиные в гареме и приемную для мужчин, а также шкаф покойного, арестовали его писца-копта по имени 'Абд ал-Кадус и дворецкого и бросили их обоих в тюрьму.

Ночью паша переправился в Каир и поднялся в крепость. Наутро к нему приехали шейхи в сопровождении племянника покойного, который сменил его на посту шейха, и стали вести с ним разговор в том смысле, что дома шейхов почитаемы и [443] что не принято их опечатывать, в особенности же когда дело идет о покойном, который был выдающимся в своей области. Они сказали паше: “Вы ведь знаете о нем и о его чрезвычайной заботе и уважении по отношению к вам”. Паша возразил: “Да я не намерен наносить оскорбление их домам и не покушаюсь на то, что относится к их постам шейхов и их давним обязанностям, привилегиям, на которые они имеют право. Но для вас не секрет, что покойный был жаден и копил деньги на протяжении всей его долгой жизни, так как он владел поместьями и был мултазимом. Он не любил своих родственников и ничего не выделил им, но отписал все, чем владел, своей жене, — а это жадная рабыня, предмет добычи, цена которой тысяча пиастров или около того, — и ничего не завещал детям своего брата. Несправедливо будет дать рабыне захватить все это. В первую очередь это должно принадлежать казне, нуждающейся в расходах на содержание солдат для борьбы с еретиками и для освобождения святых мест Мекки и Медины, а также казне султана. Я сниму печати в соответствии с вашим желанием”.

Они призвали на него благословение и перешли в приемную катходы, и паша облачил вновь в шубу почета шейха, 'представляющего род ас-Садат, в знак его полномочий на пост шейха в этом роде. Он назначил сейида Мухаммада ад-Давахили накиб ал-ашрафом и облачил его в соболью шубу — это вместо сейида Ахмада Абу-л-Икбала, назначенного преемником ас-Садата; тем самым он лишил его поста накиб ал-ашрафа. Чауши и должностные лица накиб ал-ашрафа, как, например, главный чауш и писец, следовали теперь впереди и сзади ад-Давахили. Сейида ал-Махруки он назначил смотрителем мавзолея ал-Хусайни вместо покойного (тот назначил на это место своего племянника, но паша не выполнил его волю).

На следующий день в дом ас-Садата явились агенты, сняли печати, потребовали сака' гарема 633 и забрали его с собой. Они подвергли его пыткам, привели архитектора, [строившего дом], и допытывались у них обоих о потайных местах. Затем они возвратились в дом, вскрыли тайники, сделанные архитектором, и обнаружили в них ненабитые бархатные подушки, медную утварь, хлопчатобумажную ткань, китайскую посуду. [444]

Они оставили все это и ушли, поставив при доме стражу и нескольких солдат, заночевавших здесь. Затем они возвратились на третий день и вскрыли другой тайник, в котором обнаружили завязанные пакеты; они полагали, что в них деньги, но, открыв, нашли в них кофе, мыло, восковые свечи, — денег они не обнаружили.

Оставив это, они спустились в приемную покойного, вскрыли его шкаф и нашли в нем деньги, пересчитав которые установили, что сумма достигает ста двадцати семи кошельков. Ее они забрали. Затем сейид Мухаммад ал-Махруки начал посредничать в интересах вдовы, чтобы примирить ее с пашой. В результате была установлена сумма [обложения] в тысячу пятьдесят кошельков и пять кошельков ал-баррани для казны. Вычтя то, что было обнаружено в сейфе, от вдовы требовали остальную сумму. И это после того, как с ней обошлись сурово; угрожали и сулили утопить ее в Ниле, если она не покажет, где деньги! Писцу было приказано подсчитать доходы и расходы Шамс ад-Дина в течение /197/ года, учесть расходы на постройки и посмотреть, что остается после этого за истекшие годы. Сейид Мухаммад ал-Махруки не переставал посредничать и ходатайствовать до тех пор, пока не была установлена упомянутая сумма, и он обязался ее выплатить, выдав на нее векселя. Паша захватил поместья, арендованные покойным, которые тот записал на имя жены; в числе этих поместий были Калкашанда 634 в ал-Калйубийе, Савада и Дафирина 635 в Верхнем Египте и другие.

По истечении установленного законом срока вдова при посредстве сейида ал-Махрукч попросила пашу разрешить ей выйти замуж за племянника покойного, то есть за сейида Ахмада Абу-л-Икбала, который стал его преемником в роде. Паша разрешил это, и вскоре брак был заключен после того, как было вынесено решение о разводе его с женой, бывшей невольницей его новой жены, которую она выдала за него замуж при жизни его дядя и от которой у него были дети. Упомянутый упрочился в качестве преемника в роде л шейха их религиозного братства, главы его. Он жил вместе со своим братом Сиди Йахйей, — да умножит Аллах счастье, благополучие их [445] обоих и укрепит согласие между ними, да освещает им восходящая звезда горизонт благополучия светом своим! Абу-л-Икбал отличается всеми достоинствами.

“В колыбели ему было суждено счастье его деда, — знак высокого достоинства был очевидным:

Воистину, полумесяц при виде его серебрил его; я был убежден, что блеск его усилится”.

Умер шейх-отшельник Мухаммад ибн 'Абд ар-Рахман ал-Йуси ал-Магриби. Он возвратился после совершения хаджа в Каир и поселился здесь у торговца благовониями Хаджжи Мустафы ал-Хаджина. Он избегал общения с людьми и стремился следовать достойным и хорошим путем. Люди к нему приходили за благословением и просили совета относительно [своих] дел, и он отвечал каждому человеку так, чтобы снять тяжесть, умиротворить, удовлетворить его, скромно, без высокомерия. Он отрешился от мира, болел в течение многих лет и умер во вторник, 28 мухаррама (31.I.1813). Его отпевали в ал-Азхаре при большом стечении народа и похоронили на большом кладбище ал-Муджавирин рядом с могилой хатиба 636 аш-Ширбини.

Затем начался тысяча двести двадцать девятый год

(24.XII.1813 — 13.XII.1814).

Мухаррам начался в пятницу. В ночь на пятницу, с 7-го на 8-е (31.XII.1813), прибыли письма из Хиджаза с известием о том, что паша арестовал шерифа Галиба — эмира Мекки, его трех детей и четырех его рабов-евнухов, отправил их в Джидду, где их погрузили на одно из его судов, которое следует в Египет.

Тот, кто доставил известие, приехал на маленьком судне, которое прибыло в Суэц, обогнав пленников.

В письме сообщалось также, что, когда их арестовали, доставили Йахйу — сына шерифа Сурура 637, которого паша назначил на место его дяди — Галиба. Был также арестован везир [последнего] в Джидде, препровождаемый вместе с ними, а на его место начальником таможни паша назначил некоего [446] турка по имени 'Али ал-Оджаклы. Когда курьер на дромадере прибыл ночью с этими письмами к сейиду Мухаммаду ал-Махруки, тот немедленно поехал домой к катхода-бею и осведомил его о письмах. С наступлением утра — а это было в пятницу — дали многочисленные залпы из крепостных пушек в знак радости по этому поводу.

В этот же день катхода-бей занялся также важным делом — организацией свадебного празднества Исма'ил-паши, сына Мухаммада 'Али-паши, женившегося на дочери 'Ариф-бея — сына Халил-паши. Он сопровождал ее, доставляя из Стамбула. Должна была состояться также свадьба Мухаммад-бея дафтардара, женившегося на дочери паши [Мухаммада 'Али]. Нами уже упоминалось о заключении этих брачных договоров вечером 27 рамадана прошлого года (23.IX.1813), накануне отъезда паши в Хиджаз.

Катхода-бей поручил сейиду Мухаммаду ал-Махруки организовать Свадебные торжества и провести все необходимые для этого приготовления. Они договорились, что местом торжества будет местность у водоема ал-Азбакийа, находящаяся напротив гарема паши и дома |198/ Тахир-паши. Для приема приглашенных и пиров предназначили дом Тахир-паши, а кухни устроили на развалинах дома ас-Сабунджи.

Приглашенным разослали пригласительные билеты, соответственно их рангу и положению. Посреди водоема водрузили некоторое количество мачт для фонарей иллюминации, изображающей барки, или двух людей, идущих навстречу друг другу, или дерево, или махмал на верблюде, или надпись, например: “Аллах делает то, что пожелает”, и тому подобное. В середине водоема уставили в два ряда множество пушек, тесно сдвинув их.

Канатоходец-акробат протянул одну веревку от дома паши до верхушки минарета, находящегося в квартале ал-Фаввала 638 и позади набережной ал-Хашшаб 639, там, где находились разрушенные во время прошедших событий дома поблизости от госпиталя и незавершенного сооружения Мухаммед Хосров-паши. Другой канатоходец-сириец обосновался в другом месте. [447]

Сейид Мухаммад ал-Махруки перешел из своего дома а дом аш-Шара'иби, что напротив мечети Азбака 640, для непосредственного руководства приготовлениями.

Наступила суббота — первый день празднества, [предназначенный] для шейхов, которых принимали в два приема: первую группу с утра, а вторую — к заходу солнца.

В ал-Азбакийе собрались разного рода фокусники, танцовщики, гимнасты, шутники, заклинатели змей, дрессировщики обезьян, танцоры, цыгане и другие.

Празднество началось, и со всех сторон явились различные люди, мужчины и женщины, ближние и дальние, большие и малые, солдаты и феллахи, евреи, христиане, греки, чтобы посмотреть [на празднество].

Дороги, ведущие в ал-Азбамийу, со всех сторон переполнились людьми, идущими, возвращающимися и приходящими вновь.

Стрельба из пушек продолжалась с ночи упомянутой субботы вплоть до следующей пятницы из ночи в ночь, изо дня в день. По ночам устраивали фейерверки, жгли костры, бенгальские огни, выступали с представлениями комедианты, канатоходцы.

Праздновали и христиане, устраивая фейерверки и иллюминации в своих кварталах и жилищах. Случилось, что это совпало с Рождеством, и они устроили качели и представления-В это время было дано указание главам корпораций и цехов устроить фургоны и повозки, представляющие их ремесла и занятия, с тем чтобы они следовали за свадебной процессией. Члены каждого цеха и корпорации заботливо устраивали и разукрашивали макеты своего ремесла, горделиво похвалялись и состязались друг с другом.

Каждый, кому его душа подсказывала злую мысль, или тот, кого осенял шайтан, отправлялся к уполномоченному на это дело, и тот выдавал ему разрешение на [осуществление его замысла]. Так как для этого не было ни специальных людей, ни определенных сумм, а членами цехов распоряжались произвольно, то они ворчали друг на друга. Глава цеха облагал членов его и дома их, собирая нужные средства и расходуя их [448] на сооружение повозок и на все необходимое для этого: дерево, веревки, ослов или лошадей — или на [оплату] людей, которые бы их тащили, или на наем того, что требовалось для их украшения, для обшивания позументами, галунами, показа орудий производства, отличающих данную профессию от других.

Повозка по виду воспроизводила лавку с сидящим в вей продавцом, например кондитером, перед которым на подносах были разного рода сласти, а вокруг — сосуды с пирожными, конфетами, развешенные головы сахара, или с продавцами сладких напитков, торговцами пряностями, шелком, местным басонным мастером и мастером-турком, бакалейщиком, кузнецом, столяром, портным, ткачом, пильщиком дров, который их распиливал на повозке подвешенной пилой, мельником, пекарем, выпекавшим хлеб в печи, сооруженной на повозке, пирожником, мясником с разложенной вокруг него бараниной, мясником, торгующим мясом буйволов, продавцом кебаба, продавцом жареного мяса, продавцами сыра и рыбы, штукатурами и рабочими, обрабатывающими известь, у которых на повозке бык ворочал жернов, строителем, каменщиком, лудильщиком, белильщиком, жестянщиком, — все они составили девяносто |199/ одну повозку. Сюда вошел даже лодочник с большой крытой баркой под парусами, которая передвигалась по земле на повозке.

Четыре повозки, составлявшие свадебный поезд, в это общее число не входили.

Когда настала среда, доставили эти повозки, расположенные в виде процессии с барабанами и флейтами. Перед каждой повозкой вслед за музыкой шли пешком члены цеха данной профессии, одетые в лучшее платье, большей частью взятое напрокат.

К водоему они спускались со стороны Баб ал-Хава' и проходили мимо дома паши по набережной Расиф ал-Хашшаб.

Глава цеха являлся к назначенному для встречи их лицу, предъявлял свою бумагу, и тот награждал его подарком и деньгами: некоторым давали кашемировую шаль и две тысячи пара, а некоторым — штуку хлопчатобумажной материи или четыре локтя сукна, соответственно значению данного ремесла и членов этого цеха. [449]

Их шествие длилось весь день — с утра и до наступления вечера. Все они стали в ряд на набережной Расиф ал-Хашшаб. С наступлением четверга составили порядок следования свадебной процессии и назначили лиц для соблюдения его.

Распорядителем назначили сейида Мухаммада Дарб аш-Шамса. Процессия отправилась от здания гарема, то есть дома, в котором жил шейх Халил ал-Бакри. Она направилась дорогой, пролегающей через [улицы] ал-Муски, Тахт ар-Руб 641 к воротам Баб Зувайла, по [улицам] ал-Гурийа, Байна-л-Касрайн, Сук Марджуш, через ворота Баб ал-Хадид [по направлению] к Булаку во дворец Исма'ил-паши, находящийся поблизости от складов Булака. Сюда добрались лишь к концу дня.

Впереди свадебного поезда шел отряд солдат корпуса дулатов, затем начальник полиции, мухтасиб, аги янычар. За ними следовали паяцы, барабанщики, которых было десять. Потом упомянутые повозки, а также торжествовавшие купцы ал-Гурийа, группа купцов Хан ал-Халили, купцы Хан ал-Хамзави 642 из сирийских христиан и прочие. День был примечательный, и по всему пути следования [свадебной процессии] собрался народ, даже на дороге, ведущей в Булак.

Люди арендовали по самым высоким ценам места по улицам и лавкам, чтобы увидеть процессию. Когда невеста прибыла в свой дворец, раздались залпы из пушек Булака, ал-Азбакийи и Гизы.

Начать свадьбу намеревались в субботу, но затем отложили до следующей пятницы из-за опоздания матери жениха и тех женщин, что ее сопровождали. Они остались на эту пятницу в Булаке.

Мачты, воздвигнутые в ал-Азбакийе, канаты и прочее оборудование были оставлены в прежнем положении.

В воскресенье, 17 мухаррама (9.I.1814), прибыл в Старый Каир сейид Галиб — шериф Мекки. Судно, на котором он ехал Красным морем, доставило его в порт ал-Кусайр. Там его встретил Ибрахим-паша и сопровождал его с охраной в Куна, а затем он переправился на Нил со своими детьми, рабами и солдатами, прибывшими с ним и сопровождающими его.

Когда известие о его прибытии в Старый Каир дошло до [450] катхода-бея, то дали многочисленные пушечные залпы из крепостных орудий, чтобы известить о его приезде и чтобы оказать ему почет соответственно заповеди всевышнего: “Попробуй, ведь ты — великий, благородный!” (Коран, XLIV, 49). Салих-бей ас-Силахдар, Ахмад-ага — брат катхода-бея — отправились с отрядом, чтобы встретить я доставить его. Помещение для него приготовили в доме Ахмад-ага — брата катхода-бея, в переулке Ибн Абдаллах-бея, в квартале ас-Суруджийа 643. Здесь его ждал катхода, которого сопровождали Бонапарт Хазандар, Махмуд-бей, Маху-бей, Ибрахим-ага — главный ага Порты — и сейид. Мухаммад ал-Махруки.

Когда шериф Галиб подъехал к дому, катхода и прочие встретили его у входной лестницы и поцеловали ему руку. Катхода держал его под руку, пока они подымались в приемную, приготовленную для него. Катхода продолжал стоять на ногах, пока тот не разрешил сесть ему и остальным. Катхода представил ему сейида Мухаммада ал-Махруки, тот выступил вперед, поцеловал ему руку, а шериф Галиб привстал, приветствуя его, Сейид ал-Махруки сел напротив катходы, |200/ чтобы служить переводчиком, развлекать разговорами и успокоить шерифа Галиба. Затем катхода, сославшись на свою занятость государственными делами, извинился и попросил у шерифа разрешения уйти в канцелярию. Он поставил его в известность, что брат его уполномочен служить ему и поставлять все необходимое. Шериф Галиб принял его извинение, и катхода ушел вместе со всеми прочими, за исключением сейида Мухаммада ал-Махруки и Махмуд-бея, которым катхода приказал остаться у него еще на час. Они посидели и пообедали с ним и с сопровождающими его тремя сыновьями и рабами, а затем ушли к себе домой. Катхода не разрешил ни одному из шейхов и никому из купцов приветствовать шерифа и встретиться с ним.

Что касается обстоятельств его ареста, то до нас дошло следующее. Когда паша приехал в Мекжу, то он и его сын Тусун-паша продолжали держать себя дружественно и [451] приветливо по отношению к шерифу Галибу. Они возобновили обязательства и клятвы внутри Ка'бы о том, что они не предадут друг друга. Паша отправлялся к нему [без охраны] в сопровождении небольшой свиты, и тот точно таким же образом посещал его и его сына. Так это продолжалось в течение пятнадцати дней зу-л-ка'да. Тусун-паша как-то пригласил шерифа Галиба к себе, и он, как обычно, пришел с небольшой овитой и увидел большое количество солдат. Когда он приблизился к приемной, появился 'Абдин-бей с большим отрядом. Он поднялся в приемную, подошел к шерифу Галибу, взял у него из-за пояса кинжал и заявил ему: “Тебя требует Порта”. Тот сказал: “Я подчиняюсь, но мне нужно три дня для завершения моих дел, а затем я отправлюсь”. В ответ последовало: “Это невозможно, наготове судно, ожидающее тебя”.

Приближенные и рабы шерифа, потрясенные этим, поднялись на башни его дворца, с тем чтобы драться [за него], но паша послал им сказать: “В случае если вы откроете военные действия, я сожгу город и убью вашего господина”. Шериф со своей стороны также послал к ним, чтобы удержать их от этого.

Во дворце находились трое его детей, и к ним явился шейх Ахмад Турки — один из приближенных и слуг шерифа — и сказал им: “Вашего отца требует Порта для совета с ним, и он благополучно возвратится, а господин паша желает, чтобы старший из вас был представителем своего отца До момента его возвращения”. Так он продолжал говорить до тех пор, пока обманутый им старший не поднялся, и все они отправились в направлении, противоположном тому, где находился их отец. Шейх Ахмад Турки стремился их спасти.

В это же время к паше был доставлен шериф Йахйа ибн Сурур — племянник шерифа Галиба, и паша облачил его в жалованную одежду, назначив его эмирам Мекки. Об этом и о низложении шерифа Галиба оповестили город как о распоряжении султана.

В течение четырех дней шериф Галиб продолжал оставаться у Тусун-паши, а затем в сопровождении большого количества солдат отправили его и его детей в порт Джидду, [452] переправили там на судно и доставили его через ал-Кусайр в Верхний Египет, куда он прибыл, как об этом упоминалось.

В среду прибыл посланец Порты с двумя указами. Катхода созвал утром в четверг, 21 мухаррама (13.I.1814), диван, и эти указы были прочитаны. Один из них подтверждал власть Мухаммада 'Али над Египтом на новый год, а в другом сообщалось о том, что турки овладели Сербией. По окончании чтения раздались многочисленные залпы крепостных орудий.

После полудня этого же дня прибыла в коляске из Булака в ал-Азбакийу жена паши, и в честь ее прибытия был дан салют из пушек ал-Азбакийи. Объявили о второй свадьбе — свадьбе дочери паши с дафтардаром, и начало торжества назначили в ночь на субботу (15.I.1814), организовав свадьбу тем же порядком, что и предыдущую. Разослали приглашения, устроили пиры и праздновали больше, чем на первой свадьбе.

Шерифа Галиба с его детьми доставили в дом аш-Шара'иби, в приготовленное для них место, откуда они могли бы днем лицезреть комедиантов и канатоходцев, а ночью — иллюминацию и гулянье. Шерифа Галиба и его детей охраняли, никого не допускали к ним, так же как в том жилище, которое им было отведено [ко времени их прибытия].

В среду собрали повозки и их владельцев, а число повозок по сравнению с прежним увеличилось на /201/ пятнадцать, среди которых была повозка, показывающая производство стекла. Как и на предшествующей свадьбе, фургоны всю ночь простояли в районе водоема, но их покрыли навесами для защиты от холода и дождей, так как время было дождливое.

С наступлением четверга фургоны и свадебный поезд двинулись через ворота Баб ал-Хава, мост ал-Муски, ворога Баб ал-Харк, [улицу] Дарб ал-Джамамиз, через переулки ас-Салиба, ал-Музаффар 644, [квартал] ас-Суруджийа, через [улицу] Касаба Ридван-бей, ворота Баб Зувайла, через улицу ал-Гурийа и квартал ал-Джамалийа, через базар Сук Марджуш и улицу Байна-с-Сурайн, на ал-Азбакийу через ворота Баб ал-Хава — в дом, приготовленный для невесты. Это дом жены Исма'ил-бея, дочери Ибрахим-бея. Она вышла замуж за Исма'ил-бея, а когда он умер, на ней женился его мамлюк [453] Мухаммад-ага по прозвищу ал-Алфи, ставший при нынешнем правлении агой корпуса резервистов. Он позаботился об этом доме, пристроил внутри женской половины два помещения, украсил его замечательными картинами работы художника-перса, работавшего над ними два года. Когда в начале этого года упомянутая умерла, он продолжал жить в этом доме, и паша поселил к нему бывшего кади Египта, именуемого Бахджат-эфенди, и кади Мекки — Садика-эфенди, как только тот прибыл из Стамбула. Затем паша приказал ему оставить этот дом и очистить его для того, чтобы поселить в нем свою дочь — эту невесту.

В начале месяца шаввала он оставил этот дом, равно как и судьи, отправившиеся сопровождать пашу в Хиджаз. В это время его побелили, добавили украшений, обставили всевозможной роскошной мебелью и перенесли сюда приданое невесты, сундуки, все преподнесенные ей подарки: вещи, драгоценности, [и прочие] дары знатных и их жен, даже несчастных потерпевших жен мамлюкских эмиров.

Они испытывали невыносимые затруднения, чтобы сделать подарки новобрачным на этих двух свадьбах. Они вынуждены были продать свои вещи, задолжать, терпеть убытки, лишиться состояния и залезть в долги.

Подарки знатных женщин доставлялись матери новобрачной — жене паши, а она просмотрит в руках драгоценности, парчу, шитье золотом и прочее, и если они понравятся ей, то оставит их, а в противном случае прикажет возвратить их, сказав: “Разве это достойно такой-то, которая по положению дочь египетского эмира или жена его”. И несчастная вынуждена добавить и, кроме того, еще терпит обиду, унижение и стыд.

Когда свадебная процессия достигла дома, невесту ввели в него. Случилось, что за два дня до прохождения свадебной процессии полицейские в сопровождении лиц с меркой в руках обходили районы следования процессии, и всякий раз, когда дорога оказывалась уже, чем следовало, они сносили мастабы у лавок и прочие сооружения с обеих сторон, мешающие проезду, чтобы расширить путь следования повозок, подмостков, комедиантов и прочих; так они уничтожили много строений. [454]

В среду объявили, что хозяева лавок, расположенных по пути прохождения свадебной процессии, обязаны их украсить.

В упомянутый четверг произошло небесное явление: в то время, когда процессия в своем следовании достигла центра города, небо покрылось слоями туч и полил столь обильный дождь, что залило дорогу, земля стала грязной, весь народ — женщины и мужчины, собравшиеся посмотреть на зрелище, промокли и в особенности находившиеся на крышах, на лавках и мастабах. Что же касается тех, что были назначены участвовать в процессии, то им уже неизбежно пришлось промокнуть — у них не было выхода. Порядок шествия нарушился, одежда их намокла, и настроение испортилось. Участники процессии расстроились, тревога среди них усилилась, а платье их пришло в негодность. Проливной дождь падал на шелка, полушелка, шали, персидские, ас-салами и кашмирские и на разного рода позументы и вышивки, которыми были разукрашены повозки.

Дождь проник и к находившимся внутри повозок прекрасным девицам. Многие, поскользнувшись, падали, и их одежда покрывалась пятнами грязи. Иные из них, оставив свадебный поезд, бежали /202/ переулками, держась руками за стены, из-за чего перепачкались известкой.

Ослы и вьючные лошади хромали и спотыкались; испортились украшения на окнах, и восстановить их было невозможно

Много вещей погибло [в этот день] у людей, — и не избежать предопределения Аллаха ни хитростью, ни измышлениями. Никто не может предотвратить выполнение предначертаний Аллаха!

Невеста прибыла в свой дом лишь к заходу солнца, а к этому времени облака рассеялись, небо очистилось. Этот день соответствует 13 туба 645 по коптскому летосчислению.

Этот обильный дождь принес большую пользу посевам зерна, люцерны и трав.

В этот же день были получены письма из 'Акабы 646 с извещением о прибытии каравана паломников, сопровождающих махмал, а амир ал-хаджжем был Мустафа-бей Дали-паша.

В пятницу, 29-го числа (21.I.1814), прибыло много паломников — турок и других, — приехавших морем в порт Суэц, и [455] прибыл подчиненный кахваджи-паши, сообщивший, что он оставил своего господина в 'Акабе, сел на судно с матерью 'Абдин-бея и приехал в Суэц.

Месяц сафар 1229 года начался в воскресенье (23.I.1814). В этот день произошло [следующее] событие. На пороховом заводе, находящемся у ворот Баб ал-Лук, нагрузили около десятка верблюдов поклажей, содержащей порох. Им были наполнены мешки, сделанные из кожи, которые называются батат. Порох надо было доставить в крепость, и они шли через Баб ал-Харк и Тахт ар-Руб'. Когда они находились напротив мастерской, производящей свечи, — а погонщиков верблюдов сопровождал солдат, — между ним и [одним из] погонщиков возникла ссора. Погонщик ответил солдату, отчего тот пришел в ярость и пустил в него пулю из пистолета, которая задела один из мешков. Мешок воспламенился, а за ним взорвались и остальные, поднявшись до облака в небе. Загорелся нашею над улицей и все находящиеся в этом районе дома и лавки. Пламя охватило всех, кому случилось проходить здесь в это время; сгорели и солдат, и погонщик, вызвавшие взрыв. Случилось, что проходила здесь со своей подругой почтенная женщина, и на обеих загорелось платье. Они побежали, огонь разгорался, и, хотя дом находился поблизости от этого района, пака она добежала, вся одежда на ней сгорела, и обгорела большая часть тела. Вторая добралась также обгоревшая и голая. Обе они умерли, первая — ночью, а другая последовала за %ней утром следующего дня. Во время этого происшествия погибло свыше ста человек — мужчин, женщин, детей, юношей. Что же касается верблюдов, то их доставили в дом Абу-ш-Шавариб черными, с обгоревшими телами, а некоторых — с вытекшими глазами. Одних из них стали лечить, других закололи. Все это — и смерть, и разрушение — произошло от [одной] искры и в течение мгновения.

На следующий день, в понедельник, в Каир прибыл Мустафа-бей, возглавлявший хадж, а караван с паломниками он оставил в Дар ал-Хамра 647. Он провел ночь в своем доме, а утром возвратился в Биркат [ал-Хаджж] и в среду (26.I.1814) вступил в город вместе с махмалом и паломниками, которые [456] очень устали, так как это расстояние было ими преодолено в двадцать один день. А упомянутый Мустафа прибыл по следующей причине: он отправился со своими солдатами и солдатами шерифа из Та'ифа в район Тарабы 648, управляемый женщиной. Та дала им сражение и нанесла тяжелое поражение. Это вызвало гнев паши, и Мустафа получил приказ возвратиться в Каир с махмалом.

В этот же день паша потребовал прислать указанных им двух или трех его наложниц в сопровождении пяти черных невольниц, умеющих готовить и делать пироги. Их отправили в тот же а день в Суэц в сопровождении Нафисы — экономки, также из числа его невольниц, которая была замужем за мухтасибом Кади Оглу, умершим в Хиджазе в прошлом году.

И в этот же день прибыл гарем шерифа Галиба, и ему отвели дом в районе Сувайкат ал-'Аззи, в котором он мог бы жить вместе с гаремом и своими детьми, находясь под охраной. /203/ Паша захватил все достояние шерифа Галиба: деньги, имущество, спрятанные клады, его мебель, товары, кофе, пряности и деньги в Мекке, Джидде, в Индии и Йемене. Стоимость всего этого знает лишь один Аллах!

Паша изгнал из дворца его жен и невольниц в той одежде, что была на них, после постыдного обыска; его жен опозорили. Возгласи: “О Аллах, властитель царств, — вот шериф Галиб лишен своей власти, изгнан из своего государства и владений. Власть, его состояние, сокровища — все это незаметно ускользнуло, словно волосок из теста, вплоть до того, что, когда он ехал, сопровождаемый солдатами, в Джидду, они забрали у него все то, что было у него в карманах. И пусть послужит назиданием все случившееся с ним и то, что ждет его еще после высылки и прочего, — он пожал лишь плоды чинившихся им притеснений и нарушений шариата, присущей ему жадности к житейским благам, которые он добывал любыми средствами. А мы молим Аллаха о спасении и хорошем исходе!”

В четверг, 5 сафара (27.I.1814), ага обошел рынки города, предшествуемый глашатаем, объявлявшим у дверей лавок и караван-сараев, что сделки по продаже кофе и пряностей могут производиться лишь в принятых в обращении у населения [457] реалах, то есть в тех, что размениваются на девяносто пара. Это явилось следствием того, что торговцы кофе продают его лишь на французские талеры и не принимают в уплату за него и не продают его за какие-либо другие деньги. Это вызвало затруднения у бедных мелких и розничных торговцев и у тех, кто покупает по кантару или меньше Согласно этому распоряжению, покупатель расплачивается любой угодной ему монетой: пиастрами, золотом или французскими талерами — всякими деньгами и рассчитывается монетами, общепринятыми у жителей, и реалами, размениваемыми по девяносто пара. Цена кантара назначается лишь в этих реалах. Это объявление сделано по указанию сейида Мухаммада ал-Махруки из-за того, что сделки приостановились.

В этот же день Махмуд-бей в сопровождении му'аллима Гали отправился в ал-Бухайру контролировать размежевание земель, которое по времени спада нильских вод проводилось там землемерами, сопровождаемыми писцами — христианами и мусульманами; они рассеялись по районам ал-Бухайры, измеряя каюабой 649 более короткой, нежели прежняя.

В понедельник, 9 сафара (31.I.1814), приехали из Суэца женщины шерифа Галиба и остановились в доме сейида Мухаммада ал-Махруки; их пять- одна белая невольница, а четверо — абиссинки, и при них невольницы-негритянки и евнухи. К ним явился их господин, которого сопровождал Ахмад-ага — брат катхода-бея, и около двадцати солдат. Все они продолжают жить в доме упомянутого, а он несет надлежащие расходы на содержание, соответствующее их положению. Он выделил им одежду из ткани, шитой золотом, из кашмирской и из индийских тканей.

В субботу, 14-го числа (5.II.1814), Маху-бей выступил со своими солдатами в район ал-Асар, чтобы отправиться через ал-Кусайр в Хиджаз по вызову паши. Он оставался в ал-Кусайре несколько дней из-за отсутствия попутного ветра и отправился лишь в конце месяца.

В начале этого месяца и даже до этого организовали карантин в Александрии и Дамиетте.

Месяц раби' ал-аввал 1229 года (21.II — 22.III.1814). [458]

Махмуд-бей и му'аллим Гали возвратились из своей поездки.

Тогда же шериф Галиб переселился вместе со своей семьей из дома сейида Мухаммада ал-Махруки в приготовленное для него жилище — в дом Латиф-паши, [находящийся] в Сувайкат ал-'Аззи, после того как дом отремонтировали, побелили. Шериф Галиб поселился в нем, а солдаты неотступно несли охрану у дверей его.

Тогда же катхода-бей обнародовал полученный от паши фирман об отторжении всех владений мултазимов в пользу паши. Мултазимы лишались права распоряжаться землями, а взамен этого они получат ренту из казны. Эта весть, распространившись, вызвала большое волнение, а со стороны многих и шумный протест.

Шейхи, собравшись, отправились к катхода-бею и стали его расспрашивать об этом. Тот заявил: “Да, от нашего господина прибыл указ об этом, и нам /204/ невозможно нарушить его”. Ему возразили: “Но как же можно лишить людей их доходов, их средств к существованию. Среди них имеются вдовы и беспомощные старики, для которых доход с одного или половины кирата земли является единственным источником существования, — и они лишаются его!” Катхода ответил: “Они будут получать устанавливаемую теперь ренту из казны”. Шейхи возражали ему и спорили с ним, а катхода считал это пустяками, то увиливая [от предмета обсуждения], то приближаясь [к нему], пока шейхи не заявили: “Мы напишем нашу (Петицию паше и подождем ответа”. Катхода, чтобы избавиться от них, согласился с этим, и собрание окончилось. Шейх ал-Махди стал составлять петицию, ее написали и поставили печати после спора с некоторыми лицами, которые не были мултазимами; по этому поводу было много шуму.

5 раби' ал-аввала (25.II.1814) в мечеть ал-Азхар явилась большая толпа женщин, [жен] мултазимов, которые кричали на ученых-богословов, приостановив занятия и разогнав охраняющих их, и расшвыряли бумаги. Затем они разошлись и отправились по домам, а к ним было присоединилась чернь. Эта сумятица продолжалась до послеполуденного времени, когда [459] явился человек, который своими лживыми словами успокоил их Толпа разошлась, а женщины заявили при этом “Будем приходить и поступать подобным образом изо дня в день до тех пор, пака нам не предоставят нашей доли дохода, принадлежащих нам средств существования”.

В своем неведении люди думали, что в сосуде есть еще остаток (Т е что есть еще надежда отстоять свои интересы (арабская поговорка)) или что они предотвратят беду. Они не знали, что ковер уже свернулся (Т. е что сопротивление уже ни к чему не приведет), и все они заблудились и других сбили с дороги, запутались, уклонились от прямого пути и поддались своим страстям. А пес тирании обнажил свои клыки и уже лает, и нет того, кто бы изгнал его или противостоял, пошел бы ему наперекор.

Когда весть об этом событии дошла до катходы, то он потребовал к себе некоторых шейхов, которые доложили ему о собрании в ал-Азхаре Они заявили, что причиной явилась весть о лишении мултазимов средств существования. Катхода сказал “А кто лишает их средств существования, — наверное, это вы толкаете их на эти поступки сообразно с вашими целями. Уж я непременно выясню, кто это их подстрекает, и разоблачу подлинного зачинщика” Он вызвал вали 'Али-агу и сказал ему: “Сообщи мне, кто эти женщины, из каких они домов”. Тот ответил “Я не знаю, невозможно было отличить одну от другой, но большинство из них — это жены военных Я не смог удержать их”. Собрание окончилось, пыл остыл, и начали приводить в исполнение то, что было пашой приказано, устроено и организовано.

Тогда же прибыли Махмуд-бей и му'аллим Гали, они пробыли несколько дней и 13-го числа уехали. В этот же день из ал-Мануфийи доставили Хасан-агу Мухаррама, по прозвищу Наджати. Его привезли больным, и на следующий день он умер и был похоронен.

15-го числа того же месяца вали и ага, сопровождаемые подчиненными, обходили город, приказывая людям подмести [460] рынки и полить их немедленно, без проволочек. Владельцы лавок поспешили подмести и полить у своих лавок.

19-го числа (7.III.1814) прибыл шериф 'Абдаллах — сын шерифа Сурура, высланного пашой из Хиджаза; он приехал в Каир через ал-Кусайр. Его поселили в дома Ахмад-аги — брата катхода-бея — на положении арестованного. Со своим дядей он не встретился и не видел его.

Усилились требования доставить французские реалы для нужд монетного двора и для посылки паше. Купцов обязали представить большие суммы их, выдавая взамен пиастры. Это количество разверстали между отдельными лицами, в соответствии с возможностями, и собрали назначенную сумму.

В этот же день повесили у ворот Баб Зувайла человека по имени Салих, и он продолжал висеть в течение двух дней. А причиной тому послужило следующее: слывя одержимым и святым, он женился на женщине, у которой отобрал ее имущество и деньги, и та сошла с ума. Об этом деле сообщили катхода-бею. Тот приказал посадить его в тюрьму и обязал вернуть часть взятого имущества женщины. Но в народе продолжались разговоры относительно него, и катхода приказал повесить его.

В конце месяца прибыл из Верхнего Египта Ибрахим-бей — сын паши — и заехал в дом, купленный им в районе ал-Джамалийа на улице ал-Масмат 650, который принадлежал Ахмаду ибн Мухарраму.

Месяц раби' ас-сани 1229 года начался в среду (23.III.1814). /205/ В ночь на воскресенье, 6-го числа, приехал из Хиджаза Маймиш-ага, посланный пашой, чтобы поторопить Хасан-пашу с прибытием в Хиджаз, а за некоторое время до этого паша потребовал присылки семи тысяч солдат и семи тысяч кошельков. Катхода начал вербовать лиц из низов общества, из числа уроженцев Магриба и Верхнего Египта, из деревенских феллахов. Каждый, стесненный в средствах существования, приходил и предлагал себя, и его вносили в описок. Если это был человек поважнее, то его делали начальником над сотней или двумястами [солдат] и давали ему деньги для распределения среди его людей. Он покупал коня, оружие, засовывал за пояс саблю и [461] пистолеты, а его подчиненные надевали военную форму, вроде солдатской, подвешивали под мышку пороховницы, а на плечо брали ружье и шагали перед своим командиром, как на параде. И это были чернорабочие, которые используются для подноски глины и земли на постройках, а [также] берберы.

Катхода послал в Файйум и в другие места в поисках людей, подобных этим. Собрали многих ремесленников, как, например, булочников, пекарей, столяров, кузнецов, коновалов и лиц прочих профессий, которых захватили силой. Вследствие этого булочники закрыли свои пекарни, и в течение многих дней народ был лишен хлеба.

В этот же день от паши было получено требование о выезде [в Хиджаз] Хасан-паши, и он начал спешить с подготовкой всего необходимого для путешествия. Затем прибыл Маймиш-ага, чтобы поторопить его с отъездом и с доставкой затребованных денег и прочего.

В этот же день арестовали евреев-поставщиков, которые поставляют золото и серебро монетному двору, — это было сделано для того, чтобы они доставили французские талеры, которых очень мало осталось на руках из-за большого опроса и прекращения их поступления из-за границы. Арестовав евреев, их избили и оставили в состоянии крайней растерянности, потому что они должны ежедневно поставлять монетному двору семь тысяч талеров, то есть шестьдесят три тысячи дирхемов, и в три раза большее количество меди, из которой чеканят пиастры. Вследствие этого стоимость меди в обрезках достигала ста двадцати пара.

9. раби' ас-сани (31.III.1814) прибыли в Каир из своего путешествия Махмуд-бей ад-Дувайдар и му'аллим Гали. Оба они руководят размежеванием земель и следят за скорейшим поступлением налогового обложения.

Они приехали потому, что их вызвал Ибрахим-паша, который хотел посовещаться с ними о делах. Они находились здесь в течение четырех дней, а затем вернулись к своим делам.

В середине месяца уехал Ибрахим-паша, возвращавшийся в Асйут; вместе с ним отправился его брат Исма'ил-паша и остальные его младшие братья, которые бежали, опасаясь чумы. [462]

В этот день завершили сооружение мечети, которую строил Дабуе Оглу поблизости от своего дома, находящегося на [улице] Гайт ал-'Ида 651. Это мечеть Джаухара ал-'Айни 652, обратившаяся в руины. Дабус Оглу ее снес и отстроил заново, разукрасив. Для сооружения ее он разрушил многое. Дерево и мрамор он взял из дома Абу-ш-Шавариба и сделал здесь великолепную кафедру. Он восстановил вакфы [этой мечети] — поместья и угодья, отобрав их у тех, кто являлся держателем этих земель.

В этот же день по требованию паши отправили в Хиджаз партию леса.

Тогда же объявили также жителям Гизы, чтобы они оставили в субботу после полудня город. Те, кто останется, уже не смогут после этого выйти из него, а ушедшие — возвратиться. Им дали отсрочку до захода солнца, и они вышли за пределы города вместе со своим имуществом, младенцами, детьми, утварью. Большинство из них провело ночь под открытым небом, так как для того, чтобы поехать в другой город, времени не было. Из города ушло также большое количество солдат и. их близких, не желающих быть прикованными к месту. Как только им попадался кто-либо из жителей города, взваливший свой скарб на осла, чтобы уехать в избранном им направлении, они сбрасывали все на землю и забирали осла. В эту ночь жители Гизы испытали много горести из-за отъезда их из родного места, — и все это единственно только из [опасения] чумы, едва дававшей знать о себе.

23-го числа (14.1 V. 1814) требуемые пашой деньги отправили в /206/ Суэц в сопровождении большого количества солдат [корпуса] дулатов для охраны [этой казны], составлявшей сумму в две тысячи пятьсот кошельков в пиастрах.

Месяц джумада ал-ула 1229 года начался в пятницу (21.IV.1814). 3-го числа Хасан-паша со своими войсками выступил в лагерь в ал-'Адлийу, где за два дня до этого разбили палатки.

4-го числа (24.1 V. 1814) прибыл на дромадере гонец из Хиджаза с требованием приезда Хусайн-бея Дали-паши, присылки леса, [различных] материалов и верблюдов. По данным лиц, [463] осведомленных о паше и его войсках, Тусун-паша и 'Абдин-бей во главе своих солдат отправились в район Тарабы, которой управляет женщина по имени Галийа. Здесь происходили в течение восьми дней бои, войска [паши] потерпели поражение и отступили ни с чем, не одержав победы. Это объясняется тем, что все происшедшее с шерифом — его арест и высылка — вызвало у бедуинов ненависть к паше, и многие из шерифов присоединились к его врагам и рассеялись по районам. Один из них, по имени шериф Раджах, напал с тыла на солдат [паши] во время сражения, разбил их, разграбил боеприпасы, обоз и отрезал от них подкрепления.

Он" и сообщили [также], что у паши не хватает верблюдов и он покупает их по очень высоким ценам у верных ему бедуинов. Они сообщили также, что в Мекке и Медине необычайная дороговизна из-за недостаточного привоза и монополии паши на прибывающее к нему из Египта зерно и что даже для своих солдат он продает его по повышенной цене. Проезжающим и паломникам препятствуют привозить с собой сколько бы то ни было зерна и муки, их вещи просматривают в Суэце и отбирают из взятых ими с собой в дорогу припасов пшеницу или мужу; отбирают и находящиеся при них французские талеры, предназначавшиеся на расходы, и дают взамен их пиастры.

В этом месяце курс размена французского талера на обычную серебряную монету достиг восьмисот двадцати пара, то есть восьми пиастров, а мишхаса — двадцати пиастров; количество находящихся в обращении французских талеров, мишхасов и даже египетской золотой монеты махбуб резко уменьшилось. Было объявлено, что французский талер подлежит размену на семь пиастров, мишхас — на шестнадцать пиастров. Строго следили за соблюдением этого распоряжения, сурово наказывали нарушающих его, и преследовали того, кто превысит установленный курс при заключении сделок. Пустили в народ шпионов, которые следили бы за куплей-продажей и прочим и за тем, не возьмет ли кто при этом больше установленного. Тогда его задерживали, забирали в тюрьму, избивали и штрафовали. Случалось, что они подсылали из своей среды кого-либо под видом покупателя какого-нибудь товара. В уплату [464] стоимости его подосланный дает французский талер или мишхас, засчитывая его по предыдущему курсу. Продающий станет возражать ему в этом, а возможно, и преступит предел из опасения, что товар его залежится, особенно если это прибыльная сделка, “ли из-за суеверного предположения, что нельзя упустить первого покупателя, а то и из-за недостатка покупателей ввиду застоя в делах и несостоятельности населения. И едва шпионящий отойдет на небольшое расстояние от продавца, который ничего не подозревает, как он окажется в руках 'аванов 653 и ему воздадут положенное.

В середине этого месяца из Суэца прибыл караван с большим количеством больных солдат и около десятка их начальников, высланных пашой в Египет, а именно: Хаджу Оглу, Дали Хасан, 'Али-ага Дараманли, Тарджу, Хасан-ага Эрзин-джанлы 654, Мустафа Мису, Ахмад-ага Канбур.

В этот же день солдаты-магрибинцы и разные другие солдаты, находящиеся вместе с ними, направились в Старый Каир, чтобы через ал-Кусайр отправиться в Хиджаз. Что касается Маху-бея, то он все еще продолжал оставаться в Кина, так как в ал-Кусайре не хватало судов, которые могли бы перевезти его в Хиджаз.

16-го числа (5.VI.1814) прибыл караван с жителями Мекки и Медины и с товарами — с большим количеством кофе, тканей, рыбы, белых тканей. Все это прибыло в Джидду в адрес шерифа Галиба от его контрагентов, еще не осведомленных /207/ об обстоятельствах его дела и о том, что с ним произошло. Когда же сдай прибыли, паша наложил свою руку на все это и отправил в Каир, уполномочив сейида Мухаммада ал-Махруки распределить товары среди купцов по ценам, им установленным, и обязать их, чтобы они уплатили стоимость их исключительно французскими талерами.

В этом месяце прибыло известие о том, что умер шейх Мас'уд, глава ваххабитов, и его место занял его сын 'Абдал-лах.

В тот же день группа писцов, коптов, рузнамджи и джар-джартийа — все они отправились в ал-Джазиру 655, в Шалакан, чтобы учредить регистр на общественные государственные [465] владения, образовавшиеся в результате обмера земель, который выявил их излишки в поместьях. Множество феллахов и деревенских жителей, оставив родные места, свои посевы, нивы, бежали, страшась непривычного и необычайного для них события. Они продали свой скот, чтобы оплатить стоимость этих страшных излишков. Но они возвратятся, как собаки, и привыкнут к тому, что с них сдирают кожу. Что же касается мултазимов, то они были в смятении от того, что их отстранили от управления их владениями, не могли представить себе, каковы будут последствия этих действий, и ожидали божьего милосердия. А уже настало время жатвы, урожай же им запретили собирать, пока они не урегулировали вопрос специальной бумагой катходы, дающей им разрешение на это. Они направились сами или отправили тех, кого назначили, рассчитывая снять урожай, но не нашли никого, кто бы повиновался им. Их [всячески] поносили. Даже ничтожнейший, будучи позван на работу за плату, говорил: “Ступай, ищи другого, я занят своим делом. И что вам делать в деревне? Кончилось ваше время — мы теперь стали феллахами паши”. А еще недавно мултазимы обращались с ними, как с купленными рабами, более того, раб мог сбежать от своего господина, если его обременяли сверх сил или оскорбляли и избивали; что же касается феллаха, то ему невозможно, нелегко было оставить родные места, своих детей, семью и бежать. А когда случалось феллаху бежать в другую деревню и его господину становилось известным его местопребывание, то его доставляли насильно, и усиливались унижение, ненависть и оскорбления. Было принято, что во время жатвы мултазим или его представитель требует к себе феллахов и гафир 656 объявляет им накануне вечером, что с раннего утра их требует к себе на работу мултазим. Если кто пренебрежет этим предупреждением, то стражник доставит его, приведет за бороду, будет ругать, бранить и изобьет. Это называется у них принудительным трудом — трудовой повинностью. Она стала чем-то привычным для них, более того, они усматривают в этом свою обязанность. Это сверх того угнетения и унижения, которым они подвергались со стороны полновластно распоряжающихся ими шейхов, шахидов 657, [466] сборщиков-христиан. Этот последний — староста и ответственный, особенно во время сбора налогов. Он обманывает феллахов, отрицая получение им соответствующих сумм, и они отданы в подчинение ему своим господином, и распоряжения его беспрекословно исполняются. Стоит сборщику захотеть указать на кого-либо из феллахов, что за ним числятся непогашенными недоимки, и каймакам 658 бросит того в тюрьму или изобьет его. А если кто из феллахов погасит все требуемые с него налоги по существующему расходному реестру и потребует у сборщика расписку об этом, тот пообещает дать ему ее в другое время, когда он закончит составление его счета. Феллах не может настаивать, так как боится его. А когда он после этого спросит у сборщика квитанцию, тот ему скажет: “У тебя еще осталось два феддана, то есть с тебя — два харруба 659 ”, или что-нибудь в этом роде. И сборщик не даст ему квитанции об уплате, пока тот не выполнит требуемое им или не умилостивит его подарком и взяткой.

И кроме этого, происходят дела и выносятся приговоры, не укладывающиеся в сознании зверя, не говоря уже о человеческом. Повздорит, например, один из феллахов с другим по пустяковому поводу, и один из них поспешит явиться к мултазиму, представится и скажет ему: “Приношу тебе жалобу на такого-то, он должен мне сто реалов”, — скажем для примера. И достаточно одного лишь заявления, чтобы мултазим приказал написать отношение каймакаму или шейхам, чтобы ответчика, на кого истец жалуется, вызвали и востребовали с него большую или меньшую сумму, упомянутую жалобщиком, а то его арестуют ч будут бить до тех пор, пока он не уплатит этой суммы.

Посылая эту бумагу с кем-нибудь из своих подчиненных, мултазим указывает желаемую большую или меньшую плату, именуемую возмещением его путевых издержек. По прибытии посланный первым делом потребует [с ответчика] путевые издержки, а затем займется взысканием требуемого жалобщиком. Ответчику остается поспешить с уплатой, а не то его арестуют или |208/ посланный препроводит его в дом его господина, и ему станут угрожать тюрьмой, избиением, пока он не уплатит сумму, [467] названную жалобщиком. Если же посланный долго не доставляет ее или не приезжает, то мултазим посылает другого, именуемого “спешным”, и тот точно так же получает за путевые издержки. И случается много всяких других непонятных дел, а феллахи привыкли к этому и не усматривают в этом ничего зазорного.

Аллах дал власть над феллахами тем, кто не милует их И не прощает им ничего за их скверные поступки, за отсутствие у них набожности, за вред, какой они наносят друг другу, и предательство по отношению друг к другу, как об этом говорит ал-Бадр ал-Хиджази 660: “Семь бед за их скверные дела были феллахам ниспосланы: их шейхи, господа, стража, убийства друг друга, драки с правителем района — христианином и вдобавок к этому изнурительный труд и нужда, в которой они живут с черными как смоль лицами, — вот это и есть их наказание”.

А если 'ими управляет человек милосердный, то он вызывает презрение к себе. Очи пренебрегают им и своими повинностями, задерживают выплату хараджа. Они дают ему женские прозвища и мечтают, как о благодеянии, о прекращении его управления ими и об установлении власти кого-нибудь из жестоких тиранов, не боящихся бога, которые не милуют их, чтобы добиться своих целей, причиняя некоторым из них мучения.

Точно так же и деревенские шейхи — если мултазим не угнетатель, невозможно и им самим угнетать феллахов, так как только от имени мултазима они могут требовать излишнее и штрафовать, чтобы использовать это для себя, присваивая, что им полюбится, а может быть, и разверстать между феллахами харадж, причитающийся с их собственных земель и пашен.

Весь этот порядок нарушился произведенным в этом государстве обмером земель и федданов и тем, что последует за этими новшествами и связанными с ними обстоятельствами, которые выяснятся в дальнейшем шаг за шагом.

22 джумада ал-ула (11.VI.1814) Хасан-бей Дали-паша разбил свой лагерь за воротами Баб ан-Наср, а на следующий день он торжественно выступил и присоединился к своим войскам, чтобы отправиться в Хиджаз сухим путем. [468]

В среду вечером, 27-го числа (16.VI.1814), приблизительно за полчаса до захода солнца подобно туче налетела саранча и стала рассыпаться по домам, крышам, переулкам. Она перепортила много деревьев, а на следующий день не осталась от нее следа.

В понедельник, 10-го числа (30.V.1814), Хасан-паша переправился из аш-Шайк Камар в Биркат ал-Хаджж.

В середине месяца прибыл рузнамджи со своими писцами, после того как они передали коптам-писцам реестры с перечнем имен мултазимов и размерами их владений.

Затем приехали Махмуд-бей и му'аллим Гали с находившимися при них писцами-коптами. По их прибытии населению стал известен результат сделанного ими и установленного ими порядка обмера земель, в том числе и общинных земель. Излишек земель, благодаря пользованию той мерой, какую они применяют, составил третью или четвертую часть [измеренной “ми площади] земель.

Был произведен также обмер неотчуждаемых вакуфных земель по 'именам их владельцев и арендаторов, равно как и господских земель всех решительно, вплоть даже до гумен, земель, непригодных для возделывания, а также земель, пригодных для обработки, но не обработанных.

По завершении этого подсчета излишков в федданах обложили их налогами по пятнадцать, четырнадцать, двенадцать, одиннадцать и десять реалов на феддан, в зависимости от провинции и качества земли.

Эти обложения достигли огромной суммы, так что деревня, феллахи и мултазимы которой раньше жаловались на обложение и взывали о помощи и за которой оставались непосильные для них недоимки за прошлые годы в тысячу реалов, при этом повороте [дел] должна была платить от десяти до ста тысяч реалов, больше или меньше.

Катхода вызвал к себе Ибрахим-агу ар-Раззаза и шейха Ахмада Йусуфа и облачил каждого из них в платье почета, поставив их во главе специального дивана, предназначенного ведать сдачей в аренду земель этого дивана. За тем, кто хочет получить землю в аренду, записывают его долю, которая [469] находится в его распоряжении, тогда ему дают акт на право распоряжения ею, а /209/ он дает обязательство через определенный срок уплатить казне сумму за это. И получает право распоряжаться арендованными участками земли при условии, что земли его будут лишь землями висийа 661 и он может их, если захочет, сам обрабатывать и получать урожай с них или же сдавать их в аренду тому, кому захочет.

Арендующий эти земли не взимает [с феллахов] поземельный налог, а сам вносит лишь сумму, записанную и установленную документом дивана, именуемым актом на владение.

Излишки же, полученные в результате обмера господских земель и земель феллахов, независимо от их количества пошли в казну. Что же касается вакуфных земель, предназначенных на добрые дела, на цели подаяния, на содержание персонала мечетей, общественных водоемов, школ, на дела благотворительности, то они измерили их своей мерой, и то, что оказалось сверх основного предела, забрали в ведение дивана. Количество оставшихся земель было уточнено, их записали за тем, кто наложил на них свою руку, и за лицом, учредившим вакф, и тем, кто ее возделывает, или за тем, кто был земледельцем в момент обмера и опроса писцов.

Эти земли обложили так же, как и остальные земли [данной] деревни; но если владелец подтвердит свои права, имея на руках новый документ со времен везира Шарифа-ефенди и за весь последующий период, вплоть до настоящего времени, то половину налога запишут за арендующим землю, а оставшуюся вторую половину — за диваном.

Катибу ризка предписали, чтобы он учредил для этого специальную канцелярию с некоторым количеством писцов, куда бы люди являлись с бумагами и документами. У кого на руках окажется новый акт на владение, тому выдадут копию регистра его, согласно тому, что значится в документе, и тот отправится с этим в диван, и там зарегистрируют это после изучения, тщательной проверки и придирок с обеих сторон. При этом возникают многочисленные сомнения относительно имен владельцев документа и названий прудов, рощ и полей.

Просителя обязывают подтвердить то, на что он [470] претендует, и посылают с ним бумагу шейхам и кади района, чтобы те удостоверили правильность его притязаний, и вынуждают его поехать туда, переносить тяготы, связанные с поездкой, нести расходы по преодолению противодействия шейхов и кади района Затем он возвратится с ответом в диван, а впоследствии может возникнуть претензия по другому поводу И все эти хлопоты и труд — из-за одного феддана или около того.

Люди толпились у дома катиба ризка, что открыло ему [источник дохода], так как ни один акт на владение не выписывался иначе, как по получении [известной суммы] дирхемов, назначаемой [соответственно] количеству федданов земли [данного владения]

Многие люди потеря ли то, что у наследовали от своих предков, и то, что являлось источником их существования Они по небрежности не возобновляли документов, полагаясь на имеющиеся у них на руках старые документы. По своему невежеству они исходили из предположения, что нынешнее положение окажется недолговечным, что правительство переменится и будет восстановлен прежний порядок вещей. Иногда же из-за своей бедности и несостоятельности они не могли покрыть многочисленные вновь установленные расходы, необходимые для возобновления документа и погашения обложения, введенного Шарифом-эфенди на земли ризк, — десяти или пяти пара с каждого феддана Многие люди сочли его чрезвычайно высоким и, положившись на свои старые документы, потеряли свои [земли] ризк, утратили средства существования и лишились их — их забрали другие. А тот, кто не довольствуется тутом, не получает и дров его (Арабская поговорка) и должен довольствоваться ничем

А с землями ризк, с вакуфными землями дело обстояло так, что они в большинстве случаев превосходили остальные земли деревни по своему местоположению, а облагались они меньше остальных земель деревни Налог на вакуфные земли назывался мал ал-хурр ал-асли.

Вакуфные земли не должны были нести чрезвычайных расходов, обложений, повинностей. Если кто из [471] земледельцев-феллахов арендовал один или два участка вакуфной земли, то население деревни завидовало ему, ненавидело его. Он платил основному владельцу незначительную сумму. Эти земли переходили от предка к потомку, и основной владелец не мог увеличивать арендную плату, в особенности если арендовавший их бы л одним из шейхов деревни. Эта земля уже не могла перейти ни к кому другому из феллахов, который бы заарендовал ее у ее владельца, фактически уже не властного над нею.

Часто вакуфные земли очень большой площади приносили незначительный доход. Они занимали обширные (пространства, в особенности в Верхнем Египте, где большинство земель — это вакуфные и заброшенные земли, которых не коснулся обмер и количество которых не установлено. Площадь этих земель может увеличиваться при отливах Нила от его берегов. Так же обстоит дело и в Нижнем Египте, хотя и >в меньшей мере. Большая часть вакуфных земель в Верхнем Египте /210/ предназначена на благотворительные цели в Каире и других местах. Держатели [этих земель] платят получателям ренты установленную и назначенную с давних времен ренту, а она очень незначительна. Но если бы хоть им платили! Вакфы предшествующих султанов — земли площадью свыше тысячи федданов, а харадж с них составляет пятьдесят мешков по пять вайба в каждом. В дирхемах деньгами это составляет приблизительно две тысячи пара Держателями этой земли являются высокопоставленные лица деревни. Они засевают [эту землю] и собирают с нее тысячи ардаббов разного рода зерна, но скупятся и скаредничают в уплате получателю ренты этой незначительной суммы, оттягивая погашение ее из года в год

Если же у основного владельца сильная рука или же держатель этой земли порядочный человек, — а таких мало, — то и он станет платить эту малость владелицам не иначе, как превратив сорок [мешкав] в пятьдесят путем дробления и смешивания Кроме того, он сильно занижает цену если стоимость ардабба, положим, четыреста, он засчитывает по сорока с лоховиной или меньше, так что стоимость пятидесяти мешков сводится к стоимости двух мешков

Более того, тот, в чьем ведении находятся земли этих [472] вакфов, завещает их после себя своим детям, и они возделывают их, делят [между собой], твердо убежденные в праве собственности на них, как на владения, полученные ими по наследству, завещанные им, и не желают признавать ничьих драв, кроме своих. Они пренебрегают уплатой чего бы то ни было владельцам, и даже малость они выплачивают не иначе, как по принуждению.

В общем то, что приходилось на долю людей, было заработано только их руками, и плоды только своих трудов они пожинали. А большинство вакуфных земель было имениями знати районов и являлось источником их состоятельности и оказываемого ими гостеприимства. Они владели этими землями незаслуженно, без права на это, пока Аллах не распорядился, чтобы все это было отобрано у них, захвачено и чтобы они лишились благополучия, рассеялись по окрестностям и удалились от родных мест. Исчезли дома, гостеприимство, и миновало их господство. А сколько поколений загублено до них, вы ничего не ощущаете и не слышите о них. О некоторых вакуфных землях забывают после смерти владелица, когда гибнет и забывается дело его. Земля остается в основном задаром у того, кто является ее держателем.

Об этом приблизительно осведомил меня Шамс ад-Дин ибн Хамуда — один из шейхов Бармы в ал-Мануфийе во время своего пребывания в Каире в [момент] введения этого порядка. Он приехал в Каир в связи с осуществлением упомянутых мероприятий. Он сообщил мне, что в их владении была тысяча федданов земли, не ведающая ответственного за них помещика или какого-нибудь другого мултазима. Сверх земель ризк, возделываемых ими за незначительную плату, и сверх земель, предназначенных на содержание мечети, от которой уже не осталось и следа, общественного водоема и прочего, они бесплатно владели этими землями. Кроме того, за пашню, действительно принадлежащую им, они платили немного на расходы по хаджу, так как их деревня входила в число селений, предназначенных обеспечивать нужды амир ал-хаджжа. Теперь все это упразднено.

В тот же день осведомленные люди сообщили, что суда с [473] товарами для ярмарки прибыли в этом году в Джидду, а в течение ряда лет купцы воздерживались от этого, опасаясь произвола шерифа. Узнав о том, что он устранен, а страной [вновь] овладела Порта, они вообразили, что здесь утвердилась справедливость, успокоились, снарядили свои товары и прибыли в Джидду. Паша собрал с них пошлины в сумме, достигшей двадцати четырех лакка. Одно лакка составляет сто тысяч французских [талеров], а двадцать четыре составит два миллиона четыреста тысяч французских талеров. Он взял часть деньгами, а часть — товарами, засчитав их по самой дешевой цене. Затем Он обратился к купцам, закупившим товары, и сказал им: “Я часто просил вас, чтобы вы ссудили мне денег, а вы прикидывались несостоятельными. Когда же прибыли товары, вы поспеши ли закупить их “ обнаружили свои капиталы, на которые вы скупились. Вам придется ссудить мне триста тысяч французских [талеров]”. Они сговорились на двухстах тысячах и выплатили их ему деньгами и закупленными товарами, которые он посчитал им по шестьдесят процентов стоимости. Затем паша обложил население города тридцатью тысячами французских [талеров].

Месяц раджаб 1229 года (19.VI — 18.VII.1814).

5 раджаба (23.VI.1814) (раздалось несколько пушечных залпов и сообщили радостную весть о том, что войска [паши] завоевали Кунфуду 662 и овладели ею; /211/ они никого не застали там, кроме жителей.

6-го числа Хусайн-бей Дали-паша вместе со своими солдатами-кавалеристами отправился сушей к паше. Валид Мухаррам-бей — муж дочери паши — по возвращении из Хиджаза решил уехать к себе на родину. Послали к знати с приказом сделать ему подарки. Это выполнили и приготовили ему кофе, рис, индийские ткани и ткани, произведенные в Махаллат [ал-Кубра], — каждый из эмиров соответственно своему положению.

В воскресенье, 8 раджаба (26.VI.1814), во время последней вечерней молитвы в течение двух минут происходило землетрясение; муэззины, поднявшиеся на минареты, почувствовали во время азана, что минареты зашатались, и каждый из них, [474] предполагая, что минарет падает, поторопился спуститься. Но узнав, что это землетрясение, они поднялись и возобновили азан. В мечети ал-Азхар обрушилась одна из галерей. В пять часов ночи почва вновь заколебалась, но слабее прежнего, а при восходе солнца был еще один умеренный подземный толчок.

11 раджаба (29.VI.1814) на заре бежал шериф 'Абдаллах — сын шерифа Сурура. Бегство его заметили лишь после полудня. Когда весть об этом дошла до катходы, он очень расстроился по этому поводу; шейхам кварталов и прочим, а также бедуинам в провинциях он дал распоряжение искать его.

В пятницу вечером к заходу солнца его привезли, а поймали его в Халуане. Его привели в дом сейида Мухаммада ал-Махруки, а тот доставил его катхода-бею, который направил его в дом своего брата — Ахмад-ага. С этого времени его стали стеснять, запретив ему свободу передвижения, которой он до этого неограниченно пользовался: он отправлялся из дома Ахмад-аги в дом своего дяди — шерифа Галиба — и возвращался оттуда один. Теперь же его, а также и его Дядю стали притеснять.

В четверг, 19 раджаба (7.VII.1814), шейхи явились к катходе, чтобы возобновить с ним переговоры о его новых мероприятиях в отношении земель ризк. Они заявили ему, что эти нововведения повлекут за собой разрушение мечетей и уничтожение религии. Но 'катхода отказался решать это дело, оказав: “Это меня не касается. Это распоряжение нашего господина, Махмуд-бея и му'аллима Гали”.

Затем они сказали ему о выплате пособий, предназначенных для бедных и обездоленных, пособий, именуемых ал-джамакийа. Он обещал им выплатить это, как только поступит налог, так. как казна пуста.

В субботу прибыли из своего путешествия Махмуд-бей и му'аллим Гали. На следующий день шейхи отправились к ним и повели разговор с ними обоими относительно земель ризк. Му'аллим Гали им ответил: “О сейиды, это бесполезные попытки. Все эти мероприятия предусмотрены приказом нашего господина с прошлого года, еще до его отъезда, так что не [475] утруждайте себя. Ваша обязаиность — оказать содействие особенно спасению вашей Ка'бы и вашего пророка из рук еретиков”. Шейхи ничего не сказали в ответ и удалились.

В воскресенье, 29 раджаба (17.VII.1814), или 11-го дня коптского месяца абиба, произошло затмение солнца. Оно началось при восходе солнца, которое оказалось закрытым приблизительно на две трети. Полностью солнце прояснилось по истечении двух часов после восхода. Оно находилось [в это время] з созвездии Рака на двадцать четвертом градусе.

В этот же день прибыл караван из Суэца, и прибытие рассказали о битве за Кунфуду и о том, что там произошло после вступления в нее солдат.

Когда войска во глазе с Махмуд-беем, За'им Оглу и Шариф-агой пришли по суше и с моря, то не нашли в городе противника. Они вступили в город и овладели им без сопротивления. Они не обнаружили ни пушек, ни кого-либо, кроме беззащитных жителей, которых они уничтожили, затем они отрезали их уши и отправили в Египет для пересылки в Стамбул.

Бедуины, именуемые бедуинами ал-'Асир 663. возглавляемые вождем по имени Тама, узнав о приближении турок, оставили город. Когда те обосновались здесь, по истечении приблизительно восьми дней эти бедуины возвратились, окружили их, закрыли им доступ к воде, напали на солдат, разгромили и победили их, уничтожив многих из них. Маху-бей и с ним приблизительно семь человек спаслись, равно как За'им Оглу и Шариф-ага. Они сели на судно и бежали.

Паша пришел в ярость, так как он уже /212/ послал было им в подкрепление кавалерию. Но и ее бедуины разбили, и она, разгромленная, возвратилась сушей. Это известие приобрело широкую огласку.

Месяц ша'бан 1229 года начался во вторник (19.VII.1814). 2-го числа приехал из Хиджаза Маймиш-ага с фирманами паши о вызове к нему Дабус Оглу и других с их войсками.

Дабус Оглу находился в это Еремя в своем городе Буруллусе, и ему направили требование паши. Вместе с тем катхода-бей начал выписывать турецких солдат, магрибинцев, бедуинов и прочих. [476]

4 ша'бана (23 VII 1814) выступил [в поход] отряд солдат, [направляющийся и Хиджаз] Катхода-бей послал распоряжение воспрепятствовать погрузке на суда паломников, прибывших из Турции и других стран и находившихся на побережье Суэца и ал-Кусайра, с тем чтобы эти суда высвободить для отправки посылаемых солдат, а перевозку паломников отсрочить

И все это в силу следующих обстоятельств когда в Турцию пришла весть, что священные города отвоеваны, что освобождены Мекка, Джидда, Та'иф, Медина, и в Стамбул были доставлены Ибн Мудайан, ал-Мада'ифи и прочие [пленники! и стало известно, что ваххабиты бежали в свою страну, то устроили пиры, празднества и гулянья В Румелию и Анатолию были посланы указы султана, извещающие о победе, о том, что все желающие могут свободно и спокойно совершить хадж в священные города и что безопасность и удобства гарантированы. И желание стремящихся совершить хадж оживилось, так как в течение многих лет приходилось из стража воздерживаться от совершения хаджа. Теперь они стали являться толпами, с женами, детьми, своими пожитками, вплоть до того, что многие суфии продали свои дома с их обстановкой, чтобы ехать и обосноваться поблизости от священных городов вместе с семьями. Он и не знали о том, что военные действия продолжаются, что в священных городах дороговизна и голод Об этом они узнали лишь по прибытии в порт Александрия, но удостоверились а этом лишь в Каире. Они попали в затруднительное положение, растерялись, [не зная, что] ложь, а что правда. Одни из них стремились ехать, не отступая от принятого решения, полагаясь на Аллаха, а другие задержались в Египте, пока не выяснится положение.

Стоимость проезда из Суэца с одного путешественника была установлена в двадцать французских талеров, не считая платы за провоз вещей и за провизию на время пути. Все это взвешивали на весах и брали за каждое окка определенную плату. С тех же, кто ехал Нилом до ал-Кусайра на барках паши, за проезд от Старого Каира до Куна брали по тридцать пиастров с каждого, затем надо было платить за [477] доставку из Куна в ал-Кусайр, а там платить за проезд Красным морем, если заставали здесь готовое судно. Если же судно задерживалось, то в ал-Кусайре и в Суэце, пока удавалось погрузиться “а него, приходилось много страдать во время ожидания, особенно из-за дурного качества, воды и большой дороговизны.

Ни один человек не мог уехать, не мог двинуться из Египта, не получив разрешения на это от катхода-бея. Я узнал, что из одного лишь Стамбула с намерением совершить хадж отправилось приблизительно десять тысяч человек, не считая тех, что прибыли из Румелии, Анатолии и других мест. Приехало много знатных людей, как, например, имам султана и другие. Некоторые из них остановились в доме 'Осман-аги — бывшего представителя Порты, а некоторые — в доме сейида Мухаммада ал-Махруки, в доме шейха ас-Садата, другие же наняли жилье в гостиницах и торговых домах.

В тот же день прибыл посланец Порты с указом, содержащим предписание возвратить шерифу Галибу все забранное у него имущество и драгоценности Этот капуджи привез посланные пашой Порте две нитки четок крупного жемчуга, принадлежавших шерифу Галибу, и возвратил их ему Затем капуджи отправился с указами к паше в Хиджаз.

7-го числа (25.VII 1814) прибыл гонец на дромадере, чтобы поторопить [с отправкой] солдат, и в следующие дни прибывали гонцы, чтобы они особенно поспешили.

В субботу, 19 ша'бана (6.VIII.1814), шериф Галиб /213/ вместе со своими женщинами, детьми и рабами отправился в Булак в сопровождении прибывшего в Каир аги, назначенного препроводить упомянутого [шерифа] в Салоники. С шерифом сговорились, что в возмещение забранного у него он получит деньгами пятьсот кошельков, и хотели выплатить их ему пиастрами, но он отказался, заявив: “Они забрали мои деньги золотом и французскими талерами, как же я вместо этого возьму медяками, не имеющими хождения за пределами Египта'” Ему дали двести кошельков золотом и французскими талерами, а на остальное выдали вексель его представителю Маки ал-Хаулани. Затем его снабдили провизией, дали ему [478] сахару,

кофе, рису, сладких напитков и прочего. Он уехал в сопровождении назначенного чиновника и погрузился на барки, направляясь в Хиджаз через ал-Кусайр. В Хиджаз же сушей отправился сын триполийского паши. Он выступил в направлении ал-'Адлийи с солдатами и еще одним [военачальником] по имени Канджа-бей. Их сопровождает около тысячи всадников — бедуинов и магрибинцев.

В четверг, 29 ша'бана (16.VIII.1814), соответствующего 6-му дню коптского месяца мисра, уровень вод благословенного Нила поднялся на несколько локтей и началось шествие со знаменами. Об этом объявили в пятницу утром и в присутствии катхода-бея, кади и большого скопления войск открыли плотину.

В конце месяца прибыли известия о том, что паша направился в Та'иф, а Хасан-паша остался в Мекке.

Месяц рамадан 1229 года начался в среду (17.VIII.1814). 4-го числа из Хиджаза приехал Муса-ага Тюфекджи — один из тех, кто участвовал в сражении при Кунфуде и потерпел поражение. Он потерял всех своих солдат и слуг и возвратился в Каир в сопровождении лишь четырех человек.

10 рамадана (26.VII 1.1814) в Биркат ал-Хаджж выступила военная экспедиция, состоящая из магрибинцев и бедуинов и снаряженная для отправки в Хиджаз. Они отправились в воскресенье, 12-го числа,

В среду, 15 рамадана (31.VIII.1814), Дабус Оглу, равно как и Хасан-ага Сары Шишма (Турецк. сары чешме (“желтый источник”)), выступили со своими солдатами через ворота Баб ал-Футух. Они вышли за пределы города, чтобы отправиться со своим войском в Хиджаз. Разбив [здесь] свой лагерь, они продолжали выходить и входить е город с утра и до вечера. Они открыто ели и пили в дни рамадана 664, говоря: “Мы отправляемся воевать за правое дело”. Они ходили по базарам, сидели на завалинках с трубками в руках, куря табак без всякого стыда.

По утрам они приходили в квартал ал-Хусайнийа в кофейни и, найдя их закрытыми, спрашивали владельца, [479] требовали открыть для них кофейню, развести огонь, вскипятить им кофе и напоить их. Если же владелец кофейни сбежит, спрячется, то они выломают дверь, уничтожат утварь его, так что ему остается лишь идти и развести огонь. И еще отвратительнее то, что в районе их лагеря, где их палатки, собралось большое количество распутных женщин. Для них соорудили палатки и лачуги, к ним присоединились продавцы бузы, водки и хашиша, танцовщицы, плясуны и тому подобные. Тут собралось много развратников, жрецов любви и щеголей из молодежи города. Образовалось большое скопление курильщиков хашиша, пьяниц, прелюбодеев, педерастов, курящих кальян, на глазах у всех в дни и ночи рамадана открыто играющих в азартные игры, утратив всякую сдержанность, словно их не ждет страшный суд.

Я слышал от очевидца, что Махмуд-бей ал-Мухрдар — один из самых крупных сановников, ведающий вместе с му'аллимом Гали обмером земель, — сидя в своей специальной канцелярии, находящейся поблизости от Сувайкат ал-Лала, курит днем табак из наргиле, что ему открыто подается полуденная еда, а он [в оправдание] заявляет: “Я отправляюсь в аш-Шаркийу, чтобы упорядочить земельные дела”.

В конце месяца прибыли на дромадерах гонцы, чтобы поторопить с отправкой войск.

Месяц шаввал 1229 года начался в четверг (16.IX.1814). /214/ К вечеру этого дня 'Абдаллаха Кашифа ад-Дарандали назначили начальником каравана паломников — амир ал-хаджжгм.

В субботу, 3 шаввала, Дабус Оглу, равно как и Хасан-ага Сары Шишма, торжественно выехали в свой лагерь для того, чтобы отправиться в Хиджаз.

В субботу, 11-го числа (26.IX.1814), под звуки барабанов и флейт священное покрывало Ка'бы перенесли в мечеть ал-Хусайни, и, как обычно, народ собрался, чтобы посмотреть [процессию].

В этот же день Махмуд-бей и му'аллим Гали переехали в дом Хасан-аги Наджати и устроили здесь свою канцелярию. Они погубили сад, так как сидели под деревьями, а [писцы-] копты привязывали здесь своих ослов. Махмуд-бей приступил [480] к перестройке южной стороны дома, а владелец его переселился во флигель.

17 шаввала (2.Х.1814) Дабус Оглу и Хасан-ага Сары Шишма с войсками отправились в путь в Хиджаз.

В четверг, 22-го числа (7.X.1814), катхода-бей предписал сослать в Абукир группу богословов Танты из-за вынесенной ими фетвы по касавшемуся города делу, а также кади, присудившего соответственно их решению. Ответчик пожаловался в диван Каира, и последний потребовал пересмотреть иск. Дело передали верховному судье, “ он подтвердил, что решение неправильно, предписав сослать богословов, вынесших фетву, и кади, согласившегося с ней.

В субботу, 24 шаввала (9.Х.1814), организовали торжественное шествие по случаю отправки священного махмала, и народ по обыкновению приготовился смотреть [это зрелище].

[Процессия] включала около сотни верблюдов, везущих пресную воду и бурдюки, несколько отрядов войск дулатов в черных [остроконечных] колпаках; за ними следовал одетый на их же манер амир ал-хаджж, а за ним члены религиозных объединений со своими знаменами, полотнищами, оркестром, с барабанами и флейтами, а за ними — махмал. Шествие длилось около двух часов без всякого порядка, Где ему до тех процессий, которые устраивались в Каире, которые поражали своей красотой, слаженностью, организованностью, являя образец миру! Хвала тому, кто изменяет положение вещей!

В этот же день через ворота Баб ан-Наср в три часа уехала старшая жена паши — мать его детей, намеревающаяся совершить хадж. Ее сопровождает Бонапарт Хазандар. Сын ее Ибрахим-паша прибыл из Верхнего Египта, чтобы попрощаться с ней. Он провожал ее вместе со своим братом Исма'ил-пашой в сопровождении Мухаррам-бея — мужа ее дочери, правителя Гизы, и Мустафа-бея Дали-паши, о котором говорят, что он ее брат. Провожали ее также Мухаммад-бей дафтардар — муж [другой] ее дочери, а также Тахир-паша и Салих-бей ас-Силахдар. 26-го числа этого месяца она вместе со своей свитой отправилась в порт Суэц. [481]

В этот же день выступили солдаты-магрибинцы и другие из числа тех, которых завербовали.

Ажир ал-хаджж переправился из Хасвы в Биркат. Во вторник выступило большое количество солдат, (Предназначенных к отправке [в Хиджаз].

В четверг, 29 шаввала (14.Х.1814), в девять часов дня амир ал-хаджж вместе с сопровождающими его отправился из Биркат.

В этот день подул холодный северо-западный вегер. К концу дня порывы его усилились, небо покрылось тучами, [воцарился] мрак, сверкали одна за другой молнии, беспрерывно гремел гром. Затем полил обильный дождь, продолжавшийся около получаса. Все утихло, после того как залило переулки, тупики и дороги. Это был день, соответствующий 4-му числу коптского месяца бабех 665.

В этот же день пришло известие из Суэца о том, что жена паши, прибыв туда, застала там большое скопление разноплеменных паломников, которым воспрепятствовали погрузиться на суда. Они кричали ей в лицо, жаловались ей на чинимые им преграды, на то, что начальник торта, запрещая садиться на суда, тем самым ставит их перед угрозой пропустить хадж, для совершения которого они отягощали себя путешествиями и из-за которого истратили много денег, что они в большом затруднении из-за отсутствия воды, а возвратиться не могут, так как их некому перевезти; что начальник порта преступает всякие пределы [в отношении] платы и берет с каждого по пятнадцать французских талеров. Жена паши поклялась что она не войдет на судно до тех пор, пока не /215/ погрузят сначала всех находящихся в Суэце паломников, и что с каждого из них не возьмут больше установленной платы. И произошло так, как решила эта женщина. Она избавила этих людей от бедствий, и в этом ее заслуга, достойная похвалы и доброй славы.

Месяц, зу-л-ка'да 1229 года начался в субботу (15.Х.1814). В понедельник глашатай провозгласил о том, что над каждым домом и караван-сараем и над каждой четвертой лавкой должны гореть всю ночь фонари. [482]

8-го числа над одним человеком совершили позорную казнь. Сбрив ему полбороды и усы, его посадили на осла задом наперед, привязали за руки к хвосту осла, чалму обвернули мишками зарезанного животного, а на плечи набросали требухи. Говорили, что причиной было то, что он подделал бумаги на право владения недвижимостью, закрепленной за женщиной-иностранкой, и что он продал часть ее недвижимости, когда эта женщина уезжала из Каира. По приезде она обнаружила, что в ее доме живет тот, кто купил его. Она довела до сведения катхода-бея эту историю, и после выяснения вопроса с этим человеком так расправились.

12 зу-л-ка'да (26.Х.1814) уехал в Хиджаз 'Абдаллах — сын шерифа Сурура, вызванный пашой; ему дали денег, дело его закончилось, и он уехал.

В этот же день в квартале ал-Ка'кийин произошло [печальное] событие: двое солдат корпуса дулатов преследовали гуляма-бедуина 666, вступившего в отряд магрибинцев, один из них заявил, что тот ему должен денег. Гулям бежал от них в упомянутый квартал, а за ним вскачь ехали преследующие его с обнаженными саблями в руках. Как только гулям вступил в переулок ал-Хаммам 667, на обоих солдат корпуса дулатов набросились магрибинцы, расположенные и проживающие в этом районе. Они обстреляли этих обоих из ружей, и лошадь одного из солдат-дулатов упала, а сам он был ранен в ногу. Товарищ его помчался к катхода-бею и сообщил ему об этом. Тот приказал доставить к нему начальника магрибинцев и потребовал выдать стрелявшего. Выяснить, кто это был, оказалось невозможно, поэтому схватили и арестовали бежавшего гуляма, и он оставался в тюрьме.

В это время людей объял страх, и купцы базаров ал-Турийа, аш-Шава'ин 668 и ал-Фаххамин 669 заперли свои лавки. Раненый солдат [корпуса] дулатов умер в пятницу ночью, 14-го числа, тогда доставили гуляма к Баб Зувайла и несправедливо отрубили ему голову — стрелял ведь не он.

20 зу-л-ка'да (3.XI.1814) сын триполийского паши уехал вместе со своими солдатами — магрибинской кавалерией. Священный месяц зу-л-хиджжа 1229 года [483] (14.XI—13.XII.1814). 1-го числа прибыл из Хиджаза курьер и сообщил о смерти Тахира-зфенди — секретаря дивана паши. Он умер своей смертью в Медине в месяце шаввале.

Сообщили также о том, что наша примирился с шерифом Раджахом, что он его милостиво принял и подарил ему двести кошельков. Стало известно также, что паша оставил его в районе Калха, что между Та'ифом и Тарабой.

И завершился этот год вместе со своими событиями. Что же касается тех, кто умер в этом году, то умер превосходный, выдающийся ученый шейк Хусайн по прозвищу Ибн Кашиф ад-Димйати. Рассказывают, что в Розетте он приобщился к науке, отказавшись от административной и военной деятельности. Он слушал шейхов своего времени, регулярно посещал занятия шейха 'Абдаллаха аш-Шаркави и, оставив ханифитский толк, перешел к шафиитам, побуждаемый к этому близостью к их образу мышления; их он чаще всего посещал и сблизился с их идеями. От сейида Муртады он воспринял Асанид ал-хадис 670 и ал-Мусалсала. В Розетте в раннем возрасте он выучил Коран и рецитацию его у сейида Садика и постиг до своего переезда в Каир кое-что из других текстов. Он усердно работал в ал-Азхаре, носил одежду ученых — чалму и широкое верхнее платье; он занимал почетное место, изучал фикх и другие науки.

/216/ Когда Мухаммад Хосров-паша прибыл в Египет в качестве его правителя, то он встретился с шейхом Хусайном у крепости форта Абукир, сделал его своим имамом к вместе с ним приехал в Каир. Шейх ад-Димйати усердно занимался своими обязанностями, которые были ему выгодны: он приобрел откупа и поместья; он назначал на посты судей в. города и деревни и получал от назначаемых им вознаграждение и дары. Он был также смотрителем вакфов мечети Азбак и других, и это оставалось в его ведении и после ухода Мухаммада Хосров-паши. И упомянутый продолжал свои штудии и занятия в ал-Азхаре, пака не умер в конце года.

Умер достойный шейх ' Абд ар-Рахман ал-Джамал — браг шейха Сулаймана ал-Джамала. Он обучался у своего брата и посещал занятия других шейхов своего времени; он шел путем; [484] своего брата в исследованиях и воздерживался от общения с людьми.

После смерти брата, последовавшей в мечети ал-Хусайяи после захода солнца во время замятий со студентами ал-Азхара и народом, он был назначен вести обучение вместо него. Он изучал аш-Шама'ил, ал-Мавахиб и ал-Джалалайн; так он продолжал до тех пор, пока не умер 12 зу-л-хиджжа (25.XI.1814).

Умер шейх-наставник Мухаммад ал-Иснави, по прозвищу Джад ал-Мавла. Он был студентом ал-Азхара, посещал занятия шейхов своего времени, неизменно слушал занятия шейха 'Абдаллаха аш-Шаркави и регулярно сопутствовал ему во время молитвенных собраний. От него шейх ал-Иснави воспринял учение ал-Халватийа. Аш-Шаркави надел ему корону и выдвинул его для чтения в мечети ал-Азхар хутбы по пятницам и праздникам вместо отстраненного им от этого шейха 'Абд ар-Рахмана ал-Бакри.

В 1223 (1808-09) году, когда уровень вод Нила стоял низко и разлив задерживался, в день моления о подъеме их он произнес хутбу в мечети 'Амра в Старом Каире.

Когда в Каир прибыл Мухаммад Хосров-паша и покойный служил при нем службу в пятницу в мечети ал-Азкар в 1217 (1802-03) году, то после молитвы паша облачил его в шубу почета. Эту шубу шейх ал-Иснави извлекал из сундука 'и надевал по пятницам и праздникам. Он усердно вел замятия с начинающими — читал им ал-Азхарийу шейха ал-Халиди и комментарий ал-Ашмуни на ал-Хуласа 671. За короткое время он прославился и дела его стали процветать. Он был красноречив, и его изложение было доходчивым для студентов. Он не переставал вести похвальный образ жизни, пока не умер в месяце [зу-]л-хиджжа, едва достигнув сорока лет.

Год тысяча двести тридцатый

(14.XII.1814 — 2.XII.1815)

Мухаррам начался во вторник. 5-го числа (18.XII.1814) приехал гонец с письмами, из которых стало известно, что паша с паломниками поднялись на 'Арафат 672 и выполнили обряды хаджа. [485]

9 мухаррама (22.XII.1814) прибыл из Верхнего Египта Ибрахим-паша, он направился в свой дом, находящийся [в квартале] ал-Джамалийа.

10-го числа, в четверг, ночью приехал капуджи с известием, что паша возвратился из Хиджаза в ал-Кусайр, в связи с чем был дам залп из крепостных орудий.

Наутро оба сына паши, равно как и государственные сановники, выехали в Басатин, а кое-кто из них переправился через Нил на западный берег, чтобы встретить пашу. Они считались с привычкой наши спешить с прибытием и сообразовались с количеством дней, истекших со временя его приезда в ал-Кусайр. Они провели в ожидании весь день, а затем возвратились.

На следующий день они опять выехали и возвратились к концу дня, и так эти выезды и возвращения продолжались в течение трех дней, а паша все не прибывал. В связи с этим пошли многочисленные толки в народе, слухи были различные, и разговоры об этом велись день и ночь. Затем выяснилось, что сообщение было ложным — паша не оставлял Хиджаза. Говорили, что причиной появления слуха о его приезде послужило следующее: в ал-Кусайр прибыло судно с /217/ семнадцатыо военными, и комендант опросил у них о причине их приезда, на что они ответили, что они предшествуют паше, который следует за ними. Услышав этот ответ, комендант послал письменное сообщение об этом в Куна коптскому писцу, извещая его о прибытии паши, а писец написал письмо представителю высших писцов-коптов в Асйуте по имени му'аллим Бишара. Тот же сразу послал своему начальнику в Каир сообщение об этом, и этот последний тотчас же явился в крепость и передал письмо Ибрахим-паше, который послал его с письмом в маджлис 673 катхода-бея. Катхода-бей наградил Бишару и приказал дать пушечный залп, и глашатаи рассеялись с этим сообщением по домам знати, получая бакшиш за это. Когда же прибытие паши, о котором было провозглашено, задержалось, возникла растерянность и замешательство. Люди, как обычно, стали выдумывать различные версии и распускать слухи: одни говорили, что он приехал, потерпев поражение, [486] другие — что он ранен, а некоторые утверждали, что он умер. Измышления эти были вызваны тем, что люди сами видели: государственные сановники вместе с женами и имуществом, оставив свои дома, перебрались из города в крепость; отряд арнаутов, который был расселен по [разным] домам, собрали [воедино] и разместили в районе квартала 'Абдин. Точно так же и Ибрахим-паша переселился в крепость и перевез туда много своих вещей.

Из-за всего этого в измышлениях зашли так далеко, что утверждали, что между высокопоставленными государственными лицами существует сговор о передаче правления Ибрахим-паше вместо его отца. В четверг (Очевидно, что упомянутый здесь четверг приходится на 17 мухаррама (30.XII 1814)) был устроен парад, и Ибрахим-паша проехал по центру города. Люди собрались посмотреть на него, выстроившись на завалинках и у лавок, но ничего не произошло, и стало очевидным, что все это ложь и небылицы.

Из-за множества выдумок и подозрений в это время случилось вот что: Ридван Кашиф, прозванный аш-Ша'рави, замуровал дверь своего дома, что вела на улицу Баб аш-Ша'рийа, открыв с задней стороны маленькую дверь в переулок. Некоторые из его недругов донесли об его поступке катхода-бею, объявив, что в нем причина подозрений, охвативших в это время народ, и убеждения в достоверности вымыслов, особенно потому, что аш-Ша'рааи был одним из [широко] известных представителей знати. Катхода-бей вызвал его и сказал ему: “Зачем ты замуровал дверь своего дома и что тебе пророчит астролог?” Тот ответил: “Группа поспоривших [в этом] квартале солдат зашла в дом и встревожила нас. Поэтому я закрыл вход со стороны улицы, стремясь избежать зла и опасаясь ограбления моего дома, как случилось раньше”.

Катхода не принял во внимание его слов, а приказах убить его, но за него заступились Салих-бей ас-Силахдар и Хасан-ага Мустахфазан. Катхода его помиловал, приказав избить. Его распластали и поколотили палкой, затем в [487] сопровождении аги он отправился к себе в дом и открыл дверь, служившую ранее входом.

24-го числа (6.1.1815) из Хиджаза прибыли письма от паши и от других, датированные 13 зу-л-хиджжа, в них упоминалось, что паша находится в Мекке, Тусун-паша — его сын — в Медине, а Хасан-паша со своим братом 'Абдин-беем и другими — в Калхе, что между Та'ифом и Тарабой.

Благостный месяц сафар 1230 года начался в четверг (13.1.1815). 25 сафара (6.11.1815) объявили о снижении разменного курса разного рода монет; а курс французского талера на обычное серебро достиг было трехсот сорока пара, то есть восьми с половиной пиастров; провозгласили о снижении его разменного курса на полпиастра. Курс махбуба, достигший десяти пиастров, снизили до девяти пиастров. В объявлении предупреждали, что каждый, превысивший [установленный] курс, подлежит строгому наказанию или юазии без какого бы то ни было обжалования.

Во все центры провинций были разосланы указы об этом, устрашающие и угрожающие наказанием тем, кто превысит курс.

В конце этого месяца му'аллим Гали взял на откуп подушную подать, /218/ взимаемую с христиан в сумме восьмидесяти пяти кошельков. Причиной было то, что некоторые чиновники назначенные для сбора [этой подати], арестовали одного из христианских священников, строго взыскивали с него [подать] и оскорбили его. Когда му'аллиму Гали сообщили об этом, он взял на себя то, что требовалось с арестованного. Он сделал это, стремясь оградить своих соплеменников от притеснений тех, кто выдает себя за мусульман.

Месяц раби' ал-аввал 1230 года начался в субботу (11.11.1815). 9-го числа этого месяца (19.11.1815) из Хиджаза прибыл караван верблюжьей кавалерии, сопровождаемый сейидом 'Абдаллахом ал-Акма'и. С караваном из Хиджаза приехали гонцы на дромадерах с письмами, извещающими о том, что паша одержал победу над бедуинами, овладел Тарабой и взял там добычу, верблюдов и пленных.

Как только прибыли эти вести, сразу же были разосланы [488] по домам знати глашатаи, чтобы получить бакшиш, а наутро был дан залп из многочисленных пушек крепости.

Во вторник, 11 раби’ ал-аввала (21.11.1815), был праздник рождения пророка. Утром объявили, чтобы [население] устроило иллюминацию в городе, Булаке и Старом Каире, поддерживая огонь в фонарях в течение трех суток, ночью и днем. С наступлением среды, когда иллюминация уже была устроена, после вечерней молитвы объявили о ее прекращении. Торговцы особенно обрадовались этому, так как они избавлялись от обязанности бодрствовать на холоду, а последняя ночь была холодной и очень ветреной.

В эти дни Махмуд-бей и му'аллим Гали в сопровождении христиан-коптов отправились для возобновления [работ] по измерению земель и для установления размера орошаемых и неорошаемых во время разлива земель. Они взяли с собой группу писцов-эфенди, имеющих отношение к рузнаме, в том числе Мухаммада-эфенди — сына Хусайна-эфенди, отстраненного от [заведования] рузнаме.

Землемеры с измерительными приборами выехали заранее, приблизительно за десять дней, и приступили к работе. Правители провинций начали собирать с земледельцев часть налогов, минимальный размер которых составлял от девяти до пятнадцати реалов на феддан, соответственно качеству земли. Этот сбор происходил не вовремя, так как жатвы еще нет и феллахи урожая не снимали.

Удивительно, что в этом году совершенно не выпало дождя. Прошла зима, наступила весна, а дождя не было совсем, если не считать того, что в некоторые дни появлялись тучи, бушевал ветер, падали отдельные брызги, но они отскакивали от земли и просыхали от одного лишь воздуха.

В конце месяца из Англии для господина паши доставили подарки: различной породы и вида птиц, больших и малых, и среди них даже таких, которые разговаривают; механизм для подачи воды, который называется насосом и при помощи которого вода подается на далекое расстояние и с низкого на высокое место; люстру, сделанную из целого большого куска, хрусталя; часы, вызванивающие каждые четверть часа [489] веселую мелодию; подсвечник с удивительной пружинкой — как только фитиль свечи удлиняется, стоит только тронуть эту изящную пружинку, как появляется изящный человечек и тонкими ножницами своими руками срезает фитиль и возвращается внутрь подсвечника. Обо всем этом я слышал от человека, уверяющего, что все это он видел своими глазами.

В этом месяце ввели тариф на съестные припасы, такие, как, например, мясо, масло, сыр, [а также] свечи, объявив о снижении цен на них, [причем] снижении чрезмерном, и угрожая [за нарушение тарифа] примерным наказанием — повешением, [а в лучшем случае] прокалыванием носа. [Вследствие этого] масло животное и растительное из лавок было убрано и спрятано, его начали продавать тайком из-под полы по ценам, установленным продавцами его. Что же касается [животного] масла, то из-за большого опроса на него со стороны государственных сановников оно совсем исчезло из продажи, и как только появлялось какое-нибудь количество, его забирали по дороге по цене, установленной правителем, и масло совсем исчезло с весов. Если же /219/ его продают, то в незначительном количестве и то лишь тайком и по самой высокой цене.

Что же касается сахара, мыла, то цены на них выросли до крайности, а количество очень уменьшилось вследствие того, что Ибрахим-паша монополизировал весь сахар, поступающий из Верхнего Египта, а, кроме него, он ниоткуда не ввозится. Ибрахим-паша продает его в свою пользу, а в действительности в пользу своего отца. Затем паша стал выпускать его в продажу, отпуская его тем, кто занимался изготовлением пищи для продажи по ценам, им самим назначенным, и на условиях участия в их прибылях. Повышение цен легло тяжким бременем на народ: ратл верхнеегипетского сахара, который стоил пять пара, теперь продается по восемьдесят пара.

Что же касается мыла, то торгующих им обложили высокой пошлиной, и достать его невозможно. Оно продается тайком по одному ратлю по шестьдесят и больше пара за ратл

В эти дни повысились цены на пшеницу и бобы — ардабб продается по тысяче двести пара, не считая издержек. [Между тем] амбары и житницы Булака переполнены зерном, и [490] его поедают черви, но в продажу оттуда ничего не отпускают. Катхода-бея просили отпустить зерна для продажи народу, но он не разрешил, так как якобы у него нет указания на это от его господина.

Месяц раби' ас-сани 1230 года начался в понедельник (13.III.1815). 8-го числа этого месяца (20.III.1815) Мухаррам-бей, как в прошлом году, ввел в Гизе карантин из опасения чумы; он растревожил жителей, принудив часть из них покинуть город.

В этот же день посадили на кол шейха [племени] бедуинов Били 674, которое находится между Куббат ал-'Аэаб и ал-Хамаил, продержав четыре месяца в тюрьме.

В пятницу, 28-го числа (7.IV.1815), раздался пушечный салют и распространилась весть о том, что от паши прибыл некий военный с письмами от него и других лиц, и о том, что паша [скоро] приедет.

Как обычно, вестники разошлись по домам знати и высокопоставленных лиц, чтобы получить с них бакшиш. Одни утверждали, что паша прибыл в ал-Кусайр, а другие — что он сел на корабль, переправляясь морем, а некоторые — что он прибыл в Суэц. Затем разговоры переменились: стали говорить, что в Суэц прибыла лишь жена паши. Наконец, выяснилась ложность всех этих разговоров, так как письма были датированы концом месяца сафар и в них сообщалось о победе, одержанной пашой, о том, что он овладел районом, именуемым Биша 675, что убито много ваххабитов и что паша решил отправиться в район Кунфуды, а после этого морем вернуться в Египет.

Пришло известие о смерти шейха Ибрахима — писца казны.

Месяц джумада ал-ула 1230 года начался во вторник (11.IV.1815). 6-го числа, в воскресенье (16.IV.1815), после полудня пушечным салютом возвестили о том, что паша овладел районом Кунфуды, о чем стало известно из полученных писем.

18 джумада ал-ула, в пятницу (28.IV.1815), в Биркат ал-Хаджж прибыл махмал; среди сопровождавших его [491] всадников были, например, проповедник ал-Джабал, меняла, служители паланкина.

Пришло сообщение о поимке Тами, который был виновником того, что произошло в прошлом сражении у Кунфуды, — это он и истребил солдат. Раджах, заключив мир с пашой, не переставал расставлять сети Тами, пока не поймал его. Он обещал своему племяннику денег, вовлек его в свою компанию, устроил пир, пригласил к себе Тами, гарантировав ему безопасность, а затем предательски арестовал его из-за жадности к деньгам. Он повез его в ставку паши, и Тами сразу же отправили в порт Джидду, посадили на корабль и поспешно доставили его в Суэц; когда он прибыл в Биркат, то там в это же время оказался и махмал.

В воскресенье, 20-гэ числа (30.IV.1815), ночью войска вышли и наутро препроводили [в город] махмал, который следовал за отрядами, а после их шествия ввезли упомянутого Тами. Он ехал на дромадере, прикованный за шею железной цепью к шее верблюда. С виду /220/ это был неустрашимый человек. У него была большая борода, одет он был в шерстяной плащ. Передвигаясь верхом, он читал стихи Корана.

8 этот день устроили иллюминацию и салют. В воскресенье вечером прибыл также 'Абдин-бей и направился в свой дом.

Месяц дежумада ас-саиийа 1230 года начался в четверг (11.V.1815). 5-го числа (15.V.1815) в Суэц приехали на судах солдаты. Они прибыли в Каир с навешенными вокруг головы медалями в виде монет в знак того, что они муджахиды 676, возвратились из похода на неверных и отвоевали священные города [Мекку и Медину], изгнав врагов их веры. Дошло до того, что Тусун-паша и Хасан-паша в подписи после своих имен [ставили] слово “завоеватель”, — Аллах лучше всех знает свои творения!

9 джумада ас-'санийа (19.V.1815) многих солдат отправили в порты и приморские города из опасения, что кто-нибудь на падет на порты: разнесся слух, что великий французский Бона парт ушел с острова, на котором находился, возвратился во Францию, овладел ею, захвати и сопредельную с ней страну и с большой эскадрой отправился в неизвестном направлении. [492]

Может статься, что он появится внезапно в порту Александрия или в Дамиетте. Говорят [об этом] и многое другое. Катхода-бей, спрошенный о причине отправки солдат, сказал, что это сделано из-за опасения чумы, чтобы не заразить ею города. В этом году были смертные случаи от чумы и погибло много солдат, обывателей, детей, невольниц и рабов, особенно черных, из них уцелело совсем немного, и их дома опустели.

В середине месяца катхода-бей роздал милостыню детям-сиротам, обучающимся в начальных школах, для того чтобы они молились о прекращении чумы. Собрав детей, их ведут в дом Хусайна — помощника катходы — у Хайдан Мусалла 677, и [здесь] каждому малышу дают бумажку с шестью — десятью пара. Часть этого забирает тот, который организует ребят в группу, претендуя на то, что является их учителем; это — сверх того, что он получает специально на свою долю.

Большая часть школ закрыта, и никого в них нет, потому что прекратились поступления доходов с вакфов. Когда эти дети уходят и возвращаются, на базарах и в доме, где идет раздача денег, царит шум и гомон.

Месяц раджаб 1230 года начался в пятницу (9.VI.1815). 6 раджаба, в среду (14.VI.1815), из Верхнего Египта приехали гонцы на дромадерах и сообщили о прибытии паши в ал-Кусайр; катхода наградил их одеждой, но не приказал устроить салют и иллюминацию до тех пор, пока не будет подтверждения правильности этого известия.

В четверг, 7-го числа (15.VI.1815), в ночь в ал-Азбакийе сгорели дом Такир-паши и соседний с ним дом.

В пятницу до послеполуденного времени дали многократные залпы из крепости и Гизы, когда убедились в прибытии паши в Куна и Кус и это подтвердилось. Приехала также жена паши и направилась во дворец в Шубра. Жены высокопоставленных лиц и знати отправились к ней с подарками и приношениями, чтобы приветствовать ее. Прохожим, феллахам, приезжающим из районов, воспретили проходить мимо этого дворца по обычной проезжей дороге, а заставляли сворачивать с нее на вновь проложенную дорогу, что позади и проходит на отдаленном расстоянии. [493]

В среду, 13-го числа (21.VI.1815), после трех часов ночи произошло полное лунное затмение; затмилась вся поверхность луны. Она находилась в созвездии Стрельца.

В четверг, 14-го числа, ночью паша прибыл в Гизу, пробыл там до конца ночи, а затем переехал в свой дом в ал-Азбакнйе и провел здесь два дня. К нему явились катхода-бей и государственные сановники, чтобы приветствовать его, но он никого не принял, равно 'как и шейхов, приходивших время от времени, — ни один из них не встретился с ним, вплоть до следующего дня.

/221/ Следуя друг за другом, сановники, высокопоставленные 221 государственные лица, христиане всякого рода, и особенно армяне и другие, доставляли ему подарки и ценные приношения, всякого — рода редкости, даже белую невольницу, украшенную драгоценностями, и прочее.

В Каире и в деревнях разнесся слух о том, что паша раскаялся в чинимых им притеснениях и решил восстановить справедливость, что он дал себе обет в том случае, если вернется победителем, овладев Хиджазом, возвратить людям их доходы, имущество, вакуфные земли. Кроме того, распространился слух, что он это осуществил в Верхнем Египте, восстановив прежнее положение вещей. Об этом говорили повсеместно, и это люди видели во сне.

По истечении трех дней со времени возвращения паши наиболее значительным мултазимам было написано письмо следующего содержания: “До нашего господина дошло, что копты допустили несправедливость и произвол в отношении мултазимов, их фа'иза, и он не согласен с этим. В настоящее время вам надлежит явиться по истечении четырех дней для подсчета вашего фа’иза и получения его. Наш господин не согласен с несправедливостью”.

На бумаге следовала подпись дафтардара. Большая часть глупцов обрадовалась этим словам, поверив истинности и правдивости их; они же распустили также слух о том, что напротив дворца 'в Шубра вбит кол, на который посадят му'аллима Гали и других видных коптов. [494]

24-го числа (2.VII.1815) большое количество шейхов деревень и городов, пользующихся доходами с вакуфных земель, знатных и феллахов прибыло со своими знаменами и стягами. Распространявшиеся слухи преисполнили их радостными надеждами. Они отправились к паше, а он находился в это время в районе Куббы, где организовал стрельбище для обучения и где происходила стрельба из ружей. Когда он увидел их и ему сообщили о причине их прихода, то он приказал избить и прогнать их. Так и поступили с ними, и они возвратились, разочарованными.

В этот же день Махмуд-бей и му'аллим Галч возвратились из своего путешествия. Они встретились с пашой, и он наградил их одеждой, облачив их в шубы почета. Му'аллим Гали, одетый в подаренную ему шубу, проехал по центру города, а за ним следовало много коптов, для того чтобы народ видел его, чтобы враги его опечалились и чтобы покончить с пересудам i

Он и Махмуд-бей пробыли несколько дней ч возвратились к своему делу, чтобы завершить размежевание и установление налогов До своего прибытия они прислали большое количество верблюдов, нагруженных деньгами; ежедневно вереницы верблюдов одна за другой следовали из аш-Шаркийи, ал-Гарбийи, ал-Мануфийи и остальных провинций.

В тот же день из Верхнего Египта приехал шейх Тархуна 678, известный под именем Куррайм, который было восстал против паши и не признавал его совсем и по отношению к которому Ибрахим-паша не переставал строить козни. Он заключил с ним мир, добился того, что тот явился к нему, принял его, гарантировал ему безопасность. Когда паша, отец его, прибыл из Хиджаза, шейх явился к нему, опираясь на обещание безопасности, данное его сыном, доставил паше подарок и сорок верблюдов. Паша принял его подарок, а затем приказал обезглавить его в ар-Румайле. Месяц ша'бан 1230 года (9.VII.1815).

Люди были расстроены тем, что пользовавшихся доходами с вакуфных земель лишили источника существования, а мултазимов — их поместий, отобранных пашой, который отстранил их от управления поместьями в какой бы то ни было степени. [495]

Паша отнял у них земли висийа, проявив снисходительность лишь по отношению к общественным владениям.

Потерпевшие обращались в его канцелярию, ч им обещали выплатить денежную ренту, взимавшуюся мултазимами с крестьянства, соответственно канцелярскому [подлиннику] документа, выдавать который мог только диван, после проверки и подтверждения документа по реестру Они стали ждать выполнения обещания в течение многих дней, отправляясь туда по утрам и возвращаясь оттуда по вечерам, занимаясь расспросами писцов и связанных с ними. Между тем положение их становилось стесненным из-за безденежья, прекращения поступления доходов, так что они готовы были довольствоваться самым малым и домогались получения хоть чего-нибудь. Каждый добивался немногого. Им обещали это по истечении трех-четырех дней, пока не учредят регистр, а когда его учредили, то заявили, что паша приказал изменить его и учредить на другой основе. Это повторяли во второй и третий раз, согласно с имевшимися большими или меньшими расхождениями в том, что собирала казна на протяжении лет.

/222/ В это же время приехал через Дамиетту некий турок, утверждавший, что он живет уже очень давно и помнит начало десятого века (По хиджре). Он говорил, что явился в Египет вместе с султаном Селимом 679, что помнит времена его и сражения его с султаном ал-Гури 680 и что он в это время находился под знаменами султана Селима.

Молва о нем распространилась, и те, кто видел его, рассказывали, что он помешанный и что он не тот, за кого себя выдает. Некоторые проэкзаменовали его в беседе относительно сведений и событий, и получилась у него путаница. Паша затем приказал изгнать и выслать его. Его посадили на барку, и сгинула весть о нем Говорят, что его утопили, а Аллах знает лучше.

25-го числа (2.VIII.1815) в доме дафтардара устроили диван и начали выплачивать мултазимам фа'из. Устроили так, чтобы выдавать лишь часть его. Самое большее, что давали [496] половину установленной суммы и меньше, и только в некоторых случаях немного больше этого.

В этот же день паша приказал всем войскам выйти на площадь за воротами Баб ан-Наср в Куббат ал-'Азаб для обучения стрельбе. Они выступили в последнюю треть ночи и до зари непрерывно одни за другими стреляли по методу французских войск, и словно гром гремел [вплоть] до утра. Покончив с этим, они стали возвращаться в город с большим грохотом, так что загромоздили своими лошадьми все дороги, задевая прохожих своими лошадьми и ослами.

Разнесся слух о том, что паша намерен произвести перераспределение солдат, обучить их на новый лад — по европейскому образцу, именуемому “новый порядок”, — одеть их в узкую одежду и изменить их внешний вид.

На следующий день паша уехал в Булак, собрал войска своего сына Исма'ил-паши, рассортировал их определенным образом на новый лад и сообщил им о своем намерении осуществить это со всеми солдатами Тех, кто будет противиться этому, ждут избиение я изгнание, после того как отобрано будет все, вплоть до одежды. Затем из Булака он отправился в Шубра. Среди солдат поднялись волнения, шум, они стали перешептываться между собой, и многие из них расстались со своими начальниками и командирами и условились бежать Некоторые их военачальники договорились восстать и' изменить паше

В четверг, 27 ша'бана (4 VIII.1815), вечером паша переехал из дворца в Шубра в свой дом в ал-Азбакийе. [Между тем] в доме 'Абдин-бея на пиршество собралась группа военачальников и среди них Хаджу-бей, ‘Абдаллах-ага Сары Джулла, Хасан-ага Эрзинджанлы Они вели переговоры друг с другом по поводу паши и того, что он планирует. Они договорились на заре напасть на него в его доме в ал-Азбакийе. Однако 'Абдин-бей, воспользовавшись их оплошностью, оставил их с их весельем и, переодевшись, вышел, чтобы поспешить к паше Он известил [о заговоре] и возвратился к своим друзьям

Паша поторопился и тут же, в шесть часов утра, [497] потребовал солдат Тахир-паши и приказал им окружить свой дом, а затем необычной дорогой, не через район ан-Насирийа, далекой и запутанной прибыл в крепость с теми солдатами, в которых он был уверен Дело заговорщиков расстроилось, но они не хотели отказаться от своего решения и отправились к. дому паши, желая разграбить его Окружавшие его войска воспрепятствовали им в этом, открыли по ним огонь из ружей, убив некоторых из них намерений своих заговорщики осуществить не могли Они отправились в район крепости и собрались у ар-Румайлы и [на площади] Карамайдан Будучи сбиты с толку, они пришли в еще большую ярость они знали, что пребывание их в ар-Румайле ничего им не принесет, а поскольку свою вражду они уже проявили, их ожидало последующее порицание сотоварищей, не присоединившихся к ним, и не принесло бы плодов им, если бы они возвратились к спокойствию Рассудок их затмился

Их подлость, низость их натуры, их мерзкие взгляды определили их образ действий они решили рассеяться по улицам города и пограбить имущество и деньги населения

Если они так поступят, [рассуждали они,] то численность их увеличится, мощь их усилится, и станут их соучастниками те, кто противостоит им теперь, из-за стремления всех к гнусным деяниям Они окажутся в выигрыше, и их попытка не пропадет даром, как это говорится в пословице /223/ “Кто не может бить осла, избивает ослиное седло” Они направились в центр города и [обрушились] на ас-Салибу и ас-Суруджийу Они взламывали и разбивали двери запертых лавок, разграбляя все, что в них имелось Лавочники, услышав о погроме, запер ми свои лавки, свои двери, оставили имущество и бросились бежать, чтобы спасти себя При виде этого остальные солдаты поспешили присоединиться к грабежу Их соучастниками были многие ловкачи, негодяи, нищие, голодающая чернь и те, для кого не существует религии Сборище их увеличилась, и они прошли таким образом в Касаба Ридван через ворота Баб Зувайла, громя лавки со сладостями в ас-Суккарийа 681 и забирая в них деньги и что понравится из разного рода сладостей, поедая это, унося с собой, разбрасывая. То, [498] что они не забирали, они швыряли на дорогу под ноги, разбивали вазы со сладостями, кувшины с вареньем, среди которых были [сосуды] китайского и европейского фарфора. Они и их последователи из подонков города поели и забрали с собой наборы сиропов, разноцветные леденцы, рашал (Рашал — нильский лосось. Неясно, почему ал-Джабарти, перечисляя сладости, упоминает рыбу), конфеты, лимоны, глазированные орехи, ароматические вещества. Они забрасывали этим не только дорогу, которая проходит по базару, но весь путь от ворот Баб Зувайла до ал-Мамахйлийа 682. На всем ее протяжении и во всю свою ширь дорога была изукрашена сладостями, засахаренными фруктами, цукатами, леденцами, различными сиротами, медом, вареньем, разлитыми по земле. Так как это был благословенный месяц изобилия фруктов, то торговцы этого базара возобновили запасы и сварили различных сортов варенье, сиропы из персиков, яблок, слив, ягод тута, зеленого винограда, тыквы, айвы и наполнили сосуды и выстроили, выставили их в ряд в своих лавках для продажи, особенно в праздник — в месяц рамадан. В своем движении грабители прошли ал-‘Аккадин ар-Руми, ал-Гурийу, ал-Ашрафийу и ювелирный базар. Группа их дошла до базара Марджуш, взломала двери лавок, [окладов] торговых домов, караван сараев и разграбила полученные купцами ценные ткани, хлопчатобумажные, шелковые, бархатные.

Когда же отряд [громил] прибыл в Рас Хан ал-Халили с намерением пройти [но нему] и ограбить, то их напугали турки, арнауты, ведущие здесь торговлю и проживающие в Хан ал-Лабан 683, в районе базара медников, и прочие, начавшие стрелять по грабителям.

Точно так же поступили у Суж ас-Сарматийа 684, а турки — торговцы скобяными товарами, торговцы галантереей, живущие на территории Баб аз-Зухума 685, стреляли по ним из окон до тех пор, пока не заставили их повернуть, и [таким образом] преградили им дорогу. Против них выступила и группа магрибинцев, проживающих в кварталах ал-Фаххамин [499] и ал-Ка'кийин, — они обстреляли их и изгнали из этого района. Они заперли ворота у входов в переулки и усадили У каждой дороги людей с ружьями, которых возглавлял кто-нибудь из руководящих кварталом лиц, чтобы преградить доступ к ним. Группа грабителей добралась до Хан ал-Хамзави и до тех пор возилась с воротами, пока не вышибла в них калитку и не прошла. Они разгромили оклады купцов-христиан, сирийцев и других, разграбив обнаруженные здесь деньги, различные сорта индийских и сирийских тканей, ткани, шитые золотом, тюки с сукном, бархатом, шерстью, различные сорта атласа, полосатую хлопчатобумажную материю, холст, черный шелк для женских накрывал, сандаловое дерево, ситец, шелк-сырец, шелковую материю и прочее. За ними в грабеже следовали слуги и чернь, извлекавшие из лавок и окладов различные ткани и забиравшие все, что поражало их; они выбирали, рвали и бросали то, что не были в состоянии унести, бросали на землю в проходе хана и за пределами базара, топтали ногами, сапогами. Сильный нападал на слабого и забирал то, что было у него из ценных вещей, одни убивали [при этом] других.

Разбили /224/ двери лавок, находящихся в квартале за пределами хана, и извлекли имевшиеся там художественные произведения, диковинки, китайскую утварь, стекло с позолотой, блюда, посуду, подносы, тарелки, тонкие чашки для питья и разного рода мелкие товары. Они забрали все поразившее их и обнаруженные ими деньги и разбили все остальное. Они бросали посуду на землю под ноги, раскалывая ее самым различным образом. Точно так же они поступали с Сук Бундуканийин 686 и с находящимися здесь лавками благовоний, разного рода духи они разбросали по улице, давя их также ногами. Они сделали плохое дело: разграбили имущество людей, привели его в негодность, и если бы не те, что заградили им путь, дали им отпор и помешали их продвижению ружьями и баррикадами и закрыли ворота, то произошло бы нечто более ужасное — они разграбили бы дома, изнасиловали бы женщин, — не дай боже, — но Аллах спас!

Соучастниками в действиях грабителей были многие из [500] подонков. Магрибинцы из [числа] защитников также забрали много вещей. Задерживая тех из грабителей, кто проходил мимо с вещами и кого они были в состоянии осилить, они отбирали у них все для себя. Как только солдаты разбивали лавку и уносили из нее кое-что, то вслед за ними являлись те, кто отгонял их от нее, и эти преследователи забирали все дочиста. Люди отбирали один у другого деньги, имущество. Это событие, подобного которому не было ни в одном из государств, происходило на протяжении пяти часов со времени, предшествовавшего пятничной молитве, вплоть до послеполуденного времени. В течение этого короткого срока население испытало сильную тревогу и испуг, и произошло [такое] разграбление и уничтожение имущества, вещей и товаров, что и не описать. Пятничная молитва не была совершена в этот дань. Мечети, находящиеся в пределах города, были заперты, люди приняли меры предосторожности, вооружились, заперли ворота, усадили стражу, организовали засады, заграждения, бодрствовали по ночам и продолжали быть настороже, оставаясь в страхе в течение нескольких дней и ночей.

В субботу, 29-го числа месяца ша'бан (6.VIII. 1815), соответствующего последнему дню коптского месяца абиб, поднялся уровень вод благословенного Нила. Вечер этого же дня был вечером восхода луны, рамадана, и произошло совпадение двух этих праздников в одно и то же время. Но праздник не был устроен, равно как и обычное народное гулянье: ни мухтасиб, ни руководители цехов не выехали с процессией, с барабанами и флейтами, равно как не состоялась и празднество открытия плотины. Торжество по случаю полного разлива Нила не было устроено этой ночью на побережье, у плотины, точно так же и поутру не было [празднества] в домах, расположенных на канале, — всего этого не было. Никто не почувствовал праздника, и люди постились по собственному побуждению.

Разлив Нила в этом году был необычным — на протяжении дней, прошедших с начала абиба, не происходило постепенного подъема вод, вследствие чего произошло вздорожание зерна и оно исчезло с побережья, с площадей у пристаней. Но бог помог, и в течение двух ночей произошел огромный прилив вод [501] Нила лаже ранее обычного срока, так как разлив в большинстве случаев происходит в месяце мирра и редко когда наступает в конце абиба. На протяжении моей жизни вспоминаю лишь один такой случай, происшедший в 1183 (1769-70) году, то есть за сорок семь лет до этого.

В этот же день паша попробовал к себе сейида Мухаммада ал-Махруки, и тот явился к нему в сопровождении большого количества солдат-магрибитацев, охранявших его. Когда он предстал перед пашой, тот сказал ему: “Во всем постигшем людей грабеже — моя вина. Вам надлежит обратиться к потерпевшим от грабежа, собрать их по группам, одна за другой, в особой канцелярии и составить опись по каждой группе в виде достоверного списка всего утраченного ими, и я им возмещу, какую бы сумму это ей составило”.

Сейид Мухаммад ал-Махруки поблагодарил его, призвал на него благословение, возвратился к себе домой и оповестил' людей об этом. Молва об этом распространилась, и это несколько успокоило главарей [мятежа]. К паше прибыли такие военачальники, как 'Абдин-бей, Дабус Оглу, Хаджу-бей, Маху-бей; /225/ они извинились, отреклись [от всего], изобразив себя непричастными. Они утверждали, что в этом событии участвовали отряды солдат, в числе которых были и их отряды, но что порочность природы солдат ни для кого не тайна. Паша потребовал от них, чтобы они разыскали и описали все забранное каждым из отрядов их солдат, и дал им строгий наказ в этом отношении. Они выразили свою готовность к наполнению и подчинились его приказу, начав собирать все что было возможно и отсылая это в крепость. Они объехали улицы города, предшествуемые глашатаями, возвещавшими о помиловании. Паша потребовал [шейка цеха строителей] и приказал ему собрать столяров, плотников и строителей и заняться с ними восстановлением тех деревянных частей в лавках и на базарах, которые были сломаны, заявив, что он оплатит их и отпустит лесной материал за счет казны.

Месяц рамадан 1230 года начался в понедельник (7.VIII.1815). Люди находились в тревоге и сильном страхе и были вынуждены бодрствовать у баррикад. Они опасались [502] отправляться и уходить куда-либо, и каждый житель вынужден был оставаться в своем квартале. Все время передавали и рассказывали волнующие истории, рассказы о происшествиях. Солдаты чинили беззакония, оскорбления, насилия, убивали тех, кого они встречали в одиночку.

На следующую ночь сейид Мухаммад ал-Махруки и сопровождавшие его шейх Мухаммад ад-Давахили — накиб ал-ашраф, сын шейха ал-'Аруси, сын ас-Сави, назначенные в это время шейхами, а также шейх [квартала] ал-Гурийа вместе с его общиной начали записывать разграбленное в лавках, сверяя это с предварительной записью у сейида Мухаммада ал-Махруки. После записи они были приведены к присяге в подтверждение истинности их претензий. После присяги и подтверждения они должны были отказаться от некоторой части своих притязаний в пользу паши, затем за ними фиксировалось остальное. В отношении населения ал-Гурийа было установлено, что ему причитается сумма в сто восемьдесят кошельков; треть была выплачена, а другая треть — шестьдесят кошельков — подлежала погашению в дальнейшем товарами, если кое-что из них удастся обнаружить, и за счет казны. И каждую ночь обязывали по группам собираться для составления списков остальных потерпевших от грабежей. Точно так же для возмещения убытков корпорации купцов Хан ал-Хамзави установили сумму около трех тысяч кошельков, а для корпорации [квартала] ас-Суккарийа — приблизительно семьдесят кошельков, засчитав их им в счет стоимости сахара, покупаемого ими у паши

Паша продолжал оставаться в крепости, управляя своими делами Он привлекал к себе сердца людей из населения и сановников своего государства тем, что не жалел денег для возмещения ограбленным Таким образом он расположил народ в свою пользу, и люди перестали негодовать на со мат, будучи расположены к паше Если бы он не поступил так, а возмутившиеся солдаты, подняв этот мятеж, не произвели бы грабежа, то население оказало бы им поддержку, к ним бы присоединились жители деревень, владельцы поместий из-за того, что паша причинил им зло, отобрав земли ризк и земли [503] илтизам, и из-за того, что он произвел размежевание земель и лишил их источников существования. Грабеж произошел из-за скверного управления войсками. Паша процветал и вел хорошую политику, привлекая души и овладевая ими словом своим, мягким обращением, выражая порицание поступку солдат. Во всеуслышание он говорил присутствующим: “В чем, собственно, вина населения перед солдатами, они враждуют со мной или с населением? Если со мной, так уж разграбили бы мое жилище в ал-Азбакийе — в нем деньги, драгоценности, имущество, много вещей — и дворец моего сына Исма'ил-паши в Булавке, дом дэфтардара”, и тому подобное. На все божья воля! А мысль его работала, и он обдумывал свое дело, строил козни в отношении солдат и их начальников. Он награждал их, давал им много денег и многочисленные кошельки для них и их солдат, и часть из них отошла от участников мятежа, заявив: “Мы не грабим, мы не получаем от этого никакой выгоды”. Тогда-то он стал распределять между ними большую сумму. 'Абдин-бею он дал тысячу кошельков и другим около этого.

В течение этого же времени отряд солдат [корпуса] дулатов, подготовленный к отправке в Хиджаз, был через ворота Баб ал-Футух выведен в район, именуемый аш-Шайх Камар. Там был разбит |226/ лагерь, и солдаты выступили со своим обозом и кладью.

В среду ночью восстал отряд артиллерии в количестве приблизительно четырехсот человек. Они стали шуметь и пугать, они требовали денег, и паша распорядился дать им двадцать пять кошельков. Деньги распределили между ними, и они умолкли.

[На следующий день], в четверг, катхода-бей выехал [из крепости], пересек центр города и спустился к мечети ал-Гурийа. Он посидел здесь, отдав распоряжение торговцам открыть лавки и оставаться в них; те подчинились, открыли лавки и уселись в них со страхам и беспокойством Они ожидали козней со стороны солдат, нападения самых наглых из них. Торговцы опасались и были настороже.

Что же касается христиан, то они укрепили свои улицы и [504] кварталы, забаррикадировали проходы, построили заграждения и приготовили холодное оружие и ружья. Паша снабдил их порохом и боевыми припасами, а мусульман — нет, так что когда мусульмане просили разрешения у катхода-бея на то, чтобы загородить в некоторых кварталах проходы, пользование которыми могло быть опасно, то им запретили это. Что же касается христиан, то им этого не запрещали. Выше уже упоминалось, как обошлись с Ридваном Кашифом, когда он заложил дверь своего дома и открыл вход с другой стороны: ему был сделан выговор, его избили и унизили перед [лицом] дивана.

В этот же день приехал в Булак Наджиб-эфенди — представитель паши перед Партой. Навстречу ему выехали катхода-бей, высшие государственные чины, ага, вали Ему устроили торжественный въезд из Булака в крепость через ворота Баб ан-Наср. С ним прибыли шубы почета, предназначенные паше и его сыну Тусун-паше, две сабли, два аграфа, подарки, табакерки для нюхательного табака, покрытые драгоценными камнями. По случаю его прибытия устроили иллюминацию и дали салют из орудий Булака и крепости

В этот же день отправились в путь войска дулатов, направляемые в Хиджаз, а Хаджу-бей вступил со своим отрядом в город

Утром этого дня, по окончании процессии [въезда Наджиба-эфенди], людей охватила тревога, они поторопились запереть ворота и проходы, это волнение произошло во всех районах, вплоть до Булака и Старого Каира, — и все это без какого бы то ни было основания и абсолютно без всякой причины.

В эту ночь паша облачил Хаджу-бея в шубу и в остроконечную шапку, назначив его начальником отряда дулатов Он и его подчиненные отныне сняли с себя одеяние турецкого покроя Этот отряд, именуемый корпусом дулатов, относит себя к общине последователей нашего господина 'Омара ибн ал-Хаттаба 687, — да будет доволен им Аллах! Большинство из них из Сирии, Джабал Друз и ал-Мута'аввала 688. В этих местах ездят на вьючных лошадях и носят черные остроконечные шапки, сделанные из кож ягнят, — колпаки длиной около [505] локтя. При входе в уборную этот колпак они снимают с головы и кладут его на порог уборной, не знаю, то ли из уважения перед ним, не допуская того, чтобы он сопровождал их в уборную, то ли из опасения и предосторожности, чтобы он не упал в выгребную яму от толчка о притолоку двери. Этот корпус славится в османском государстве храбростью и отвагой в бою. В нем имеются части, достойные похвалы, и части, этого не заслуживающие; первых мало, так как паша пополняет их состав своими соплеменниками и турками, кроме прочих чужеземцев, и остающиеся из их числа становятся подчиненными, а не теми, которые командуют.

Во вторник, 16 рамадана (22.VIII.1815), произошел подобный предыдущему переполох. Паника была даже сильнее, чем в первый раз: побежали беглецы, лавки заперли. Люди стали искать водоносов, носящих воду из канала. Бурдюк воды продавался по десять пара, а большой бурдюк — по сорок шара Ага и его помощники спустились [в город], предшествуемые глашатаями, объявляющими о безопасности. Они предупреждали солдат, что им запрещается носить при себе ружья, а населению приказывали быть настороже. Это возбуждение продолжалось вплоть до послеполуденного времени, когда оно улеглось. Появилось много водоносов, и бурдюк [воды] стал продаваться по пять пара, а большой бурдюк — по пятнадцать пара. /227/ Для этой паники точно так же не было никакой причины. В течение всего дня в народе передавались разного рода слухи и разговоры, не имевшие никаких оснований.

В среду, 17-го числа (23.VIII.1815), из Хиджаза прибыл шериф Раджах. Он въехал в город верхом на дромадере в сопровождении пяти лиц также на верблюдах, и с ними несколько арнаутов из числа подчиненных Хасан-шаши, находящегося в Хиджазе Они поднялись с ним в крепость, а затем препроводили его в дом Ахмад-аги — брата катходы-бея.

Вечером того же дня паша назначил 'Абдаллах-агу, прозванного Сары Джулла, командирам корпуса янычар (На полях приписка редакции булакского издания “В некоторых экземлярах „ал-йанкарийа, ат-тюфекджийе"”.) Он [506] надел на него и его подчиненных длинный головной убор, спускающийся та спину, какой обычно носят в этом корпусе; 'Абдаллах-ага был в числе подозреваемых в измене паше.

В этот же день появился приказ паши военачальникам, чтобы они посадили своих солдат на лошадей и запретили им носить при себе ружья и чтобы никто из них не был с ружьем, за исключением тех, кто имеет отношение к полиции и властям, как, например, вали, ага, заместитель аги. Он обязывал катхода-бея, Аййуб-агу — помощника Ибрахим-аги, заместителей аги обходить улицы, находиться на центральных рынках, например на рынке ал-Гурийа, ал-Джамалийа, Баб ал-Хамаави, Баб Зувайла, Баб ал-Харк. Большинство их подчиненных без всякого стыда и совести публично не соблюдало поста в рамадане, позорило и оскверняло чистоту месяца поста. Они сидели у лавок на завалинках, ели и курили табак. Идет, бывало, один из них с трубкой в руке и поднесет свою трубку к носу кого-либо из жителей города и выпустит дым на него, надеваясь над постящимся. И в дополнение прегрешений и нарушений закона они днем публично бесчестили женщин, так что случилось даже, что один из них ввел женщину в мечеть ал-Ашрафийа и свершил прелюбодеяние в мечети после дневной молитвы в день рамадана.

В конце этого месяца произвели подсчет потерям купцов рынка Марджуш, которые составили четыреста пятьдесят кошельков; третью часть удержали, а выплату другой трети отложили. Разграбленные деньги не были зачтены ни им, ни другим, как, например, купцам ал-Хамзави, а это составило огромную сумму. Паша запретил упоминать об этом, оказав: “Зачем же они задерживают в своих лавках и окладах деньги, вместо того чтобы превратить их в товары?” С одним из купцов рынка Амир ал-Джуйуш случилось, что у него из склада унесли восемь тысяч французских талеров, но о них и не упоминали, и он умер от огорчения. Точно так же купцы Хан ал-Хамзави потеряли много свертков с деньгами, вкладами, драгоценностями, оставленными у них женщинами в залог за то, что те будут покупать у купцов, за раскроенные ткани и вышивки золотом. В исчисление [возмещаемых] [507] убытков не была включена задолженность по неоплаченным товарам, а о некоторой задолженности было стыдно упоминать. Человек, торгующий соленой рыбой и икрой по соседству с ал-Хамзави, потерял в своей лавке четыре тысячи французских талеров и не упомянул о них, а подобных ему много.

Месяц рамадан закончился, а народ все пребывал в смятении, страхе и тревоге, опасаясь зла. В течение всего месяца паша не опускался из крепости вопреки обыкновению, так как он не в состоянии несколько дней пробыть в одном месте, его характер — это движение, что оказывается даже в разговоре.

Высшие военные чины, сейид Мухаммад ал-Махруки и сопровождающие его шейхи и накиб ал-ашраф продолжали каждый день и ночь подыматься [в крепость], так как там находилась специальная канцелярия по возмещению убытков потерпевшим от грабежа.

Паша роздал одежды по случаю праздника намеченным людям, однако один из них не был обнаружен. Многие солдаты, проходившие вместе с народом по базарам, проявляли враждебность, давали волю приступам гнева, открыто срывали чалмы с людей и головные уборы с женщин, угрожали населению возобновлением грабежа, славно между ними и горожанами существовала давняя вражда или будто жители города повинны я мятежах, с которыми солдаты должны покончить. А те из них, /228/ кто проявлял сожаление и высказывал порицание насильникам, печалился по поводу их действий — это были обойденные и отсутствовавшие [при грабеже].

В общем, все это — предопределение свыше и решение неба и наказание, постигшее жителей Египта и население всех районов; мы молим Аллаха о прощении, опасении и хорошем исходе.

И произошло еще вот что. Некоторые люди перенесли все, находившееся в их лавках и амбарах, расположенных в некоторых караван-сараях, из страха к себе домой или в другое убежище, а там грабители все это похитили, тогда как с лавками или амбарами ничего не случилось. Подобное этому произошло со многими. Все это дела жителей города, [508] присматривающих друг за другом и хитро действующих в подобные моменты неожиданностей. Некоторые из них обвиняли своих слуг или подчиненных, угрожали им, жаловались на них в полицию, а потом им приходилось платить денежный штраф, так как те оказывались невиновными и не совершили преступления. У опозоренных слуг росла злоба на хозяев, и росли штрафы Большая часть денег, находившаяся на руках у купцов, была деньгами компаньонов, вкладами, залогами, и владельцы требовали их возврата. Были среди них люди бессовестные, из лавок которых кое-что пропало, но кое-что и осталось, а они претендовали на то, что потеряли все.

Месяц шаввал 1230 года начался во вторник (6.IX.1815). В этот день — праздник разговения — было очень холодно; ни весельем, никакими другими признаками праздника он не был отмечен Никто даже не переменил своей одежды и, более того, не давал шить ничего нового, а тот, кто заранее в ша'бане [заказал] скроить и изготовить одежду, оставил ее у портного заложенной, предоставленной в его распоряжение, лишившись всех средств к жизни из-за того, что прекратилась торговля продовольствием, галантереей и другими товарами. Дошло до того, что если кто-нибудь умирал, то родственники с большим трудом могли добыть саван. В этот праздник наблюдался застой в портняжном и подобных делах. Ничто не напоминало праздника не изготовляли ни пирожных, ни лепешек, ни соленой рыбы, не покупали засахаренных фруктов, орехов; не отправлялись, как обычно, на кладбище и не разбивали палаток на могилах. Хорошим в этом событии было только запрещение всего указанного и особенно запрет женщинам посещать кладбища, куда отправились лишь некоторые проститутки, так как остальные опасались того, как обошлись солдаты с некоторыми женщинами у ворот Баб ан-Наср и Джами' ал-Ахмар 689

3 шаввала (8.IX.1815) паша через ворота Баб ал-Джабал спустился из крепости с большим количеством солдат [корпуса] дулатов, с турецкой кавалерией и пехотой. В сопровождении 'Абдин-бея он отправился в район ал-'Асар и поздравил 'Али Йусуф-пашу, отрешенного от управления Сирией, [509] который жил здесь из-за болезни, для перемены климата. Затем паша переправился в Гиэу, где провел ночь у своего зятя Мухаррам-бея. С наступлением утра он спустился по реке в Шубра, заночевал в своем дворце и возвратился в свой дом в ал-Азбакийе, а затем поднялся в крепость.

Во вторник, 8 шаввала (13.IX.1815), паша созвал диван, собрав видных шейхов, и обратился к ним с речью, в которой заявил, что он хочет возвратить поместья мултазимам и оставить им их с тем, чтобы они их арендовали и возделывали имения для себя; что он установит порядок, обеспечивающий спокойствие людям, и что он уже приказал эфенди — писцам рузнаме — учредить регистр, дав им двенадцать дней сроку, на протяжении которых они должны завести регистр по установленному образцу. Шейки вознесли ему хвалу, поблагодарили его, пожелали ему добра и призвали благословение на него. Шейх аш-Шанвани сказал “Мы просим у нашего господина точно так же возвращения и неотторжимого имущества”. Паша оказал: “Точно так же мы рассмотрим вопрос о вакфах мултазимов и установим приемлемый порядок, тот из них, кто пожелает получить в полное распоряжение свою долю и обяжется выплачивать дивану установленный для феллахов поземельный налог соответственно площади и размеру, тому мы ее предоставим. Если же мы оставим эту землю за собой, то он будет получать причитающийся ему фа’из из казны деньгами”. Шейхи также вознесли ему хвалу и умолкли, а он сказал им: “Говорите же, я же вас позвал для того, чтобы посоветоваться с вами”. Но ни одному из них Аллах не открыл слов, которые тот бы произнес, /229/ кроме восхваления паши. Однако это были бы зря потраченные слова, так как все это лишь уловка и обман, рассчитанный на простаков, чтобы таким образом показать, к чему он стремится, и добиться осуществления своих намерений.

На этом собрание закончилось, и были разосланы глашатаи, чтобы объявить мултазимам добрые вести о том, что поместья возвратят в их распоряжение, и чтобы полечить с них за это бакшиш. Хотя форма определяется причинами, а сущность неведома, главная причина того, что он оказал, состоит [510] в том, что большая часть поместий принадлежала военным, их начальникам и их женам, а они отошли от паши и испытывал” досаду на него за то, что он лишал их возможности поступать по своему усмотрению, не делал им послаблений. Некоторые из них подавляли свой гнев, скрывая его в себе, а другие не могли утаивать его, выказывали свою враждебность, оказывали противодействие захвату доходов тех, за кем не было никакого преступления. Паша для того и сделал свое заявление перед диваном так, что они слышали, чтобы успокоить их и охладить их пыл, пока он не урегулировал с ними дело.

В этот же день приехали гонцы из Хиджаза с письмами и вестями о заключении мира между Тусун-пашой и 'Абдаллахом, сыном Мас'уда, который после смерти своего отца стал вождем ваххабитов. Сообщили, что упомянутый 'Абдаллах прекратил военные действия и кровопролитие и подчинился. Группа ваххабитов, приблизительно в двадцать человек, прибыла к Тусун-паше, и двое из них приехали в Каир.

Этот мир как будто не привел в восхищение нашу, он не высказал удовлетворения им и не разрешил вначале высадиться двум прибывшим, а когда они встретились с ним и вступили в разговор, он стал упрекать их в нарушении закона. Те попросили прощения и сказали: “Покойный эмир Мас'уд был упрям, вспыльчив, хотел властвовать и исправить религию; в противоположность ему сын его — эмир 'Абдаллах имеет мягкий характер, ненавидит кровопролитие, следует по пути своего предка покойного эмира 'Абд ал-'Азиза, который поддерживал мирные отношения с Портой, так что даже состоял в дружбе с Йусуф-пашой, когда тот был в Медине. Между ними не было никаких противоречий и соперничества в чем бы то ни было, а борьба и разногласия возникли лишь при эмире Мас'уде. Главное дело в шерифе Галибе, в том, что тот противостоял эмиру 'Абдаллаху. А так как последний держался в своих действиях [только] хорошего, то отказался от споров, обеспечил безопасность путей передвижения паломников и путешественников. И они говорили подобные речи и уместные объяснения. Собрание закончилось, и они отправились в отведенное им жилище. Их сопровождали некоторые турки, [511] которым это было поручено, и их подчиненные, сопутствовавшие им в передвижениях, что им было разрешено. Они ездили и ходили пешком по улицам вместе со своими подчиненными и сопровождающими их, рассматривали город, жителей. Они вошли в мечеть ал-Азхар в такое время, когда там не было ни одного из выдающихся богословов, и справились о последователях имама Ахмада ибн-Ханбала — да будет им доволен Аллах — и о богословских книгах и произведениях его толка, на что им ответили, что они совсем исчезли из Египта. Они купили экземпляры таких книг — комментариев и сборников хадисов, как, например, ал-Хазин, ал-Кашшаф, ал-Багави, а также признанное единственно верным шестикнижие и другие. Я встречался с ними дважды и установил, что оба они люди красноречивые, возвышенные, сведущие в истории и знают необыкновенные случаи; оба скромны, хорошо воспитаны, хорошо обучены красноречию, хорошо разбираются в вопросах религии, имеют представление о различных разделах права и различных его толков, так что и не описать. Один из них называется 'Абдаллахом, а другой — 'Абд ал-'Азизом — он старше и значительнее.

В субботу, 19 шаввала (24.IX.1815), через ворота Баб ан-Наср вынесли махмал в Хаову, после того как пересекли с ним центр города. Процессию возглавляет один человек из [корпуса] дулатов по имени Авзун Оглу, с остроконечной дулатской шайкой на голове. Большую часть процессии составляют солдаты-дулаты с обычными для ник безобразными остроконечными черными головными уборами. По стране распространилось безобразие во всем, это коробит /230/ природу человека, его душу и вызывает досаду.

Быть может, ты наблюдал или слышал об этом, но во времена мамлюкских беев шествие было прекрасным, хорошо организованным, упорядоченным. Его украшали так, что ничего подобного ему или похожего не было на земле, как об этом оказано воспевшим:

“Счастливый Египет, ему нет подобного; здесь три наслаждения и удовольствия: шествия султана, разлив Нила и махмал с дарами в день, когда его несут” [512]

В числе других утраченных эти три удовольствия.

23 шаввала (28.IX.1815) прибыл капуджи с указом об утверждении Мухаммада 'Али-паши правителем Египта на новый год. По этому случаю посланцу устроили торжественный въезд из Булака в крепость, дали ружейный и пушечный салют, устроили иллюминацию

Священный месяц зу-л-ка'да 1230 года начался в среду (5.Х.1815) 16-го числа (20.X.1815) паша отправился в Александрию и взял [в качестве] сопровождающих 'Абдин-бея, своего сына Исма'ил-пашу и других сановников. Отправились также и Наджиб-эфенди и Сулайман-ага — прежний представитель Порты, входивший в состав свиты Салих-бея ал-Мисри ал-Мухаммади, направляющийся [теперь] в Стамбул

Паша препроводил с ними дары для Порты и ее высших сановников. Они состоят из породистых лошадей, верблюдов, седел, отделанных золотом и жемчугом, парчи, кип различных индийских тканей — кашмира, ткани, шитой золотом, художественных вышивок, — четырех кантаров золотой монеты, многих кантаров тяжелой весом и [полноценной] по стандарту серебряной монеты, большого количества рафинированного сахара, разнообразных напитков в китайских сосудах и прочего.

В этот же день были получены сообщения о прибытии Тусун-паши в Тур, сановники и знать поспешили к нему навстречу и стали готовить ему подарки и приношения. Женщины [высшего круга] толпами начали. Подниматься в крепость, чтобы поздравить мать [Тусун-паши] с его прибытием.

В конце месяца Тусун-паша прибыл в Суэц, и в честь этого дали пушечный салют. Прибыл Наджиб-эфенди, возвратившийся из Александрии, чтобы встретить его, так как он по настоящее время оставался катходой Порты, как был катходой и у его отца

Месяц эу-л-хиджжа 1230 года начался в пятницу (4.XI.1815) 4-го числа, в понедельник, было отдано распоряжение иллюминировать главные улицы ко времени въезда Тусун-паши в знак радости по случаю его прибытия. С наступлением вторника, 5-го числа (8.XI.1815), люди празднично иллюминировали лавки и улицы, устроили торжественную [513] процессию. Тусун-паша въехал через ворота Баб ан-Наср с эмблемой везира на голове и поднялся в крепость. В этот день дали многократный пушечный салют, было устроено гулянье и жгли костры.

В четверг, 14-го числа (17.XI.1815), упомянутый Тусун-паша отправился в Александрию, чтобы увидеться с отцом, приветствовать его и повидать своего сына, родившегося в его отсутствие и названного 'Аббас-беем. Дед взял его с собой вместе с его мамкой, а ему еще нет и двух лет. Говорили, что Мухаммад 'Али намеревался послать его в Стамбул, но отец его Тусун-паша не одобрил этого и разлучил деда с ним, в особенности из-за того, что он его не видел. Тусун-пашу сопровождал Наджиб-эфекди, возвращающийся в Александрию.

В субботу (В действительности 20 зу-л-хиджжа приходится на среду), 20 зу-л-хиджжа (23.XI.1815), Тусун-паша спешно возвратился из Александрии и прибыл в Каир вместе с сыном.

Из-за этой поездки туда и обратно он отсутствовал в течение восьми дней. Он поднялся в крепость и опустился оттуда в сад дворца, сооруженного катхода-беем по дороге в Булак, за Таббаной; /231/ в нем жил Галиб во время своего пребывания в Каире.

Завершился год, на протяжении которого продолжали вводить новшества, налоги, ограничения и преграды торговле и торговцам, так что все повысилось в цене, стоимость всех предметов увеличилась в десять раз по сравнению с ценами прошлого времени. Этому сопутствовало ограничение ввоза и сокращение источников средств к существованию. В общем преуспевать в жизни могли лишь сборщики налогов или состоявшие на государственной службе, но и они жили в тревоге, так как многих чиновников арестовывали, оскорбляли и заставляли погашать свои расходы и расходы своей свиты путем распродажи своего имущества и займов, так что они становились должниками и вызывали сожаление. Жизнь стала полна лишений, особенно из-за возникшего разрыва между стоимостью денег и их повышенным разменным курсом. Этим и [514] отговаривались [перед своими покупателями] продавцы, купцы и торговцы, равно как и новым обложением, при котором продавцов овощей, мяса и масла обязали платить положенное с них мухтасибу ежедневно и ежемесячно. При застое на рынках и [присущей торговцам] жадности они в итоге взыскивали с народа все это вдвое сами, бесконтрольно, без всякого сдерживающего начала, устанавливая цены. Так, арбуз, который в сезон урожая стоил два пара, тетерь вздорожал в двадцать, тридцать раз; ратл винограда из аш-Шаркийи, который в прошлом стоил один пара, теперь продавался иногда по восемь — десять, а то и по двенадцать пара; точно так же вздорожали персики, абрикосы, сливы, что же касается изюма, инжира, миндаля, лесных орехов, орехов и всего того, что называют ал-йамиш (Название ал-йамиш происходит из турецк йемиш “фрукты”) (сухими фруктами) и что ввозят из Турции, то все это вздорожало до предела и большую часть времени не бывает в продаже. 3 таком же положении все то, что ввозится из Сирии, как, например, рахат-лукум, сладости, сушеные абрикосы и абрикосы со сладкой косточкой, мирабель, а также фисташки, кедровые орешки и прочее, о чем пришлось бы долго говорить, а с течением времени зло все усиливается.

В этом году умар единственный в своем роде ученый, величайший ум, выдающийся для своего времени. Он собрал воедино разрозненные науки и не имел себе равных в изложении наук духовных. Он был последним из старых, выдающихся и красноречивых ученых — шейх Мухаммад ибн Ахмад ибн 'Арафа ад-Дасуки маликит. Он родился в египетской деревне Дасук, приехал в Каир и здесь у шейха Мухаммада ал-Мунайира о“ выучил Коран и усвоил его рецитацию, посещал занятия шейха 'Али ас-Са'иди, шейха ад-Дардира. Многие из богословских наук он воспринял от шейха Мухаммада ал-Джанаджи, известного под именем шафиита, тогда как о“ маликит. В течение продолжительного периода он посещал моего отца Хасана ал-Джабарти и через его посредство шейха Мухаммада ибн Исма'ила ан-Нафрави, изучая у него философию, астрономию, геометрию и обучаясь искусству [515] составления календаря. Он посещал также его занятия по ханифитскому праву и комментарию ал-Мутаввал 690 и другие в риваке джабартийцев в ал-Азхаре. Он взялся за обучение и ведение занятий со студентами и не имел себе равных в ясном. И доступном разъяснении смысла Он умел заинтересовать любым вопросом, четко разрешать его и раскрывать все скрытое Он обладал ясным [стилем] письма. Занятия его собирали студентов с острым умом, проницательных, способных и весьма знающих. Он был мягок, религиозен, скромен, имел хороший характер У него не было ничего на п у сиен ого, простота была ему присуща как врожденное свойство. О“ не делал ничего нарочитого ради важности, как это делают другие, он не прибегал к пышным словам, и за это многие порицали его, сомневались в нем. Его сочинения отличаются ясностью изложения, легкостью объяснений необходимых значений, выяснением трудных мест, серьезностью, великолепием выражений, благодаря чему многие заимствуют у него и обращаются к нему. Им составлены замечания на Мухтасар ас-Са'да 691, на книгу ат-Талхис, замечания к комментарию шейха ад-Дардира на Сиди Халила 692 по праву маликитов, замечания к комментарию Джалала ал-Махалли на ал-Бурду 693, замечания на ал-Кубра имама ас-Сануси, замечания к его комментарию на ас-Сугра 694, замечания к комментарию на ар-Рисалат ал-вад'ийа 695 Это |232/ то, что он позаботился собрать, а остались книги его и черновики, которые невозможно собрать

Он оставался в таком положении, продолжая ораторствовать, вести обучение, давать фетвы Почерк его был хорош, а нрав — наилучшим, пока он не заболел и не умер в среду, 21 ра-би' ас-сани (2.IV.1815) Погребальная процессия отправилась из Дарб ад-Далил, отпевали его в ал-Азхаре при значительном стечении народа, ч похоронили его на кладбище ал-Муджавирин, в склепе, расположенном в месте, именуемом ат-Тавлийа. Все расходы по изготовлению савана, устройству похоронной процессии и погребения взял на себя почитаемый сейид Мухаммад ал-Махруки, равно как и расходы по организации траурного собрания в доме покойного. Он послал специально назначенного человека из своих подчиненных, чтобы [516] руководить заготовкой овец, масла, риса, меда, дров, угля, кофе и всего необходимого для чтецов Корана и приготовлением пищи для них и тех, кто придет, чтобы выразить соболезнование детям покойного, — да вознаградит Аллах добром сейида ал-Махруки. Он продолжал нести эти расходы на протяжении трех установленных [недель] в доме покойного и [принял “а себя] расходы на то, что устраивалось в пятницу утром на могиле, — раздачу лепешек и сухарей беднякам, посетителям могилы, прислуге. Самый достойный, самый совершенный, лучший из учеников покойного, наш друг шейх Хасан ал-'Аттар — да хранит его Аллах от перемен, — а он выдающийся ученый, величайший ум, единственный теперь авторитет в философских науках, стиль которого в литературе прекрасен, а поэзия, как весенние цветы, оплакивает его в стихах:

“События этой эпохи, постигшие нас, принесли острую боль. Они поселились среди нас, чтобы причинять муки.

Разлука совершила на нас страшное нападение, и не осталось места, куда не проникло бы горе.

Удары судьбы обрушиваются на нас один за другим, и не успеет пройти один, как за ним следует другой.

Нас постигло то, что по счету судьбы нам не полагалось, то, что заставляет глаза постоянно плакать и устрашает.

Если бы самые малые из несчастий этого времени улеглись на огромных горах Радуа или Сабир (Горы Хиджаза), то, несомненно, они (Т. е. горы) были бы раздавлены.

Стало уделом людей то навещать больных, то провожать друзей в последний путь.

Сады жизни, которые только вчера цвели в благоденствии, сегодня засохли, и тень их рассеялась.

Разве может кто-нибудь после этого не скорбеть душой и не плакать кровью, поскольку слезы в его глазах истощились?

Смерть внезапно и быстро унесла друзей. [517]

Каждый день ужас следует за ужасом. О боже! Какие только муки и страхи не испытывает сердце!

О живые! Утешьтесь в потере великих людей, тех, кто полностью испил горькую чашу смерти.

Клянусь, что смерть ад-Дасуки большое несчастье, и она наполнила сердце горем и печалью.

Сердца стремились не разлучаться, а уши не хотели признать голоса, извещавшего о его смерти.

Люди имеют оправдание своему плачу и страданиям. Все равны в своей скорби.

Как же иначе — ведь с потерей его угасли науки, великим представителем которых и единственно сведущим в коих он был.

Кто после него может рассеять мрак сомнений и снимет покровы скрытых тонкостей.

Если споткнется понимание усердного [в изучении наук] — о, если бы я знал, кто скажет ему “Вставай!”

Он утверждал прекрасные суждения великолепным слогом, ласкающим слух.

Глубина его знаний затмила солнце, озаряя сиянием восхода все горизонты.

О“ указал нам своими творениями верную дорогу, и все' ищущие истину пройдут по ее торному пути.

/233/ Он в своих произведениях разрешил все сложные проблемы, и не осталось места для сомнений.

Есть ли книга, с которой он не снял печати, когда все' другие утруждали себя напрасно?

Того, кто захочет описать все его достоинства, нельзя упрекнуть в том, что он утомил или пресытил [слушателей],

Так как утверждению истины способствует ее развитие словами. И тот, кто говорит о ней, — говорит длинно.

Он был кроток со студентами, которые получали от него пользу, хотя разумностью он стоял высоко.

Он был умным, великодушным, пользовался славой, был набожен и чист, благочестив и богобоязнен.

Всю свою жизнь он стремился снискать доброе мнение [518] [о себе], и мы не видели, чтобы он стремился к чему-либо другому.

Жизнь не отвлекала его от науки своими соблазнами, какими бы манящими они “и были.

Он отдавал время науке и богослужению, и время, потраченное на это, не потеряно.

Мы утратили его, но его благие дела останутся навеки

Не умирает тот, кто оставил науку своим преемникам.

Пусть он будет вознагражден добром, увенчан милостью и великодушно встречен тем, к когчу он взывал”

Умер единственный в своем роде устаз 696, одаренный, прославленный, ученейший имам, богослов острого ума, грамматик, юрист, красноречивый диалектик — шейх Мухаммад ал-Махди ал-Хифни Отец его происходит из коптов, а он принял ислам мальчиком, до достижения зрелости, и восприемником его был шейх ал-Хифни, который внимательно следил за ним и сияние которого освещало его. Он оставил свою семью, отрекся от нее, и его вырастил и воспитал шейх, который полюбил его; он находился в доме шейха вместе с его детьми, и шейх заботился о нем. Он усвоил Коран, а когда подрос, занялся науками. Он изучил Абу Шуджа’, ал-'Алфийу и основные тексты Он посещал занятия шейха ал-Хифни и брата его шейха Йусуфа и других шейхов этого времени, как, например, шейха ал-'Адави, шейха Атийат ал-Аджхури, шейха ад-Дардира, ал-Бийали, ал-Джамала, ал-Хураши, 'Абд ар-Рахман ал-Мукри', аш-Шаркави и других. Он усердствовал в учении днем и ночью, а был он способным и умным. На большей части молитвенных собраний он сопровождал шейха ад-Дардира, после того как умер шейх ал-Хифни. В 1190 (1776-77) году он начал учить, а когда в 1192 году умер шейх Мухаммад ал-Халбави, то он занял ”го место в ал-Азхаре и толковал комментарий Ибн 'Акила на ал-Алфийу и вел занятия красноречиво и доступно. Он отличался плавностью речи и четкостью выражений, умелым разъяснением трудностей. Авторитет его рос, он приобрел известность и прославился далеко Дела его не переставали процветать, он пользовался хорошей [519] репутацией, занимал высокое положение. Он имел красивую внешность, приветливое лицо, плавную речь, был готов к метким и скорым ответам в беседе.

Он породнился с шейхом Мухаммадом ал-Харири ханифитом, женившись на его дочери, и удачи его следовали одна за другой. Он пользовался признанием и был вхож к высокопоставленным. Много благ добыл он благодаря этим своим знакомствам, свойственной ему приятной манере обращения, цветистой речи. Он делал свои дела и разрешал вопросы с ними, их приближенными и женами и для каждого умел найти подходящее и соответствующее слово. Он сблизился с Исма’ил-беем — катходой Хасан-паши ал-Джазаирли, вел с ним дружбу, часто посещал его, а когда к тому перешло управление Египтом и он обосновался в крепости, шейх Мухаммад ал-Махди продолжал посещать крепость, проводил у него большую часть ночей, и тот облачил его в шубу почета, одарил его подарками и одеяниями, учредил для него должности в монетном дворе и на бойне.

Во время чумы, разразившейся в 1205 (1790-91) году, когда погибла большая часть мамлкжаких эмиров и населения страны, шейх Мухаммад присвоил все то, что ему понравилось из оставшихся после умерших поместий, вакфов и прочего.

Возросли его богатства и стремление его к добыванию благ жизни. Он учредил /234/ компании и торговал многим, как, например, хлопком, коноплей, рисом и прочим. Он взял на откуп большое количество поместий в ал-Бухайре, например Шабур 697 и другие, а также в ал-Мануфийе, Гиэе, ал-Гарбийе. Он построил большой дом в ал-Азбакийе, в районе ар-Рува'и 698, расположенном напротив колоннады. Когда в страну прибыли французы, народ страшился их, и многие из знати и прочие оставили Каир и бежали из него. Шейх Мухаммад же отсрочил отъезд из Каира, не последовал за другими и не воздерживался от общения с французами, а, наоборот, встречался с ними, связался с ними и примкнул к ним, подлаживался к ним, был с ними приветлив, шел навстречу их целям и стремлениям. Они полюбили его, оказывали ему почет, [520] принимали его посредничество, доверяли его словам. Во время их пребывания в Египте он был высшим посредником между ними и населением во всех вопросах и нуждах. Его представления и указания принимались к выполнению их руководящими лицами, так что ему было присвоено звание секретаря. Когда был организован диван для вынесения приговоров по тяжбам между мусульманами, то шейх Мухаммад был назначен руководить им, и служащие [этого дивана] находились в его распоряжении. Когда он выезжал или выходил, то вокруг него и перед ним шли люди с палками в руках и расчищали ему дорогу.

Во время пребывания французов его дела чрезвычайно шли в гору, доходы его возросли, он захватывал деревни и районы, недвижимое имущество. Он был представителем французов по многим их делам, собирал налоги с деревень и сел, производя необходимые расходы. К нему приходили феллахи этих и других деревень с приношениями — с овцами, маслом, медом и прочим, предусмотренным обычаем. Они являлись к нему со своими притязаниями и жалобами; он обращался с ними так, как обычно поступали с ними мултазимы: бросал в тюрьму, избивал, взыскивал с них деньги. Он обзавелся чиновниками, приближенными и слугами из высших и низших слоев, рассылал их для собирания налогов с деревень и для выполнения его поручений вообще. Бежавшим от французов в Сирию или скрывавшимся от них в провинциях военным и другим он посылал гарантию безопасности и посылал им бумаги относительно их возвращения на родину. Он делал это как по их просьбе, так и из сострадания к ним и склонности к благодеянию. Опекая их дома и женщин, защищая их в их отсутствие, он заслужил большую признательность и огромную награду. В общем, то, что в это время он был на выдающемся положении, принесло пользу всем: своим умом он закрывал широкие отверстия и щели, своим мнением залечивал раны и прорехи, особенно в дни смуты, вражды и борьбы.

Выступления черни вызывали у французов досаду, которую он умел нейтрализовать, так как они прислушивались к его слову, и он успокаивал их гнев своей любезностью. Когда [521] же время их миновало, флаг их опустился, они оставили Египет и прибыли турки, шейх Мухаммад занял у них самое ответственное положение. Они выделяли его, и он общался с их руководителями, вел беседы и разговоры с ними. Он не преминул сразу же явиться, посещал их по вечерам и по утрам, поражал их своей хитростью, изощренностью, околдовывал их своими чарами и [способностью улавливать в свои] сети. Он сблизился с Шарифом-эфенди — дафтардаром, посещал его днем и ночью, обеспечивая через его собственные интересы во всем том, что касалось решений о сохранении за ним служебных постов, поместий, освобождения от пошлин его товаров и установления других привилегий, полученных им от дивана, без каких-либо издержек.

Шейх Мухаммад ал-Махди был женат на многих женах и имел детей мужского и женского пола. В их числе были шейк Мухаммад Амин, который был рожден дочерью шейха ал-Харири и который был последователем ханифитского толка — толка его деда, — и другой, по имени Мухаммад Таки ад-Дин, который был по указанию своего отца маликитом, — он умер при жизни своего отца в возрасте приблизительно пятнадцати-двадцати лет; шейх 'Абд ал-Хади, который умер после своего отца. Он принадлежал к шафиитскому толку и был назначен вести занятия вместо своего отца после его смерти, но прожил недолго. Шейх ал-Махди женил своих сыновей и выдал замуж своих дочерей, обставив торжественно их свадьбы, /235/ и получил в связи с этим подарки от знати — мусульманской и христианской, жен высокопоставленных лиц, купцов и других.

Построенный им в ал-Азбакийе дом сгорел при стычке французов с турками и мамлюкскими эмирами во время первого приезда везира. Он стал строить дом у Баб аш-Ша'рийа, но не закончил его, а забросил, оставив его в разрушенном состоянии, и постройки не возвел.

Затем он женился на дочери шейха Ахмада ал-Бишари, что оставалось некоторое время в секрете. Ее дом был в районе ат-Таббана, поблизости от Сук ас-Силах 699 и небольшого рынка ал-'Аззи, — туда он отправлялся временами. Он купил большой дом в районе ал-Муски, принадлежавший некоторым [522] вольноотпущенным наследникам старых эмиров. Это обширный дам с двумя просторными дворами; один двор, выход из которого, ведет к воротам Баб аз-Зукак ал-Кабир 700, расположен на мосту ал-Халидж, который известен теперь [под названием] Кантарат ал-Хифнави 701; он близок к дому. В этом доме обширные залы и приемные, и в числе их огромная зала, [разделенная] на три части. Ее пол и стены выложены разноцветным мрамором и фаянсом; отсюда открывается вид на большой сад, также принадлежащий дому; в этом саду растут различные деревья. Границы этого дома оканчиваются с одной стороны у квартала ал-Мунассар 702 у Кум аш-Шайх Салама, а с другой стороны — у квартала ал-Афрандж. Когда сделка была завершена и заключен акт о покупке дома у владельцев его, шейх ал-Махди уплатил им некоторую часть денег, именуемую задатком, подписал документ на владение, переселился в него, обещая им выплатить сумму его стоимости, а сам стал оттягивать уплату, как обычно он это делал. Затем он оставил [город] и отправился объезжать деревни, находящиеся в его ведении в качестве илтизамов, уехал в Дамиетту и другие города, как, например, Махаллат ал-Кубра, посетил Танту, Александрию и отсутствовал около пяти лет. Во время его отсутствия умерли некоторые из владельцев, у которых он купил дом. Из тех, кому причиталась выплата, осталась лишь одна женщина, которая не переставала жаловаться и писать прошения катхода-бею и паше до тех пор, пока шейх ал-Махди “е возвратился в Каир. После долгих хлопот она получила с него причитающуюся ей сумму. Сын его по имени Амин на этой же территории со стороны квартала ал-Мунассар построил себе другой дом в саду этого дома, сообщающийся с ним и обращенный окнами к нему. О“ сделал для [нового] дома вход со стороны ал-Мунассар, ведущий в ал-Азбакийу и в Кантарат ал-Амир Хусайн. Он потратил на этот дом большую сумму денег. Одни лишь мраморщики работали здесь около четырех лет, и сколько еще стоили заготовка деревянных частей и разных других потребных материалов, а также оплата труда! Упомянутый сын его точно так же вел торговлю многими товарами, сверх доходов, получаемых им с обширных поместий. [523]

Когда шейх Мухаммад ал-Махди возвратился из своего путешествия в Каир, то он старался держаться в тени и ограничился тем, что вел ежемесячно занятия в ал-Азхаре. Наряду с этим он с увлечением занимался наукой, химическими опытами и изучением сочинений по этому предмету. Он занимался этим вместе с некоторыми своими друзьями, которых он склонил ос этому, за их счет и у них на дому. Так он жил до тех пор, пока между пашой и сейидом 'Омаром Мукаррамом не возникла вражда. Шейх ал-Махди тайно возглавил группу шейхов-завистников, стремившихся отделаться от сейида 'Омара и вершить дела без “его, пока с ним не произошло то, о чем изложено в описании событий за 1224 под. Во время этих событий шейх Мухаммад попросил пашу выплатить причитающуюся ему стоимость зерна [даже] за время, когда он отсутствовал, и тот приказал выплатить из казны деньгами по цене, которую он сам установил, а именно двадцать пять кошельков. В день высылки сейида 'Омара паша наградил покойного также заведованием вакфами Синая-паши 703 и вакфами мавзолея аш-Шафи'и, согласно его представлению, а управление ими находилось в руках сейида 'Омара, который извлекал из этого большой доход. С этих пар шейх ал-Махди возвратился к своему прежнему положению, которое было уже несколько более скромным из-за многочисленных интриг. Теперь он стал посещать пашу и государственных сановников по поводу искав, посреднических дел илтиаамов, фаиза, ризка и поместий и всего того, что имело к нему отношение в Верхнем Египте и Файйуме, |236/ и по делам контроля торговых компаний. Вокруг него все время толпился народ: в ал-Азхаре на его занятиях присутствовала толпа слушателей, а когда он кончал, его одолевали просители, лица, ищущие у него совета, — он писал одному, обещал другому, откладывал на дальнейшее третьему и отправлялся с тем, кто просил его пойти с ним для разрешения его дела. Он проводил день и ночь в разъездах, не задерживаясь на месте, и нуждающиеся в нем очень редко могли его застать. Он ночевал на своих домах не больше одного-двух раз в неделю и возвращался домой поздним вечером, а большую часть ночей [524] проводил вне дома. Когда он отсутствовал, никто, кроме некоторых его подчиненных, не знал, где он находится. Он отправлялся, например, в Булак, оставался там несколько дней и ночей, переходя от одного из своих компаньонов к другому — к тем, с кем у него были деловые отношения к смотрителям поместий, партнерам, торговцам семенами и прочим. Или же он отправлялся в свою деревню Нахийа 704 в Гизе или в другую и также проводил там несколько дней. Это был уже издавна установившийся образ жизни, и, если ему говорили об этом, он отвечал: “Мой дом на спине мула”. Несмотря на то что он был богат, имел многочисленные доходы и расходы, для него не существовало удовольствий, он не имел покоя ни физического, ни душевного — и все это для своих детей и домочадцев. Случалось, что в доме у него резали трех баранов для гостей женской половины, а он ничего не ел из них, но оставлял все это и отправлялся по каким-нибудь своим делам в Булак, обедал, например, брынзой, мелкой соленой рыбой или икрой и ночевал в любом месте, даже на коридорном ковре или на циновке и где придется.

Когда умер шейх Сулайман ал-Файйуми, осталась его жена по имени ас-Сахравийа Она происходила, как мне известно, из старинного рода и имела многочисленные доходы и вышла замуж за шейха ал-Файйуми, чтобы сохранить свое имущество. Она была престарелого возраста, не вступала с ним в брачные отношения, а купила ему белую невольницу, дала ей свободу и женила на ней шейха ал-Файйуми. Он умер, оставив их обеих. Затем умерла упомянутая ас-Сахраиийа, не оставив наследников. Между тем шейх ал-Махди под шумок наложил свои руки на ее дом, захватил ее имущество, невольниц, ее недвижимость, поместья и прочее и женил своего сына 'Абд ал-Хади на [упомянутой] невольнице, и она вместе со своим имуществом как будто сгинула в глубоком колодце.

Когда паша снарядил военную экспедицию в Хиджаз во главе со своим сыном Тусун-пашой, то пожелал, чтобы его сопровождали ученые, и назначил для этого шейха ал-Махди вместе с сейидом Ахмадом ат-Тахтави Он одарил его [525] кошельками и деньгами на дорожные расходы Когда же [войска паши] потерпели поражение у ас-Сафра', то шейх ал-Махди вернулся вместе с возвращавшимися.

Когда умер шейх аш-Шаркави, шейх ал-Махди был назначен на пост шейха мечети ал-Азхар. Затем он был отстранен, и вместо него назначен шейх аш-Шанвани, как об этом уже упоминалось, но шейх ал-Махди не проявил никакого волнения, [не испытал] никакой неловкости, а воспринял это поражение даже с удовлетворением. К нему явился шейх аш-Шанвани, он наградил его специальной собольей шубой и оказал ему большой почет.

Под конец жизни он, обычным для него образом, приобрел дом в ал-Ка'кийине. В этом доме жил шейх ал-Хифни, до того как он поселился в ал-Муски, затем им владел покойный шейх 'Абд ар-Рахман ал-'Ариши, затем — Ибн ал-Ханфари, а после этого — не знаю кто Взяв этот дам, шейх ал-Махди начал обновлять, перестраивать, ремонтировать и расширять его. Он доставил большое количество дерева, камня, мраморных плит. Рядом с домом была маленькая старинная мечеть, в которой находились гробницы. Он разрушил ее, присоединил участок к дому, после того как извлек останки умерших из их могил и похоронил на кладбище ал-Муджавирин, как меня известили об этом с его слов. Вместо этой мечети он построил красивую залу, выход из которой вел через вестибюль во двор дома; на месте могил он устроил тайники, прикрытые сверху. В этом доме он поселил одну из своих жен, которая была [раньше] замужем за шейхом ад-Данджихи ад-Димйати. Шейх ал-Махди женился на ней в Дамиетте, привез в Каир и поселил ее в этом доме, а вместе с ней — жену, происходящую из Шабура, и по большей части ночевал там.

В конце мухаррама он проболел несколько дней, затем поправился и пошел в баню. Люди поздравляли его с выздоровлением, а он стал посещать, как обычно, своих соседей, беседовать с ними, как, /237/ например, с купцом Сиди Мухаммадом ибн ал-Хаджж Тахиром и сейидом Салихом ал-Файйуми. В четверг вечером, в первый день сафара (13.I.1815), он отправился к 'Осману ибн Саламе ас-Санари и побеседовал [526] здесь часть вечера, развлекал всех, а затем отправился пешком к себе домой; шейха ал-Махди сопровождал наш друг шейх Халил ас-Сафти, с которым он беседовал, пока не дошел до своего упомянутого дома. Шейх Халил точно так же отправился к себе домой. Прошло около часа, когда один из слуг шейка ал-Махди вызвал его к своему хозяину. Шейх Халил сразу же пошел, явился к нему и застал его лежащим в помещении, возведенном на месте могил. Шейх Халил пощупал его руку, но женщины заявили, что шейх ал-Махди мертв, а жена его сказала, что после полового акта он вытянулся и умер. Послали за его сыновьями, которые явились и ночью перенесли тело в его большой дом в ал-Муски. Весть о его смерти разнеслась широко, и в мечеть ал-Азхар, куда доставили тело, собралось очень много народу. Его похоронили рядом с могилой шейха ал-Хифни, — хвала присносущему, который не умирает! Да будет милостив Аллах к рабу, умеренному в этой тленной жизни, который трудился для будущего и смотрел на этот мир глазами размышления! Мы просим у Аллаха счастья и довольства и хорошего благополучного завершения.

Он умер в возрасте приблизительно семидесяти пяти лет. В общем шейх ал-Махди был одним из выдающихся ученых, он изучал книги, трудные для понимания, как по логике, так и по преданию, со всей точностью и изобретательностью. Многим студентам он принес пользу, и из их числа многие стали выдающимися учеными, известными среди себе подобных.

Если бы шейх Мухаммад ал-Махди продолжал идти путем людей науки прошлого и некоторых, присоединившихся к ним, и не предался бы всецело мирским делам, то он стал бы наиболее выдающимся человеком своего времени, а это привело его к тому, что он прекратил занятия; начав читать книгу, он большей частью ее не заканчивал; занятия в мечети [ал-Азхар] он посещал один-два раза в неделю и точно так же забрасывал их. Он не писал сочинений, трактатов, искусных посланий, несмотря на свои способности к этому; он не занимался поэзией; при некоторой способности к легкости изложения стиль его прозы и его письма посредственны. В течение [527] последних трех лет он ограничился чтением в рамадане после полудня ал-Хакима ибн 'Ата'аллаха.

Умер устаз, выдающийся ученый, просвещенный законовед, высокообразованный, смиренный шейх Мустафа ибн Йусуф иби 'Абд ар-Рахман, известный по прозвищу а с-Су фаз и ал-Кал'ави шафиит. Он родился в месяце раби' ал-аввале 1158 года (3.IV — 2.V.1745), обучался богословию у шейхов ал-Маллави, ас-Сухайли, ал-Йарави, ал-Хифни; посещал [занятия] нашего шейха Ахмада ал-'Аруси, у которого он преуспел и который ему разрешил выносить фетвы от его имени. Шейх Мустафа собрал его решения и сделал для себя извлечения из его исследований. Он составил и написал пояснение к комментарию Ибн Касима ал-Гази на трактат по праву Абу Шуджа', толкование к подробному комментарию ас-Са'да ат-Тафтазани на ат-Талхис; он истолковал комментарий ас-Самарканда на ар-Рисалат ал-'адудийа о последовательности обобщений. Ему принадлежат стихи о диалектике и комментарий к ним, стихи об обучении логике с комментарием к ним и сборник стихов под названием Итхаф ан-назирин фи мадх саййид ал-Мурсалин, много трактатов по трудным вопросам и прочее. Он жил в крепости на горе и ежедневно ходил в ал-Азхар для чтения своих лекций и поучения. Когда же паша приказал населению крепости очистить ее и переселиться в город и обитатели крепости это сделали, оставив свои дома и родные места, шейх Мустафа переселился вместе с другими, поселился в квартале Амир ал-Джуйуш 705 рядом с Баб аш-Ша'рийа и жил там, пока не заболел и не умер в пятницу вечером, 16 рамадана (22.VIII.1815). Молитву над ним совершили в ал-Азхаре, и похоронили его в маленькой мечети шейха Сирадж ад-Дина ал-Булкини 706, что в квартале Байна-с-Сийаридж 707, — да будет всевышний Аллах милостив к нему, так как он был лучшим из тех, кого мы видели и слышали. Он был ученым, благочестивым, скромным и общался лишь с немногими людьми, с которыми встречался по делу; он был всегда умиротворенным, чистым, имел приятный характер, был любим всеми людьми, /238/ — да простит его Аллах и да отпустит грехи нам и ему! [528]

Умер достойный шейх, высший образец, знатный, благородный шейх Хусайн ибн Хасан Кинани ибн 'Али ал-Мансури ханифит.

Он обучался богословию у своего дяди по матери шейха Мустафы ибн Сулаймана ал-Мансури, у шейха Мухаммеда ад-Далджи, шейха Ахмада ал-Фарси, шейха 'Омара ад-Дабрики, шейха Мухаммада ал-Мусайлихи, а совершенствовался в изучении богословия в ал-Азхаре, в школе, возглавляемой его дедом со стороны матери. Вместе со своим братом шейхом 'Абд ар-Рахманом он жил в доме его деда, находящемся в квартале ал-Хаббанийа 708 у Биркат ал-Фил, а во время событий, связанных с французами, они переселились в квартал ал-Азхара. Когда сейид 'Омар Мукаррам, накиб ал-ашраф, был выслан из Каира в Дамиетту и на него составили донос Порте, сейид Ахмад ат-Тахтави отказался свидетельствовать против него, как уже известно из вышеизложенного. Этим он вызвал гнев против себя и был отстранен с поста шейха ханифитов, который передали шейху Хусайяу. Тот выполнял эти обязанности до своей болезни и смерти — во вторник, 19 мухаррама. Молитву над ним совершили в ал-Азхаре и похоронили на кладбище ал-Муджавирин, — да будет Аллах милостив к нему и к нам!

Умер красноречивый, умный, просвещенный, способный, выдающийся и несравненный для своего времени, брат и друг наш во Аллахе и его благости сейид Исма'ил ибн Са'д по прозвищу ал-Хашшаб. Отец его был столяром, затем напротив Такийа ал-Кулшани, поблизости от ворот Баб Зувайла, открыл лесной склад. Он имел трех сыновей: того, о ком идет речь, и братьев его — Ибрахима и Мухаммада, а Исма'ил был моложе их обоих. Покойный сейид Исма'ил увлекся изучением Корана, затем изучением наук; он посещал лекции сейида 'Али ал-Мукаддаси и других достойных ученых того времени. Он стал превосходным знатоком фикха шафиитского толка и теоретических наук, хорошим оратором, сильным в области законоведения, трактующего наследственное право, обязанности и предписания религии.

Чтобы заработать деньги для поддержания семьи, ему [529] пришлось заняться профессией свидетеля при верховном судье. Он увлекался чтением книг по литературе, истории и суфизму. Он знал много стихов, посланий, рассказов о суфиях и действительных историй, которые рассказывают суфии, так что был человекам, выдающимся для своего времени. На публичных лекциях, беседах, куда его приглашали в соответствующих случаях, он блестяще декламировал стихи, читал превосходную прозу. Благодаря привлекательности нрава, приятности его характера, благородным достоинствам, легкости духа он был другом многих влиятельных лиц, начальников писцов, эмиров, скупцов, и они соперничали, добиваясь его дружбы, и гордились, что вместе с ним были на собраниях.

В числе его друзей были Мустафа-бей ал-Мухаммади — амир ал-хаджж, Хасан-эфенди ал-'Арабийа, шейх ас-Садат и другие подобные им. Они радовались его приглашению и отправлялись к нему наслаждаться его остроумием, приятной беседой, изяществом его выражений. А это было время, когда все было заполнено высокопоставленными руководителями, достойными учеными и люди жили в достатке. Жизнь была спокойной, беспечной, без страха. У шейха Исма'ила — да будет к нему милостив Аллах — была возможность устанавливать связи, в соответствии с обстоятельствами собирать компании, которые он развлекал, сопровождая это тем, что сообщало веселье и удовольствие беседе, доставляемое его умом; он оказывал такое же действие на ум, как вино.

Когда французы учредили диван для разрешения тяжб между мусульманами, то они назначили сюда шейха Исм'а'ила регистрировать дела и события в этом диване за каждый день, так как народ этот очень озабочен фиксированием повседневных событий во всех канцеляриях и местах управления. Затем все эти разрозненные сведения они сводят и в сокращенном виде заносят в свой журнал, после чего его перепечатывают в большом количестве экземпляров и распространяют по всем воинским частям, даже тем, которые находятся вне Каира, по деревням и провинциям. Таким образом, события за вчерашний день оказываются известными и большим и малым из них. Когда был учрежден этот диван, как уже упомянуто, шейх [530] Исма'ил был обязан записывать все, что решалось в заседаниях, разрешение или запрещение, речи и ответы, ошибочные и правильные решения. Ему за это было установлено ежемесячно семь тысяч пара, и он продолжал выполнять эти обязанности на протяжении всего времени управления 'Абдаллаха Жака Мену 709, то есть пока французы не оставили /239/ страну. Сверх того, покойный продолжал оставаться в составе свидетелей суда, так как этот диван их заседал по утрам дважды в неделю. Он собрал много выпусков [записей о деятельности этого дивана], но я не знаю, что он сделал г ними. После того как наш друг ученый шейх Хасан ал-'Аттар возвратился и” своего странствия, шейх Исма'ил стал общаться с ним, сблизился и подружился с ним, был с ним единодушен, посещал его, и часто они оба проводили бессонную ночь в беседе, более приятной, чем зефир утра, чем соразмерность жемчужного ожерелья.

Часто оба они сходились в моем доме, так как между мной и ними была прочная дружба и симпатия. Оба они отдыхали у меня, отбросив веяние условности, скованность, которые являются несчастьем души. К ним подходят слова того, кто сказал:

“Я был в состоянии скованности и застенчивости, но, как только я встретил людей верных, благородных, я дал волю своей душе. И то, что я говорил, я говорил без застенчивости и стеснения”.

Затем в занимательной беседе они касались всех отраслей литературы, истории. Иногда они сетовали на то, что времена изменились, и на бедствия своих друзей, а иногда декламировали прелестные газели 710 о переживаниях, связанных с расставанием или сближением и наслаждением. И, бывало, текли между ними беседы, нежней садового цветка, проникнутые мудростью.

Оба они были единственными для своего времени и своей страны, и не было в это время третьего, кто стал бы с ним рядом, — не говоря уже о равном им в этом отношении, но кто по способностям был бы вторым или третьим. Дружба их продолжалась и со временем все крепла, а затем шейх Исма'ил [531] умер, и шейх Хасан остался после него одиноким, без кого-либо, кто был бы похож на покойного и близок шейху Хасану, с кем он мог бы беседовать, спорить. Прежде красноречивый, он стал молчаливым, перестал писать стихами и прозой, делая это лишь в случае необходимости. Это произошло из-за людского лицемерия, из-за осложнений, несчастий, нарастания невзгод, утраты друзей и отсутствия приятелей. Он занялся тем, что более во благо и дает более прочное вознаграждение: науками, истолкованием разнообразных трактатов в различных отраслях знания и расписыванием их. Теперь он один из тех, кто трудится, служа науке, читает сложные книги и поэтому пользуется известностью среди студентов.

Упомянутый Хасан ал-'Аттар собрал небольшой диван стихов покойного, пользующийся признанием среди образованных людей Каира, они обратили на него внимание и проявили большой интерес к нему Шейху Исма'илу была присуща манера держаться на собраниях с чрезмерной вежливостью, и за это его критиковали. Доходило до того, что в разговоре он обращался не иначе, как в третьем лице (На полях булакского издания приписка следующего содержания: “Здесь, возможно, имеется пропуск — так, в [данном] экземпляре и, очевидно, в оригинале автографа два местоимения, и первое местоимение относится к тому, чья биография описывается, а второе — к Абу-л-Анвару, шейху ас-Садат, как на это указывается в биографии Абу-л-Анвара пол тысяча двести двадцать восьмым годом”). Случалось, что он говорил так, даже цитируя некоторые стихи Корана и передавая хадисы, как мы указали на это раньше в его биографии 711 Это соответствовало его склонности к тщеславию. Посетители, видя его приверженность к этому, подражали его манере поведения, хотя не было никаких причин и повода для такой погрешности; делалось это лишь для того, чтобы доставить удовлетворение тому, к которому многие из ближних подлаживаются. Воистину, люди подражают друг другу в своих поступках, и в природе их заложена приверженность к сильным мира сего, даже тогда, когда это ничего им не сулит. Кроме этих погрешностей, у покойного не было ничего, заслуживающего осуждения. [532]

Когда в Египет прибыли французы, случилось, что он сблизился с юношей из числа тех, кто возглавлял у них писцов. Он был красив собой, приятного нрава, был сведущ в некоторых арабских науках, был склонен совершенствоваться в литературных тонкостях, прекрасно владел арабским языком, знал много стихов. Из-за этой общности интересов каждый из них чувствовал влечение к другому, и между ними возникла привязанность, так что ни один из них не мог находиться вдали от другого то шейх Исма'ил отправлялся к нему в дом, то француз посещал его. Между ними происходили приятные споры, вызывавшие восхищение, и в это время шейх Исма'ил написал тонкие стихи и превосходную газель, в которых он говорит:

/240/ “Я привязался к нему, показывающему в улыбке жемчуг зубов, так безудержно, что даже оставил благочестие

Я покорно сделал его повелителем моей души и сказал ему. „Когда ты навестишь меня, чтобы я пожертвовал все, чем я владею?"

Он мне ответил, — жар вина сковывал его язык, — откидывая назад голову от смеха:

„Когда заря нападет на войско ночи и обратятся в бегство ее черные как смоль воины!"

И он пришел ко мне, когда занялась утренняя заря, [весь во власти страсти] и со следами борьбы

Он был в наряде из покрова ночи, унизанного словно звездами на небосводе.

Я 'принял его за полный месяц, окруженный звездами мрака, окутанный там, что чернее ночной темноты.

Он пришел, а [затем] ушел, но рассудок его не затуманился вином, а одежда его не была разорвана”.

У него есть еще стихотворение, которое называется Ридж:

“Пусти ее (т. е. чашу) по кругу при блеске звезд и цветов и сиянии луны на поверхности реки.

Давай напев маснави (Стихотворение, в котором полустишия рифмуются между собой) и подари мне румянец, подобный пылающим углям на раскрасневшихся щеках. [533]

Позолоти серебро чаши золотом вина, окрась кончики пальцев золотом вина.

Вот тебе ожерелье из яхонтов его пузырьков Уста чаши улыбаются с радостью из-за него.

Разорви покров ночи и рассей его мрак светом вина, пусть по нашему кругу до рассвета ходит солнце.

Разожги огнем щек мое сердце и окружи его прохладой желанных зубов и губ твоих.

Разве ридж лучший сорт мускуса, если твое дыхание распространяет аромат, смеется над благовониями?

Зефир течет, напитанный амброй твоего дыхания. Сады цветов наполняются запахом от него.

Да стану я жертвой твоих томных глаз, взгляды которых [пронзают] как мечи, чьи черные ресницы насурмлены волшебством.

Газель с пронзительным взглядом оставила мое сердце исходить кровью в потоках слез.

Перевязь для меча его длинная (т. е. он высок ростом), — мое страдание скрыто.

Он подобен газели, удивительно красив, с тонкой талией,

у него добрый нрав, речь его поет от нанизанных жемчугов стихов и прозы.

Пальмовое копье стыдится прямоты его стана, и жемчуга его улыбающихся [зубов] смотрят с презрением на звезды.

Стараются быть похожими на него ветви деревьев, в наряде листьев которых покоится зелень.

Над блеском этого чела — мрак из волос, под которым является восход луны (т. е. лицо).

Когда мы ночью стали прощаться, моя душа словно готова была покинуть меня из-за дня разлуки.

На прощанье он заплакал, и глаза его стали как анемоны, увенчанные каплями из жемчугов росы”.

[Затем шейх Хасан написал мувашшах (Строфическое стихотворение), который содержит следующие стихи: ] [534]

“Что касается моего сердца, то оно не покидало тебя, почему же ты набрал в своей страсти замену — это поразительно.

О ты, отворачивающийся от влюбленного, изнывающего от болезни, погруженный в красоту и самолюбование!

О ты, к кому увеличивается страсть моей любви, разве не хватит, о жестокий, того, что ты сделал?

А ты сделал отказ и муки своей верой. Обыщи мое сердце — нет в нем

никого, кроме тебя, о красавец. Мое сердце блуждает из-за того, кто в нем живет и его соблазняет.

Так бывает с тем, кто любит, сбиваясь с пути, он не встретит в качестве напитка ничего, кроме жалости и неприязни.

Нет, никогда не отвернусь я от него и не пожелаю другого”.

* * *

/241/ “Его стройный стан раскачивается, как ветки, когда он горделиво выступает, выставив напоказ свою луну и распустив черные локоны. Своей [прямой] походкой он смущает древко копья.

Его веко околдовало мое сердце чарами, он приучил мои глаза к слезам и бессоннице.

Разве я могу помышлять изменить своей любви к нему! Нет у маня другого близкого и нет равного, к кому бы мог я прибегнуть.

Сияет свет его нежного чела. Он прелестный, со сладкой слюной и красивыми зубами.

Моя страсть обращена к нему. Я не слушаю упреков порицающего”.

Покойный сейид Исма'ил продолжал оставаться таким, каким он был, — утонченным, приятным человеком благородной души, добродетельным, честным, приверженным к возвышенным делам. Он много зарабатывал, но много и тратил, и занимал обширные дома.

У него был друг по имени Ахмад ал-'Аттар, живший у ворот Баб ал-Футух. Тот умер, и сейид Исма'ил женился на [535] его вдове — женщине среднего возраста — и прожил с ней около тридцати лет. У нее был от умершего мужа маленький мальчик, которого он усыновил, воспитал, обеспечил ему все подобающие удобства жизни, роскошно одевал и жалел больше, чем родного сына. Когда тот достиг зрелости, сейид Исма'ил устроил ему торжество, женил его, собрав народ на свадебный пир, и потратил на это большие средства. По истечении приблизительно года этот юноша заболел и, проболев многие месяцы, умер, а он потратил на лечение его много денег, чрезвычайно скорбел о нем, плакал и рыдал, устроил торжественные похороны и поминки. По воле матери умершего его похоронили в мечети ал-Курди 712, что в квартале ал-Хусайнийа 713. Она переселилась, чтобы быть в непосредственной близости от могилы, и прожила здесь около тридцати лет. Она установила, чтобы над могилой ее сына читали Коран в течение всего этого времени и еженедельно раздавали лепешки, пирожки с сушеными финиками, сахар, готовили пищу для чтецов и посетителей, почтивших мертвого. Сейид Исма'ил послушно выполнял ее требования и поручения, как бы подчиняясь Аллаху всевышнему. Все, что он получал законно или незаконно, поглощалось ею, ее родными, слугами, а не потреблялось им для своего удовольствия в физическом" или духовном отношении. Его жена была стара и безобразна; да и он был тщедушного телосложения, очень немощным — она для него не существовала. Он страдал задержкой мочи, слабостью мочевого пузыря и жжением при мочеиспускании, страдал этим уже давно, пака не слег в постель на несколько дней и не умер в субботу, 2 [зу-л-]хиджжа (5.XI.1815). Он умер в своем доме, который он снимал у Дарб Кирмиз между двумя дворцами. Моление над ним мы совершили в мечети ал-Азхар при большом стечении народа, а похоронили его рядом с упомянутым сыном его в ал-Хусайнийе. Часто я вспоминал слова того, кто сказал:

“Если ты увидишь кого-то радующимся чужим детям, утешай его и оплакивай. Мало пользы от своих детей, чего же тогда ожидать от чужих, далеких?”

Однако те, кто не принимал его поступок, порицали его [536] привязанность к этой женщине, ее родне, а мы молим Аллаха о благополучии, здоровье и хорошем исходе, как говорил тот, кто дополнил его, и как сказано выше:

“Радость проистекает только от благополучия при здоровье и хорошем исходе [жизни] и благоприятном завершении волнений, и от безопасности от порицания ангела смерти после того, как прошли ужасы и тревоги [жизни]”.

/242/

Год тысяча двести тридцать первый

(3.XII.1815 — 20.XI.1816)

Месяц мухаррам начался в субботу (3.XII.1815). Правителем Египта и хозяином его земель и шортов, равно как и городов Джидды, Мекки и светлой Медины — страны Хиджаза, — является Мухаммад 'Али-паша, и это благодаря Аллаху, который благодетельствует того, кого он пожелает; Лаз Мухаммад является катходой-беем, заместителем паши, и уполномочен вершить дела людей от имени своего господина.

Ибрахим-ага является представителем Порты; дафтардаром является Мухаммад-эфенди — шурин паши. Мустафа-эфенди, который раньше был приближенным Мухаммада-эфенди Баш Джакрат, является рузнамджи, Гайтас-эфенди Сирджи (Здесь явный пропуск в тексте — не указана должность Гайтаса-эфенди Сирджи) и Сулайман-эфенди ал-Камахи — главный бухгалтер, а друг его Ахмад-эфенди — главный поставщик; Салих-бей ас-Силахдар и Хасан-ага возглавляют янычар; 'Али-ага аш-Ша'рави — правитель Каира и вали; Ахмад-ага — брат упомянутого Хасан-аги — ага ат-табдил 714; Вали Ходжа — секретарь казны; му'аллим Гали — глава писцов-коптов. Сыновья паши: Ибрахим-паша — правитель Верхнего Египта, Тусун-паша — покоритель Хиджаза, Исма'ил-паша — правитель в Булаке, а Мухаррам-бей — зять паши, женатый на его дочери, — правитель в Гизе. Ахмад-ага по прозвищу Бонапарат — хазандар. Другие высокопоставленные и знатные лица являются правителями провинций, как, например, Дабус Оглу, Хасан-ага Сары Шишма, Хаджу-бей, Маху-бей и другие. [537]

В первый день этого месяца катхода-бей арестовал му'аллима Гали и приказал посадить его в тюрьму, равно как и брата его по имени Франсис и его казначея му'аллима Сам’ана. Катхода-бей сделал это по распоряжению своего господина, присланному из Александрии, и из-за того, что му'аллим Гали отказывался от уплаты требуемой с него издавна суммы в шесть тысяч кошельков, ссылаясь на то, что невозможно сразу же выплатить ее, так как эти деньги остались за его должниками, и что он старается собрать их, и просил для этого отсрочку до возвращения паши из поездки. Катхода-бей передал паше сказанное им и его оправдания [по этому поводу]. Тем временем группа коптов, враждебная по отношению к Гали, стала интриговать против него. Они сообщили катхода-бею, что если провести ревизию, то выяснится, что за му'аллимом Гали тридцать тысяч кошельков, на что катхода-бей им заявил: “Если этой суммы не окажется за ним, то вы будете обязаны внести ее в казну”. Они согласились на это. Катхода-бей направил извещение об этом паше, и был получен приказ арестовать му'аллима Гали, брата его и казначея, заключить их в тюрьму, отрешить от должности, но треббвать уплаты первой суммы в шесть тысяч кошельков за прошлое, а затем учредить ревизию. Катхода-бей вызвал недругов му'аллима Гали, а это были му'аллим Джурджис ат-Тавил, Маккариус ал-Батануни, Хана ат-Тавил, и уполномочил их возглавить писцов вместо Гали и его приспешников. А Гали оставался в тюрьме. Затем его, брата его и казначея доставили [к катхода-бею]. В его (му'аллима Гали) присутствии избили его брата, и катхода-бей распорядился избить и его самого. Му'аллим Гали спросил: “Меня тоже будут бить?” Катхода-бей ответил утвердительно, и его избили кнутом-пятихвосткой по ногам. Он поднялся, и его избили повторно. Сам'ану дали тысячу ударов, так что он едва не умер. В кармане у него обнаружили тысячу бундуки и двести золотых египетских монет, что вместе составляет двадцать две тысячи пиастров. По истечении нескольких дней освободили брата му'аллима Гали и Сам'ана, с тем чтобы они постарались раздобыть требуемую сумму, но Сам'ан умер. Му'аллим Гали [538] продолжал оставаться в тюрьме, но ни его, ни его брата не наказывали больше, не избивали, чтобы они не умерли.

10-го числа (12.XII.1815) паша возвратился из своей поездки в Александрию и начал с того, что стал выводить войска вместе с их командирами в Нижний Египет, в ал-Бухайру, в порты. Они расположились лагерем перед ар-Рахманийей по западному и восточному берегам Нила, взяв с собой пушки, боеприпасы и снаряжение. Вывод войск продолжался изо дня в день. Это была хитрость, [направленная] против войск, чтобы удалить их из Каира в наказание за их предшествовавшие действия, и, высылаемые, они уходили

Месяц сафар священный 1231 года (2.I — 30.I.1816). /243/ В этом месяце врач Джиовани выступил посредникам [в деле] му'аллима Гали и взял его из тюрьмы к себе в дом. Войска продолжали готовиться и уходить, не ведая о своем назначении. В связи с этим умножились слухи, легенды, усилилось беспокойство и сомнения, а смысл стихов [скрыт] в душе [самого] поэта (Это выражение применяется к литературным произведениям аллегорического характера, а в данном случае им подчеркивается, что замыслы Мухаммада 'Али держались им в тайне).

Месяц раби' ал-аввал 1231 года (31.I — 28.II.1816) В этом месяце Тусун-паша и брат его Исма'ил-паша отправились в район Розетты и разбили свои лагери у ал-Хамады и в районе Абу Мансур. Хасаннбей Дали-паша и другие, как, например, Хасан-ага Эрзинджанлы, Маху-бей, Сары Джулла, Хаджу-бей, отправились в район ал-Бухайры, а многие из высших военачальников переправились на восточный берег Нила и в Дамиетту. Все это сделано для обмана солдат- поскольку при выходе их [из Каира] им сопутствуют дорогие паше сыновья, это должно подтвердить, что все будет благополучно.

12-го числа (11.II.1816) утром, в праздник дня рождения пророка, паша созвал шейхов. Когда они собрались, паша облачил шейха ал-Бакри в шубу почета, назначив на пост накиб ал-ашрафа вместо сейида Мухаммада ал-Махруки, с которым [539] паша вел переговоры относительно этого, имея в виду назначить его, но сейид Мухаммед ал-Махруки уклонился от этого. Он извинился и заявил “Я связан службой нашему господину, поставками, ведением торговли и снабжением Аравии и Хиджаза”. На это паша сказал: “Я предназначил тебя [на этот пост], так назови, кого бы ты хотел”. Тот ответил, что наиболее достойным для этого является шейх ал-Бакри. Когда собрались и поговорили, паша облачил его в шубу почета. Этот выбор был одобрен собравшимися, а затем они разошлись.

Вслед за этим сразу же был составлен фирман об отстранении ад-Давахили и высылке его в деревню Дасук. Этот фирман бы л доставлен ад-Давахили сейидом Ахмадом ал-Мулла ат-Тарджуманом, который в сопровождении турка-кавваса явился к нему неожиданно, когда тот, ничего не подозревая о случившемся, находился в своем гареме. Он вышел к ним, и сейид Ахмад подал ему фирман, и когда он прочитал его, то побледнел и ответил, что он повинуется. Тот приказал ему выехать, он сел на своего мула, и оба они выехали в Булак в жилище, которое было куплено ад-Давахили после смерти сына и шейха Салима аш-Шаркави Его убрали, словно волосок из теста, и окружавшие его рассеялись По приказанию паши шейхи стали расписывать от своего имени послание относительно ад-Давахили, приумножая преступления и прегрешения его, чтобы оправдать его отставку и изгнание и доказать свою непричастность к этому. Эта петиция подлежала отправке накиб ал-ашрафу в Стамбуле, так как накиб в Каире является его представителем и пересылает тому ежегодно подарки.

В числе приписанных ему прегрешений было обвинение в том, что он оскорбил Хусайна-эфенди, шейха турецкого ривака, посадил его в тюрьму, хотя тот не совершил никакого преступления. Произошло это из-за того, что ад-Давахили, купив у него абиссинскую невольницу за определенную сумму французских талеров, при вручении стоимости заменил их пиастрами, без накидки разницы в курсе этих монет. Сейид Хусайн отказался [от сделки], заявив “Или ты дашь мне наличными [540] деньгами то, что приходится за нее, или дополнишь недостающую разницу”. Они стали спорить, жестикулировать, и это привело к тому, что ад-Давахили его оскорбил и посадил в тюрьму, а ведь сейид Хусайн — человек высокого ранга, сведущий, преподаватель и шейх турецкого ривака в ал-Азхаре. Это дело произошло приблизительно за два года до события с высылкой шейха ад-Давахили. Точно так же его обвинили в том, что он оскорбил сейида Мансура ал-Йафи перед большим собранием, хотел ударить его и сбил с головы его чалму из-за вынесенной шейхом ал-Йафи фетвы о действительности вакфа, учрежденного по просьбе заболевшей женщины перед, ее смертью, — эта фетва не была обоснованной. Его обвинили в том, что он противодействовал [верховному] судье, выносимым им решениям, сокращал его доходы, что у себя на дому он выписывал акты по судебным делам, понося подчиненных кади и медлительность суда, что он противодействовал шейху мечети ал-Азхар и тому подобное.

Когда написали петицию, шейхи приложили к ней свои печати, и ее отправили в Стамбул. Однако дело заключалось в его преступлениях перед пашой, а не в этих пустых шутках, замечаниях, а об этих преступлениях он |244/ даже не подозревает и на них не обращал внимания. За всем этим закрыты действительные причины, одни из которых ясны, а другие остаются скрытыми от нас Все это из-за того, что паша любит власть и хочет, чтобы приказы его и все его стремления осуществлялись беспрекословно. Он любит лишь тех, кто ему не противодействует, даже в малом, или же тех, кто приоткрывает ему дверь, откуда доносится запах дирхемов и динаров, или тех, кто укажет ему, где какую выгоду можно получить, безотносительно к путям и средствам добывания и вероисповедания того, от кого это исходит.

Когда в конце прошлого года произошло восстание солдат и паша обосновался в крепости, чтобы принять меры против них, он обязал являться к нему еженощно наиболее влиятельных из знати и специально ад-Давахили как наиболее выдающегося из улемов и накиб ал-ашрафа, а по рангу это у турок считается вали. Тогда-то ад-Давахили овладело [541] самообольщение, он вообразил, что паша попал в тяжелое положение, ищет выхода из него в примирении и раздаче торжественных обещаний Он видел, как паша добивается благосклонности ограбленного населения, выплачивая возмещение за нанесенные убытки, как ищет расположения высших командных чинов, награждая их большим количеством кошельков денег, как не стесняется подробно распространяться в беседе с ним, как мягок в разговорах и обсуждениях с ним. Когда он увидел расположение паши к себе, то в нем возросло стремление быть откровенным с пашой, и он сказал ему: “Да сохранит Аллах нашего господина и да ниспошлет ему победу над его врагами и противниками! После успокоения этой смуты и умиротворения его души мы просим пашу о милости пожаловать нас восстановлением наших обычаев, покровительством, освобождением от уплаты налогов с относящихся к нам поместий, илтизамов и вакуфных земель [ризк]” Паша ответил на это положительно, заявив: “Да, это будет так, и вы, шейхи, обретете спокойствие, и народ будет удовлетворен”. Он обошелся с ним мягко и с кротостью. Шейх ад-Давахили призвал на него благословение и оказал: “Да хранит всевышний нашего господина и дарует ему победу над его врагами, и да будет конец тому, что нарушает спокойствие, и да осуществится желаемое вами спокойствие! Для удовлетворения народа надлежит предоставить неотторжимые имущества мечетям и беднякам”. Паша ответил утвердительно и дал ему лживое обещание. Ад-Давахили по возвращении из крепости к себе домой обычно рассказывал присутствовавшим у него обо всем, происходившем между ним и пашой, и о разговорах, подобных этому, и они становились известными народу.

Когда паша приказал писцам произвести расчет для удовлетворения мултазимов, то учредил для этого специальные диваны: [один] — для лиц своего окружения и высших военачальников, — этот благожелательный к ним диван находился в крепости, — а другой — для всех мултазимов вообще — находился в городе. В особом диване в крепости принимали в расчет все существовавшие в Египте повинности, в том числе и дополнительные, ал-баррани, преподношения и прочие, а [542] общий диван все это в расчет не принимал. Увидев этот порядок, ад-Давахили сказал паше: “Я ваш покорный слуга, сочтите меня человеком своего окружения”. Паша согласился и составил ему реестр вместе с высшими государственными чинами, и паша пожаловал его, сверх того, большим количеством кошельков. Когда же положение прояснилось и паша упорядочил свои дела с военными, ад-Давахили стал напоминать о выполнении обещания, повторял ему и катхода-бею сказанное пашой и говорил: “Вы нам солгали, а мы лгали народу”. Он оскорбил также писцов-коптов в связи с делами, которые были им поручены и которые они должны были завершить, а мотивы волокиты были ему неизвестны. Он обругал их в присутствии катходы, бранил их, говоря некоторым из них: “Разве вы не извлекли урок из того, что произошло с Гали” Они его возненавидели и стали жаловаться на него паше и катходе.

Кроме того, верховный судья стал жаловаться на подобное же его противодействие по отношению к нему и по отношению к выносимым им решениям. К тому же случилось, что Ибрахим-пашу, приехавшего из Верхнего Египта, сопровождал Ахмад Челеби, сын Зу-л-Факара, катходы ал-Фаллаха, который, как яг думаю, был его катходой в Верхнем Египте. Народ жаловался на его действия и на то, что он вводит в заблуждение Ибрахим-пашу. Ад-Давахили встретился с ним у сейида Мухаммада ал-Махруки, а до того он явился к нем>, чтобы приветствовать его. И каждый раз он делал ему строгое замечание, порицал за его поступки грубыми словами при большом скоплении народа. Тот отправился к паше с доносом и жалобой, в которой говорил: “Я искренне усердствовал в служении своему господину и раскрыл сокрытое, что не в состоянии был сделать никто другой, кроме меня. Заслужил ли я слышать /245/ от этого шейха оскорбительные слова, которые мне бросил он публично? Если бы он любил нашего господина, то он не ненавидел бы то, что ему полезно, того, кто с усердием служит ему”, и тому подобное, что нам неизвестно.

Подобные этому поступки восстановили пашу против ад-Давахили, хотя в действительности они не вызывают [543] осуждения у тех, кто привержен к добру. А я говорю, что все случившееся с ад-Давахили, это наказание и возмездие за его поступок в отношении сейида 'Омара Мукаррама, так как он был главным из тех, кто клеветал на него до тех пор, пока его не сместили и не выслали из Каира; возмездие это того рода, о котором сказано: “Скажи злорадствующим, очнитесь! Вам [в свою очередь] встретятся злорадствующие, как они встретились нам”.

Когда ад-Давахили сместили и сослали, многие из подобных ему богословов проявили злорадство и торжество, устроили пиры ч увеселения, соответственно тому, как говорится:

“Дела, от которых смеются глупые, по своим последствиям вызывают слезы умных”. -

Утратив свой престиж и достоинство, они предались всецело мирским делам, эгоистическим удовольствиям, дьявольскому наваждению и участвовали вместе с невежественными в совершении грехов. С торопливостью животных они, как собаки, рыскали по пирам, ища веселья, и грешили. Вы их видели отправляющимися по любому приглашению, восседающими за беспутными трапезами, жадно поглощающими шашлык и кебаб, а возложенные на них обязанности, которые они должны были исполнять, они забросили.

В конце этого месяца начали устраивать большое торжество в превосходном доме Вали-эфенди по прозвищу Вали Ходжа. Он является секретарем казначейства, происходит и” арнаутов, и паша к нему очень привязан и полагается на него в делах. В его же ведение паша отвел регистр всех доходов, всех поступлений взимаемого по стране поземельного налога и вновь учрежденных налогов. Он построил большой дом в квартале Баб ал-Лук у водоема, именуемого Абу-ш-Шавариб 715, включив в это сооружение несколько соседних домов. Он построил его на европейский и турецкий манер и стремился к изяществу при украшении и расширении его. Постройка дома продолжалась около двух лет.

По окончании ее пригласили кади, шейхов и знать, и в их присутствии заключили брачный контракт двух его сыновей с родственницами паши и устроили пышное торжество. Его [544] организовал сейид Мухаммад ал-Махруки по тому же порядку и с теми же издержками, что и свадьбы сыновей паши. Собрали канатоходцев и скоморохов у водоема и на прилегающих улицах, устроили иллюминацию и собрали людей на зрелище По ночам организовали фейерверки, жгли факелы, бенгальские огни, давали салюты из пушек в течение семи дней непрерывно. Бракосочетание устроили в четверг и собрали повозки, изображающие соответствующие профессии, как в прошлом году и даже в большем масштабе, так как паша не видел свадьбы своих сыновей, находясь в это время в Хиджазе. Паша прибыл, чтобы посмотреть [свадебный кортеж], и сел для этого в медресе ал-Гурийа. Сейид Мухаммад ал-Махруки устроил ему обед. Свадебная процессия с утра тронулась в путь и шла длинной кружной дорогой, и Сук ал-Гурийа она миновала лишь к концу дня.

Месяц раби' ас-сани 1231 года (1.III — 29.III.1816). Вывод войск в Нижний Египет продолжался. Паша в маджлисе дал разъяснения и упомянул между слов о мотивах вывода войск из города. Он заявил, что численность их возросла и пребывание их в городе в таком большом количестве вредно, что это расстраивает и стесняет население, да и держать их в городе нет никакой необходимости, а, главное, из предосторожности надо держать их за его /246/ пределами, расположить вокруг него и [направить] для охраны портов от всяких неожиданностей или событий внешнего порядка. Свое содержание и рационы они будут получать в местах их пребывания. Он скрыл тайные цели вывода войск, скрыл, что это вызвано их изменой и предательством, их восстанием и связанным с ним грабежом и волнениями, происшедшими в конце ша'бана прошлого года. Прибегнув к хитрости, паша начал отправлять одного за другим своих сыновей и доверенных лиц, раскрыв свои замыслы сыновьям Его сына Тусун-пашу сопровождал один из приближенных паши, по имени Ахмад-ага ал-Бахурджи ал-Мадаллили Тусун-паша стал подготавливать расправу с теми, кого избрал для этого. Он начал с Маху-бея — высшего из военачальников, у которого было больше всего войск. Тусун-паша вошел в сношения с его солдатами, в результате чего лишь [545] немногие остались с ним. Затем Тусун-иаша сразу же потребовал к себе Маху-бея [якобы] для совета, но упомянутый Ахмад-ага ал-Мадаллили отправился к нему, раскрыл ему секрет, что имеется в виду, и посоветовал ему не являться. Маху-бей сразу же поехал в [корпус] дулатов. Тогда послали к Мустафа-бею — одному из командиров корпуса дулатов, брату жены паши, — и к Исма'ил-паше — сыну паши, с тем чтобы они взяли на себя посредничество в примирении Маху-бея с пашой, чтобы он простил Маху-бея и разрешил ему возвратиться на родину. Оба они послали сообщить паше об этом и о том, что передал Маху-бею Ахмад-ага ал-Мадаллили. Паша заявил, что неразумно было со стороны Маху-бея поверить сказанному и бежать в корпус дулатов. Затем паша сказал: “Если бы он по сути своей не был бы предателем, то он бы не сделал того, что сделал, не поверил бы и не бежал бы”. После того как обнаружилось, что Ахмад-ага предупредил Маху-бея, Тусун-паша задержал его и направил к своему отцу, дав знать тому об этом. Паша потребовал, чтобы тот явился в Каир, и, когда он предстал перед ним, паша начал упрекать его. Сказав ему: “Ты сеешь смуту между моими сыновьями и военачальниками”, паша приказал его казнить. Спустились с ним к воротам Баб Зувайла и отрубили ему там голову. Его тело оставили брошенным там в течение дня, затем перевезли в его дом, а наутро устроили похоронное шествие и похоронили его. В течение этого же месяца Исма'ил-паша и Мустафа-бей прибыли в Каир.

В конце этого месяца прибыл человек по имени Салим-кашиф из военных, состоявших у мамлюкских эмиров, посланный оставшимися эмирами и их приближенными, на которых время обрушилось всей своей тяжестью и отдалило их от родины. Они поселились в Донголе в Судане и существуют тем, что выращивают сами своими руками, обрабатывая землю. Их отделяет от самой дальней точки Верхнего Египта большое расстояние, составляющее около сорока дней пути. С течением времени многие из них умерли, равно как и их руководители, такие, как 'Осман-бей Хасан, Салим-ага, Ахмад-ага Шувайкар и другие, вести о которых из-за дальности расстояния не [546] доходят до нас и даже до их родственников. А из тех, кто не умер, остались Ибрахим-бей старший, 'Абд ар-Рахман-бей из свиты 'Осман-бея ал-Муради, 'Осман-бей Йусуф, Ахмад-бей ал-Алфи — муж 'Адилы, дочери Ибрахим-бея старшего, 'Али-бей и остальные менее значительные эмиры и мамлюки, подозреваемые в предательстве.

Ибрахим-бей старший уже очень состарился, ослабел, стал хилым. Когда жизнь на чужбине затянулась, они послали к паше этого посланца с письмами, вымаливая, чтобы он их простил, оказал им милосердие и даровал спокойствие их душам, разрешив им переехать из Донголы в пределы Египта, обосноваться и жить здесь под его покровительством. Они заявили, что будут довольствоваться самым малым в жизни, будут выплачивать поземельный налог в том размере, какой будет установлен, и не будут противодействовать ни распоряжениям, ни приказам его.

Когда посланец прибыл, то был принят пашой. Он разговаривал с ним, и паша расспрашивал его об их положении и делах, о тех, кто умер, и о тех, кто жив из них, и тот обо всем ему рассказал. Затем паша велел посланцу удалиться в отведенное ему место, пока он не даст ему ответ. Он пожаловал ему пять кошельков, и тот прожил несколько дней, пока паша не написал ответное письмо, выражающее готовность даровать им помилование на /247/ условиях, нарушение одного из которых повлечет за собой лишение их безопасности, расторжение соглашения; в этом случае их постигнет то, что постигло тех из них, кто был раньше.

Первое условие если они решатся переехать оттуда, где они находятся, то должны перед этим прислать нарочного с оповещением об этом передвижении, чтобы назначенный пашой уполномоченный мог принять их на месте встречи. Второе: если они поселятся в Верхнем Египте, то обязуются не взимать с населения [никаких] поборов, даже ни одной курицы или лепешки, — лица, назначенные для их встречи, обеспечат им все необходимое из провианта, фуража и на расходы. Третье они не получают поместий, никаких земель и районов [в свое распоряжение] и не обосновываются на каких бы то [547] ни было землях Египта, но являются ко мне и по моему усмотрению будут получать соответствующее каждому из них жилье и назначенное им содержание. Те из них, кто еще силен, будут назначены на соответствующие им посты и службы или будут приданы некоторым высокопоставленным военачальникам; слабым же и пожилым будет отпускаться содержание для них и их семей. Четвертое: если, прибыв на этих условиях в Египет, они потребуют хоть что-нибудь из поместий, вакфов, плотин или самую малость того, что в прошлые времена было в их распоряжении, или подобное этому, то договоренность их с” мной расторгается, они лишаются безопасности за нарушение хоть одного из этих условий.

Было семь условий, но остальные я перезабыл, — хвала Аллаху всемогущему, который возвышает и унижает по своему усмотрению. Поучительно, что, когда мамлюкские эмиры вступили в Каир после убийства Тахир-паши и ваяли в свои руки бразды правления, турецкие войска состояли у них на службе. Тогда эти презренные отряды получали свое содержание из рук эмиров, их писцов и подчиненных, а у могущественного тогда эмира Ибрахим-бея состоял на жалованье Мухаммад 'Али-паша, который ел его хлеб, мясо, рис, масло и то, что тот ему назначал из своих погребов. Аллах — наша защита от дурных превратностей!

Салим-кашиф, посланный к эмирам с ответом, содержащим условия, отправился в обратный путь.

В это же время паша приказал заключить в тюрьму Ахмада-эфенди — контролера пробы монетного двора, равно как и 'Абдаллаха Бакташа — заведующего монетным дворам — под тем предлогом, что они совершали злоупотребления. Оба они оставались в заключении в течение ряда дней, пока их не обложили суммой в семьсот кошельков и от Хаджжи Салима ал-Джавахирджи, поставляющего золото и серебро, необходимые для работы монетного двора, потребовали приблизительно такую же сумму. Затем обоих упомянутых освободили, с тем чтобы они добыли назначенную им сумму. Точно так же освободили и Хаджжи Салима. Они стали распродавать” свое имущество и брать взаймы. Хаджжи Салим так был [548] удручен насилием, что умер внезапно; говорили, что он проглотил драгоценный алмаз. За ним были долги, остававшиеся еще с первого раза, когда его в свое время оштрафовали.

В связи с этим делом произошло удивительное и поразительное происшествие. Когда в "свое время умер Ибрахим-бей ал-Маддад — служащий монетного двора, то на вдове его женился Ахмад-эфенди, упомянутый контролер пробы. Когда его арестовали, то упомянутая его жена, опасаясь, что ее постигнет беда вроде распоряжения об опечатании дома и тому подобное, собрала свои драгоценности и все то, за что она опасалась, что легко перенести и составляет большую ценность, связала все это в сверток и положила его у своей знакомой женщины. На дом этой женщины напал вор, забрал этот сверток и отправился с ним в дом своей родственницы, живущей поблизости от мечети ал-Муски 716. Он сказал ей: “Сохрани у себя этот сверток, пака я не вернусь”. Он спустился вниз во двор, но она его позвала, сказав: “Подожди, я дам тебе кое-что поесть”. Тот согласился, сказав: “Хорошо, кстати, я голоден”. И он остался сидеть в нижнем дворе в ожидании, пока она даст ему поесть. Тем временем случилось, что неожиданно явился муж этой женщины. Вор его приветствовал, а муж этой женщины знал о его поведении и не хотел, чтобы он приходил к нему в дом. Он поднялся к своей жене, обнаружил у нее этот сверток и справился о нем. Она ему сообщила, что это принес упомянутый ее родственник, с тем чтобы оставить это у нее, пока он не заберет его. Муж взял сверток в руки, обнаружил, что он тяжелый, и сразу же 248 спустился, зашел к Мухаммаду-эфенди |248/ Салиму, одному из почтенных своих соседей по кварталу, и поставил его в известность. Тот собрал несколько своих соседей, в числе которых был ал-Ходжа, который принадлежал к окружению убитого Ахмад-аги Лаза. Они вошли в дом, где вор в это время был занят едой, и поручили слугам охранять его. Принесли сверток, раскрыли его и обнаружили в нем драгоценности и кошелек, внутри которого оказалось много серебряных монет. Говорили, что насчитали сорок тысяч пара, но в еще не отчеканенном виде. Вое это забрали и в сопровождении вора [549] направились к катхода-бею. Тот с угрозами допросил его, и вер признался, сообщив место, где совершил воровство. Доставили хозяйку, и та сказала, что это оставила жена Ахмада-эфенди — контролера пробы. Это подтвердило их подозрения относительно его злоупотреблений и похищения государственных средств. Когда об этом спросили Ахмада-эфенди, то он возразил, заявил, что ничего не знает об этом, что его жена была раньше женой Ибрахима ал-Маддада и что, может быть, это у нее оставалось с того времени. Она тоже была опрошена и подтвердила это, сказав: “Верно, Ибрахим ал-Маддад купил эти монеты у некоего магрибивца в то время, когда солдаты-марокканцы разграбили монетный двор в момент столкновения египетских эмиров с турецкими войсками, восставшими против них, когда мамлюки уходили из Каира”. Это объяснение не сняло подозрения с Ахмада-эфенди, но еще более усилило его. Необыкновенный случай явился поразительным совпадением. Содержимое свертка оценили и засчитали стоимость в счет взыскиваемого с Ахмада-эфенди.

В четверг, 20 раби' ас-сани (20.III.1816), в доме ал-Бакри происходило собрание, на котором присутствовали шейхи и их заместители. [Оно было созвано] по тайному распоряжению главы государства. Речь шла о действиях верховного кади, о чинимых им притеснениях, жадности в захвате имущества людей и их доходов. И это, воистину, оттого, что верховные судьи, которые присылаются Стамбулом, во времена мамлюкских эмиров не нарушали, а придерживались древних обычаев и законов, а когда эти турки взяли верх над мамлюками — а кади из их же среды, — то дела кади стали безнравственными: возросла их алчность, претензии, они начали изобретать уловки для ограбления имущества у населения, сирот и вдов. Каждый из вновь прибывавших кади первым делом выяснял, что же изобрел тот, кто был до него, вплоть до последней мелочи, и стремился отличиться в этом перед своим предшественником, так что они непомерно нарушали границы возможного даже при вынесении судебных решений, касающихся высших государственных сановников, катхода-бея и даже самого паши. Это стало неизбежным и ужасным делом, и они [550] не стеснялись и не считались ни с чем ни в отношении друга, ни высокопоставленного лица, ни знатного человека. По давнему обычаю, вновь назначенному судье в первый год его пребывания привилегированные должностные лица [верховного] суда обязаны были выплачивать некоторые, установленного размера, суммы. Точно так же были установлены незанятые, или вакантные, должности, ежемесячные оклады с которых судья получает по судам районов вне городских стен, таким, как суды ас-Салахийа, Баб Са'ада, Баб ал-Харк, Баб аш-Ша'рвйа, Баб Зувайла, Баб ал-Футух, Тулун 717, Канатир ас-Сиба', Булака, Старого Каира и других. По обычаю, правительство отпускало им зерно, и ничего больше. Кроме того, они получали плату за подпись по пять пара за каждую. Если кто-либо из населения нуждался в судебном разбирательстве в [установлении трав] наследования, то вызывали из ближайшего суда шахида и по осуществлении судебного разбирательства ему отдавали плату, и он выписывал документы, купчую или бумагу на право вступления в наследство. Собрав некоторое количество бумаг за каждую неделю или за месяц, он давал их на подпись судье, уплачивал ему гонорар, и ничего больше. Что же касается улемов, эмиров, то за раэбор их судебных дел судьи получали с них соответственно их щедрости и великодушию. А судьи в те времена опасались могущества богословов, которые тогда отстаивали истину, не заискивали и не льстили. Когда же положение изменилось и у власти стали турки, то судьи, происходившие из них же, стали изобретать различные новшества, я числе которых упразднение заместителей судьи — представителей трех толков, за исключением лишь заместителя-ханифита, для того чтобы все ответчики были во власти судьи и его заместителя. По вынесении судебного решения судья приказывает сторонам отправиться к его катходе, что бы уплатить сбор, и требует с них невообразимые, непостижимые уму суммы сверх тайных даяний |249/ и скрытых взяток. Дополнительные определения, раздел имущества — эти обязанности судья сохраняет за собой и не уполномочивает на это ни одного из шахидов, как это было в прошлом. Если кто вызовет шахида для того, чтобы составить акт на продажу [551] или на наследование, то тот мажет направиться не иначе, как с разрешения судьи и в сопровождении его исполнителя для приведения в исполнение решения, и ему также причитается доля. Алчность этих исполнителей все возрастала, так что они не желали довольствоваться немногим, как это было вначале. Жители Каира избегали пользоваться их услугами, когда перед теми открылась эта возможность и они заняли положение власть имущих. Из суммы каждого наследства судья получал десятую часть, свою плату получали секретарь суда, судебный исполнитель, посыльный; затем выделялись средства на подготовку похорон, на уплату долгов, и то, что оставалось после этого, делилось между наследниками; случалось, что наследнику-сироте ничего не доставалось.

Судья получал также с кредиторов десятую часть суммы займов. Он получал и с местных судей плату в течение двух-трех лет [за предоставленные им должности], а случалось, что судья давал пользоваться должностью без всего, только лишь из милости. Некоторые из судей начали проверять весовщиков, требуя предъявления документов, подтверждающих их права, и выясняли, от кого они их получили. Одни из весовщиков отговаривались отсутствием у них установленных правомочий, у других эти права оказались на имя женщин, а некоторые оказались неправоспособными. Это было для судей источником накопления больших денег.

Таким же источником явилось контролирование смотрителей вакфов, отстранение и назначение на заведование ими, что приносило судьям выгоду. Христиан — коптов и греков — обложили большими ежегодными суммами под предлогом возможного контроля управления монастырями и церквами. Но верхом безобразия является [следующее]: если жалоба истца признается неосновательной и отвергаются его притязания на такую-то и такую-то сумму и прочее, после того как будет записано определение суда о признании иска основательным или неосновательным, разумным или бессмысленным, и выяснится несостоятельность притязаний или действительность их в какой-то части, и будет признано право тяжущейся стороны на получение суммы, на которую претендовал истец, и секретарь [552] это запишет, то ответчик обязан уплатить кади сбор на всю сумму иска или же его будут держать в тюрьме, пока он не уплатит сполна; и это сверх того, что судья получит от другой тяжущейся стороны.

К примеру случилось, что некто, пользующийся покровительством катхода-бея, был заключен в тюрьму в целях получения с него судебного сбора. Катхода-бей послал просить о его освобождении и о снижении суммы судебных издержек, но судья ему отказал. Катходу это привело в ярость, и он послал своих людей, чтобы освободить его из тюрьмы.

Одно из тяжелых притеснений — волокита при подписании и оформлении документов, она состоит в следующем. Если к кади с жалобой обратится посланец катходы или паши для разрешения судебного дела, и будет вынесено определение в пользу одной из тяжущихся сторон, и тот, кому будет присуждено, попросит приговор об этом, чтобы посланец мог взять его с собой для катходы или паши, то его не выдадут и возможно дольше не удовлетворят, просителя, пока не сдерут с него две шкуры. Он получит копию приговора после того, как подчиненный катходы или паши неотступно будет просить судью поторопиться, а катхода окажет ему содействие, а [истца судейские] будут утешать одержанной победой над противником.

Однако французы, не исповедующие никакой религии, назначив шейха Ахмада ал-'Ариши верховным судьей над мусульманами, поставили ему определенные границы во взимании сборов — не свыше лишь двух процентов, включая сюда и оплату писцов.

Когда положение усугубилось и задело интересы сановников государства, устроили вышеупомянутое собрание в доме ал-Бакри. После обсуждения составили протокол, в котором упомянули некоторые из этих новшеств и обратились с ходатайством к паше, прося как милости, чтобы он заставил кади вести себя по отношению к населению, следуя одному из трех путей: либо — пути, которому судьи следовали во времена мамлюкских эмиров, либо порядкам, установленным при французах, или же порядкам, господствовавшим во время прибытия [553] вазира. Последний путь ближе и предпочтительнее всего, его следует избрать, так как он вполне удовлетворителен в отношении имеющих сейчас место притеснений. Закончили составление протокола, познакомили с ним /250/ пашу, который переслал его кади, и тот скрепя сердце повиновался приказу, вписал его в книгу для записей, не оказав противодействия.

Месяц джумада ас-санийа 1231 года (29.IV — 27.V.1816). В середине его пришла весть о смерти Мустафа-бея Дали-паши — родственника паши, брата его жены, — последовавшей в районе Александрии.

Месяц раджаб 1231 года (28.V — 26.VI. 1816) начался во вторник. 3 раджаба, в четверг, после полудня среди населения возникла тревога, шум, и владельцы лавок таких рынков, как, например, Сук ал-Гурийа, Марджуш, Хан ал-Хамзави, Хан ал-Халили, и прочих перенесли из них свои товары. Но для этой тревоги не было никакой причины; напуганные жители стали поговаривать о смерти паши. Ага янычар и полиция явились [в квартал] ал-Гурийа и провели здесь весь день, приказывая открыть лавки и призывая к спокойствию. Точно так же и вали 'Али-ага находился в районе ворот Баб Зувайла.

С наступлением субботы паша выехал в Куббат ал-'Азаб, устроил маневры и возвратился в Шубра. Катхода-бей явился в Сук ал-Гурийа, сел на кладбище и приказал избить шейха квартала ал-Гурийа. Его бросили навзничь на политую водой землю посреди рынка, и турки его побили своими палками, а затем подняли и отнесли его к нему в дом. Затем катхода распорядился переписать хозяев лавок, переносивших свое имущество, и стали это делать, однако многие торговцы разбежались, и их арестовывали по домам. Затем катхода поехал своим путем в Хан ал-Хамзави. [Здесь он] потребовал привратника, и когда тот предстал перед ним, то он точно так же приказал побить его, равно как был побит и шейх квартала Мардакуш. Что же касается Хан ал-Халили и христиан ал-Хамзави, то они не подверглись никаким карам.

Месяц ша'бан 1231 года начался в четверг (27.VI. 1816). В этот день некоторые бездельники из воров забрались в [554] кофейную [во дворце] в Шубра и забрали всю утварь — кофейники, чашки и сосуды. Паша потребовал к себе начальника караула этого района и обязал доставить воров и украденное. Он предупредил, что не примет никаких извинений за промедление, даже в том случае, если стоимость украденного будет возмещена казне даже в большем размере. Иначе быть не может, и только [поимка воров] отвратит тяжкое наказание. Тот, пораженный этими словами, попросил отсрочки, и паша дал ему срок в несколько дней. Он явился с пятью лицами, доставившими все украденное в полной сохранности, без какой-либо пропажи. Паша распорядился посадить воров на кол в близлежащих местностях после получения от них показании относительно их сообщников. Они указали места пребывания свыше пятидесяти воров, которых повесили в различных местах, как, например, в провинциях ал-Калйубийе, ал-Гарбийе, ал-Мануфийе.

В середине месяца, в пятницу, что соответствует 4-му дню коптского месяца мисра, Нил достиг своего высокого уровня, и в субботу открыли плотину.

В этот же день из необычайных происшествий произошло вот что: женщина родила младенца о двух головах, с четырьмя руками, с лицами, повернутыми навстречу друг другу и отделенными друг от друга, начиная с шеи, плечами; говорили, что они с одной грудью и животом, тремя ногами, на одной из которых десять пальцев. Это существо прожило ночь и два дня и умерло. Его видели многие, с ним поднялись в крепость, его посмотрел катхода-бей и все те, кто в это время присутствовал в его канцелярии, — хвала великому творцу! /251/ Месяц шаввал (Эпизод, описанный в хронике за месяц рамадан, в переводе опущен ввиду его непристойности) 1231 года начался в субботу (25.VIII.1816), а в действительности [он должен был начаться] в воскресенье. Это произошло из-за группы людей, прибывших в конце рамадана из Даманхура и ал-Бухайры и известивших, что население Даманхура начало поститься в четверг. Паша потребовал, чтобы явился тот, кто заметил серп [555] луны в эту ночь. Пришли два солдата, засвидетельствовавших, что они видели его в среду вечером. [На этом основании] установили, что месяц рамадан заканчивается в пятницу. Группа [лиц] заявила также, что они видели луну шаввала в пятницу вечером, но что серп был в эту ночь чрезвычайно мал. В следующую же ночь его можно было заметить лишь с прудом, и показания очевидцев взяли под сомнение. Ввиду того что Марс был обращен к Венере в созвездии, где находится солнце, а позади него и между обеими планетами и солнцем сверкали лучи солнца, напоминающие серп полумесяца, то наблюдающие и сочли их за луну. Это поняли, и на это надо обратить внимание. Такие тонкости скрыты и от понимающих людей, не говоря уже о простонародье, которое готово подрывать религиозные установления, основываясь на лажных представлениях, [лишь бы похвастаться] тем, что видел такой-то, и тому подобное.

В конце этого месяца паша назначил одного из своих родственников, по имени Шариф-ага, возглавляющим диван по нововведениям. Он передал ему группу писцов, мусульман и коптов, и отвел им помещение в доме Абу-ш-Шавариб, который перестроили в огромное здание. Здесь постоянно и ежедневно происходили заседания для учреждения нововведений и регистров обложения.

Месяц зу-л-ка'да 1231 года (23.IX—22.Х.1816). В этом месяце часть оросительных сооружений, построенных пашой в Шубра, силой напора вод Нила была внезапно разрушена, и деревянные части их были приведены в непригодность. Вместе с ними упали в воду находившиеся здесь люди, и некоторые из них спаслись, а некоторые потонули. Паша находился в это время во дворце Шубра и видел это.

Завершился год, и вот изложение некоторых его событий.

И в этом году были бесчисленные новшества, которые не поддаются учету. В числе их следующие: феллахам, арендующим землю, с которой выплачивается поземельный налог и на которой они разводят лен, сезам, желтяницу, индиго, хлопок, дикий шафран, желающим получить свой доход, запретили продавать, как обычно, урожай кому бы то ни было, кроме как [556] паше, и по установленной им цене, [доведенной] до сведения доверенных лиц и кашифов провинций. Феллахи обязаны доставить урожай в места, указанные им, где им дают плату или засчитывают в счет причитающегося с них основного налога. То же, в чем феллахи нуждаются, они покупают по установленным высоким ценам. Точно так же они не имеют права продавать никому, кроме паши, пшеницу, фасоль, ячмень, и [так же] за установленную им цену.

Кашифам провинций отдано распоряжение объявить для всеобщего сведения о запрещении /252/ потреблять зеленые бобы, зерна верблюжьей травы, горох.

Чиновникам, исполнителям и кашифам районов возбраняется брать что-либо у феллахов бесплатно, как они это обычно делают. О ком станет известно, что тот взял что-нибудь, будь это хоть лепешка или солома или даже навоз из-под скотины, того постигнет тяжелейшее наказание, окажись он даже из числа самых высокопоставленных лиц.

Было приказано также одеть намордники на скот, пасущийся на пастбищах вокруг плотин и полей.

Из других событий: один христианин из армян получил откуп на скупку поступающего из Верхнего Египта черного тмина, зерен укропа, аниса и тому подобного. За этот откуп он уплатил большое количество кошельков; монополию он получил на скупку и на продажу по установленным им ценам. Стоимость этого откупа, выплаченная им казне, достигла пятисот кошельков, а во времена египетских эмиров его сдавали [всего лишь] за десять кошельков, и не больше. Когда представителем Порты стал Салих-бей ал-Мухаммади, то он повысил [стоимость этой концессии] на десять кошельков. При Мустафа-аге — предыдущем представителе Порты — торговля всем перечисленным, а также хлопком была монополией учрежденного в то время вакфа в пользу священных городов Мекки и Медины, как и многое другое. При нынешнем правительстве [эта монополия сдавалась] за двести кошельков. В нее включили торговлю сушеными финиками, пальмовыми листьями, корзинами, канатами, растительным волокном. Цена корзины, которая служит мерой пшеницы, достигла двадцати [557] пяти пара, тогда как раньше ее покупали за один или два пара, если она была уж очень хорошей, а в общем их покупали и за меньшую цену.

Другие события. Карабит, владелец таможни в Булаке, взял на откуп заведование банями. Он ввел поборы с хозяев бань и с женщин банщиц, назначив определенное количество дирхемов в неделю, и [сверх того] установил, что в его пользу поступает доход с каждой бани за один день в неделю.

Из числа [событий], имевших место в этом году, — недостаток мыла и отсутствие его на рынках; перевелись и мелкие торговцы, торговавшие им. Мыло — это такая вещь, без которой не обходится ни богатый, ни бедный; оно исчезло по той причине, что купцы, торгующие мылом, повысили его цену, ссылаясь на поборы, которые они обязаны выплачивать, и на те поставки, какие они обязаны делать государственным сановникам. По распоряжению катхода-бея была установлена цена на мыло, но торговцы воспротивились, заявив, что терпят убыток и не получают прибыли, и такое положение повторялось не раз. Торговцы жаловались на незначительный привоз мыла до тех пор, пока стоимость ратла мыла не была установлена в тридцать шесть пара, но они этим не удовлетворились и усилили свои жалобы. Катхода потребовал от них отчетность, проверил ее, прибавил им по пять пара на каждый ратл и поклялся, что больше этого не повысит цену. Но торговцы упорно утверждали, что терпят убыток. Катхода послал одного из своих агентов — турка — для наблюдения за продажей, с тем чтобы торговцы не превышали установленную цену. Тот, осуществляя это, ежедневно отправлялся в хан и проводил там приблизительно два часа в течение дня; он следил за тем, чтобы покупающему продавали по этой цене. Торговцы закрывали оклады и переносили торговлю на следующий день. На протяжении этих двух часов солдаты толкались здесь, и, кроме них, никто из жителей города не мог получить [туда] доступ, чтобы купить мыла для себя. Солдаты же продавали купленное ими населению с непомерной надбавкой: они покупали по пиастру за ратл, а продавали его по два пиастра. Население пожаловалось катходе, и тот [558] приказал продавать мыло у ворот Баб Зувайла, у двух общественных фонтанов, один из которых расположен напротив ворот, а другой — тот, что был устроен госпожой Нафисой ал-Мурадийа 718 у хана, находящегося напротив мечети ал-Му'айади. Это распоряжение было отдано, чтобы облегчить простонародью покупку мыла, но положение не улучшилось, потому что торговцы садились в помещении при фонтане, запирали за собой дверь и продавали мыло через окна тому, кто платил цену. Солдаты целыми отрядами толпились у этих фонтанов, руками и ногами своими цеплялись за окошки, и простонародье оставалось сзади, не имея возможности получить что-либо. Солдаты не давали кому бы то ни было конкурировать с ними. У этих фонтанов царил шум и крик, исходивший от обеих сторон; бедному жителю оставалось лишь купить у солдата по цене, какая тому вздумается, или же возвратиться в свое жилище ни с чем. Так продолжалось /253/ в течение многих дней. Временами увеличивалось количество мыла, имевшегося на руках у продавцов на рынке, и тогда скопления публики не получалось — перед продавцом высилась огромная груда мыла, и он ждал того, кто бы купил его. Так бывало на большей части таких рынков, как ал-Гурийа, ал-Ашрафийа, Баб Зувайла, ал-Бундуканийин, и в местах, находящихся за их пределами. Но наутро уже ничего нельзя было достать, и возобновлялось столпотворение у двух фонтанов, как вначале. И из других событий. Паша выпустил обращение к населению города и поручил группе архитекторов и производителей работ обследовать заселенные дома, и если будут обнаружены трещины в том или в другом доме или в какой-либо части его, то отдать распоряжение разобрать его и перестроить. Если же хозяева не смогут выполнить этого, то приказать им очистить дом, перестроить его заново за счет казны, и он станет собственностью государства. Поводом для этой уловки явилось дошедшее до паши известие о том, что в каком-то месте обрушился дом и что под обломками его погибло три человека из числа населявших его. Поэтому паша выпустил такое обращение и послал архитекторов и упомянутое распоряжение. Оно вызвало большую тревогу среди [559] населения города, так как многие оказались неимущими, не имели доходов, а цены на все возросли. Тот же, кто имел достаток, чтобы смести и построить дом, не мог сделать этого из-за невозможности обеспечить эту работу всеми необходимыми материалами, а также потому, что было запрещено пользоваться где бы то ни было рабочими, кроме как на постройках паши и государственных сановников. Дошло до того, что, если человек нуждался в малейшем ремонте здания, он не мог найти рабочего для этого и не мог получить сколько-нибудь золы из бани, как только лишь по письменному разрешению. Если же кто-нибудь получал что-либо тайком и неожиданно об этом узнавали, то и его и владельца бани наказывали,

Паша имеет свыше двух тысяч ослов, которые в течение всего дня перевозят в мусорные ямы золу из бань, а также кирпичи, щебень, землю и обломки разрушенных домов на постройки в крепости и в другие места. И видишь рынки и переулки, переполненные вереницами ослов, отправляющимися и возвращающимися. Если человек в соответствия с приказом снесет свой дом, к нему тотчас же направят вереницу ослов, чтобы увезти рассыпанные кирпичи, и лишь влиятельное лицо может воспротивиться этому. И не являются ли эти распоряжения уловкой для заполучения обломков — строительного материала, так необходимого паше? Мусор от разрушенных зданий остается нетронутым на проездах, его не перевозят, и видишь большинство дорог и районов замусоренными. Что же касается сноса и перевозки больших домов и обширных жилищ, в которых обитали египетские эмиры, в особенности в Биркат ал-Фил, в ал-Хаббанийе, то там это было общим явлением, пока не остались от них руины, фундаменты и ужасные груды; они сравнялись с дорогами, стали мрачными пристанищами одних лишь сов, после того как были пастбищем для газелей. Все виденное там напоминает слова того, кто сказал: “Это жилища людей, живших спокойной жизнью, наслаждавшихся тем, к чему лежит душа. Теперь их постигли бедствия, и сини переселились в могилы; от них не осталось ни глаза, ни следа”. [560]

Точно так же обстоит дело и с Булакам, который был местом для гуляний влюбленных и друзей. Сулайман-ага ас-Силахдар 719 и Исма'ил-паша полностью завладели властью в отношении сноса там зданий и использования их обломков для своих построек в Инбабе и Джазират ал-Вуста 720. Между Ин-бабой и Булаком Сулайман-ага разбил большой сад в сторону Инбабы, обвел его стеной, построил при нем дворец, сакии. Он стал сносить строения Булака — караван-сараи и дома, перевозя на барках оттуда днем и ночью на противоположный берег камни и строительный материал. Исма'ил-паша точно так же развел сад и построил дворец у ал-Джазират и стал расширять свой дворец и свою резиденцию в Булаке. Пользуясь постановлением относительно старых зданий, он стал забирать населенные дома, вплоть до последнего амбара для зерна, большого и длинного. Они разрушили и другие дома, кроме этих, совершенно без препятствий и каких-либо преград, а обломки перевезли к месту строительства. /254/ Точно так же и Вали Ходжа начал сооружать дворец с садом в ар-Рауда. Последнее, что было снесено в Старом Каире, он свез к себе на постройку, но он умер до того, как она была завершена.

Что же касается христиан-армян (а ты не знаешь, что такое армяне), являющихся приближенными нынешнего правительства, то они возводят дома, дворцы и сады в Старом Каире, чтобы обосноваться там. Они точно так же сносят и перевозят для своих построек что им вздумается, и нет запретного для них, но лишь для мусульман — [коренных] жителей города — предназначаются запрещения, препятствия, ограничения и разрушения.

И из других событий. Паша отдал приказ о строительстве жилищ для солдат, которых он вывел из Каира и разместил по провинциям. Он распорядился повсеместно в провинциях строить помещения для жилья солдат, именуемые казармами (ал-кишлат) Это вызвано тем вредом, какой наносили страдания, испытываемые солдатами от длительного пребывания в палатках во время зноя и холода, и необходимостью каждый раз обновлять и чинить их, содержа для этого [561] многочисленную прислугу. Это название — кишлат — есть множественное число от [слова] кышла с кафом, согласованным касрой, и сукуном над шин. В турецком языке оно означает зимнее помещение, так как зима на их языке именуется кыш, с кафом, огласованным касрой, и сукуном над шин.

По районам и деревням были отданы письменные распоряжения заготовить необожженный кирпич, затем обжечь его и доставить его в места построек. Каждое селение и деревню обязали поставить определенное количество кирпича- от деревни, для примера, требовали пять тысяч штук кирпича или больше, соответственно величине деревни. Кашифу района надлежало собрать шейхов деревень и от каждого из них потребовать двадцать или тридцать тысяч штук кирпича — больше или меньше. Их обязали заготовить его, обжечь и доставить в тридцатидневный срок. От каждой деревни потребовали также определенное количество балок из пальмового дерева и пальмовых ветвей. Они обязаны также поставить определенное количество людей на место производства строительных работ для использования их на перевозке всего необходимого для построек в [разных] районах, вплоть до Александрии и дальше. Оплата их работы установлена в семь пара в день на человека, и не больше. Для вырабатывающих кирпич также установлена плата; за пальмовые ветви и балки была установлена оплата, но по очень низкой расценке.

Из других событий. Кашифам по всей стране направлен указ, чтобы те, как только сойдет вода с полей, предупредили феллахов, засевавших в предыдущем году по два феддана льна, или гороха, или сезама, или же хлопка, что они обязаны в этом году засевать по четыре феддана, — вдвое больше того, что прежде. Между тем арендаторы решили ничего этого больше не засевать, после того как у них забрали за бесценок Урожай, принадлежавший им, и их посевы в уплату добавочного поземельного налога. Этим они, бывало, торговали, налог же бывшим мултазимам выплачивали небольшой, да и то с оттяжкой и жалобами. Сеял земледелец посевы из этих семян, оставляемых им в амбаре; затем продавал феддан зеленой конопли на корню по высокой цене, если ему это нужно было [562] спешно, а не то он оставлял ее до полного созревания, собирал, обдирал, толок и продавал по самой высокой цене, как продаются отборные семена. Затем он завершал свою работу по замачиванию и расстиланию, тереблению и очистке от грязи и шершавости и выпрямлению ее для прядения и тканья, после чего он продавал по временам то по ратлю, то по окка. Точно так же дело обстояло с хлопком, индиго, желтяницей. Когда же обрушились на них ограничения и стали для них запретными заработки, расширявшие их жизненные возможности, позволявшие им приобретать скот и украшения для женщин, они заявили: “Какой же нам расчет сеять эти вещи?” Они полагали, что забросят эти культуры для тех, которые для них важнее, но они позабыли о хитрости их правителей и о том, что они подневольны. И вот был издан указ, обязавший их сеять вдвое больше. Они встревожились и стали обращаться за содействием, чтобы получить разрешение удовлетвориться количеством посевов, равным прошлогоднему. Кое-кому разрешили это, а кое-кому, а именно состоятельным людям, было отказано. Весь урожай подлежал сдаче по цене, установленной казной, и покупался ее представителями, а продавался [ею] по значительно более высокой цене, доход же шел в пользу господина паши. Это сопровождается притеснениями, строгими запретами, проверками, направленными против злоупотреблений. Кого же заметят хотя бы в малейшем /255/ злоупотреблении, в присвоении хотя бы ничтожного количества, того постигнет самое суровое наказание, чтобы удержать от этого других. Были поставлены чиновники и писцы для ведения учета каждого вида продукта, взвешивания его, контроля при прохождении им соответствующих стадий [обработки] и при сдаче ремесленникам. В итоге — дороговизна на вещи. Цены для населения повысились. Так, отрез ткани, цена которому была тридцать паря, теперь стоит до десяти пиастров. Вместе с тем трудно стало достать это на рынках, обычно предназначенных для их продажи, как, например, на рынке Марджуш и других, где теперь этим торгуют лишь с рук странствующие торговцы. Мужское белье, цена которому была два пиастра, теперь стоит семь пиастров. [563] Припоминаются прошлые времена, когда оно продавалось по двадцать пара. Хлопчатобумажная одежда продается по сорок пиастров, а, бывало, продавалась по шестьдесят пара. И с остальным дело обстоит соответственно.

Из-за монополии, установленной на индиго, вздорожала окраска одежды бедняков, так что стоимость окраски одного локтя достигла половины пиастра. Да сжалится Аллах над положением своего творения, да не продлит подчинение его женщине и не даст ему жариться на горящих углях!

И из других событий. Продолжали вводить монополию на рис. Ограничения на возделывающих его земледельцев дошли до такой степени, что, как бы они ни трудились над ним, они не имели права взять себе даже зернышка, так как [урожай его] целиком поступает паше по цене, им установленной. Его обрабатывают, обмолачивают и очищают в крупорушках рабочие, оплачиваемые за счет паши, а затем он продается по определенной цене.

Случилось, что один из жителей города, по имени Хусайн: Челеби 'Аджва, сам придумал чертеж нового приспособления для очистки риса и сделал модель ее из жестянки; по сравнению с обычными приспособлениями она вращается намного легче и требует в два раза меньше тягловой силы. Он представил эту модель паше, поразил его этим, и паша наградил его деньгами, приказав отправиться в Дамиетту и построить там крупорушку соответственно своему замыслу и познаниям. Паша отдал приказ о том, чтобы его снабдили всем, в чем он будет нуждаться: деревом, железом, деньгами на расходы. Хусайн Челеби построил крупорушку, и слова его подтвердились. Затем он построил вторую такую же в Розетте, и дела его по этой причине пошли в гору.

И из других событий. Когда паша увидел эту изобретательность Хусайна Челеби, то он заявил: “Египтяне обладают высокими достоинствами и способностями к познаниям”. Он приказал построить на территории своего же дворца школу, которую он укомплектовал сыновьями жителей города ж своими мамлюками. Во главе ее он поставил Хасана-эфендш по прозвищу ад-Дарвиш ал-Маусили. При участии турка по [564] имени Рух ад-Дин-эфенди и даже европейцев учеников обучали основам арифметики, геометрии, тригонометрии, измерению объема и высоты и нахождению неизвестного путем решения уравнений. Паша доставил для этой школы различные геодезические приборы английского производства для измерения расстояния, высоты и площади. Он установил для слушателей этого училища, именуемого инженерным, годичное содержание и одежду. Ежедневно ученики собирались сюда с утра и находились до послеполуденного времени, когда они отправлялись по домам. В некоторые дни они отправлялись в поле для занятий по измерению земельных площадей при помощи измерительных приборов, что является желанной целью паши.

И из других событий. Продолжалось сооружение больших и малых судов для перевозки разного рода зерна из Верхнего и Нижнего Египта в район Александрии для продажи европейцам. Суда грузились на побережье Верхнего Египта и доставляли зерно в Булак и Старый Каир, где оно высилось огромной грудой. Прибывали морские суда для перевозки зерна, и наутро от него ничего не оставалось, а затем прибывали другие суда, и возобновлялось вчерашнее положение. Это же происходило и у побережья Розетты. Что же касается зерна из Нижнего Египта, то оно сюда (В Булак и Старый Каир) и не поступало, а отправлялось оттуда, где оно было, в Розетту, а затем в Александрию. Когда же переставал действовать прилив, то собирали множество ослов и верблюдов и перевозили на них зерно сушей за незначительную плату, а из-за недостатка корма и трудностей пути животные подыхали. Этим зерном нагружали затребованные из европейских стран суда по цене в шесть тысяч пара /256/ за ардабб на суше. Что же касается бобов, ячменя, маиса, верблюжьей травы и других [видов] зерна, красителей и жиров, то они продавались по различным ценам. Взамен этого шли товары и деньги во французских талерах, которыми наполнялись маленькие, окованные железом ящики; их перевозили на верблюдах, по три ящика на [565] каждом, в казну, в крепость, куда тянулись [целые] вереницы их, Когда время жатвы миновало и поступление зерна резко сократилось, кашифам Верхнего и Нижнего Египта было отдано распоряжение обложить [известным] количеством зерна селения и деревни. Они обязали шейхов селений доставить разверстанное ими на каждое селение количество пшеницы, бобов, дурры, маиса, с тем чтобы те собрали и получили это с феллахов. Шейхи [в свою очередь] делают эту раскладку в отношении феллахов своего селения. Чиня насилие, они забирают зерно, предназначенное для прокорма семей. Оно оплачивается по цене в восемь реалов за ардабб на месте привоза с выплатой половины [этой цены], а вторая половина идет в счет основного налога, подлежащего взысканию в следующем году.

И из других событий: пришло на ум паше создать оросительные каналы, сооружения и пашни в месте, именуемом Рас ал-Вади 721 в аш-Шаркийе в Бильбейсе, а также развести там тутовые и масличные деревья. Он отправился туда и установил, что земли этого района обширны, пустуют и не возделываются, а почва песчаная, бесплодная. Он уполномочил людей привести ее в пригодное состояние, подготовить ее, выкопав здесь свыше тысячи сакий, возвести постройки и жилища, посадить тутовые деревья для разведения шелковичных червей, много масличных деревьев для выделки масла. Приступили к работе — рытью и строительству, изготовлению деревянных колес для сакий. Их делали в доме ал-Джубджаби [в квартале] ат-Таббана и постепенно перевозили на верблюдах в Ра'с ал-Вади.

Паша приказал также перестроить мечеть аз-Захира Бейбарса, находящуюся за ал-Хусайнийей, превратив ее в мыловарню для изготовления в ней мыла, наподобие того как оно выделывается в Сирии. Он уполномочил на это сейида Ахмада ибн Йусуфа Фахр ад-Дина. Тот построил здесь большие бассейны для жиров и поташа.

И [в числе] нововведений. В квартале Тахт ар-Раб' также оборудовали место под плавильню и стали изготовлять медную утварь и котлы огромного размера. [566]

И из других событий. Изготовление пороха на пороховом заводе, оборудованном для этого на острове ар-Рауда, поблизости от ниломера. Порох добывают из груды солончаковой земли в построенных для этого бассейнах и сбивалке. Затем при помощи варки его очищают, пока соль его не становится совершенно белой, столь же хорошей, как и та, что привозится из Англии.

Главным руководителем этого завода является европеец, который получает плату ежемесячно. В крепости у янычарских ворот имеется литейная мастерская для литья пушек и ядер, их изготовления, измерения, подготовки их чертежей, их высоты и размера — это предприятие называется топхане. 722

Его возглавляет начальник, при нем состоят писцы, рабочие. Они получают оплату помесячно.

И из других событий [надо отметить следующие]. Сильнейшее стремление паши любыми путями получить налоги и изыскать добавочные [обложения]. После того как он овладел деревнями, 'поместьями, неотторжимым имуществом, он отменил передачу путем купли-продажи или наследования доходов [с этих земель], урожая в амбарах и тому подобного. Каждый, кто получал часть доходов с неотторжимого имущества или содержания, со своей смертью лишается всего того, что записано на его имя, “ все это причисляется к доходу дивана, даже если у покойного остаются дети или же если он переписал это на имя детей и они умирают до него, — [и в том и в другом случае] он или его дети остаются ни с чем. Если же тот пожалуется паше, то он прикажет обследовать его доходы, и если окажется, что тот числится по регистру другой местности или на службе, то ему будет оказано, что этого достаточно для него, а если будет установлено, что у него во владении ничего, кроме этого, нет, то паша прикажет через отдел податей выделить ему кое-какой доход в пиастр или полпиастра в день или что-нибудь подобное.

Вместе с тем паша проявляет большое внимание к торговым компаниям и стремление к разного рода торговле. Он строит суда на Средиземном и Красном морях и учреждает свои представительства в различных приморских городах, [567] вплоть до Франции, Англии, Мальты, Измира, /257/ Туниса, Неаполя, Венеции, Йемена и Индии. Он дает большие суммы денег людям, которые отправляются с ними [в другие страны], чтобы закупить товары. Он установил, что треть прибыли идет в их пользу, в вознаграждение за их услуги, разъезды. В числе таких ра'ис Хасан ал-Махруки, которому он дал пятьсот тысяч французских талеров для поездки в Индию, закупки индийских товаров и доставки их в Египет. Точно так же он дал одному христианину шестьсот тысяч французских талеров, равно как и тем, кто отправляется в Бейрут, в Сирию для закупки шелковых коконов, шелка и всего прочего. Паша устроил в Каире ткацкие мастерские для переработки хлопка в ткани, употребляемые людьми для хлопчатой и шелковой одежды, а также организовал мастерские по производству холста и изготовлению шаланд.

Он целиком монополизировал производство всего этого и закрыл мастерские ремесленников, уничтожил их станки и мастерские и поставил их на работу за плату в учрежденные мы ткацкие мастерские. Он лишил их заработка, а также и дутей добывания его. Забирая потребное ему количество ткани и одежды, он оставшееся сверх этого распределял между купцами для продажи народу по самым высоким ценам: цена дирхема шелка достигла двадцати пяти пара, а до того он продавался по два пара.

И из других событий. Паша упразднил диван, ведавший взысканием сбора с барок, на которых отправляются в такие пункты, как Шибин ал-Кум 723, Саманнуд, в Нижний Египет. Сборы и налоги с них взыскивало взявшее их на откуп лицо по имени 'Али ал-Джаззар. [Это упразднение] произошло потому, что большинство барок, спускающихся и поднимающихся по Нилу, за очень малым исключением, принадлежит паше. Он все время продолжает их строить на верфях. Хозяева их и матросы служат за плату. Ремонт повреждений, канаты и все необходимое для них обеспечивают верфи, которые располагают наполнителями, писцами, доверенными лицами, записывающими и учитывающими расход и приход. Эти верфи находятся на побережье Булака. Там находится большое [568] количество дерева разных сортов и все, что необходимо для строительства барок. Сюда поступает ввозимый из Турции и Сирии лес. Лишь немногое, излишнее, отпускается по высокой цене торговцам лесом, а остальное отвозится на верфи, сюда идет весь ввозимый лес и древесина, прибывающие в оклады паши. Торговцы получают это лишь отсюда и в очень небольшом количестве.

Из диковинок получены из Англии водооросительные машины из железа, они приводятся в движение водой, но течение Нила не обеспечивает длительного вращения.

И из других событий: построили насыпь, тянущуюся от моста ал-Лимун по правую сторону пути, ведущего из Булака в Шубра по прямой линии; края ее обсадили тутовыми деревьями. Подобным же образом устроили дороги в провинциях.

И из числа других событий. С начала месяца раджаба вплоть до конца года уменьшилось поступление мяса, повысились цены на него, вместе с тем ухудшилось качество его, оно стало тощим. Ратл его продается по двадцать пара или около того, и продают его вместе с костями, отходами и отбросами. Причиной всему этому является обязанность мясников поставлять мясо государству по низким ценам, и они возмещают свои убытки за счет населения. Некоторые солдаты покупают овец, режут их и продают их по высокой цене, обвешивая при этом, но жители не осмеливаются проконтролировать их.

И из числа событий. Паша назначил кашифом провинции ал-Мануфийа Ибрахим-агу, который был катходой Ибрахим-паши. В числе своих дел он занимался тем, что вызывал шейхов селений или деревни и допрашивал кого-либо из них. На вопрос о том, над кем он является шейхом, тот называл населенный пункт, сообщал, с какого времени занимает пост. Тогда ему задавали вопрос, а что же ему было преподнесено за это время, и угрожали или сажали в тюрьму, если тот пытался отрицать это. Если же он сообщал обо всем от начала до конца, показывая, что он получал то-то и то-то деньгами или овцами, то писец это записывал, и это засчитывалось мултазимам и заносилось в регистр. Сообщение об этом [569] посылалось в диван, с тем чтобы высчитать это у мултазимов из их фа'иза, /258/ записанного за ними в диване. Случалось, что записанное за мултаэимом превышало установленную для него сумму [фа'иза], тогда излишек взыскивали с него или заносили в счет [суммы фа'иза] следующего года.

Из других событий. Наложили запрет на персидский тростник — никто не имеет права купить даже единой тростинки, не получив разрешения катхода-бея. Каждый нуждающийся в тростнике для стройки, или для окон, или для веретен для прядения шелка, или же для курительных трубок должен получить фирман на нужное ему количество; с этой целью приходится прибегать к посредничеству и разбирательству и приводить доводы, чтобы добиться требуемого.

И из событий. Хорошо то, что паша обратил свое внимание на восстановление большой плотины, ведущей к Александрии. Плотина была повреждена с давних времен, соленые воды моря просачивались и губили большое количество земель, деревень и пашен. По этой же причине приходили в негодность пути и дороги. Государство не могло с этим справиться, и соленые воды, не переставая, все больше наступали на земли, так что они достигли канала ал-Ашрафийа, откуда наполняются водоемы порта [Александрия]. Здесь сооружали запруды из земли и глины. Когда паша стал заботиться о восстановлении Александрии, об усилении ее фортов и укреплений, он, не переставая вести это строительство, позаботился также и о дамбе. Он направил туда чиновников, чернорабочих, рабочих людей: плотников, строителей; разного рода материалы: гвозди, железные части, запас камней, лес, большие балки, понтоны; и все это посылалось до тех пор, пока работы не были окончены. Паша обладает настойчивостью, которой нет ни у одного из правителей этой эпохи. Если бы Аллах наделил его справедливостью в дополнение к присущей ему решительности, способности руководить, организовывать, проницательности и способности дерзать, то он был бы единственным для своего времени и чудом эпохи.

Что же касается состояния денежного обращения, то [размен денег] не перестает оставаться на чрезмерно высоком

[570] уровне: разменный курс французского реала равен девяти пиастрам, а это в четыре раза больше общепринятой стоимости реала. Из-за того, что с прошлого года перестали чеканить пиастры, взамен которых выпускают по половине, четверти и восьмой части пиастра, размен его производится с прибылью. Мелкой монеты недостаточно в обращении, и на руках ее очень мало. Человек, желающий получить в обмен на мелкую монету золото, французские талеры или пиастры, должен уплатить сверх размениваемой суммы десять пиастров, то есть четыреста пара. Разменный курс ал-бундуки достиг восьмисот пара, венгерского дуката — восьмидесяти пиастров, египетского махбуба — четырехсот пара, исламбули 724 — четырехсот восьмидесяти пара.

Все эти монеты трудно достать, несмотря на то что их чеканят в огромных количествах. Они существуют номинально, а не фактически. Их забирают сирийские и греческие купцы за барыш и посылают закупать на них товары, так как реал в этих странах котируется лишь за третью часть от сотни пара, так что на каждом реале получается шестьдесят пара барыша. Когда паша узнал об этом, то он стал посылать своим представителям в Сирии ежемесячно по тысяче кошельков мелкой монеты, вместо которой он получал французские талеры, к номиналу которых он добавлял треть меди и чеканил из этого мелкую монету, получая на этом огромный барыш и оставаясь, таким образом, в выигрыше без ростовщических процентов.

Среди событий [истекшего] года — удивительное сражение между англичанами и населением Алжира, которое отличается силой и приспособлено к морским битвам. Алжирцы нападают на суда европейцев, захватывают добычу, берут пленных, и у них большое количество пленных, в том числе и англичан. Порт их укреплен, он обнесен стенами, [высящимися] над морем в виде полукруга огромного размера, которые отличаются прочностью, имеют форты, снабженные пушками, ядрами, снарядами. Алжирцы выслеживают и нападают, а суда их находятся в укрытии. К ним прибыло несколько английских судов с указом от турецкого султана освободить за

[571] выкуп их пленных. Они отпустили свыше тысячи человек с выплатой за каждого пленного по сто пятьдесят французских талеров, и те возвратились туда, откуда они явились. Спустя какое-то время на подступы к порту прибыло некоторое количество их судов, которые выбросили флаги мира /259/ и беспрепятственно прошли через вход в гавань. С них спустились на фелюги люди с требованием выдать остальных пленных. Правитель Алжира отказал в этом, и начались переговоры, пререкания, во время которых прибыло большое количество английских судов — шеленботов, представляющих собой небольшие суда, приспособленные к ведению боя. Пользуясь попутным ветром, они прошли в гавань, и завязалось сражение. Англичане, стреляя своим новым способом, подожгли суда алжирцев. В бой вступили и жители города, несмотря на их неподготовленность и на внезапность нападения противника. Пушки внутренних фортов не могли попасть в небольшие низкие шеленботы, а те били безошибочно, имея также преимущество нападения. В разгар боя правителю доложили, что его солдаты-турки оставили сражение и начали грабить город и поджигать дома. У него опустились руки, и он пришел в замешательство, не зная, продолжать ли драться против прибывшего врага или же против своих солдат, чтобы воспрепятствовать им и удержать их от грабежа, поджогов, разрушений и всех таких дел. Ему осталось лишь спустить флаги и запросить у англичан мира. Военные действия были приостановлены, обстрел прекратился, и возобновились переговоры о мире, который был заключен на следующих условиях: выдача остальных пленных, немедленное и без какой-либо отсрочки возвращение денег, уплаченных в качестве выкупа в прошлый раз. Так и сделали: выдали пленных, среди которых были юноши, принявшие ислам и изучившие Коран, и заключили перемирие сроком на шесть месяцев. Англичане возвратились в свою страну с победой, освободив пленных. Один лишь Аллах — вершитель судеб! Затем алжирцы занялись восстановлением того, что было разрушено во время военных действий: [крепостных] стен, фортов и мечети, а также того, что было [572] разрушено своими солдатами; эти последние — худшие из всех врагов ислама и мусульман.

Сведения об этом событии сразу же разошлись по свету, и алжирцам помогли: султан Марокко, его величество Сулайман, послал суда взамен потерянных ими, послал им строителей, инструменты и все необходимое для строительных работ, так же как это сделали правитель Туниса, турецкий султан и другие.

Ничего более страшного или подобного этому событию, о котором мы узнали, еще не случалось с населением Алжира. Это произошло в начале месяца шаввала этого года, в день праздника розговения — это был для них предельно скверный праздник. На все воля Аллаха всевышнего, великого!

Упоминание о тех, кто умер в этом году. Что же касается умерших в этом году из тех, кто заслуживает упоминания, то умер проницательный, выдающийся ученый, богослов, законовед, грамматик шейх Ибрахим ал-Басйуни ал-Баджирами шафиит, сын сестры шейха Мусы ал-Баджирами, шейха благочестивого, стремившегося к праведности, набожного. Шейх Ибрахим посещал занятия выдающихся старых шейхов. Он всегда был в числе лучших учащихся и сам приносил пользу учащимся, более того — большинству людей. Он отличался простотой, воздержанностью, скромностью и смирением. Ему было присуще преклонение перед Аллахом. Он имел представление о [всех] разделах богословия, занимался логикой, поэзией, грамматикой, литературой. Он обладал прекрасной памятью, его общество и беседа не могли наскучить. И так он жил, поучая, в воздержании и целомудрии, пока не заболел и не умер в субботний день середины мухаррама этого-года (3.XII.1815 — 1.I.1816). Он умер приблизительно семидесяти пяти лет. Молитву над ним совершили в ал-Азхаре при большом стечении народа, — да помилует его и нас всевышний Аллах!

Умер ученый законовед, богослов, грамматик шейх 'Али ал-Хасави шафиит. Его нисба происходит от названия селения Хаса в провинции ал-Калйубийа, откуда он родом. Малолетним он прибыл в ал-Азхар, усвоил здесь Коран и основные [573] тексты. Он посещал занятия таких шейхов, как шейх 'Али ал-Адави ал-Мунсафиси, известный под прозвищем ас-Са'иди, шейх 'Абд ар-Рахман ан-Нахрири по прозвищу ал-Мукри. Он посещал лекции шейха Сулаймана ал-Джамала, а после него изучал у шейха 'Абдаллаха аш-Шаркави Муслих ал-хадис 725, изучал Джам’ ал-Джавами' 726 вместе с его комментарием к сочинению Джалала /260/ ал-Махалли по основам богословия и Мухтасар ас-Са'да. С пользой для обучающихся он вел занятия с ними. Он был хорошим человеком, вежливым и скромным. Он не видел для себя места в жизни, [обреченный] на безвестность своих усилий и на недостаток средств к жизни. Он был добродетелен и не завидовал другим, безропотно страдал от неприятностей, причиняемых ему женой. К концу жизни его частично поразил паралич, и по этой причине он в течение ряда месяцев был оторван от жизни, затем слегка оправился от этого, [сохранив] невредимыми органы чувств, и возобновил занятия. Так жил он достойно, довольный и удовлетворенный, не раздражаясь и не жалуясь людям, пока не умер в месяце джумада ас-санийа 1231 года (29.IV — 27.V.1816), — да помилует его и нас всевышний Аллах!

Умер проницательный, выдающийся шейх, ученый сейид Ахмад ибн Мухаммад ибн Исма'ил из потомков сейида Мухаммада ад-Дукати ат-Тахтави, ханифит. Отец его был турок, прибывший в Египет в качестве кади в Тахта — местечко поблизости от Асйута в Верхнем Египте. Он женился здесь на благородной женщине, и она родила ему сейида Ахмада и брата его — сейида Исма'ила. Он жил там вплоть до своей смерти и оставил упомянутых двух сыновей и их сестру. Сейид Ахмад приехал в Каир в 1181 (1767-68) году — в период возмужания, после того как в своем местечке он усвоил Коран и почитал кое-что из грамматики. Он поступил в ал-Азхар и посещал занятия по богословию шейха Ахмада ал-Хамаки, ал-Мукаддаси, ал-Харири, шейха Мустафы ат-Та'и, шейха 'Абд ар-Рахмана ал-'Ариши. Он изучил у него начало книги ад-Дурр ал-мухтар 727, вплоть до книги ал-Буйу' 728. Вместе с группой учащихся он прекратил занятия у шейха 'Абд ар-Рахмана, так как последний по распоряжению 'Али-бея был [574] направлен в 1183 (1769-70) гаду в Стамбул по некоторым делам. Он просил моего отца закончить с группой изучение книги — это было принято, и они приходили к нам в дом для занятий, и шейх Ахмад в том числе. В это время, по окончании занятий с группой, сейид Ахмад оставался, и мы вместе с ним читали с отцом тексты Нур ал-идах 729, потому что отец был высоким авторитетом, так как усвоил этот текст от сына составителя, который его передавал от деда моего отца, а тот [в свою очередь] воспринял его от самого автора. Дед моего отца и автор оба носили имя Хасан — это удивительное совпадение. Сейид Ахмад и я, грешный, подходили друг другу по характеру, были в дружбе. Я проводил вместе с ним большую часть времени в ал-Азхаре и дома, потому что у него был приятный характер, а возраст наш был сходен. Видя это, отец, бывало, справлялся у меня о нем, если тот иногда отсутствовал, и спрашивал: “А где твой друг ас-Са'иди?” Сейид Ахмад повторял уроки вместе со мной, объяснял мне то, что трудно было попять, так как, не в пример мне, грешному, он не переставал всегда усидчиво работать, имея превосходную память и живой ум, чем я не отличался, и [хорошо] воспринимал на слух. Он получил иджазу от каждого из [следующих] шейхов: Хасана ал-Джиддави, Мухаммада ал-Амира, Абд ал-'Алима ал-Файйуми. Эти трое получили иджазу от шейха ал-'Адави ал-Мунсафиси, а тот получил ее от шейха Мухаммада 'Акила, авторитет которого прославлен. Когда сейид Ахмад получил полномочие обучать, то, так как жилище его было в районе ас-Салиба, он преподавал в медресе аш-Шайхунийа и ас-Саргатмишийа. Вокруг него объединились жители этого района и высокопоставленные лица его. Они позаботились о его делах, поселили его в подходящем для него доме, проявили к нему щедрость, сочувствие, чтили его. Этот район был заселен высокопоставленными лицами, и покойный был для них единственным, потому что он принадлежал к тому же религиозному толку и был их соплеменником, турком по происхождению. В этом районе не было других богословов, а особенно никого из ханифитов.

Сейид Ахмад был похвального поведения. Он занял [575] почетное положение, потому что приносил пользу, имел благородную душу и потому стремился избежать всего непорядочного, что не могло привлечь к нему милость [Аллаха]. Любовь к нему все возрастала, и выносимым им решениям и его суждениям доверяли.

Он обратил внимание на вакфы и доходы обеих Шайхумий (Медресе и мечети), на то, чтобы улучшить их положение, начал восстанавливать их. Все, приемлющие добро, помогали ему в этом. Он обновил здание мечети и странноприимного дома и основал при нем водоем. В это же время он /261/ переселился со 261 своей семьей в прекрасный дом по соседству с мечетью, расположенной в переулке, именуемом Дарб ал-Майда' 730, и учредил вакф для поддержания мечети. Вместе с тем покойный не прекращал своих посещений ал-Азхара, где он ежедневно вел занятия в мечети. Когда же возросло число его учеников, то он перенес занятия в медресе ал-'Айнийа 731 поблизости от ал-Азхара.

Когда Мухаммад-эфенди ал-Ваднали построил мечеть и школу по соседству со своим домом, напротив моста, именуемого мостом 'Омар Шах, то он поручил сейиду Ахмаду вести здесь ежедневно после полудня занятия по изучению хадисов с десятью учащимися. Он назначил им и их шейху определенное и достаточное содержание, которое выплачивал им диван. После смерти шейха Ибрахима ал-Харири сейид Ахмад был назначен [вместо умершего] на пост шейха ханифитов. Хотя он сопротивлялся этому назначению, он занимал этот пост до изгнания из Каира сосланного сейида 'Омара Му-каррама, когда в отношении того была написана петиция Порте, в которой на него были возведены небылицы. Когда сейиду Ахмаду предложили засвидетельствовать ее, он отказался, его стали поносить, оскорблять, и его отставили от поста шейка ханифитов, назначив вместо него шейха Хусайна ал-Мансури. Когда же упомянутый умер, сейида Ахмада восстановили на посту шейха ханифитов, — это было в начале месяца сафара 1230 года (13.I — 10.II.1815). Его облачили в шубу шейх [576] аш-Шанвани — шейх мечети ал-Азхар, паша и остальные почтенные шейхи. Все были единодушно за него.

В этом же году он попросил у меня разрешение построить для себя на случай смерти склеп на кладбище рядом с шейхом Абу Джа'фаром ат-Тахави. Я ведал этим кладбищем и дал ему разрешение. Он построил склеп рядом с усыпальницей своего учителя, и когда он умер, то его здесь похоронили. Он умер в четверг вечером, после захода солнца, а это было 14 радакаба 1231 года (10.VI.1816).

Он оставил комментарий в четырех томах к ад-Дурр ал-мухтар, ясно освещающий этот текст. В этом комментарии он собрал источники этого текста и дополнил еще кое-чем.

Умер умный, способный, редкий и удивительный [человек], чудо своего времени, прекрасный друг Хасан-эфенди по прозвищу ад-Дарвиш ал-Маусили, как он сам называл себя. Он был проницателен, с острым умом, очень восприимчив, был сам по себе удивительным, выдающимся явлением для своего времени и знаменитым в Каире. Он путешествовал по [разным] странам и областям, объезжал царства и иностранные государства, познал чудеса творения. Он знал многие языки и мог быть отнесен к любому племени, его легко было счесть за представителя любого народа. Временами его относили к персам, а временами — к евреям, как соответствует сказанному: “При встрече с йеменцем — он йеменец, а при встрече с ма'аддийцем — он 'аднанец” (Арабская пословица, которая характеризует способность подлаживаться под собеседника. 'Аднан — имя одного из родоначальников арабов. Бану 'Аднан — арабские племена, населяющие Хиджаз и Неджд, а в переносном смысле — чистокровные арабы. В данном контексте йеменцам противопоставлены “чистокровные арабы” — 'аднанцы).

Это сочеталось с красноречием, силой души. Он был так причастен ко всем точным и гуманитарным наукам, что слушающий его полагал, что он искусен в одной лишь этой области, на самом деле это не так. Благодаря силе ума, памяти, способности к изучению ему не нужно было посещать занятия шейхов, да и к тому же не стало ученых, которые представляли бы эти науки. Он изучал достижения науки и [577] основных ее представителей, выделялся в ней [удачными] формулировками, украшал и совершенствовал ее. Он помнил названия книг, имена шейков, мудрецов, мог определить малоизвестное в данной науке и ее достижения.

Знание языков облегчало ему общение с разными национальностями, и представитель каждой данной народности считал, что он один из его соплеменников. Он держал в голове много сомнений и осмысленных знаний и логических доказательств и пренебрегал категорическими предписаниями и обязанностями, накладываемыми шариатом. Может быть, он передразнивал слова безбожников и сомнения еретиков, отпавших от веры. На некоторых собраниях его язык блеснул ошибками такого рода, и он навредил себе. Люди поэтому осуждали его отношение к религии и исключили его из числа верующих мусульман. О нем думали плохо, количество порицаний росло, а после его смерти стали громко говорить о нем то, что при его жизни скрывали, боясь силы его влияния. Он был вхож к знати и умел устанавливать связи с должностными лицами любых направлений и любого времени, с начальниками писцов и чиновников, |262 | коптов и мусульман, в высшей степени симпатизировавшими ему, и извлекал из этого пользу. Беседа и общение с ним не надоедали. Когда паша пожелал основать заведение для обучения арифметике, геометрии и измерению площадей, то он назначил покойного заведующим и учителем тех, кто должен был учиться в этом училище. Это произошло потому, что при помощи ухищрений он проник сюда для обучения мамлюков паши чтению, арифметике и прочему. Паша назначил ему рацион и месячное содержание, и под его руководством некоторые мамлюки превосходно усвоили знание счета и тому подобное. Это очень поразило пашу, а покойный стал подговаривать его к тому, чтобы отвели помещение для обучения и чтобы к мамлюкам добавили юношей из населения, желающих обучаться. Паша распорядился основать это училище, и доставили сюда из Англии некоторые пособия по геометрии, измерению площадей, по астрономии и прочее. Среди населения города отобрали свыше восьмидесяти юношей, способных к [578] ученью. Каждому из них назначили ежемесячное содержание и одежду, выдаваемую в конце года. Хасан-эфенди сочувствовал тем, кто заслуживал сожаления, он старался ускорить выдачу одежды раньше срока несостоятельным учащимся чтобы те могли выглядеть прилично среди своих ровесников. Он покупал для них ослов, чтобы облегчить им спуск и подъем в крепость.

Для учебы собирались ежедневно с утра до дополуденного времени. В помощь шейху Хасану дали человека, приехавшего из Стамбула и знающего арифметику и геометрию” для того чтобы тот обучал этому тех учащихся, кто не знает арабского языка; имя [этого] нового учителя Рух ад-Дин-эфенди. Так продолжалась девять месяцев, когда шейх Хасан умер, потому что, сделав себе кровопускание, он поднялся в крепость и здесь, рассердившись на одного из учащихся, ударил его; повязка развязалась, и потекла в большом количестве кровь. Он заболел заражением крови и через несколько дней умер. Его похоронили в мечети ас-Сиражд ал-Булкини, находящейся в Байна-с-Сийаридж. Он умер в четверг. 17 джумада ас-санийа этого года (15.V.1816).

С этого момента и стали множиться злопыхательские разговоры и начали говорить во всеуслышание то, что при жизни его скрывали. Некоторые говорили, что умер глава еретиков, а другие — что погибла опора эиндиков 732. Ему приписывали обладание книгой Ибн ар-Раванди 733, составленной для некоторых евреев, которая должна была опровергнуть Коран. Утверждали, что он читал ее и уверовал в нее. Об этом собщили катходе-бею, и тот затребовал книги покойного, просмотрел их, “о этой книги не обнаружил.

Но его ненавистники и завистники этим не удовлетворились и продолжали поносить его, утверждая, что видели его в дурных снах. Это свидетельствует о том, что он обречен на вечные муки. А Аллах лучше всех знает о его творении.

А в общем он был странной породы.

Училищем стал единолично заведовать упомянутый Рух ад-Дин-эфенди.

Умер в Салониках почтенный и уважаемый шериф [579] Галиб, который был отстранен от управления Меккой, Джиддой, Мединой и всем остальным Хиджазом. Его управление продолжалось почти до [12]27 (1812) года. Он унаследовал правление у шерифа Сурура, умершего в 1203 (1788-89) году.

Шериф Галиб был хитроумный ученый, описание достоинств которого потребует двух томов. Он продолжал оставаться эмиром, пока Аллах не подстрекнул против него этого пашу, который не переставал хитрить, интриговать против него, пока не смог арестовать его и выслать в Салоники. Лишенный власти и могущества, Галиб оказался на чужбине. Имущество его было разграблено, его сыновья и невольницы умерли, и сам он умер в этом году.

Умер эмир Мустафа-бей Дали-паша — родственник паши, его зять. Он был крупнейшим сановником его правительства знаменитым, отличающимся отвагой и храбростью. Он умер в Александрии, и, когда весть об этом дошла до паши, он чрезвычайно огорчился и очень сожалел о нем. Паша назначил его кашифом аш-Шаркийи вместе с 'Али-кашифом. Они пробыли там около двух лет, умиротворили провинцию, наведя большой страх на бедуинов, укротили их, истребив многих из них. Дали-паша собрал для своего господина большое количество денег.

Он был огромный, толстый, мог съесть целиком козла и запить его бурдюком вина, за этим следовала одна или две кринки молока, и он сразу же заваливался спать, /263/ как большой мычащий теленок.

Тем не менее он оказывал услуги тем, кто обращался к нему, любил людей хорошего происхождения, сочувствовал им, от многого отказывался и давал им все, что по праву им. положено. Он был великодушен и справедлив по отношению к тем, кто этого заслуживал. Когда его сестра, бывшая женой паши, а также его мать удостоверились в его смерти, то распорядились доставить его тело в Каир и похоронить в их усыпальнице. Для осуществления этого был назначен Сулайман-ага ас-Силахдар. Он отправился в Александрию, положил его тело в ящик, покрытый смолой, и на арбе доставил [580] в Каир через двенадцать дней после его смерти. Это было в четверг, 15 джумада ас-санийа (13.V.1816), в два часа после захода солнца. Его отнесли на кладбище с факелами позади шествия. Когда прибыли туда, то хотели опустить его в могилу вместе с ящиком, но это оказалось невозможным. Разбили ящик, и оттуда вырвался такой запах, что все присутствующие разбежались. Тело завернули в циновку и опустили в могилу. Могильщики упали в обморок. Сердца не выдерживали запаха, исходившего от деревянного ящика, его засыпали землей. Не было никого, кто бы вспомнил о нем или почтил его.

Умер также Хасан-ага, правитель Суэцкого порта. Он умер от чумы. Вместо него паша назначил сейида Ахмада ал-Мулла ат-Тарджумаяа.

Умер также Сулайман-ага — правитель Розетты.

Умер великий эмир, известный Ибрахим-бей ал-Мухаммади, самый знатный из тысяч египетских эмиров. Он умер в Донголе, на чужбине, вдали от пределов Египта. Он происходит из мамлюков Мухаммад-бея Абу-з-Захаба 734 и был назначен эмиром в 1182 (1768-69) году во время правления 'Али-бея старшего. После смерти его господина в 1189 (1775-76) году он был назначен шайх ал-баладом и правителем страны вместе со своим хушдашем Мурад-беем и остальными эмирами.

Все они были довольны его руководством и правлением, не противоречили ему, и он считался с ними. Он больше заботился о менее значительных из них, нежели о более высокопоставленных, и бдительно поддерживал единство и сердечное согласие между ними. Время его правления было длительным — около десяти раз он был каймакамом в Каире при везирах. В [11]86 (1772-73) году он был амир ал-хаджжем, а в [11]87 стал дафтардаром. Оба эти случая были при жизни его господина. Он покупал много мамлюков, обучал их, отпускал на свободу, производил в эмиры и назначал одних начальниками санджаков, а других — кашифами, отводил им обширные дома, раздавал поместья. Многие из них умирали при его жизни, и он назначал вместо них других мамлюков. [581]

Он видел детей своих детей и даже правнуков, его потомство все время росло. Он был эмиром около сорока восьми лет, в течение которых он благоденствовал. Под конец жизни, изгнанный из родных мест, он страдал жесточайшим образом. Ему были присущи храбрость и героизм. Он вел много войн, был спокойным, терпеливым, добрым, дружелюбным, склонным к самоограничению, справедливости. Развлекался он изредка и вполне пристойно и прилично. Не любил зря проливать кровь. Многие поступки и злоупотребления своих соратников он старался не замечать, а они противодействовали ему во многих делах, в особенности Мурад-бей и его подчиненные. Он закрывал на это глаза, обходил, не обращая внимания, не противоречил, не подавал виду, какое это производит на него впечатление. Он заботился лишь о продлении единодушия между эмирами и о предотвращении смуты. Если между эмирами происходило что-нибудь, что вызывало вражду, то он старался это уладить и исправить. Но это пренебрежение и то, что он на все смотрел сквозь пальцы, служили причиной проявления зла, так как эмиры упорно преступали границы дозволенного. Их обуяли самообольщение и беззаботность относительно последствий поступков, они недооценили своих врагов, и руки их протянулись к имуществу и товарам европейских купцов — французских и других, они захватывали их без оплаты, презрительно относясь к владельцам. Они перестали придавать значение своему султану и уважать его, хотя и провозглашали, что состоят у него в подчинении. Они нарушали его указы и воздерживались от уплаты в его казну денег, пренебрежительно относились к вали, пашам, мешали им управлять, распоряжаться делами, опекали их, а те суммы, что доходили к этим последним, выглядели, милостыней. Так было до тех пор, пока в 1200 (1785-86) году против них не двинули Хасан-пашу ал-Джазаирли. Он прибыл уже известным образом и при помощи /264/ черни изгнал эмиров из города в Верхний Египет, и они были опозорены.

Затем, в 1206 (1791-92) году, они возвратились к власти и восстановили прежний порядок и даже превзошли его [582] в нарушении границ дозволенного. Это вызвало французскую экспедицию против них 735. Положение продолжало ухудшаться, и ужасы следовали один за другим, пока не произошли потрясения основ Египта и эмиры совсем не утратили уважения. Это положение вынудило Ибрахим-бея уйти на чужбину, блуждать и скитаться вместе со своими соратниками. Они бежали в Судан, где существуют тем, что разводят табак. Одеждой им служат рубахи, которые носят торговцы. Так жил Ибрахим-бей, пока в месяце раб и' ал-аввале этого года (1.1816) не прибыла весть о его смерти.

Что же касается общих сведений о нем, то они приведены выше в предшествующем изложении, попутно с изложением событий.

Умер выдающийся эмир Ахмад-ага ал-Хазандар, прозванный Бонапартом. Он пользовался известностью и был из числа крупнейших должностных лиц. Многое о нем, в частности его путешествие в Хиджаз, уже известно из предшествующего изложения. Он построил большой дом у водоема ал-Азбакийа в районе ар-Рувай'и. Затем он устроил большое торжество по случаю женитьбы своего сына, хотя в это время он уже был болен и смерть витала над ним. Объявили день свадебной процессии, а спустя несколько дней после празднества он умер. Это было в среду, 3-го числа месяца джумада ас-санийа (1.V.1816).

Умерла важная дама, бывшая рабыня 'Али-бея Балута Кабана, его 'наложница. Он построил для нее большой дом у водоема ал-Азбакийа на улице 'Абд ал-Хакк, провел канал и устроил на нем мельницу. Когда 'Али-бей умер и эмиром стал Мурад-бей, то он женился на ней. Она жила долго, неизменно была влиятельной и могущественной. Большинство жен эмиров происходит из ее вольноотпущенниц. Не было ни одной женщины, кроме жены Шувайкара, которая пользовалась бы такой славой.

Во времена французов, когда Мурад-бей заключил мир с ними, она была облагодетельствована ими, они осыпали ее своими милостями, учредили для нее от своего дивана ежемесячное содержание в сто тысяч пара, принимали ее [583] посредничество, не отклоняя его. А в общем она была доброжелательной, благодетельствовала нищим, помогала им. Она построила новый хан и водоем при “ем у ворот Баб Зувайла. Она умерла в четверг, 20-го числа месяца джумада ал-ула (18.IV. 1816), в упомянутом своем доме на улице 'Абд ал-Хакк. Ее похоронили в их склепе на маленьком 'кладбище, поблизости от мавзолея имама аш-Шафи'и. Ее дом отошел правительству, и в нем поселили некоторых высокопоставленных лиц. Хвала вечносущему, который не умирает!

Умер милостивый господин Ахмад-паша, известный под именем Тусун, — сын господина везира Мухаммада 'Али-паши, властителя Египта, Хиджаза, портов и всех прилегающих к ним [владений]. Уже было упомянуто о возвращении Тусуна из Хиджаза, о поездке его в Александрию, возвращении из нее в Каир, затем о поездке в район Розетты и о том, что войска его расположились лагерем в районе ал-Хаммады, как об этом говорилось выше. Из своего лагеря он ездил в Розетту, Барнабал, Абу Мандур и в ал-'Азаб. Возвращаясь на этот раз, он захватил с собой из Каира певцов, музыкантов, играющих на лютне, цитре, свирели, скрипках; это были Ибрахим ал-Варрак, ал-Хабаби, Кашва и другие сопровождающие их товарищи. Он отправился с некоторыми из своих приближенных в Розетту вместе с 'названными лицами и провел здесь несколько дней. Тем временем из Турции доставили невольниц и певиц, умеющих и танцевать. Он переехал с ними во дворец Барнабал и ночью, когда он наслаждался, свершилось предопределенное ему. Он заболел чумой. Около десяти часов он метался, а затем умер. Это было в субботу, 6-го числа месяца [зу-]л-ка'да (28.IX.1816). Его посетил Халил-эфенди Кулали — хаким Розетты. Как только Тусун-паша испустил дух, тело его вздулось, и цвет его изменился — оно посинело. Его обмыли, одели в саван, положили в деревянный ящик и доставили на судне [в Каир] во вторник, 9-го числа [этого же месяца], в полночь. Отец его был в это время в Гизе, и ему не осмеливались сообщить об этом. К нему отправился Ахмад-ага — /265/ брат катхода-бея. Когда паше дали знать о его прибытии ночью, он рассердился на него за приезд в такое [584] время. Тот сообщил ему, что Тусун-паша болен и прибыл в Шубра. Тогда паша сразу же сел в крытое судно и поехал в Шубра. Поднявшись во дворец, он стал обходить покои, спрашивая, где же Тусун-паша, и никто не отважился заявить ему во всеуслышание о его смерти. Тело Тусун-паши находилось в его судне, причалившем к арсеналу в Булаке. [В это время] явился к паше плачущий катхода-бей, пашу охватила ужасная тревога, и он едва не упал на землю. Подали судно, и он отправился в Булак, — а ночь уже была на исходе, — разослали гонцов, чтобы оповестить знать, которая в полном составе приехала в Булак. Прибыли кади, шейхи и сейид ал-Махруки. Соорудили навес и завесили им судно. Ящик вынесли, а из него сочились кровь и гной. Тогда позвали конопатчика, чтобы заделать в нем щели и отверстия. У изголовья устроили шест, на который водрузили корону везира, именуемую талхан, и погребальная процессия двинулась без какого бы то ни было порядка. Все сопровождающие тело шли пешком впереди и сзади него, и не было ни обычных для похоронных процессий групп богословов, ни мальчиков-школьников, ни членов религиозных братств. Из Булака направились через ал-Мадабиг 736, ворота Баб ал-Харк, Дарб ал-Ахмар, ат-Таббана к ар-Румайле, где верующие совершили над ним молитву, и отправились к мавзолею, приготовленному пашой для себя “ умерших родственников. Все это расстояние отец его — паша — шел за катафалком и плакал. Четыре осла, нагруженных [мешками] с пиастрами, мелкой золотой монетой и обычной мелкой монетой — пара, шли за погребальной процессией, и деньги горстями рассыпали по земле. Справа и слева от катхода-бея шли два человека с монетами в бумажных кульках, которые он раздавал беднякам и детям, появлявшимся на их пути. Как только вокруг него вырастала толпа, он швырял в нее то, что оставалось у него в руке, и его оставляли, чтобы собрать брошенные на землю монеты. Количество розданной обычной мелкой монеты составило двадцать пять кошельков, то есть пятьсот тысяч пара, и это сверх [розданных] пиастров и мелкой золотой монеты. Перед погребальной процессией вели шесть больших буйволов, чтобы распределить их между [585] могильщиками, их помощниками и служителями мавзолея имама аш-Шафи'и, а беднякам роздали лишь то, что осталось после этого.

На прочтение заупокойных молитв выдали сорок пять кошельков для раздачи их беднякам ал-Азхара, но роздали их в мечети ал-Факахани, соответственно стремлениям богачей, получивших большую часть того, что предназначалось для бедняков, а богословы из бедных в большинстве своем ничего не получили.

Когда прибыли на кладбище, то пришлось взломать вход в мавзолей, расширить могилу, куда тело опустили вместе с ящиком, поскольку невозможно было извлечь его, так как оно распухло и разложилось. Вокруг гроба пришлось в золотых курильницах курить благовония, а [трупный] запах царил над всем этим.

Матери Тусун-паши о его смерти сообщили лишь после похорон, и она чрезвычайно скорбела о нем, надела траур, равно как все женщины и их приближенные. Они покрасили свои покрывала черным и голубым. Точно так же лицемеры из жителей в знак траура даже забрызгали грязью двери домов в Булаке и в других местах. На протяжении сорока дней совсем запретили устраивать свадьбы, бить в барабаны в войсках паши, Исма'ил-паши, Тахир-паши и даже запретили ту музыку, которую дервиши ал-Муллавийа 737 наполняют при встречах в своих странноприимных домах, [играя] на свирели и барабане. В течение тех же сорока дней множество чтецов Корана беспрерывно читали Коран. Их обеспечили животными для принесения в жертву, питанием и всем необходимым, а затем последовали для них подарки от матери [покойного], его сестер, родственников и других, сообразно словам того, кто сказал: “Несчастья одних являются благом для других”.

Тусун-паша умер в расцвете молодости, не достигнув двадцати лет. Он был белый, дородный и имел уже значительную бороду. Он был отважным героем, великодушным, любил арабов, следовал религии ислама. Он противоречил своему отцу в [некоторых] его действиях. Солдаты боялись его и благоговели перед ним. Допустившего малейшее нарушение [586] дисциплины он готов был /266/ убить, а тех солдат, которые отличались преданностью и повиновались его приказам, осыпал милостями и благодеяниями. Большая часть населения его любила и надеялась, что он будет наследником своего отца, но [все свершается] лишь так, как того желает Аллах!

Умер великий веэир Йусуф-паша, отстраненный от управления Сирией, бежавший три года тому назад под покровительство правителя Египта в конце 1227 (1812) года.

Происходит он из курдов ад-Дакарлийа 738, а его относят к курдам ал-Малийа 739. По словам тех, кто его знал, история его начинается с того, что пятнадцати лет он бежал от своей семьи и прибыл в Хама, где занялся продажей хашиша и удобрений. Затем в течение нескольких лет он служил у человека по имени Мулла Хусайн, пока тот не надел на него колпак. После него он служил у Мулла Исма'ила Биликташа, у которого он обучился верховой езде, скачкам. Проигравши однажды в азартной игре, он, опасаясь за себя, бежал к 'Омар-аге Басили — вольноотпущеннику Ибрахим-паши, по прозвищу ал-Уздун. Он направился с ним в Газу, а у Йусуфа был породистый конь, рысак. Упомянутого 'Омар-агу правитель Газы 'Али-ага назначил дали-пашой 740. Однажды правитель потребовал у Йусуфа его коня, а тот ему сказал: “Если ты меня назначишь дали-пашой, я тебе его отдам”. Тот согласился на это, отстранил 'Омар-агу и назначил Йусуфа вместо него на этот пост, а тот отказался отдать коня. На этом посту он находился несколько лет.

От Ахмад-паши ал-Джаззара Йусуфу прибыло [однажды] распоряжение арестовать правителя и доставить его к ал-Джаззару. За это он обещал наградить Йусуфа суммой в пятьдесят кошельков и сотней байраков 741. Йусуф это сделал: он арестовал 'Али-агу, чтобы направить его в ‘Акку — местопребывание ал-Джаззара.

В пути правитель сказал Йусуфу: “Знай, что ал-Джаззар — человек кровожадный. Не доставляй меня к нему, а если он обещал тебе денег, то я дам тебе вдвое больше. Освободи меня, и я отправлюсь туда, куда Аллах пожелает, — не будь его соучастником в [пролитии] моей крови”, Йусуф не [587] согласился и доставил его ал-Джаззару. Его посадили в тюрьму, затем убили и бросили в море. Покойный провел при дворе ал-Джаззара несколько дней, а затем тот послал ему распоряжение отправиться, куда он пожелает, так как ничего хорошего от него ждать не приходится, 'поскольку, предав своего господина, он способен предать и своего нового начальника. Он отправился в Хама и обосновался у Исма'ил-аги, который служил 'Абдаллах-паше по прозвищу Иби ал-'Азм. Йусуф служил у него в качестве кладовщика в течение приблизительно трех лет. 'Абдаллах-паша и Ахмад-паша ал-Джаззар враждовали между собой. Узнав, что 'Абдаллах-паша отправился в объезд [своих владений], ал-Джаззар послал своих солдат, чтобы отрезать ему дорогу, но тот следовал по другому пути. Когда 'Абдаллах-паша прибыл в Джанин 742, — а это поблизости от владений ал-Джаззара, — [последний] направил против него своих солдат. Узнав о приближении войск, население этих районов отказалось платить налоги, и 'Абдаллах-паше оставалось лишь уехать. Он направился в район Наблуса 743, который находится на расстоянии двух дней пути. Забрав пушки из Яффы, он осадил селение Суфайн и держал осаду в течение шести дней, пока осажденные не запросили пощады. Он пощадил их, снял осаду и отправился в сторону гор. На расстоянии получаса езды он разослал своих солдат по деревням для сбора мири, а при нем осталось лишь немного солдат. Однажды после полудня к нему явился верховой с сообщением о прибытии солдат ал-Джаззара, которые находятся на расстоянии получаса езды и насчитывают пять тысяч бойцов. Придя в замешательство, 'Абдаллах-паша послал по районам собирать своих солдат. Некоторые из них явились, так что собралось около трехсот всадников, да при нем находилось около восьмидесяти человек. Он дал приказ выступить, а когда они приблизились к противнику, многочисленность врагов привела их в ужас. Ими овладело убеждение в неизбежной гибели. Йусуф выступил перед солдатами и советовал им быть смелыми, сказав: “Если мы обратимся в бегство, то погибнем все до последнего”. Вместе со своим агой — Мулла Исма'илом — и подчиненными им [588] солдатами они врезались в середину вражеской конницы и яростно напали, собрав все силы в один кулак. Враги обратились в бегство, но Йусуф преследовал их, пока не наступила ночь. Его войска возвратились с головами /267/ убитых и с захваченными лошадьми. С наступлением дня они представили везиру около тысячи голов и тысячи лошадей. Он наградил их, поблагодарил, и они возвратились в Дамаск, Йусуф вместе со своим агой возвратился в город Хама, где оставался пока в Дамаск не прибыл великий везир Йусуф-паша по прозвищу ал-Ма'дан в связи с французской экспедицией.

Йусуф оставил своего господина и с семьюдесятью всадниками, праздный, стал рыскать в окрестностях Хама. Он вел переписку с ал-Джаззаром, с тем чтобы присоединиться к нему, но после прибытия везира ал-Джаззар был отставлен от управления Дамаском, и вилайет этот был передан 'Абдаллах-паше ал-'Азму. Когда Йусуф узнал об этом, он направился в Ма'арру 744 к ‘Абдаллах-паше, чтобы повидать его. Тот облагодетельствовал его и назначил его дали-пашой — возглавляющим всю конницу, так что его ага — Мулла Исма'ил-ага оказался под его началом. Он провел некоторое время в Дамаске, пока 'Абдаллах не осадил Триполи, в чем Йусуф принял участие. Здесь была получена весть о том, что солдаты ал-Джаззара овладели Дамаском и прилегающими к нему селениями. 'Абдаллах-паша отправился в Дамаск, взял его с боем и разбил свой лагерь за пределами его. Об этом узнал ал-Джаззар и стал сноситься с войсками 'Абдаллах-паши, склоняя их на свою сторону. Так как большинство из них были чужеземцами, то они пошли на предательство и договорились, что арестуют 'Абдаллах-пашу и выдадут его ал-Джаззару. 'Абдаллах-паша узнал о заговоре и, удостоверившись в этом, отправился в сопровождении некоторых своих мамлюков и приближенных в палатку Йусуфа, который в это время был дали-пашой, и известил его об этом и о том, что он хочет спасти себя. Йусуф вместе с теми, кто был при нем, вопреки противодействию солдат верхом вывез его из лагеря и доставил в пригород Багдада, а затем, на верблюде, тот отправился в Багдад, а Йусуф направился в Хама. Еще [589] до прибытия туда он получил вызов от ал-Джаззара и отправился к нему. Тот поставил его во главе тысячного отряда, назначив его начальником снаряжаемой им экспедиции в Хиджаз [для сопровождения паломников].

Амир ал-хаджжем Сирии был в это время Сулайман-паша, замещавший своего начальника Ахмад-пашу ал-Джаззара. На половине пути до них дошла весть о смерти ал-Джаззара, и Йусуф возвратился в Сирию. [В это время] Исма'ил-паша овладел 'Аккой, но пост правителя Сирии был предоставлен Ибрахим-паше по прозвищу Кутр-ага, то есть “ага мулов”. В фирмане о его назначении содержался приказ обезглавить Исма'ил-пашу и конфисковать имущество ал-Джаззара. Йусуф вместе со своей конницей и подчиненными отправился к Ибрахим-паше, и поступил на службу к нему. Он отправился в 'Акку и осадил ее, расположившись лагерем в районе ал-Курдани, на расстоянии часа езды от 'Акки.

Война между ними шла с переменным успехом. У Исмаил-паши было около десяти тысяч солдат. Йусуф давал сражения и в каждом сражении брал верх над врагом. Однажды, когда он ни о чем не подозревал, к нему в лагерь проникли другим путем солдаты Исма'ил-паши. Захватив с собой три пушки, Йусуф бросился к ним навстречу, стал сражаться с ними, нанес им поражение и преследовал их, пока не окружил в деревне, именуемой Даук. Затем он привел их невредимыми в свой лагерь, хорошо их принял и устроил для них угощение, длившееся три дня, после чего он их отослал в 'Акку, не получив на то разрешения везира.

Вслед за тем Ибрахим-паша, сопровождаемый Йусуфом, отправился в объезд [своих владений], оставив вместо себя Сулайман-пашу. А Исма'ил-паша вышел из 'Акки, и ворота ее заперли, так как солдаты сговорились выдать его. Они его арестовали и доставили Ибрахим-паше, а последний отдал приказ сдать 'Акку Сулайман-паше. Йусуф отправился с этим указом, ввел Сулайман-пашу в город, возвратился к своему господину и отправился вместе с ним в объезд владений, а затем оба они возвратились в Дамаск. [После всего этого] прибыл указ об отставке Ибрахим-паши с поста правителя [590] Сирии и назначении вместо него 'Абдаллах-паши по прозвищу ал-'Азм, выданный 'благодаря посредничеству паши Багдада, Йусуф отправился из Дамаска в Халаб навстречу новому паше, и тот назначил его дали-пашой — командующим всеми его войсками, а по прибытии в Дамаск — вали Хаурана 745, Ар-беда и ал-Кунайтиры 746 для сбора с них податей. В этом положении он оставался около года. Затем он сопровождал пашу в Хиджаз с караваном паломников, и у ал-Джадиды 747 они встретились с бедуинами. Йусуф сразился с ними и разбил их. Свершив паломничество, они возвратились и оставались [в Дамаске] до следующего года, когда 'Абдаллах-лаша снова отправился в хадж, оставив Йусуфа в Дамаске своим /268/ заместителем. Когда он прибыл в светлую Медину, ваххабиты воспрепятствовали ему совершить хадж, и он возвратился, не совершив паломничества. Когда весть об этом дошла до Порты, то был издан указ об отстранении 'Абдаллах-паши от управления Сирией и назначении Йусуфа правителем Дамаска и примыкающих к нему областей. Это назначение привело в ужас население провинций и бедуинов. Он оставался [в Дамаске] год, и на этот раз не отправился в хадж лично, но послал вместо себя Мулла Хасана. Но и на этот раз ваххабиты не дали совершить хадж, а с наступлением следующего года дело приняло неудачный для него оборот: против него восстали некоторые города, и он выступил против них. Он осадил местечко по названию ал-Курданийа. Здесь он испытал большие затруднения, пока ему удалось взять его с боем. Он истребил население, а затем отправился к Джабал Набулус и, сломив сопротивление населения, собрал с него большую дань. Возвратившись затем в Дамаск, он стал вести себя правильно. В управлении он был справедлив, следовал шариату и сунне, упразднил новшества и греховные дела, приводил к покаянию грешниц и выдавал их замуж, стал помогать бедным, ученым, чужеземцам, странникам, распорядился прекратить расточительность в еде и одежде. Весть о его справедливости распространилась [повсеместно] по областям, но труди” было людям расстаться с тем, что им привычно. Он отправился в область, населенную христианами, вступил с ними в [591] войну, победил их, взял в плен их женщин и сыновей и предложил им помилование, если они примут ислам, угрожая в противном случае изгнать их из родных мест. Они воспротивились, вступили с ним в борьбу и были побеждены, а женщины и сыновья их были проданы. Увидя это, они проявили готовность принять ислам и стали по внешности новообращенными. Он простил их и оставил их в стране. Отсюда он отправился в Триполи и осадил город, потому что эмир Триполи — Бербер-паша — восстал против везира. Осада велась в течение десяти месяцев, пока Йусуф не овладел городом и крепостью. Он разграбил имущество купцов и прочих.

Затем он отправился в Дамаск и оставался здесь некоторое время, пока не проникла весть о появлении ваххабитов в Мзарибе. С большой поспешностью он выступил им навстречу, но по прибытии в Мзариб оказалось, что они уже ушли без боя. Он задержался здесь на несколько дней, но узнал, что Сулайман-паша явился в Дамаск и овладел им. Йусуф поспешил в Дамаск, встретился с войсками Сулайман-паши, и началось сражение, длившееся до вечера, когда войска устроились на ночь, каждое на своем месте. В полночь, когда Йусуф и его солдаты опали, ничего не подозревая, на них внезапно обрушились войска Сулайман-паши и окружили их. К Йусуфу явился его катхода, разбудил его и сказал: “Если ты не поторопишься, то они непременно схватят тебя”. Йусуф сразу же поднялся и бежал, сопровождаемый лишь тремя своими мамлюками.

Его имущество и достояние были разграблены, и он лишился власти в течение одного часа. Он не останавливался, пока не прибыл в Хама 748, но вступить в город не смог, так как население его воспрепятствовало ему в этом, изгнало его. Он отправился в Сиджар, оттуда — в местечко, в котором вырабатывают порох, а оттуда — в селение, именуемое Рима 749. Он остановился у Са'ид-аги и провел у него три дня. Затем в сопровождении группы приближенных упомянутого Са'ид-аги он отправился в окрестности Антакийи 750, а затем в Сувайду 751. У него не осталось ничего, кроме единственной лошади. Тогда-то он послал к Мухаммаду 'Али-паше — правителю [592] Египта, прося у него разрешения прибыть в Египет, и тот ему написал, что он приветствует его приезд к нему. Он прибыл в Египет в уже упомянутое время. Правитель Египта встретил его, оказал ему почет. Он дал ему лошадей, ткани, денег, поселил его в обширном доме в ал-Азбакийе. Он назначил ему большой рацион мяса, хлеба, масла, риса, топлива и всего необходимого для дома, наградил его невольницами и прочим, и это время Йусуф жил в Каире.

Мухаммад 'Али снесся по поводу него с Портой. Посредничество Мухаммада 'Али было принято, и Йусуф получил прощение и благоволение, если не считать того, что он был лишен права на управление Сирией. У него обнаружилась болезнь: в груди раздавались какие-то хрипы с громкой икотой, слышной и тем, кто находился далеко от него. Его посещали врачи-европейцы и другие. Вместе с некоторыми студентами-соседями он изучал книги по медицине, но не нашел в них целительных снадобий. Он переселился во дворец ал-Асар с /269/ целью перемены климата и жил там, пока болезнь не усилилась и он не умер ночью в пятницу, 20-го числа месяца зу-л-ка'да (12.Х.1816). Похоронная процессия направилась на кладбище из ал-Асара — места уединенного. Его похоронили в ограде, воздвигнутой пашой и приготовленной для него да случай его смерти. Он прожил в Египте около шести лет. Хвала присносущему, который не умирает, вечному властителю!

Год тысяча двести тридцать второй

(21.XI. 1816 — 10.XI.1817)

Мухаррам начался в четверг. Правителем Египта и властителем над ним, над его областями, портами от границ Розетты и Дамиетты до Асвана и отдаленнейших районов Верхнего Египта, над портами, приморскими городами ал-Кусайр и Суэц и побережьем Красного моря, Джидды, Мекки и Медины и над областями Хиджаза в целом является Мухаммад 'Али-паша ал-Каваллали 752. Его везир и катхода — Мухаммад-ага Лаз, дафтардар — Мухаммад-бей, зять паши и муж его дочери, ага Порты — Ибрахим-ага. Делами страны, ее [593] землями, вакфами, кадастром, сбором мири, сбором налогов, их поступлением и их расходованием ведает Махмуд-бей хазандар, а Сулайман-ага является силахдаром. Правителем Верхнего Египта является Мухаммад-бей дафтардар — зять паши, заменивший Ибрахим-пашу, сына паши, освобожденного от управления Верхним Египтом и только что уехавшего в Хиджаз, чтобы воевать с ваххабитами. А остальные государственные сановники — это, например, 'Абдин-бей, Исма'ил-паша — сын паши, Халил-паша — тот, что в прошлом был правителем Александрии, Шариф-ага, и Хусайн-бей Дали-паша, и Хусайн-бей аш-Шамаширджи, и Хасан-бей аш-Шамаширджи, который был правителем Файйума, и другие, и Хасан-ага — командир янычар, Ахмад-ага — командир частей ат-табдил, 'Али-ага — вали; катиб рузнаме — Мустафа-эфенди; Хасан-паша в Хиджазе [ведет борьбу с ваххабитами]. Глава корпорации купцов сейид Мухаммад ал-Махруки уполномочен снабжать экспедиции и караваны бедуинов, вести с ними переговоры, принимать сообщения, прибывающие из Хиджаза, направлять распоряжения туда, оплачивать грузы, погрузку на суда, отправляющиеся и прибывающие; он должен обеспечивать отправляющихся, путешествующих и проживающих, улаживать распри племен, родственников, их несчастья, управлять, судить их добром и устрашением и руководить ими наперекор их природе и натуре. Он уполномочен также решать вопросы, касающиеся купцов, продавцов, ремесленников города, разрешать разногласия и ссоры между ними, наказывать совершающих проступки и мошенников, и тех из них, кто жульничает. Он, сейид ал-Махруки, был уполномочен также обеспечивать военные экспедиции паши, вести его переписку, его торговлю, дела, связанные с его участием в компаниях, осуществлять его начинания, усердно, любым способом и путем изыскивать источники поступления денег. Он ответствен за снабжение дворца паши и за посылку боеприпасов войскам, находящимся в Хиджазе для завоевания страны ваххабитов. Он должен был беспрерывно, неустанно собирать подкрепления и резервы. Как только из лагерей, расположенных за пределами ворот Баб ан-Наср и [594] Баб ал-Футух, отправляется один отряд, как тотчас же должен прибывать на его место другой.

1-го числа этого месяца объявили членам ремесленных корпораций, продавцам, торговцам бакалеей, зеленью, мясникам, булочникам и прочим, об освобождении их от выплаты положенного с них помесячного и поденного вознаграждения в пользу мухтасиба; об отмене этого обложения объявили на рынках в присутствии мухтасиба. В виде возмещения мухтасибу установлена плата в пять кошельков в месяц, выплачиваемых государственной, казной.

В соответствии с отменой обложения в пользу мухтасиба снизили цены на товары. При этом не приняли во внимание соотношение большинства видов товаров, так как обычно фрукты или овощи при появлении их продаются по дорогой цене из-за недостатка их в это время, повышенного спроса на них, вызываемого вожделением ко всему новому — этой врожденной особенностью людей. Когда же употребление их становится частым, обычным, умеренным становится и спрос на них. /270/ Как говорится, удовольствие во всем новом. Это не предвидели, не посмотрели в корень вещей, так как на большинство товаров распространена монополия, увеличены городские ввозные пошлины, введенные в эти годы. Кроме того упустили из виду жадность торговцев и простонародья, их отвратительную натуру, их [склонность к] мошенничествам и мерзости, отсутствие у них набожности.

Когда объявили об этом и люди услышали об удешевлении товаров, то возмечтали неожиданно обрести благополучие, набросились по случаю удешевления на товары, подобно бешеным собакам, и унесли все, что было на рынках: мясо, разного рода овощи и фрукты, жиры. С наступлением же следующего дня на рынках ничего этого не оказалось, а фруктовщики заперли свои лавки, припрятали все имевшееся у них и стали тайком продавать это по ночам, по желательным им ценам. Мухтасиб стал чаще обходить рынки, шпионя за ними, арестовывал того, кто запирал свою лавку или у кого он находил ее пустой, равно как и того, кого случайно уличали в том, что он продавал по повышенным ценам. Он уводит их с собой, [595] тащит их связанными веревкой, с непокрытыми опущенными головами, и их мучительно бьют, распинают на перекрестках дороги; в косы им продевают по куску товара, проданного по завышенной цене, но торговцы не отказываются от своих привычек.

Хотя это объявление о понижении цен по видимости [направлено] на пользу населению, но удешевление по существу своему является хитростью и обманом для достижения того, что вскоре мы покажем. Это сделано потому, что стоящий у власти только тем и занят, что думает, помышляет и заботится о получении денег и доходов. Он лишает средств к жизни тех, кто пользуется доходами, и все обращает в монополию.

Тот, кто стремится приблизиться к нему, не может этого сделать иначе, чем способствуя осуществлению, его желаний и целей, а тот, кто будет противостоять ему в этом, тот совершенно не будет преуспевать у него. Если кто-то из именитых осмелится дать ему подходящий совет или действовать, встав на путь заступничества, то он его возненавидит, а быть может, отдалит или сошлет и будет непримирим к нему. Я узнал его характер и сущность, будучи в его же окружении и свите. Его приспешники не могут поступать иначе, чем способствуя его проектам, как из страха и опасения за свое господствующее и руководящее положение, за свои посты, так и из стремления достигнуть господства и руководства. Таких большинство, и особенно из числа врагов религии, из христиан — армян и им подобных, которые в настоящее время являются его приближенными и советчиками. Они его компаньоны во всех отраслях торговли, они являются авторитетными лицами, указчиками. Они заняты лишь упрочением своего благополучия, значимости и усилением влияния на своего господина. Поэтому они поступают в соответствии с его намерениями, заняты совершенствованием его замыслов. Возможно, что они обращают его внимание и наталкивают на такие дела, о которых он бы забыл, или мероприятия, которые он бы оставил и которые служат источником получения денег и дохода, используемых членами этих корпораций для своего существования и на содержание своих семей. [596]

Внимание их останавливается на сущности какого-нибудь явления и всего проистекающего из него; они исследуют, что произойдет, если паша возьмет это в свое распоряжение, учредит свой порядок, и что получится от этого после удешевления, с учетам издержек на писцов. Исполнители придадут начинанию паши видимость справедливости и будут утверждать, что оно соответствует интересам населения.

Когда обратили внимание на дело с бойнями, на получаемые с них доходы и на то, что зарабатывают обслуживающие их, начали с того, что закрыли все бойни, находящиеся в Каире, Булаке и Старом Каире, за исключением султанской бойни, расположенной за воротами ал-Хусайнийа. Заведование ею поручили одному из турок. Затем провели это удешевление и заставили за ратл продаваемого мясником мяса брать по семь пара, а цена его для мясника на бойне — восемь с половиной пара. До этого удешевления оно продавалось с огромной надбавкой. Мяса стало мало, мясники заперли свои лавки, так как терпели убыток на покупке овец, их забое и продаже по этой цене. О недостатке мяса довели до сведения власть предержащего паши, сообщив ему, что это происходит от уменьшения количества скота, повышения покупных цен на него и больших размеров поставок мяса для властей и солдат. Разнесся слух, что паша послал распоряжение кашифам провинций Верхнего и Нижнего Египта закупить в районах /271/ овец для удовлетворения его нужд, нужд солдат, знати и сановников, а забитое мясниками на бойне будет оставаться лишь для населения города, и в этот-то момент и произойдет снижение цен. Но впоследствии выяснилось противоположное, а эти слухи явились подготовкой к тому, рассказ о чем вскоре последует.

В середине месяца из районов доставили тощих овец, телят, буйволов, они продолжали терять вес из-за голода, отсутствия пастбищ. Некоторое количество этого скота, меньше обычного, было забито на бойне и распределено между мясниками. Каждый из них, получивший по две-три туши, пробирался в свою лавку, словно вор: ее окружали солдаты данного квартала, вокруг нее толпился народ, которому ничего не [597] доставалось, — мясо расходилось в мгновение ока. Мяса не стало, и положение оставалось все таким же — людям нечего было готовить для своих семей. Точно так же не стало овощей — люди добывали пищу лишь с огромными затруднениями. Они питались вареными бобами, чечевицей, бисаром 753 и тому подобным. Точно так же не стало животного и растительного масла из кунжутного и льняного семени, оливок и сезама из-за установленной на них государственной монополии. Маслобойни были закрыты. Прекратилось изготовление восковых и сальных свечей. Из-за монополии на сало и ареста тех, кто занимался изготовлением свечей, их перестали вырабатывать. Было объявлено, что свечи подлежат продаже по цене в двадцать четыре пара, в то время как они продавались по тридцати и сорока пара. Их припрятали и стали продавать тайком, почем вздумается. Перестали появляться [а продаже] и куриные яйца, так как продажная цена их за десяток была установлена в четыре пара, тогда как до этого пара яиц продавалась по одному пара. Невозможно стало достать на рынках курицу, так как была установлена цена в двенадцать пара, тогда как до этого она стоила двадцать пять пара и больше. Вместе с тем мухтасиб все время обходил рынки и улицы, строго наказывая продавцов, терзая их побоями и позоря.

Месяц сафар благословенный 1232 года (21.XII.1816—18.I.1817). В этом месяце прибыл из Верхнего Египта му'аллим Гали с письмами от Мухаммад-бея дафтардара, которому вверено управление Верхним Египтом вместо Ибрахим-паши — сына паши, направленного в Хиджаз для войны с ваххабитами.

В этих письмах упоминалось о советах му'аллима Гали и его усердии в изыскании источников получения средств для казны, его изобретательности в получении большого количества денег. Он был встречен с почетом и милостиво, паша облачил его в шубу почета, отличил его и сделал его своим личным секретарем и приближенным. Он приступил к порученному делу. Ему доставили отчеты по всем книгам и статьям поступлений по вновь введенные налогам и их выполнению и отчеты правителей провинций. [598]

В этом же месяце отправили в Хиджаз большое количество солдат — турок и магрибинцев. Вместе с ними отправили [некоторое количество] ремесленников.

Тогда же паша отправил в порт Суэц лес, строительный материал, каменные плиты, железо и рабочих, чтобы воздвигнуть для паши дворец на случай его приезда туда.

Месяц раби' ал-аввал 1232 года (19.I — 17.II.1817). В этом месяце усилилась нехватка продуктов, зерна, жиров и повысилась цена на зерно, количество которого в амбарах и на пристанях очень уменьшилось. Чтобы добыть сколько-нибудь зерна, людям приходилось преодолевать большие затруднения.

В этом же месяце паша сместил правителей провинций, кашифов и их заместителей. Он приказал им явиться и дать отчет в том, что они брали с феллахов сверх полаженного с них. До этого он послал инспекторов, для того чтобы выявить и разузнать о возможных случаях получения [правителями взяток]. Стали допрашивать шейхов и феллахов, записывая стоимость разного рода вещей: овец, кур, |272/ соломы, фуража, яиц и прочего, полученного кем-либо из них в течение времени пребывания в районе. Со многими из их заместителей и их приближенными произошло несчастье, и были среди них такие, кто вынужден был продать свою лошадь и задолжать.

В этом же месяце прибыл из Бильбейса в аш-Шархийе 'Али-кашиф 754, отставленный [от управления этой провинцией]. Вместо него назначен его заместитель, а 'Али-кашиф был правителем провинции в течение нескольких лет. Это же произошло и с кашифами ал-Мануфийи и ал-Гарбийя; точно так же прибыл из Файйума и Хасан-бей аш-Шамаширджи, которому дана отставка. Паша направил его в район Дарана для ведения военных действий против племени Авлад 'Али.

Месяц раби' ас-сани 1232 года (18.II — 18.III.1817). В этом месяце запретили кому бы то ни было резать скот у себя на дому или где-либо еще, с тем чтобы мясо в пищу для себя люди получали лишь с бойни. На дорогах были расставлены солдаты для поимки тех, кто входит в город, ведя с собой овец.

Это произошло вот почему: когда были посланы [599] распоряжения кашифам о закупке у феллахов скота и отправке его в указанные для этого пашой места, с тем чтобы некоторое количество ежедневно брать для убоя на бойне на нужды тех, кто содержится за счет государства, и на продажу, то эти кашифы закупали овец, телят и буйволов у их владельцев по низкой цене, и многие феллахи по ночам бежали из деревень, уводя с собой овец. Их доставляли в город, и здесь на рынках феллахи продавали их по цене, какая им вздумается. Люди бросились закупать их из-за того, что эти овцы были откормленными. Они объединялись в группы и покупали овцу на паях, резали ее и делили ее между собой. Все это из-за недостатка мяса, на что было указано выше; его трудно было достать, и оно было тощим и скверным. Из Нижнего и Верхнего Египта ежедневно доставляли много скота в указанные для этого места, но затем не обеспечивали присмотр за ним, кормление и водопой, скот терял в весе и погибал. Когда же доставка феллахами овец в город и продажа их населению участились, об этом стало известно паше, и он приказал выставить солдат “а различных дорогах за пределами города со всех сторон, чтобы они забирали скот у феллахов за плату или препровождали бы его на бойню, где его забивали в этот или на следующий день, взвешивали чистое мясо и владельцу платили его цену — по восемь с половиной пара за ратл. Затем по этой же цене мясо распределяли между мясниками, засчитывая им сердце, печень, внутренности, половые органы и даже кишки с калом. Мясники же продавали покупателям мясо, учитывая большой спрос, с наценкой в один-два, а то и три, и четыре пара, если мясо было высокого сорта. Что же касается отходов, состоящих из голов, кож, требухи, то это шло в пользу казны. Точно так же поступали с принадлежавшими населению собственными овцами — их забивали на бойне, и владелец ежедневно получал то количество мяса, которое ему было необходимо для своего потребления.

Тогда же стал ощущаться недостаток зерна в амбарах и на пристанях, так что не стало хлеба на рынках. Паша отпустил в амбары из своего зерна тысячу ардаббов, продав его по тысяче двести пятьдесят пара за ардабб. Оно было [600] распродано в течение двух дней, хотя отпускали не свыше чем по одному или два кайла 755.

В течение этого месяца выделили место для мастерской по выделке сальных свечей в переулке Ибн 'Абдаллах-бея в районе ас-Суруджийа. Для этой мастерской монополизировали все сало на скотобойне и в других местах и запретили продажу сала в лавках, торгующих жирами, и запретили кому бы то ни было изготовлять свечи на дому. Тех, у кого были стеклянные формы, выслеживали и отбирали формы. Они очень опасались производить свечи где-либо, помимо мастерской. Установили цену на ратл свечей в двадцать четыре пара.

Месяц джумада ал-ула 1232 года (19.III — 17.IV.1817). /273/ В этом месяце перенесли мастерскую свече: в квартал ал-Хусайнийа на улицу, известную под названием ас-Саб' ва-д-Даб 756.

В этом же месяце в Хиджаз отправилась военная экспедиция.

Тогда же были отданы распоряжения кашифам районов об учете поголовья овец в селениях и деревнях и об изъятии каждой десятой и самой большой головы, будь то баран или овца, и отправке ее вместе с ягнятами для паши в овечьи загоны.

Ввели также обложение по ратлю масла с каждого феддана, при этом шейхи селений должны были собирать его с феллахов и доставлять кашифам районов, а те — пересылать в Каир.

Причиной этого нововведения послужило следующее: когда провели снижение цен и установили твердую цену на ратл масла в двадцать шесть пара и [животное] и растительное масло продавали с накидкой в два пара, то его не стало. Феллахи тайком по ночам появлялись с маслом и продавали его покупателям или мелким торговцам по ценам, какие им вздумаются, а торговцы точно так же тайком продавали его с наценкой тем, кто желал купить его. Ратл масла продавался по сорок-пятьдёсят [пара] и более. Торговцы мошенничали и подмешивали в него мужу, тыкву, сало, сливки, и половину масла приходилось выбрасывать. Купивший не мог [601] возвратить масло обманувшему его продавцу, так как тот стал бы отрицать и отказываться. В действительности невозможно было вторично обнаружить того, кто продал ему масло. А было оно очень дорого, и достать его было очень трудно. Группы солдат по ночам становились на дорогах и устраивали засады на прибывающих [в город] феллахов. Они забирали у них масло силой, расплачиваясь с ними по установленным ценам, и спекулировали на нем, точно так же перепродавая с огромной наценкой тем, кто желал его купить. Поэтому поступление масла прекратилось, за исключением редких случаев, когда оно доставлялось тайком, обманным путем или под охраной некоторых солдат и им подобных. Положение с нехваткой масла усугубилось и коснулось даже государственных сановников Тогда-то паша и изобрел это новшество и установил налог на каждый феддан пахотной земли по одному ратлю масла, выплачивая по двадцать пара за рат л. Стали собирать то, что несчастьем обрушилось на феллахов, — масло, которое соответствует количеству федданов обрабатываемой ими пашни. Тот, кто не сохранил сколько-нибудь масла от своего скота, или у кого не было скота, или же кому нужно было дополнить имеющееся у него, должен был покупать его по самой высокой цене у того, у кого оно имелось, чтобы покрыть причитающуюся с него часть.

В этом же месяце было дано разрешение приводить в город овец числом до десяти штук в один раз [также] и тем, кто закупает их на рынках. Причиной издания этого разрешения послужило то, что государственным сановникам доставили [в Каир] некоторое количество овец, но им было мало толку от этого, потому что доставить овец по дворам не давали. Они пожаловались паше, и он дал разрешение на доставку, но не свыше десятка.

Тогда же не стало зерна на складах и пристанях вследствие того, что на него было установлена монополия и продолжалась отправка его на барках из Верхнего и Нижнего Египта в район Александрии для продажи европейцам по повышенной цене, как это изложено выше. Кашифам районов были отправлены распоряжения запретить феллахам [602] продавать свое зерно желающим купить его торговцам, погонщикам вьючных животных и прочим. Все желающие продавать урожай со своих пашен должны сдавать его казне по установленным ценам. В этом месяце и до этого положение ухудшилось, так что на рынках было лишь ничтожное количество зерна, а в некоторые дни его совсем не бывало. Беднота — женщины и мужчины — являлась в амбары со своими корзинами и возвращалась оттуда ни с чем. Усилились страх и жалобы. Весть об этом дошла до паши, и он опять отпустил тысячу ардаббов для распределения торговцам по складам и продажи его населению лишь по одной руб'а 757 или кайла. Цена каждой руб'а — пиастр, каждый ардабб соответственно продавался по двадцать четыре пиастра.

В этом же месяце прибыл Хасан-бей аш-Шамаширджи. Он приехал из района Дарана и другого селения, именуемого Сабва 758. Его сопровождала группа бедуинов племени Авлад 'Али, вследствие того что племя это разделилось на две части. Одна из них осталась в повиновении паши, а другая восстала, вышла из подчинения и перекочевала в этот район. /274/ Паша снарядил против них упомянутого Хасан-бея. Он разбил и разгромил их, а в следующий раз они нанесли ему поражение, и он возвратился в Каир. Паша дал ему в подкрепление некоторое количество солдат и присоединил к нему вторую группу находящихся в повиновении бедуинов. Они направились все вместе и внезапно обрушились на своих братьев и выступили на битву с ними, истребили часть из них, захватили их скот, верблюдов и овец и переправили награбленное в район Файйума.

Бедуины полагали, что добыча достанется им в качестве благодарности. Хасан-бей прибыл в сопровождении вождей бедуинов племени Авлад 'Али, состоящих в повиновении, которые помышляли о том, что добыча будет принадлежать им, что паша не посягнет на нее из-за участия бедуинов в одержанной победе и что этим он отблагодарит их и еще больше наградит. Они прибыли через Гизу. Хасан-паша явился к паше. Он попросил и вождей бедуинов явиться к нему, чтобы тот наградил их и облачил их [в почетные одежды], но когда [603] они явились к нему, то паша приказал посадить их в тюрьму я доставить добычу полностью из района Файйума. Через несколько дней ее доставили, и паша освободил шейхов бедуинов. Говорили, что добыча составляла шестнадцать тысяч голов овец или даже больше, восемь тысяч верблюдов и верблюдиц, а [иные] говорили, что и свыше этого.

В этом месяце завершили строительство оросительных сооружений, которые возводились пашой в долине, называемой Рас ал-Вади, в районе провинция аш-Шаркийа Бильбейс (Так в тексте — см. прим. 96).

Говорят, что количество их превышает тысячу, что это сакии с деревянными колесами и что они сооружены в местности, где близко находятся источники воды. Долго продолжалось изготовление приспособлений для них, которое производилось в здании ал-Джабджаби, то есть в доме ар-Раззаза, находящемся в квартале ат-Таббана, поблизости от каменоломни. На верблюдах эти приспособления отвозились в долину, а там производители работ, уполномоченные на это, высаживали благодаря этим приспособлениям большое количество тутовых деревьев для разведения шелковичных червей и производства шелка, как это делается в Сирии и в Джабал Друз. Затем по всем селениям аш-Шаркийи были отданы распоряжения относительно неработающих феллахов, у которых нет пахотной земли. Они должны были быть переселены в упомянутую долину, и для них следовало построить деревушки, где бы они жили, обслуживая оросительные сооружения и насаждения и обучаясь искусству разведения червей и выделке шелка. Из Сирии и Джабал [Друз] были привезены сюда знающие это дело лица. Им назначили полное содержание, пока не проявится результат, а в дальнейшем они будут компаньонами, получающими четвертую часть продукции. Когда были изданы распоряжения с требованием людей из селений аш-Шаркийи, в деревнях всех областей Египта распространились слухи и пошли разговоры: утверждали, что паша потребует из каждого селения по десять взрослых юношей и по десять девушек, с тем чтобы переженить их за свой счет [604] и что он будет содержать их на новых землях. Затем пошли слухи о том, что он потребует юношей необрезанных для посылки их в европейские страны, с тем чтобы они обучились специальностям, неведомым в Египте. Эти слухи ходили по деревням, жители поверили им и устроили обрезание всем своим юношам. Были и такие, которые отсылали своего сына или дочь в город, чтобы они находились у их знакомых и отсутствовали дома. Были и другие слухи, но ни один из них не подтвердился, за исключением того, о чем упомянуто вначале, — о доставке 'незанятых феллахов лишь из селений аш-Шаркийи.

В этой долине устроили оросительные сооружения, насадили деревья и заселили ее разного рода жителями. Возник новый обширный край в том месте, где до того не было этого, а была лишь необитаемая пустыня и обширные [пустые] пространства.

В этом же месяце отправлено большое количество солдат из турок и магрибинцев во глазе с Ибрахим-агой, который состоял катходой при Ибрахим-паше, а затем был кашифом ал-Мануфийи. Он вез для своего господина деньги, боеприпасы и все, требуемое им.

Месяц джумада ас-санийа 1232 года начался во вторник (18.IV.1817). В начале его прибыл в Каир сын Йусуф-паши — правителя Триполи, который приехал вместе со своим младшим братом. Очи просили у паши разрешения на приезд в Каир их отца, рассердившегося на их деда. Паша поручил ему управление районами Дарана и Бани-Гази. /275/ Несмотря на то что сын ничем ему не угрожал, отец решился все же пойти в поход против него. Тот послал своих сыновей с дарами к правителю Египта и просил разрешить прибыть в Каир и искать у него прибежища. Паша разрешил ему приехать. Он является сыном брата того, который был вначале в Египте, ездил с пашой в Хиджаз, возвратился в Каир и продолжал жить у ас-Саб' Ка'ат.

Тогда же пришла весть о том, что Ибрахим-ага, который отправился с экспедицией, по прибытии в 'Акабу приказал сопровождавшим его магрибинцам и солдатам продолжать [605] путь, а когда они тронулись, он сам отправился по дороге в Сирию.

В ночь на среду, 16-е число (3.V.1817), появилась в большом количестве саранча. Она спустилась на сад паши в Шубра, облепив деревья и цветы. Садовник и смотритель сада подняли крик. Паша послал в ал-Хусайнийу и в другие места, собрали в большом количестве факелы, зажгли их, ударили в барабаны и медные цимбалы, чтобы изгнать саранчу. Паша распорядился выплачивать по два пиастра каждому, собравшему по ратлю саранчи; феллахи и мальчуганы собрали большое количество ее.

Затем в ночь на субботу, 19-е число (6.V.1817), до захода солнца с востока появилось так много саранчи, что она шла, как туча, между землей и небом. Ветерок был тихий. Большое количество саранчи напало на сады и пашни. В полночь поднялся южный ветер, который продолжал дуть и еще более усилился к полудню; он поднял желтую пыль, насыщая ею воздух, и так продолжалось до послеполуденного времени субботы. Это изгнало саранчу и унесло ее. Слава Аллаху предусмотрительному и благому!

В воскресенье слепой глашатай с поводырем обходил рынки, провозглашая, что все больные, имеющие раны, страдающие воспалением глаз или грыжей, должны явиться в хан, находящийся в ал-Муски, где четыре врача-европейца окажут им помощь бесплатно. Людей это поразило, они стали обсуждать это и устремились туда, чтобы просить исцеления.

Тогда же прибыл сын паши Триполи и вступил в город в сопровождении около двухсот приближенных. Паша поселил его в жилище матери Марзук-бея, что находится в квартале 'Абдин. Паша взял на себя расходы по содержанию его и его приближенных.

В среду, 21-го числа (8.V.1817), до катхода-бея дошла весть о врачах и их глашатаях. Он вызвал главного врача и расспросил его, но тот отрицал, заявив, что ничего не знает об этом. Катхода-бей приказал доставить врачей и начал их допрашивать. Они путались в ответах, и он приказал изгнать их из города. Их сразу же изгнали, и они отправились бог [606] весть куда. Если бы кто-либо из мусульман поступил так, то несомненно его бы убили или посадили на кол. А действовали они таким образом: один из них сидел вне помещения, а другой — внутри помещения, а между ними — переводчик. Обратившись за лечением, больной попадал к первому, видимо, главному, тот щупал пульс его или яичко, как будто он знал болезнь его, и выписывал ему рецепт. Больной с этим рецептом и переводчиком входил к другому, находившемуся внутри помещения; тот давал ему какую-нибудь мазь, порошки или сложные пилюли и требовал от него один, два или пять пиастров, соответственно обстоятельствам — это была цена лекарства — и ничего больше сверх этого. Весть об этом распространилась среди людей, они передавали об этом друг другу, а [ведь] большинство из них больные. Они по природе своей подражают друг другу и стремятся к чужеземцам. Количество больных росло, они толпами являлись сюда, и за несколько дней врачи-европейцы собрали большое количества денег. Народ предпочитал этот их способ в противовес тому, как действовали те, кто претендовал на звание занимающихся медициной европейцев. А если кто-нибудь позовет кого-либо из врачей для оказания помощи в его заболевании, то врач первым делом потребует, чтобы ему уплатили деньги вперед — реал, французский талер или больше, соответственно обстоятельствам и положению. Затем он отправится к больному, освидетельствует его, утверждая, что распознал его заболевание и недуг, а может быть, и преувеличит больному опасность его болезни и трудность ее лечения, и поведет речь о своем намерении излечить его за французские талеры в сумме пятидесяти, ста или больше, в зависимости от положения больного, и потребует половину платы за лечение вперед, а также плату за каждый повторный визит, затем займется его лечением /276/ лекарствами, которые они делают, состоящими из воды, настоянной на травах, или же даст больному мазь в стеклянных, приятных с виду, флаконах, носящую название на их языке. Если Аллах вылечит больного, то врач возьмет с недостаток той суммы, которая была оговорена, а если тот умрет, то он потребует с наследников остаток платы и стоимость [607] лекарств, соответственно названной им сумме. Если же, возражая, скажут ему: “Ведь он умер”, то врач говорит в ответ: “Я не гарантировал отсрочку ему. Врачи не в силах ни помешать людям умирать, ни продлить им их век”. А были среди них такие, которые ежедневно зарабатывали по десять французских талеров.

В этот же период господин паша пришел к мысли рыть глубоководный канал по направлению к глубокому же бассейну, который должен быть точно так же вырыт у Александрии. По этому каналу должны следовать суда с зерном и прочими грузами. Этот канал возьмет свое начало у ал-Ашрафийи, что поблизости от ар-Рахманийи. Он потребовал изготовить для этого пятьдесят тысяч кирок, лопат с железными краями и приказал произвести разверстку, чтобы собрать по деревням и селениям сто тысяч феллахов для работ по прорытию канала, с тем чтобы там же их и оплачивали. Были изданы указы об этом, поставившие в затруднительное положение феллахов и шейхов селений, так как, согласно приказу, шейхи должны были явиться вместе со своими феллахами. Их стали торопить и с подготовкой припасов на время пребывания в пустыне, а они не знали, как долго им там придется пробыть, и некоторые из них определяли этот срок в год, а другие — меньше или больше.

Месяц раджаб 1232 года начался в воскресенье (17.V.1817). Во второй день этого месяца, в понедельник, соответствующий 12-му числу коптского месяца башанс и 7-му греческого месяца май 759, примерно за час до захода солнца, изменилась погода, небо покрылось тучами, воцарился мрак, раздались один за другим раскаты грома, после захода солнца пошел дождь, а затем прояснилось. Эти частности упоминаются по двум причинам. Во-первых, потому что это произошло в необычное время; во-вторых, потому что некоторые небесные приметы и большая часть общественных событий должны быть [отмечены], так как простонародье в массе своей ведет счет не по годам и месяцам, а лишь по происшествиям земным или небесным, особенно если последние случаются в неположенное время: кровопролитная резня [608] или сражение, отрешение или смерть высокопоставленного лица или эмира, эпидемия.

Если спросить кого-либо о времени его рождения, рождения его сына или дочери, даже о смерти отца или о его совершеннолетии, то он скажет, что это было после такого-то события, в дни того-то, но не знает, в каком это было месяце или году, в особенности если после этого прошло много времени. Необходимость установления дат часто встречается в вопросах шариата, в суде, например в вопросах воспитания и срока содержания несовершеннолетнего сына, юноши, установления срока, истекшего со времени смерти покойника 760. По их словам, рождение мальчика совпадает с днем разлива [Нила] от дождя, который разрушил могилы, или с днем смерти такого-то эмира, или с таким-то событием, а в установлении даты мнения расходятся. Тогда оказывается необходимым опросить тех, кто, возможно, записал дату этого. Когда же в этом нет необходимости, они насмехаются над теми, кто уделяет часть своего времени на такие дела, из-за своего обычного пренебрежения к наукам, записать которые позаботились наши предшественники в меру необходимости поддержания закона, которым добиваются мирских благ.

Если бы не велось записи наук, в особенности записи событий, то мы бы не знали ни прошлого, ни законоположений шариата. Да не усомнится сомневающийся в полезности записей и назначении их в соответствии с ниспосланным текстом, в котором всевышний сказал: “И все рассказываем мы тебе из вестей про посланников, чтобы укрепить тебе твое сердце. И в этом явилась к тебе истина, и увещание, и напоминание для верующих” (Коран, XI, 121).

10-го числа этого месяца (26.V.1817) из Хиджаза приехал гонец с вестями о том, что Ибрахим-паша прибыл в местность, называемую Мавтан 761, где между ним и ваххабитами произошло сражение, в котором он истребил большое количество ваххабитов, взял пленных, захватил их палатки и пушки. [609] Обрадованные этими известиями, дали пушечный салют по этому поводу.

В среду, 18-го числа, паша /277/ в сопровождении сейида Мухаммада ал-Махруки отправился в порт Суэц, чтобы встретить суда, прибывшие с индийскими товарами.

Месяц ша'бан 1232 года начался в понедельник (16.VI.1817). В этот день паша возвратился из Суэца и очистил три караван-сарая для прибывающих товаров, чтобы сложить их в складах, откуда они затем будут распределены между торговцами по ценам, установленным пашой.

Тогда же было сообщено о том, что в порт Джидда прибыли суда и что на них находятся три слона.

Тогда же паша усилил внимание к рытью вышеупомянутого канала, ведущего к Александрии. Ширина этого канала — десять аксабов, а глубина — четыре аксаба 762, с учетом подъемов и понижений местности. Кашифам провинции дано распоряжение собрать людей пропорционально количеству жителей каждого селения, из расчета один человек от каждых десяти взрослых. Они обязаны также собрать корзины и кирки, по одной на каждую корзину, и по три человека для обслуживания. Каждому человеку дали по пять пиастров на дорогу и установили в качестве платы за день работы по тридцать пара. Об этом озаботились в то время, когда феллахи заняты жатвой, молотьбой и посевом маиса, являющегося для них основной пищей. Подготавливая все необходимое для себя в дорогу, они стали покупать бурдюки для воды, так как в этой пустыне нет воды, за исключением некоторых ям, вырытых в поисках воды, но в них добывают соленую воду, так как почва здесь солончаковая.

Назначили группу учащихся инженерного училища вместе с их руководителями измерить трассу канала. Они измерили расстояние от устья канала ал-Ашрафийа у ар-Рахманийи вплоть до намеченной для рытья границы поблизости от колонны всадника 763 в Александрии. Это составило двадцать шесть тысяч касабов. Затем измерили расстояние от древнего канала, известного под названием ан-Насирийа, который начинается в местности, именуемой ал-'Атф 764, что у города [610] Фувва.

Оказалось, что оно короче первого на пять тысяч касабов, и решили, чтобы начало канала было именно там.

В это время, в середине коптского месяца ба'уна 765, очень поднялся уровень вод Нила, задолго до обычного срока; затопило баштаны с арбузами и дынями и огороды с огурцами. Рытье упомянутого канала пришлось приостановить до окончания разлива Нила. От феллахов потребовали возвращения данных им на дорогу денег. Они очень обрадовались приостановке работ. А паша уже было отпустил авансом на расходы по сооружению канала четыре тысячи кошельков.

18 ша'бана (3.VII.1817) возвратились в Каир инженеры. Они начертили на большой бумаге план канала, для того чтобы паша мог изучить его своими глазами.

В этом же месяце Ибрахим-ага, известный как ага Порты, был уполномочен проверить и упорядочить категории поступлений в казну и всех вновь введенных налогов, установить их соответствие с целью выявления хищений и того, что скрыто людьми, подделывающими распоряжения. Ему поручено проверить, изучить и проконтролировать каждый вид поступления со всей точностью.

В этом же месяце из Турции прибыло около двухсот армян и греков ремесленников-строителей: плотников, кузнецов, каменщиков, столяров и рабочих прочих профессий.

В этом же месяце паша занялся также сооружением дамбы в Розетте у Тина, справа и слева от порта, с тем чтобы сохранить воды и [предотвратить] песчаные заносы во время спада вод Нила, из-за чего происходит повреждение судов и пропадают деньги путешественников. Это было выполнено на протяжении текущего месяца. Это одно из важнейших государственных дел, подобных которому не было в прошлом.

20-го числа этого месяца (5.VII.1817) у ворот Баб Зувайла повесили человека, уличенного в размене денег с превышением установленного курса; к носу ему привесили французский талер. Между тем превышения [положенного курса] продолжают быть в ходу при покупке и продаже и не отрицаются. [611]

Тогда же мухтасиб проколол носы некоторым мясникам в различных районах и подвесил к их носам по куску мяса, потому что они превышали установленные цены на мясо; в некоторых местах они продавали его тайком по угодным им ценам. Сами мясники получают мясо с бойни, |278 | но большей частью оно тощее; это мясо овец и коз, и очень малая часть его имеет соответствующее качество. Плохое мясо они вывешивают в лавках и продают его по установленным ценам открыто, а высококачественное они прячут и продают его в некоторых местах почем хотят.

В четверг, 25-го числа (10.VII.1817), доставили из Суэца трех слонов. Один из них больше двух остальных, но сам-то он средней величины. Их ввели через ворота Баб ан-Наср и Провели через центр города. Через ворота Баб Зуйайла по Дарб ал-Ахмар их отвели на Карамайдан. Чтобы посмотреть на них, сбежался народ, и мальчишки шли за ними следом. Рынки переполнились зрителями, среди которых были верховые и пешие солдаты. На спине большого слона было установлено деревянное сиденье.

Месяц рамадан 1232 года начался во вторник (15.VII.1817). В этот день вечером устроили рувайа 766. Мухтасиб собрал, как обычно, шейхов цехов, и они подтвердили появление в эту ночь серпа луны, а установить это было очень трудно.

Утром этого дня была дана отставка мухтасибу 'Осман-аге ал-Вардани и вместо него назначен Мустафа Кашиф Курд. Как повторяют слышавшие от паши, это явилось следствием поведения торговцев, нарушения ими положенного, их неповиновения, пренебрежения к избиению и пыткам, к тому, что он продырявливал их носы и выставлял их на позор. В кругу своих приближенных паша сказал: “Я имею власть над отдаленными областями, не говоря уже о близлежащих, меня боятся бедуины, разбойники и прочие, исключая лишь торговца Каира. Их не останавливают оскорбления и мучения со стороны мухтасиба. Поэтому над ними нужно поставить человека, который сломил бы их сопротивление, не жалел бы их, не давал бы им спуску”. Выбор его пал на этого Мустафу Кашифа Курда. Паша назначил его, предоставив ему полноту власти. [612]

Новый мухтасиб тотчас же выехал в сопровождении следовавшей за ним сзади кавалерии и турка, несшего впереди него эмблему его поста, слуг, выступавших с весами в руках, а кое-кто из них нес плети для наказания провинившихся и обвешивающих [покупателей]. Он стал обходить торговцев и без какой бы то ни было причины избивал их дубинкой и наказывал их, срезая им мочки ушей. Торговцы заперли свои лавки, и ничего нельзя было достать. Против обыкновения в рамадане даже перестали выпекать пирожные, лепешки, известные под названием сахир, и прочее. Он не обратил внимания на то, что торговцы заперли свои лавки, усилил притеснения и не отступал от своего стремления и усердия. Он неотступно шел к цели, и днем и ночью совершая свой обход. Он не опал по ночам, а засыпал лишь на мгновение, когда его разбирал сон, в любом месте, даже на мастабе лавки. Он начал разыскивать масло, сыр и тому подобное, припрятанное в складах, доставал его оттуда, выплачивал владельцу стоимость его по установленной цене и распределял между лавочниками для продажи с надбавкой в один-два пара на ратл. Он отправился в Булак и Старый Каир и вывез оттуда большое количество масла. Значительная часть его находилась на солдатских складах, так как солдаты подстерегали феллахов и других, отбирали [масло] по установленным ценам, то есть по двести сорок пара за десять ратлей, а затем перепродавали его тем, кому оно нужно, по цене, какая им вздумается, с непомерной надбавкой. Не страшась солдат, он насильно отбирал скрытое ими, а того, кто противился, он избивал, разоружал и строго наказывал. Однажды он отправился в Булак и извлек из складов, принадлежавших большому военачальнику, триста пятьдесят ратлей масла. Тот явился к нему вместе со своим отрядом, но мухтасиб не обратил на это внимания и сказал ему: “Вы и ваши солдаты получаете жалованье и довольствие: мясо, масло и прочее. Сверх того, вы скупаете продукты питания населения и перепродаете его по повышенным ценам”. Мухтасиб уплатил ему по установленной цене и на верблюдах переправил сосуды в подготовленное для этого место у ворот Баб ал-Футух. [613]

Когда владельцы лавок увидели его усердие, заботливость и суровое отношение к ним, они открыли запертые /279/ лавки, выставили припрятанное ими и наполнили сосуды и тазы маслом и разного рода сыром, так как боялись насилия со стороны мухтасиба, поскольку у него не было милосердия в отношении к ним, и мухтасиб посвятил свое внимание торговцам арбузами и дынями.

15 рамадана (29.VII.1817) доставили из Донголы останки Ибрахим-бея старшего. Когда прибыла весть о его смерти, жена, мать его сына, попросила у паши разрешения послать женщину по имени Нафиса, чтобы та доставила останки [в Каир]. Паша разрешил это, дал ей, как нам об этом сообщили, десять кошельков на дорогу и написал письма кашифам Верхнего Египта об оказании ей содействия. Она уехала и доставила в ящике его тело, уже иссохшее, так как он [при жизни отличался] сильной худобой. Это произошло примерно через шесть месяцев после его смерти. Для него устроили гробницу, и перед ней раздавали милостыню. Он похоронен на маленьком кладбище рядом с могилой своего сына — Марзук-бея.

В среду вечером, 17-го числа, мухтасиб потребовал к себе Хаджжаджа — торговца зеленью района ар-Румайла, увел его в ал-Джамалийу и повесил его у фонтана, что по соседству с кварталом ал-Мабайда 767. Это было в шесть часов перед наступлением рассвета. В назидание подобным он оставил его висеть в течение суток, а затем разрешил его родным снять его и похоронить. А Хаджжадж — это тот, имя которого уже упоминалось не раз в связи с Хуршид-пашой и другими. Он был известен своей отвагой, смелостью, был высокого роста, очень энергичен. Он был шейхом корпорации зеленщиков, был могущественным и авторитетным в этом районе, отличался благородством натуры. Это он в дни смуты построил ворота у входа в ар-Румайлу у склада зерна. После этих событий он часто скрывался, присоединялся к ал-Алфи, а затем, получив заверение в своей безопасности, приехал в Каир. Он жил тихо и спокойно и был взят не за совершенное им преступление, за которое его надлежало повесить, но был убит [614] несправедливо, из-за злобы на его прошлое и для острастки другим.

В понедельник, 28 рамадана (11.VIII.1817), соответствующего 6-му числу коптского месяца мисра, подъем вод Нила достиг высокого уровня. Во вторник утром в присутствии катхода-бея, кади и прочих открыли плотину, и воды потекли в канал. В отступление от обычая на этот раз не организовали празднества. Мухтасиб, усердствующий в работе днем и ночью, продолжал наказывать, увеча уши и избивая дубинной, а некоторых кондитеров он сажал на раскаленные над огнем противни. Он приказал подметать рынки, поливать их водой, а над воротами каждого дома держать зажженный фонарь, равно как и над каждой третьей лавкой. На рассвете он отправлялся в Булак навстречу торговцам, прибывающим с арбузами и дынями, устанавливал количество, привезенное для продажи, приказывал продавцам оплатить установленный городской сбор, а затем отдавал распоряжение отправиться к месту продажи и не продавать ничего до прихода его самого или того, кого он пришлет. Затем он возвращался с целой группой [своих людей], и один из них подсчитывал содержимое циновок, отделяя большие [арбузы и дыни] от маленьких, назначал цену на те и другие. Он оставлял у продающего своего человека или же оставался при нем сам, продавал публике по установленным им ценам и отдавал владельцу стоимость и прибыль, которая составляла к концу продажи, после погашения издержек и торгового сбора, десять пиастров или больше. Тогда мухтасиб говорил продающему: “Разве такому, как ты, не хватит этого дохода, чтобы хотеть еще прибавки к нему?”

Вместе с тем он продолжал обходить и других. Он забирал все прибывающее масло, которое земледельцы должны были поставлять, взвешивал его, расплачивался по установленной цене, то есть по двадцать четыре пара за ратл. Затем он возвращал им тару, а масло раздавал торговцам по установленной цене — по двадцать шесть [пара], а те продавали его с надбавкой в два пара на каждый ратл — по двадцать восемь [пара]. Население [теперь] получало масло без затруднений и было [615] гарантировано от фальсификации и мошенничества. Он отдал распоряжение обнаруженную продукцию — часть масла и осадок возвращать в таре его помощнику для того, чтобы взвесить его. Он забирал также то масло, что доставлялось частным лицам, и даже то, что прибывало для государственных сановников, часть выдавал, а остальное забирал по установленной цене. Точно так же он поступал и с доставляемыми им арбузами, курами даже в том случае, если это предназначалось главе государства, — он действовал так в соответствии с его указанием, для того чтобы обеспечить изобилие. /280/ Распоряжения мухтасиба коснулись и купцов, торгующих индийскими тканями, торговцев кондитерскими изделиями и прочих. Он потребовал у них счета по закупке и стал следить за тем, как они отмеривают. Из-за этого большинство из них выходило из себя от гнева, так как они не привыкли видеть это от прежнего мухтасиба. Казалось, что до него дошли известия о начальниках хисбы 768 и их правлении в прежнем египетском государстве. В самом деле, обязанности честного мухтасиба — это судейские обязанности. Он всем полновластно распоряжается, ему все подсудно, и ему принадлежит решающее слово во всем. На эту должность назначался лишь тот, кто обладал познаниями во всех науках и областях деятельности, был законоведом и ориентировался в вопросах права. Больше того, даже тот, кто принимался за изучение наук, должен был явиться к нему в его маджлис, чтобы держать у него экзамен, и если мухтасиб находил его способным к этому изучению, то разрешал ему заниматься, а если нет, то запрещал до тех пор, пока тот не усовершенствуется. Точно так же он подвергал испытанию лекарей, хирургов, врачующих раны, ветеринаров и тех, кто обучает детей в школах, и обучающих плаванию на воде. Он обязан был также наблюдать за погрузкой барок, отправляющихся в путь, за тем, как нагружают скот при перевозке клади, и контролировать плату за это, а также за наполнение водой водоемов и за многое другое, что слишком долго перечислять. Перечню обязанностей мухтасиба посвящено сочинение Ибн ар-Рифа'а. Легче было бы справляться с некоторыми обязанностями, если бы господствовала справедливость, если бы не [616] было монополии и жадности правителя, его стремления к тому, чем обладают другие люди, к источникам их существования.

Известно, что ар-Рашид спросил ал-Лайса ибн Са'да 769: “Что могло бы улучшить положение вашей страны, то есть Египта?” Тот сказал ему: “Что касается улучшения ее положения и земледелия, то это зависит от Нила, что же касается улучшения порядка управления, то муть исходит из источника. Если вода выходит мутной из источника, то навсегда останется мутной”.

В конце рамадана мухтасиб усилил свои притеснения. Он послал своего глашатая в Старый Каир с оповещением для христиан — армян, греков и сирийцев, чтобы те очистили построенные ими по берегу Нила дома, которые они разукрасили и в которых они поселились, соорудив их. [Им было объявлено, чтобы они] возобновили ношение одежды, которую они носили раньше, то есть чтобы они носили голубые чалмы, чтобы не пользовались лошадьми и мулами, не брали рысаков, чтобы не нанимали [в качестве] слуг мусульман. Высокопоставленные христиане обратились к паше с жалобой, а он держал их сторону, так как они были в числе почитаемых государственных сановников и советчиков господина паши и его приятелей. Мухтасиб объявил также через своих глашатаев, чтобы все бреющие бороду перестали бриться, а ведь все солдаты и большинство пожилых турок бреют бороду, даже если это престарелые люди. Им объявили о распоряжении отрастить бороду, что противоречит их правилам и что они считают смертным грехом.

Неприязненно относился к мухтасибу и сейид Мухаммад ал-Махруки из-за того, что тот занялся товарами купцов и делами населения квартала ал-Гурийа, находившихся в ведении сейида ал-Махруки.

Тем временем прибыли сосуды с маслом для 'Абдин-бея, и он послал верблюдов в Бгулак, чтобы доставить его. Мухтасиб узнал об этом, отобрал масло и водворил его на свой склад. Верблюды возвратились ни с чем, и погонщики сообщили своему господину о наложенном мухтасибом аресте на масло. 'Аб-дин-бей послал большое количество солдат, и те извлекли [617] масло из склада и забрали его, а мухтасиба при этом не было. Случилась еще как-то, что мухтасиб свирепо избил дубинкой солдата-арнаута упомянутого 'Абдин-бея, и тот едва не умер. Это усилило ярость 'Абдин-бея, он поехал к катхода-бею и стал поносить мухтасиба, а случилось, что в одно и то же время на него поступило много жалоб. Катхода-бей доложил об этом паше, и тот распорядился передать мухтасибу, чтобы тот прекратил подобные действия. Катхода-бей вызвал его, прикрикнул на него и приказал ему не выходить за пределы управления торговцами и теми людьми, на которых распространялась власть прежних мухтасибов, чтобы перед ним были весы и чтобы он наказывал провинившихся курбашем 770, а не дубиной.

Месяц шавзал 1232 года начался в четверг (14.VIII.1817). Мухтасиб на время праздников прекратил работу, и среди простонародья разнесся слух об его отставке. Этому откровенно обрадовались, и торговцы все находившееся у них на виду масло и сыр попрятали с глаз и вернулись к прежнему мошенничеству, обману, повышению цен. Некоторые из них запер ли свои лавки, отправились на прогулки и организовали пиры.

4-го числа [этого месяца] (17.VIII.1817) повесили в различных местах большое /281/ количество лиц; говорили, что это воры и фальшивомонетчики; они были заключены в тюрьму в течение рамадана.

[В этот день] мухтасиб не выезжал по делам, вместо него проехал с весами его хазандар. Затем выехал также мухтасиб с дубиной в руке, но без прежнего высокомерия. Его полномочия не распространялись на христиан, не говоря уже о прочих.

10-го числа в субботу (23.VIII.1817), из крепости вынесли священное покрывало для Ка'бы, пронесли его по центральным улицам и оставили в мечети ал-Хусайни.

В субботу, 17-го числа (30.VIII.1817), провезли махмал, и амир ал-хаджж выехал через ворота Баб ан-Наср. В Инбабу и Булак прибыло большое количество паломников-магрибинцев. Они стали закупать у феллахов овец, резать их и продавать [мясо] в Булаке на улицах, не взвешивая, а на глаз; много людей покупало [это мясо] у них и очень просчиталось, так как переплачивали вдвое. Большинство по необходимости покупало у [618] них, так как мясо, приносимое мясниками со скотобойни, было скверного качества. Паше поставляли из провинций и деревень овец, которые становились тощими в пути из-за того, что их не кормили и не поили; много овец подыхало, и их тоже выдавали на вес мясникам для продажи жителям.

Там было мясо уже с душком и такое, которое вызывает отвращение. По этой-то причине люди и были вынуждены покупать мясо у этого племени [магрибинцев] в ущерб себе и переносить то, что во вред их натуре, то, что огорчает их. Между магрибинцами и некоторыми солдатами произошли стычки, и среди них были убитые и раненые. Паша и правители сделали вид, что не заметили этого, из опасения, как бы не вспыхнула смута. Паломников было очень много, и они заполнили улицы и переулки. Затем паломники-магрйбинцы отправились

Прибыл также караван [паломников] из Марокко с двумя сыновьями султана Сулаймана и с сопровождающей их свитой. Паша устроил великолепный въезд и поручил сейиду Мухаммаду ал-Махруки встретить их должным образом, поселить их в доме по соседству с мечетью ал-Хусайни и оплатил расходы, соответствующие их рангу. Они привезли подарки паше большое количество мулов, шелковые бурнусы и прочее

28-го числа (10.IX.1817) из Биркат отправился египетский караван паломников. В этом году было огромное количество паломников самых различных национальностей турок, татар, боснийцев, черкесов и крестьян разных племен Многие, отправляющиеся в Хиджаз по Красному морю из Суэца, возвратились оттуда из-за недостатка судов, которые могли бы перевезти их. Город задыхался от тесноты, так как это прибавилось к находящейся в городе массе солдат, сброду, состоящему из простонародья, феллахов из деревень, проезжих, провожающих паломников, сирийцев, христиан — греков, армян, — дулатов и прибывших из [Джабал] Друз, ал-Мута'аввала и нусайритов 771 и прочих, вызванных пашой для разведения шелка и организации производства его, впервые вводимого в Вади аш-Шарк. Дошло до того, что человеку было трудно пройти по улице из-за многолюдья, верховых, проходящих с грузом осликов и верблюдов, перевозящих землю, щебень и камень для [619] государственных построек, — кроме тех, что нагружены топливом и товарами, — погонщиков скота, так что в узких переулках получалась давка. К этому надо добавить огромное количество собак, пересекающих путь, так как они двигались стаями, насчитывавшими около пятидесяти штук, их непрерывный, возбужденный лай на проходящих, особенно по ночам, — их свалки между собой — все это вызывало в душах тревогу, мешало спать.

Французы сделали доброе дело, уничтожив собак. Когда они, обосновавшись, стали часто передвигаться, то увидели множество собак, которые не нужны и от которых нет пользы, кроме лая и шума Они особенно лаяли на французов из-за их необычного вида. Тогда-то французы однажды накормили часть из них отравленным мясом, и, едва наступило утро, как на всех улицах обнаружили лежащих мертвых собак. Жители и [их] дети стащили их на веревках за пределы города, и земля и находящиеся на ней обрели от этого покой. И Аллах избавляет нас полностью от горести в этом и потустороннем мире — /282/ все от него и его милосердия!

Месяц зу-л-ка'да 1232 года (12.IX—11.X.1817). 6-го числа, в среду (17.IX.1817), вечером из Хасвы отправился караван паломников-магрибинцев. В конце этого месяца богословы ал-Азхара получили распоряжение читать ас-Сахих ал-Бухари; они, а также студенты ал-Азхара собрались в большом количестве и распределили между собой по частям куррасы 772 ал-Бухари, и стали читать его по два часа в день после восхода. Так его читали в течение пяти дней для того, чтобы Аллах даровал победу Ибрахим-паше над ваххабитами. От него уже давно не было известий, и это причинило отцу его большое беспокойство. Когда дни чтения ал-Бухари закончились, паша отдал двадцать кошельков для распределения между богословами, а также детьми-школьниками.

Месяц зу-л-хиджжа 1232 года начался в воскресенье (12.Х.1817).

4-го числа этого месяца повесили нескольких человек; говорили, что их пятеро и что это воры.

В тот же день отправили в Стамбул четырех слонов вместе [620] с [другими] подарками: тремя седлами, отделанными золотом (а одно из них — и драгоценными камнями), лошадьми, баранами, деньгами, индийскими тканями, сахаром и рисом.

В тот же день доставили других слонов — больших. Их провели по центру города и отвели во двор дома сейида Мухаммада ал-Махруки, где они простояли до конца дня. Сюда собрался народ, чтобы посмотреть на них. Затем их отвели в крепость и поставили в топхане, а это место, где изготовляются пушки.

В качестве сопровождающего вместе со слонами приехал человек, претендующий на знание медицинской науки и врачевания; при нем был том, равный величиной большой подушке, который содержит [список] шести книг хадисов, написанных мелким почерком. Этот человек говорит, что переписал его собственноручно. Он остановился в доме сейида Мухаммада ал-Махруки и приготовил ему лекарственное вещество, на которое он затратил огромную сумму денег, красный корень (кахла) и сурьму. Он сделал также составы и для других лиц, но обусловил, что употреблять некоторые из них будут лишь по истечении шести месяцев, а другие — по истечении двух и трех месяцев. Он пробыл несколько дней, а затем уехал, возвращаясь в Сан'а.

Во вторник, 10-го числа этого месяца (21.Х.1817), был праздник жертвоприношения, но большого количества скота не пригнали, как в прошлый праздник, когда было очень много овец, буйволов, которых доставляют из районов и которыми обычно бывают переполнены рынки, караван-сарай и ар-Румайла. [На этот раз] за два дня до праздника прибыло лишь небольшое количество скота, который продавался по очень высокой цене. Мясники, вопреки обыкновению, забили лишь немного скота. Каждый покупающий или продающий скотину обязан кожу ее сдавать государству, которое оплачивает ее по чрезвычайно низкой цене.

И завершился год, в течение которого продолжали вводить новшества. Из них за последний год [отметим следующие].

Установлена монополия и опека над ткачеством и над всеми теми, кто работает ткацким челноком и кто ткет при [621] помощи ткацкого станка или подобного ему, изготовляет разного рода шелка или хлопчатобумажные ткани, выделывает грубый холст, дерюгу, циновки. И это во всех провинциях Египта, вдоль и поперек Верхнего и Нижнего Египта, от Александрии и Дамиетты до крайних пределов Верхнего Египта и Файйума. В каждом районе они отданы в ведение специального управляющего, и для этого организованы особого рода диваны. Заседания дивана происходят иногда в доме Махмуд-бея хазандара, а временами в доме сейида Мухаммада ал-Махруки, в присутствии упомянутых и му'аллима Гали. Главным управляющим над всем этим является му'аллим Йусуф Кан'ан аш-Шами и му'аллим Мансур Абу Сарбамуи — оба они копты.

Для этого введен регистр. По районам, селениям и деревням разъезжают чиновники, которым отпускаются необходимые средства на расходы и положена определенная помесячная оплата, вполне достаточная для них с учетом порученной им работы. Они обходят районы и берут на учет все ткани и бязь, которую они застают в ткацких станках, /283/ шерстяную одежду, именуемую за'абит и дафафи. Они записывают количество ее, находящееся в изготовлении, а после того, как ткань будет готова, они забирают ее и уплачивают ее владельцу ими же установленную за нее цену. Если же хозяин сам захочет ее забрать у чиновников, то обязан платить по ценам, назначенным ими. Ткань они продают после того, как пометят ее клеймом казны. Если же у кого-либо окажется какая-нибудь вещь без казенного клейма, то ее отбирают, а этого человека даже наказывают и облагают исправительным штрафом, как за злоупотребление и в назидание другим. Это относится к тканям, имеющимся у ткачей. Что же касается процесса их дальнейшего производства, то уполномоченный по району и чиновники вызывали из каждой деревни одного из числа известных шейхов, назначали его уполномоченным, вручали ему деньги, обязывали учесть в [специальном] регистре количество ткацких станков и работающих и неработающих ткачей и распорядиться, чтобы неработающие ткали на бездействующих станках для казны за плату наравне с другими. Этот уполномоченный должен был дать денег двум-трем лицам, с тем чтобы те обошли женщин района, [622] прядущих пряжу из конопли, измерили бы ее, закупили у них по установленным ценам и передали бы ее ткачам. Затем все виды тканей должны быть собраны в местах, предназначенных для продажи ее по повышенным ценам. Такими пунктами были установлены Хан Абу Такийа 773 и Хан ал-Джалад 774. Здесь находились му'аллим Кан'ан, его подручные и прочие. Цена хлопчатобумажной одежды, называемой ал-битана, достигла теперь трехсот пара, тогда как ее покупали за сто пара или около того, соответственно ее качеству и достоинству. А мы еще знали прошлые времена, когда она продавалась по двадцати пара. Цена куска грубой ткани достигла шестисот пара, а он, бывало, продавался меньше чем за треть этого; точно так же обстоит дело и с остальными сортами тканей. Это новшество относится к числу наихудших нововведений, так как оно во вред всем, богатым и бедным, высокопоставленному и ничтожному. Но все определяется Аллахом всевышним, великим!

И из событий этого же года. Вышеупомянутый паша разрушил дворец, что в ал-Асаре, и построил его заново в турецком стиле, наподобие сооружений в Каире. Он разрушил этот дворец и построил его за короткое время. Произошло это вследствие того, что как-то, проведя в нем две ночи, он был поражен тамошним воздухом и решил перестроить дворец по своему желанию. По окончании строительства он украсил его, обставил и стал часто наведываться сюда на некоторое время вместе со своими наложницами, гулямами, как раньше он перебирался во дворцы в Гизе, Шубра, ал-Азбакийе, в крепости и в другие дворцы своих сыновей и зятьев, — властитель подчинен одному лишь Аллаху!

И из событий этого же года: группа европейцев-англичан вознамерилась изучить прославленные пирамиды, расположенные у Гизы, к западу от ал-Фустата. Англичане по природе своей склонны к изучению любопытных вещей и к детальному их исследованию, в частности древних памятников и диковинок разных стран, изображений и статуй, находимых в пещерах и древних храмах Верхнего Египта и в других местах. Некоторые из них бродят по всем провинциям, задавшись этой целью, и тратят значительные суммы денег на расходы на все [623] необходимое им и нанимаемым ими слугам. Некоторые из них даже отправились к отдаленным границам Верхнего Египта и доставили оттуда каменную глыбу с нанесенной на нее резьбой, надписями, рисунками, а также саркофаги из белого мрамора, внутри которых находятся покойники в своих саванах. Их тела сохранились по той причине, что окрашены и набальзамированы мазями, предохраняющими их от разрушения. На памятнике, находившемся над гробницей, высечено лицо погребенного таким, каким оно было три его жизни. [Эти англичане привезли также] человеческие статуи из черного пятнистого камня — известняка, на который не действует железо. Они изображают сидящих на стульях с руками, положенными на колени, и в левой руке у каждого что-то похожее на ключ; статуя вместе со стулом высечена из одного куска и по длине равняется росту высокого человека. Над головой [каждой статуи] высится полуокружность размером в пядь. По внешности они похожи на уродливых негров. Их всего шесть, и все они однотипны, как будто были отлиты в одной форме. Для переноски одной из статуй потребовалась целая толпа грузчиков. /284/ [Среди доставленного] седьмая статуя, [изображавшая] красивого человека из белого мрамора, и голова большого идола, за транспортировку которой на судне уплачено шестнадцать кошельков, то есть триста двадцать тысяч пара. Все это [англичане] отправили в свою страну, чтобы перепродать это там вдвое дороже того, во что это им обошлось, так как антикварные и редкие вещи составляют у них предмет торговли.

Когда я услышал об упомянутых статуях, то в сопровождении нашего сынка шейха Мустафы Бакира, прозванного ас-Са'ати, и сейида Ибракима ал-Махди ал-Инглизи я отправился в дом консула, что на Дарб ал-Барабира 775, поблизости от Кум аш-Шайх Салама в районе ал-Азбакийи. Я увидел то, о чем упоминал, и мы были поражены мастерством изготовления, сходством вещей, рельефными [линиями] их тел, удивительной сохранностью по истечении лет и веков, о количестве которых известно одному лишь Аллаху всеведущему.

[Эти англичане], желая обследовать пирамиды, получили разрешение на это главы государства и отправились туда, [624] раскинув здесь свои палатки. Они доставили сюда рабочих, лопаты и корзины, проникли во входы пирамид, извлекли оттуда большое количество земли, помета летучих мышей и прочего. Спустившись в окат, они извлекли и оттуда большое количество земли, помета и проникли в квадратное [помещение] — дом из отесанных камней без входа. Об этом я узнал от них же. Они откопали большую голову, которая находится поблизости от пирамид и которую люди называют головой сфинкса. Оказалось, что она с полным длинным туловищем, высеченным из одной каменной глыбы; в протянутом положении сфинкс словно лежит на своем животе, приподняв при этом голову, которая и была видна людям, а туловище оставалось скрытым, ввиду того что оно было засыпано песком. В протянутых перед собой лапах он держит что-то напоминающее квадратный ящик из красного камня, покрытый резьбой, напоминающей иероглифы. Внутри же [обнаружили] статую льва, высеченную из камня, окрашенного красной и белой краской, величиной с собаку; ее также доставили в дом консула, и я смотрел ее в этот день. Измерили длину туловища сфинкса, от груди его до макушки головы, и она составила тридцать два локтя, а это лишь четвертая часть всего остального тела. На эту работу было затрачено около четырех месяцев.

Что же касается тех, кто умер в этом году из известных лиц, то умер знающий, выдающийся ученый, достойный, проницательный, автор блестящих исследований и превосходных сочинений, глава всех ученых, занимающий самое почетное место среди мудрых, искусный во всех науках, в переложении их, уразумении их, в развитии их. Ему принадлежало руководство науками в пределах Египта; никто, кроме него, не поражал так Египет своими великолепными исследованиями. Он вывел ветви [науки] из [ее] корней и добыл драгоценные жемчужины из морей логики и традиции и дал на хранение листам [своих рукописей все] полезное, облачив их ожерельем редкостных перлов. Это устаз. шейх Мухаммад ибн Мухаммад ибн Ахмад ибн 'Абд ал-Кадир ибн 'Абд ал-Азиз ибн Мухаммад ас-Санбави маликит из ал-Азхара, известный по имени ал-Амир. Это титул его ближайшего деда Ахмада, который так титуловался по [625] той причине, что Ахмад и отец его 'Абд ал-Кадир были эмирами в Верхнем Египте. Покойный шейх рассказал мне лично, что их род из Алжира, что они переселились в Каир при сейиде 'Абд ал-Ваххабе Абу-т-Тахсисе, как это видно из документов. Затем они взяли на откуп поместье в районе Санбу, переехали туда и поселились там. Здесь-то шейх Мухаммад и родился, по данным его отца, в месяце зу-л-хиджжа 1154 (1741-42) года. В возрасте девяти лет вместе со своими родителями он переехал в Каир, а к этому времени он уже заканчивал изучение Корана, и под руководством шейха ал-Мунайира он стал совершенствоваться в чтении Корана по системе аш-Шатиби и ад-Дурра 776. [Шейх ал-Мунайир] привил ему интерес к науке, и он начал изучать грамматические тексты и слушать у сейида 'Али ибн ал-'Араби ас-Саката ас-Сахих и аш-Шифа 777. Он посещал занятия наиболее выдающихся шейхов своего времени, усердствовал в учении, посещал занятия шейха ас-Са'иди по богословию и другим философским текстам, Посещал занятия сейида ал-Балиди, посвященные комментарию ас-Са'да на 'Ака'ид ан-Насафи 778 и Арба'ин ан-нававийа 779. Он изучал также Муватта’ /285/ у шейха Мухаммада ат-Тауди ибн Суда — луны Магриба 780 — в год, который тот, возвращаясь после хаджа, провел в ал-Азхаре.

В течение двух лет он посещал занятия моего покойного отца Хасана ал-Джабарти и его ученика шейха Мухаммада ибн Исма'ила ан-Нафрави маликита. Он обучился у них ханифитскому праву и другим наукам, как, например, космографии, геометрии, астрономии, философии, стилистике, врачеванию.

Шейх Хасан ал-Джабарти выдал ему иджазу, удостоверенную в списках его шейхами. Шейх ал-Амир посещал занятия шейха Йусуфа ал-Хифни по изучению литературы и [комментария] на Банат су'ад 781. Он слушал также лекции его брага Мухаммада ал-Хиф“ и о Джами ас-сагир 782, аш-Шамаил 783 и Наджм ал-гайт фи-л-мавлид 784. Он посещал также занятия шейха Ахмада ал-Джаухари по комментарию на ал-Джаухара шейха 'Абд ас-Салама. От него он воспринял первоначально ал-Мусалсал, а также метод чтения молитв аш-Шазилийа по традиции, восходящей к господину нашему 'Абдаллаху [626] аш-Шарифу. Шейх ал-Маллави выдал ему общую иджазу. Он получил от него многое, когда посещал того под конец его жизни, а тот уже не выходил из дома. Шейх ал-Амир стал очень знающим и начал сам вести занятия еще при жизни своих учителей. Дела его процветали. Благодаря своим достоинствам он стал широко известен, особенно после смерти обучавших его шейхов, и слава его стала беспредельной, в особенности в Магрибе. От султана этих мест он ежегодно получал подарки, к нему присылали оттуда студентов, чтобы они обучались у него и воспринимали от него науку. Его направили по некоторым делам в Стамбул, и там он вел занятия, посещавшиеся улема-ми, которые оценили его и засвидетельствовали его достоинства; они дали ему иджазу на ведение обучения, и он [в свою очередь] дал свое разрешение им на поучение по тем текстам, толкователем которых он являлся. Он составил несколько сочинений, пользующихся большой популярностью среди студентов и очень хорошо написанных. Среди них сочинение по вопросам права его толка, именуемое Маджму', в котором он, следуя конспекту Халила, собрал наиболее приемлемые решения противоречий права ханифитского толка. Он составил ценный комментарий к этому сочинению Оба эти сочинения были одобрены, когда пост шейха занимал шейх ал-'Адави, так что, если по какому-нибудь вопросу у шейха ал-'Адави возникали сомнения, он говорил: “Обратитесь к Мухтасару 785 ал-Амира — это достойное и почтенное произведение”. Он составил комментарий к Халилу, толкование к ал-Мугни Ибн Хишама, заметки на комментарий шейха 'Абд ал-Баки, заметки на Джаухара шейха 'Абд ас-Салама, заметки на комментарий аш-Шузур Ибн Хишама 786, заметки на ал-'Азхарийу аш-Шиншаури 787, на ар-Рахабийа фи-л-фара'ид 788, заметки на историю вознесения пророка, заметки на комментарии ал-Маллави на ас-Самаркандийу. Ему принадлежат сочинения под названиями Матла ан-наййирайн фима йата’аллака би-л-кудратайн, Итхаф ал-инс фи-л-фарк байна исм ал-джинс ва 'илм ал-джинс, Раф' ат-талбис 'амма йус'алу бихи ибн Хамис, Самар ас-самам фи шарх адаб ал-фахм ва-л-афхам. [Он составил] толкование к ал-Маджму' и: комментарий на суру [Корана] ал-Кадр 789. [627]

А вот выдержки из составленных им стихов:

“О изнеженный господин! В любви к тебе погибло то, чем владею, ты заставил меня забыть благочестие.

Богом заклинаю, не питай склонности ни к кому, кроме меня. Прими решение, даже если в нем моя гибель.

Соблюдай в своем безмятежном величии справедливость, которая все может сгладить, кроме поклонения многим кумирам”.

У него [имеются] метафоры:

“Как прекрасно солнце во время заката в саду дружбы — утехи душ!

Как будто его гнездо в моих глазах — золото, сверкающие на шелковом ковре”.

Ему принадлежит также:

“Я представил себе солнце, и под ним — море, и протянулись от солнца к морю молнии.

[Оно] — красавец, который пришел смотреться в зеркало. И сияние изливается от поверхности моря навстречу солнцу”.

Он писал также:

/286/ “О ты, единственный среди красавцев властелин сердца, хотя другие воображают, что сердце мажет принадлежать многим!

Я ревную к тебе ту долю счастья, которая досталась мне у тебя. Ревнуй же и ты мое сердце, влюбленное в тебя, смущенное.

Скажи им, пусть они воздержатся от зла в их душах, которым заклеймили их пройденные дурные пути.

Они воображают, что любимы и стали владыками, но Аллах знает, что они не любимы и никем не владеют.

О обладающий всем, о вершина красоты! О тот, кого называют царем в царстве красоты!

Мое сердце не в состоянии любить кого бы то ни было, кроме тебя, о моя надежда! Оживи мое бездыханное тело, ведь влюбленные все равно что мертвецы.

Устрани разлуку и откинь преграду меж нами, чтобы исцелился разум мыслью [о тебе], взволнованный благодаря твоей милости. Не разрушай надежд человека, при всех недостатках верного узам договора [любви]”.

Он говорил также: [628]

“Оставь мир, в нем нет никаких радостей и не избежишь ты печали.

Предположим, что радость в нем есть, все равно печаль при утрате ее неизбежна.

Останься в нем чужим. Готовься к миру вечному, о чем ты скорбишь.

Если же отвлечение [в этот мир] необходимо, то оно должно быть чем-нибудь полезным, и Аллах знает лучше!”

Он был мягкосердечен, кроткого нрава, [вечно] беспокоился, хотя не имел оснований для тревоги и страдал от одного воображения; проявления враждебности делали его немощным и больным. К концу жизни он обессилел, его одолели болезни, умножились его жалобы, и он постоянно хворал. Его беспокойство усилилось, заболевания следовали друг за другом, как будто рок преследовал его, не отступая до тех пор, пока он не умер в понедельник, 10-го числа священного месяца зу-л-.ка'да (21.IX.1817). Процессия по случаю его похорон была чрезвычайно многолюдной. Его погребли в пустыне, [примыкающей к Каиру], по соседству с могилой шейха 'Абд ал-Ваххаба ал-'Афифи, поблизости от мечети султана Каит-бея 790. О нем очень сожалели и печалились.

Он оставил сына — выдающегося ученого шейха Мухаммада ал-Амира, который теперь, как и его отец, занимает почетное место, ведет занятия, приносит пользу студентам, входит в состав высшего государственного дивана, — да благословит его Аллах!

Умер выдающийся ученый богослов шейх Халил ал-Мадабиги, [прозванный так потому], что он приживал в квартале ал-Мадабиг. Он посещал занятия шейхов первого разряда, овладел богословием, философией. Достоинства его приобрели известность и вместе с его бедностью, аскетической жизнью и скромностью привлекли к нему людей. Он зарабатывал на жизнь перепиской за плату, не украшал себя одеждой, украшениями богословов, считая себя невежественным, выходцем из простонародья. Он умер в понедельник, 18 зу-л-ка'да этого года (29.IX.1817).

Умер шейх, благочестивый богослов по прозвищу Абу [629] Зикри ал-Булаки, так как он жил в Булаке и читал лекции в [мечети] Булака. Он приходил в ал-Азхар ежедневно и проводил занятия со студентами, принося пользу, и после полудня возвращался в Булак. Осел, на котором он ездил в ал-Азхар, издох, но он не отказался от принятого порядка и являлся пешком. Так это продолжалось в течение некоторого времени, пока над ним не сжалились некоторые сердобольные жители Булака и не купили ему осла. Так он жил смиренно, пока не умер. Это произошло в четверг, 8 зу-л-ка'да этого года (19.IX.1817). Да будет Аллах милостив к нему и ко всем нам вовеки, аминь! Умер государственный сановник по имени Вали-эфенди, прозванный Вали Ходжа. Он был секретарем казны паши. Он построил великолепный дворец в районе ворот Баб ал-Лук, включив в него несколько домов и дворов, примыкающих к нему с двух сторон; некоторые из них выходили к водоему, именуемому Биркат аш-Шавариб. В изложении /287/ событий прошлого года было сказано, что паша дал ему зятя, женив “а дочери Вали-эфенди одного из своих родственников, относительно которых говорят “благородный ага” и тому подобное. По этому случаю паша устроил чрезвычайно торжественное свадебное празднество, процессию и гулянье в то время, когда тот болел, пока не умер 22 раби' ас-сани (11.III.1817), и дочь паши получила наследство, в котором оказалось много денег, драгоценностей, вещей и прочего. Хвала Аллаху бессмертному!

Наступил

год тысяча двести тридцать третий

(11.XI.1817— 30.Х.1818)

Месяц мухаррам начался в понедельник. Вали Египта, правителем его и везиром является Мухаммад 'Али-паша, он распоряжается Верхним и Нижним Египтом, даже Хиджазом и его областями и мусульманскими портами.

Везиром Мухаммада 'Али является Мухаммад-бей Лаз, именуемый катхода-беем; он его заменяет во время его отсутствия, при нем возглавляет диван, выносящий общие и частные решения, разрешает споры, ведет дела, пользуется влиянием и огромным уважением. [630]

Агой Порты является Ибрахим-ага. Он является также мутавалли 791 и распоряжается сборами, чтобы поступало в казну то, что тайно берут на прокорм ведающие каждым сбором. Он должен строго следить за мерами и весами, чтобы обнаружить утаенное, будь то хоть самая малость, — ведь из собранного немногого получается много денег, — и проверять уполномоченных, [ведающих монополией] по данной отрасли, на протяжении срока их полномочий, [срока откупа монополии]. Они собирают суммы, размер которых определен мутавалли. Так как эти суммы проходят через руки многих подчиненных лиц и было необходимо давать взятки вышестоящим чиновникам, то человек, ответственный за данную отрасль [монополии], претерпевал многое: и тюрьму, и избиения, разграбление состояния и ужасы.

Силахдаром паши является Сулайман-ага вместо Салих-бея Силахдара, ушедшего в отставку в прошлом году. Силахдар вправе отнимать помещения, разрушать их и перестраивать в жилища, лавки. Он отправляется в район, избранный им для строительства, и объявляет о сносе строений. К нему приходят их владельцы, и он выплачивает им стоимость построек, соответственно цене по старым документам на право владения. Это оказывается незначительным по сравнению с высокими ценами на недвижимость в настоящее время из-за общей разрухи, роста населения, вздорожанием жизни. Дома переполнились жильцами, так что жилье, которое в 'былые времена снимали за малую цену, стало сдаваться по цене в десять раз большей по сравнению с прежней арендной платой, и тому подобное.

Махмуд-бей является хазандаром. В его обязанности входит собирание налогов с деревень, с земельных угодий, с земель ризк. Он должен рассматривать также связанные с этим претензии и жалобы. Его диван находится на улице Сувайкат ал-Лала.

Му'аллим Гали — секретарь паши, в то же время он глава коптов.

Точно так же и дафтардар Мухаммад-бей — зять паши — является и правителем Верхнего Египта.

Мустафа-эфенди является рузнамджи, Хасан-ага [631] ал-Бахлаван — ага мустахфазан. Войска возглавляет 'Али-ага аш-Ша'рави.

Мустафа-ага Курд [все еще] мухтасиб, но былое его усердие остыло. Возобновилось прежнее положение вещей в отношении недостатка жиров. Публика толпилась у саечной мастерской, но ничего “е могла получить, иначе как преодолевая большие затруднения. Точно так же недоставало куриных яиц из-за отсутствия ввоза и из-за того, что солдаты стояли [у городских ворот], подстерегали феллахов, которые, имея при себе что-либо, входили в город, и отбирали все за бесценок, так что [в конечном счете] яйцо стало продаваться по два пара за штуку. Что же касается курса денег, то он все еще неустойчив. Курс то повышается, то понижается. Часто объявляют о его понижении. Французский талер разменивается по курсу четыреста пара, махбуб — по четыреста восемьдесят пара, венецианский цехин— по девятьсот пара, венгерский дукат — по восемьдесят пара. Эти виды монет, названия которых упомянуты, не находятся в обращении, [а фигурируют номинально].

12-го числа этого месяца (22.XI.1817) паша отправился в район Александрии для того, чтобы рассчитаться со своими компаньонами, предусмотреть все необходимое для продажи зерна и обеспечить торговые помещения.

19-го числа /288/ в Хиджаз отправилась военная экспедиция, [в состав которой входили] солдаты — турки и магрибинцы.

Месяц сафар 1233 года начался в среду (11.XII.1817).

13-го числа этого месяца (23.XII.1817) прибыло большое количество паломников-магрибинцев.

В пятницу, 17-го числа (27.XII.1817), приехал предводитель [каравана] паломников, и в этот день в послеполуденное время из крепостных пушек дали многократный салют по случаю радостной вести, полученной от Ибрахим-паши: он одержал победу, занял город в стране ваххабитов и взял в плен эмира этого города по имени ‘Утайба, который был глубоким стариком.

Во вторник, 21-го числа (31.XII.1817), прибыл караван паломников-египтян, махмал и начальник их каравана из корпуса дулатов. [632]

Месяц раби' ал-аввал 1233 года начался в пятницу (9.I.1818). Прибыл посланец султана. Ему устроили торжественный въезд, он поднялся в крепость, и в течение семи дней по пять раз в день в его честь давали пушечный салют. В этом месяце невозможно было достать стеклянных фонарей; цена за один фонарь достигла шести-десяти пара, если только находили его.

Месяц раби'ас-сани 1233 года начался в субботу (8.II.1818). Начало этого месяца соответствует также 1-му числу коптского месяца амшир 792. В середине этого месяца уехали сыновья султана Марокко и большое количество паломников-магрибинцев, которых было чрезвычайно много, так что они заполнили рынки города Каира и Булака и дороги между ними. Они закупали у феллахов овец, резали их и продавали [мясо] населению без веса, оставив для себя нужное им количество. Многие отправлялись покупать мясо к ним, несмотря на установленные ими более высокие цены, потому что мясо, находившееся в лавках мясников, скверного качества.

В конце месяца приехал гонец из Хиджаза с вестью о победе, одержанной Ибрахим-пашой. Он овладел городом, называемым Шакра'а 793, где находился 'А'бдаллах ибн Мас'уд, бежавший оттуда ночью в Дар’ийу, а солдаты-турки находятся на расстоянии двух дней пути от этого города. По случаю прибытия этих известий из крепостных башен дали салют. Это было 26-го числа, в среду, после полудня.

Месяц джумада ал-ула 1233 года начался в воскресенье (9.III.1818). В этом месяце через глашатаев объявили всем, относящимся по религии к коптам и грекам, о том, чтобы они пользовались лишь голубой и черной одеждой, чтобы они не носили белых тюрбанов. А они уже во всем преступили границы дозволенного: носят дорогостоящие тюрбаны из разноцветного Кашмира, ездят на лошадях и мулах, а впереди и сзади них идут слуги с дубинками в руках и разгоняют людей с дороги. При виде их можно подумать, что это государственные сановники: они носят оружие, отправляются отрядами за город и устраивают тренировку в стрельбе и тому подобное. Нет ничего лучше этого запрета, если только он надолго!

В субботу, 21-го числа (30.III.1818), к концу дня паша [633] возвратился из своей поездки в Александрию; по случаю его прибытия дали пушечный салют. Он провел ночь во дворце в Шубра, а наутро поднялся в крепость, и опять дали залпы из пушек. Его отсутствие длилось четыре месяца и девять дней.

В конце месяца из Восточного Хиджаза прибыл гонец с известием о том, что Ибрахим-паша захватил у ваххабитов большой город и находится на расстоянии восемнадцати часов езды от Дар'ийи. [По этому поводу] /289/ дали пушечный и ружейный салют.

Тогда же от Хасан-паши, находящегося в Джидде, приехал посланец с сообщением о том, что в Йемене восстал шериф Хамуд, что он окружил находившихся там солдат, перебил их и что спаслись из них лишь немногие, только те, что бежали на лошадях.

В то же самое время стали уделять усиленное внимание подготовке военной экспедиции. Паша вызвал из Нижнего Египта Халил-пашу и других. Паша дал указание читать в ал-Азхаре ас-Сахих ал-Бухари. Его читали в течение двух дней, и за это между студентами разделили десять кошельков. Точно так же роздали деньги и детям, посещающим школы.

Месяц джумада ас-санийа 1233 года (8.IV—6.V.1818). В понедельник, 14-го числа (21.IV.1818), в шесть часов ночи произошло лунное затмение. Была закрыта половина луны. Снова было отдано распоряжение читать в ал-Азхаре ас-Сахих ал-Бухари.

Тогда же получили известие о смерти шерифа Хамуда. Он был ранен и умер от раны.

Во вторник, 29-го числа (6.V.1818), в три часа дня произошло затмение солнца, оно скрылось на треть.

В этот же день был пушечный салют по случаю получения известия от Ибрахим-паши о том, что он овладел частью Дар'ийи, что ваххабиты осаждены и что он и находящиеся при нем бедуины окружили их.

Месяц ша'бан 1233 года (6.VI— 4.VII.1818). В этом месяце из Нижнего Египта прибыли Халил-паша и Хусайн-бей Дали-паша и отправились по своим домам.

Месяц рамадан 1233 года начался в воскресенье (5.VII.1818). [634]

15-го числа приехал ганец, сообщивший, что Ибрахим-паша, оставив свой лагерь, отправился как-то в один из районов Дар'ийи по делу и что ваххабиты, воспользовавшись его отсутствием, напали внезапно на его лагерь, истребили огромное количество его солдат и сожгли его пороховые склады.

В это время усилили внимание к подготовке и отправке военной экспедиции сушей и морем в три приема, последовательно одна за другой, в ша'бане и рамадане. Войска Халил-паши вывели за ворота Баб ан-Наср, и они осе выходили и входили в город. Попирая пост в рамадане под предлогом поездки, многие из них, сидя на рынках, ели и пили, расхаживали по улицам с курительными трубками в руках, дымили и издавали зловоние без всякого стыда и уважения к месяцу поста. Они были уверены, что все им разрешается, поскольку они отправляются с целью воевать против неверных, врагов ислама.

Месяц поста закончился, а паша страдал от беспокойства, был в тревоге и ждал вести, которую было бы радостно услышать.

Месяц шаввал 1233 года начался в понедельник (4.VIII.1818). Появление полумесяца трудно было установить, и в махкама явилась группа турок, засвидетельствовавших, что они видели его.

В этот день, соответствующий 18-му [числу] коптского месяца абиб, воды Нила достигли высокого уровня, но открытие устья канала отложили на три дня из-за праздника. О подъеме вод Нила объявили в среду, и в четверг, 4-го числа (7.VIII.1818), в присутствии катходы-бея, кади и тех, кто обычно при этом присутствует, открыли канал. В эту ночь было большое скопление простонародья, собравшегося в районе канала и ар-Рауды, и разгорелся огонь костров, [разведенных по этому случаю], и некоторые лица, получившие ожоги, умерли.

6 шаввала (9.VIII.1818), в субботу, Халил-паша, назначенный к отправке [с экспедицией в Хиджаз], устроил парад, пересек центр /290/ города, вышел через ворота Баб ан-Наср, повернул к Баб ал-Футух и с небольшим количеством приближенных возвратился к себе домой по той дороге, по которой вышел.

В тот же день мухтасиб Мустафа-ага распорядился объявить [635] населению города о том, что оно обязано заняться выравниванием поверхности дорог, улиц, а также переулков и кварталов. Владельцы лавок и домов принялись за эту работу и начали копать землю и переносить ее лично, опасаясь преследований, мучений с его стороны, и потому, что не было рабочих и наемных работников, а ослы были заняты перевозкой мусора на постройках должностных лиц. Добро бы направить усердие на очистку от земли канала, по которому течет вода, так как дно в нем не чистили, и в дни мелководья из-за высоких наносов ила прекращалось течение воды. Это еще произошло из-за того, что в канал попадают также обломки разрушаемых старых домов и весь тот мусор, что бросает сюда население этих домов. Сверх того, сюда сваливают днем и ночью мусор с улиц и из близлежащих домов.

8-го числа этого месяца (11.VIII.1818) Халил-паша, направляющийся в Хиджаз, выехал. Он отправился по Красному морю, а его конница — сухопутной дорогой.

В субботу, 13 шаввала (16.VIII.1818), покрывало Ка'бы снесли, как обычно, в мечеть ал-Хусайни.

В понедельник, 22-го числа (25.VIII.1818), устроили процессию в честь амир ал-хаджжа Хусайн-бея Дали-паши. С махмалом вышли через ворота Баб ан-Наср по направлению к ал-Хама'ил, затем в среду переправились в ал-Биркат, а оттуда отправились в понедельник, 29-го числа. [В хадж] отправилось большое количество паломников; большинство из них — феллахи из деревень [Нижнего Египта], уроженцы Верхнего Египта и [паломники] других народностей, как, например, магрибинцы, крымские татары, а турок немного.

В этот же день прибыл посланец султана с указом о продлении полномочий паши на новый год. В сопровождении торжественной процессии он поднялся в крепость и при большом стечении людей прочитал указ. [По этому поводу] был дан салют из множества пушек.

До его прибытия точно так же приехал капуджи с фирманом, оповещавшим о рождении у господина султана сына. Ему был устроен торжественный въезд, и в течение трех дней давали пушечные залпы по пять раз в день в часы молитв. [636]

Месяц зу-л-ка'да 1233 года начался в среду (2 IX.1818) и миновал. Паша [в течение этого месяца] пребывал в беспокойстве из-за того, что вести '[из Хиджаза] опоздали и ожидание затянулось Время от времени паша приказывал читать в ал-Азхаре ас-Сахих ал-Бухари, раздавать милостыню детям в школах и беднякам. Из-за беспокойства и озабоченности он не мог обосноваться в каком-либо одном месте: побудет немного в крепости, затем переезжает во дворец в Шубра, затем во дворец ал-Асар, затем в ал-Азбакийу, в Гизу и так далее.

Месяц зу-л-хиджжа священный 1233 года начался в пятницу (2.X.1818). 7-го числа (8.Х.1818) из Восточного Хиджаза приехал гонец 'Осман-аги ал-Вардани — эмира Янбо — с извещением о том, что Ибрахим-паша овладел Дар'ийей и ал-Ваххабийей. Этой вести паша очень обрадовался, забота и беспокойство оставили его, и он одарил гонца. Дали многократный салют из пушек крепости, Гизы, Булака и ал-Азбакийя. Глашатаи разошлись по домам знати, чтобы получить бакшиш [за добрую весть].

12-го числа (13.Х.1818) после полудня из Суэца я Янбо. приехал посланец с письмами, [подтверждающими весть о победе], и было дано еще большое количество салютов, стреляли из пушек повсюду. Стрельба началась после полудня и продолжалась до захода солнца, так что в одной лишь крепости дали тысячу залпов. Это совпало с днями праздника, и было приказано устроить гулянье с иллюминацией в пределах города и вне его, в Булаке, Старом Каире, Гизе и иллюминировать Нил перед мастерскими Булака силами плотников, /291/ токарей и кузнецов; [для организации этого] был назначен архитектор Амин-эфенди, и они приступили к работе.

Кашифы районов и провинций прибыли с солдатами. Они вынесли свои палатки и стяги и расположились лагерем за воротами Баб ан-Наср и Баб ал-Футух.

Во вторник, 26-го числа (27.X.1818), объявили о том, чтобы с вечера устроили иллюминацию. В среду с утра люди начали украшать лавки, ханы, двери домов, зажигать фонари. Они бодрствовали, веселились и развлекались. Между тем люди быт и в стесненном положении, они должны были неустанно [637] трудиться, выбиваясь из сил, чтобы заработать на жизнь. К этому надо прибавить трудности, связанные с отсутствием масел, употребляемых для освещения. Кунжутного, льняного, топленого масла стало мало, и достать его можно было лишь у некоторых торговцев маслом, причем продавалось оно не свыше чем по одному окка. Точно так же обстояло дело и с мясом — можно было достать лишь мясо отощавших овец чрезвычайно скверного качества. Прекратилось также поступление пшеницы на пристани и в амбары, так что хлеботорговцы перестали появляться на рынках. Когда об этом положении было доложено власть имущим, то из амбаров паши извлекли некоторое количество зерна, уже изъеденного червями, и пустили в продажу не больше чем по одному кайла [в одни руки]. Это зерно в большей своей части было червивым. Точно так же когда народ пожаловался на отсутствие масла для освещения, то торговцам маслом отпустили некоторое количество кунжутного масла, с тем чтобы те ежедневно продавали его для иллюминации.

И изо дня в день глашатаи обходили город и напоминали народу на улицах о распоряжении бодрствовать, поддерживать огни иллюминации, держать открытыми лавки днем и ночью.

Завершился год со своими событиями, большинство которых все еще продолжается.

Самое значительное из событий — усложнение положения и притеснение людей, в частности хозяев домов и людей среднего достатка, вследствие того что прекратились их доходы — источники существования — от фа'иза, всевозможного жалованья и неотторжимого имущества, и потому, что ткачей, как упоминалось выше, лишили станков, которые были источником существования тысяч людей. Когда нужда среди бывших мултазимов усилилась, после их многократных петиций паша распорядился выплатить им треть [того, что им причиталось] и передал для этого лицу, поставленному над ними, некоторые виды собираемых доходов. Но каждый раз, как только тот собирал [известную] сумму, следовал указ о передаче ее на нужды отправляемых в экспедицию войск. Год закончился, а большинство людей ничего не получило. Это произошло из-за огромных расходов на отправку боеприпасов, зерна, провианта и денежных [638] сумм специальной валюты: французских талеров, золотых венецианских цехинов, турецких махбубов, то есть той монеты, которая имеет хождение в этих районах (Имеется в виду Хиджаз). Что же касается пиастров, то они нигде не имеют хождения, кроме Египта и его областей.

Один из писцов казны сообщил мне, что плата за провоз боеприпасов из Янбо в Медину на верблюдах бедуинов достигла однажды сорока пяти тысяч французских талеров, что составляет на каждого верблюда по шесть французских талеров. Половину этой платы выдает эмир Янбо, а вторая половина выплачивается эмиром Медины по прибытии [груза]. Затем [стоимость доставки груза] из Медины в Дар'ийу достигает ста сорока тысяч французских талеров. А ведь эти расходы, как и перевозки, производятся беспрерывно и требуют сокровищ Креза и Хамана и эликсира Джабира ибн Хаййана 794.

Из событий этого года. Вышеупомянутый паша приказал воздвигнуть здание между Байна-с-Сурайн и Харат ан-Насара. Место это известно под названием Хамис ал-'Адас и прилегает к району ал-Хурунфиш. [Он начал эту постройку] по совету влиятельных христиан-европейцев, с тем чтобы сконцентрировать здесь мастеров, прибывших из европейских стран, и других. Это большое строительство было начато еще в прошлом: году и продолжалось долго. Здесь установлены мощные машины, при помощи которых изготовляют части оборудования, инструмент, как, например, наковальни, станки для обтачивания железных деталей, для выделки молотков, скобелей, верстаков и прочего Для каждого цеха и ремесла отвели [соответствующие] места, где расположены ткацкие станки, машины и другие необыкновенные инструменты сложной конструкции, [предназначенные] для переработки хлопка, выделки разного рода шелка, /292/ тканей и парчи.

В конце этого года созвали шейхов кварталов и обязали их собрать четыре тысячи детей из населения города, с тем чтобы они работали под руководством мастеров, обучались бы, получая за это [обучение] поденно. К концу дня они возвращаются [639] в свои семьи; некоторые из них получают по пиастру, другие — по два и по три пиастра соответственно [характеру] ремесла и всего относящегося к нему. Может быть, по завершении строительства потребуется около десяти тысяч мальчуганов, и к этому времени будет потребность в упомянутом количестве, так как это большая фабрика и расходуют на нее огромные суммы денег.

Из других происшествий этого года. В районе Дамиетты на рисовых полях Нила (В оригинале в данном случае Нил именуется ал-Бахр аш-Шарки) появился зверь, вышедший из Нила, величиной с большого буйвола и такого же цвета; он пасется на пашне, съедает урожай с [целого] феддана, затем отрыгивает большую часть. Он стал появляться с прошлого года, и против него собиралось большое число жителей района, избивали его камнями, стреляли в него, но это не оставляло никакого следа на его коже, и он убегал в Нил. Случилось как-то, что один человек до тех пор целился в него, пока не попал ему в глаз и не ранил его. Зверь упал, на него набросилось много людей, убили его, сняли с него шкуру, набили ее соломой и отправились с чучелом в Булак. На него смотрели паша и народ, и многие из видевших его говорили мне, что он больше огромного буйвола, что длиной он в тринадцать футов, того же цвета, что и буйвол, что кожа у него гладкая, голова у него огромная, напоминающая голову льва. Глаза у него на верхушке головы, рот широк, а хвост наподобие рыбьего хвоста; ноги у него толстые, как у слона, заканчиваются они длинными копытами со ступней, как у верблюда. Его доставили в дом европейца, и паша подарил его армянину Бугусу — переводчику, а тот продал его за большую сумму европейцам.

И из других происшествий этого года — смерть ученой женщины по имени Рукаййа. Завернувшись в белое покрывало, с палкой и с четками в руке, она обходила дома знати, где читала молитвы, гимны, славословия. Жены высокопоставленных лиц верили в ее благочестие и просили молиться за них, точно так же [поступали] и мужчины и даже некоторые богословы. Она бывала у ученого, глубоко верующего слепого шейха [640] Та’илаба, и он много хвалил ее людям, отчего их вера в нее еще больше возросла. В жилище Халил-бея Таукана ан-Набулуси ей было отведено отдельное помещение, которое было ее убежищем. Когда она появлялась в каком-нибудь доме, слуги поднимались ей навстречу, говоря: “День наш счастливый и благословенный”, и так далее и прочее; когда же она входила к госпожам, то они вставали [при ее появлении], целовали ей руки и радовались ее приходу, и она ночевала с ними и их невольницами.

Однажды в месяце шаввале она отправилась в дом шейха 'Абд ал-'Алима ал-Файйуми, заболела [здесь] и, проболев несколько дней, умерла. Люди шумно выражали свое сожаление о ней. Когда захотели переменить одежду на ней, то увидели между бедрами бугорок, подумали, что эго кошелек с деньгами, но это оказалось оскопленным мужским членом. Женщины были ошеломлены и поражены и поставили об этом в известность шейха Та'илаба, а он сказал им: “Скройте это обстоятельство”. Тело обмыли, одели в саван и предали погребению. В кармане нашли зеркальце, бритву и щипчики [для удаления волос]. Слух об этом разнесся, и публика распространяла его, обсуждая это и удивляясь.

И из других происшествий этого года. Нил разлился в этом году чрезмерно. Подобного разлива не слыхали и не видали. Вода до того поднялась, что затопила летние культуры: маис, индиго, кунжут, сахарный тростник, рис, залила большую часть садов. Из-за этого берега, свободные земли, ожидающие после снятия урожая следующего разлива Нила, были сплошь покрыты водой. По этой причине было разрушено много деревень, утонуло много людей и животных. Вода текла посреди дворов, а воды Гизы смешались с водами Старого Каира, так что барки проходили поверх острова ар-Рауда. Умножились вопли и крики феллахов по поводу погибшего урожая, затонувших пашен и особенно по поводу посевов дурры — главного предмета их питания. Многие жители деревень оплакивали это похоронным пением в сопровождении ударов бубна.

И из других событий этого года. Под предлогом помощи для нужд войны с Хиджазом паша увеличил в этом году /293/ [641] налоги — он установил по шесть, семь и восемь пиастров с феддана. На феллахов обрушились оба эти несчастья: и наводнение Нила, и увеличение земельного налога. Оба они произошли не вовремя. У феллахов и жителей деревень принято по окончании жатвы и выплаты мултазимам положенного с них поземельного налога устраивать свои свадьбы, обновлять одежды, выдавать замуж дочерей, совершать [обряд] обрезания мальчиков, отстраивать свои жилища, ремонтировать плотины и дамбы. Все это они делают по окончании сбора налогов, после отъезда районных кашифов, каймакамов, мултазимов, сборщиков налогов и уполномоченных.

Как только те уезжали из районов, сердца феллахов успокаивались, они приходили в себя и устраивали [свои дела]. А как только поднимался уровень вод Нила, они начинали сеять летние культуры, которые являются главным их пропитанием и источником заработка. После спада воды, когда земля обнажится и наступит пора, озеленения, они начинают сеять зимние культуры: египетский клевер и хлеба, за счет которых они оплачивают налоги, поправляют положение со скотом, инвентарем, закупают семена, оплачивают работников и тому подобное. И обрушились на них в этом году обе эти беды — земная и небесная, и многие из них покинули свои семьи и родные места.

Требование повышенного налога последовало до наводнения Нила и прибытия известия о победе, но и после получения его повышенный налог не отменили.

И из других событий этого года. Колебания курса денег: то повышение, то снижение его, объявление [через короткие промежутки времени] курса и примерное наказание [за несоблюдение его]. Курс бундуки достиг восьмисот восьмидесяти пара, французского талера — четырехсот десяти пара, курс египетского махбуба — четырехсот сорока, а что касается стамбульского, то [курс его] составляет свыше сорока, венгерского же Цехина — восемьсот пара. Что касается этих пара, то это мелкая разменная монета, но наличие ее [чисто] номинально из-за недоступности ее и из-за монополии: в обращении на руках у людей она имеется лишь в очень ничтожном количестве. Помимо этого, имеются мелкие монеты — пятая, десятая и двадцатая часть [642] [пара]. Произвести размен можно лишь у евреев и менял за проценты и с ущербом для себя. Тот, кто заполучит в свои руки какое-нибудь количество пара, держится за него зубами и не позволит себе выпустить что-либо из них, иначе как в силу острой необходимости.

И из других происшествий этого года: сейид Мухаммад ал-Махруки построил дом и сад в Биркат ар-Ратли на месте помещений, разрушенных во время событий. Это [разрушение] произошло вследствие вот чего: когда французы проложили себе дорогу в Египет и не стало порядка, то многие люди покинули свои родные места, в особенности жители окраин. Тогда-то стали пустовать дома ал-Биркат, в том числе некоторое количество великолепных домов, среди которых дом Хасана Катходы аш-Ша'рави, его приближенного 'Омара Чауша, дом которого находится в той же стороне, дом 'Али Катходы ал-Харбатли, дом кади ал-Бихара, дом Сулайман-аги, дом ал-Хамзави. Другие дома были вакфом 'Османа Катходы ал-Каздоглу и других. Эти дома мы знали и даже жили в них долгие годы. В свое время это были изысканные дома, и жили в них состоятельные люди города. Был здесь старый дом Бакри. Он находился напротив маленькой мечети деда шейха Джалал ад-Дина ал-Бакри. Люди мечтали здесь жить из-за хорошего воздуха. Это место открыто северному ветру с моря, и кругом него только деревья и пашни, а во время разлива Нила [озеро] пересекают барки и крытые суда с теми, кто хочет развлекаться и гулять, распутниками с их флейтами и певицами, и эхо их веселых голосов [заражало] весельем других. Во время пребывания французов, когда население ушло отсюда, дома развалились, превратились в руины и стали жилищем сов и ворон. Когда в первый раз прибыл везир Йусуф-паша — а это было в 1214 (1799–1800) году — и заключил мир с французами, то положение осложнилось, вспыхнули восстания внутри города, французы /294/ окружили город со всех сторон, и произошло то, о чем уже упоминалось при изложении событий прошлого: отряд французов отправился в район ал-Биркат, они овладели холмом, известным под названием Абу-р-Риш 795, и начали обстреливать из пушек и забрасывать бомбами население у ворот Баб [643] аш-Ша'рийа и эти районы. Борьба не прекращалась до тех пор, пока не были разрушены дома ал-Биркат и здания того района, который расположен вне [стен], и осталась груда обломков.

Вздумалось упомянутому сейиду устроить здесь жилище, и он уже давно скупил земли у владельцев [разрушенных] зданий. Но затем он проявил нерадивость, занявшись расширением дома, в котором он живет и который находится в квартале ал-Фаххамин — месте сухом, каменистом, — а дом этот относительно старый. Так было, пока он не закончил перестройку этого дома, как ему хотелось, а затем, в прошлом году, он начал [в районе Биркат] сооружать жилые помещения, предназначенные для отдыха. Начали счищать мусор, выравнивать, готовить площадку, и сейид ал-Махруки построил обширный дом с большими залами, облицованными мрамором. Вокруг дома он разбил сад, посадив разнообразные деревья и разведя виноградник. Все это находится на месте владения Хасана Катходы и на месте примыкающих домов, [числом] около тридцати. Его писец — сейид 'Омар ал-Хусайни — построил специально для себя большой дом, забрав остальные земли и помещения, украсил его и переселился сюда вместе со своей семьей и домочадцами, сделав его своим постоянным жильем на лето и на зиму. С наружной стороны сейид ал-Махруки и его писец возвели стену, отделяющую друг от друга оба эти дома. Они устроили в ней дверь, открывающуюся и запирающуюся. По соседству находилась разрушенная мечеть, называемая мечетью ал-Хариши. Сейид Мухаммад ал-Махруки также перестроил ее, восстановив ее стены, колонны, потолок, побелил ее, и в последнюю пятницу месяца мухаррама здесь совершили службу.

А что касается тех, кто умер в этом году из заслуживающих упоминания, то умер шейх ал-ислам, опора людей, ученый богослов, выдающийся, умнейший шейх Мухаммад аш-Шанвани (нисба по его деревне Шанван ал-Гураф), шафиит, шейх мечети ал-Азхар, из числа лиц, относящихся ко второй ступени 796, законовед, грамматик, философ. Он посещал занятия знаменитых шейхов, таких, как шейх Фарис, ас-Са'иди, шейх ад-Дардир, Фарамави. Он обучался также у шейха 'Иса ал-Барави, посещал его занятия, и от него он получил право на [644] преподавание.

Он с пользой обучал студентов в мечети, называемой ал-Факаханм, поблизости от дома, в котором он жил в квартале Хуш Кадам. Он был скромен, кротко улыбался каждому человеку, обратившемуся к нему. Подобрав одежду, он сам обслуживал мечеть, подметал, зажигал фонари. Когда умер шейх 'Абдаллах аш-Шаркави, он был избран на пост шейха [в ал-Азхар], но отказался и бежал в Старый Каир, когда это произошло. Об этом уже упоминалось раньше при жизнеописании шейха Мухаммада ал-Махди. Его доставили силой и заставили взять на себя пост шейха, но он продолжал по привычке обслуживать мечеть ал-Факахани. Счастье давалось ему, но он им не насладился. Его одолели болезни. Он страдал пять месяцев дизентерией, затем ее сменила под конец лихорадка, и он все эти месяцы не выходил из дома, пока не умер в среду, 14 му-харрама (24.XI.1817) Молитву над ним совершили в ал-Азхаре в большой мечети и похоронили его на кладбище ал-Муджавирин. Среди его сочинений великолепные пояснения к комментарию шейха 'Абд ас-Салама на ал-Джаухара, которые пользуются широкой популярностью среди студентов. Он прекрасно помнил наизусть Коран и вместе с группой богословов читал его по ночам.

После него на пост шейха был назначен выдающийся ученый шейх сейид Мухаммад, сын нашего шейха Ахмада ал-'Аруси. Это прошло без чьих-либо возражений и при общем единодушии. Он получил шубы почета от знатных домов, таких, как дома ал-Бакри и ас-Садат, и остальных высокопоставленных лиц и тех, кто любит быть на виду.

Умер выдающийся шейх Мухаммад ибн Ахмад ибн Мухаммад по прозвищу ад-Давахили шафиит. Его называли сейид Мухаммад, так как его отец был женат на Фатиме — дочери сейида 'Абд ал-Ваххаба ал-Бардчни. Сейид Мухаммад был рожден ею и от нее унаследовал этот благородный титул. Они родом из Махаллат ад-Дахил в [провинции] ал-Гарбийа. Сейид Мухаммад родился в Каире /295/ и был воспитан своим отцом. Он усвоил Коран и с усердием старался воспринять науку. Он посещал занятия шейхов своего времени, таких, как шейх Мухаммад 'Арафа ад-Дасуки, шейх Мустафа ас-Сави и другие. Он [645] посещал шейха Абдаллаха аш-Шаркави, занимался у него в полном объеме изучением права своего толка и других обязательных теоретических предметов. Он сблизился с ним и стал самым любимым его учеником. Когда умер сейид Мустафа ад-Даманхури, который состоял при шейхе аш-Шаркави в качестве катходы, то ад-Давахили занял его место и тем самым приобрел известность. Он вел занятия по праву, философии и логике, и его окружало много студентов. Он занялся судебными процессами и тяжбами между людьми, и известность его возросла, особенно во времена французов, когда его господин [шейх аш-Шаркави] возглавил организованный ими диван. Шейх Мухаммад извлек для себя в это время огромную выгоду, так как занялся делами жен египетских эмиров и других. Умер его отец, и он получил наследство. Когда его свояк Хаджжи Мустафа ал-Баштили был убит в стычке в Булаке, он получил наследство, так как у того не оказалось наследников. Он овладел его имуществом, землями, угодьями и садом, находящимися в Баштиле 797. Он стал жить на широкую ногу, начал покупать невольников и невольниц, [обзаводиться] слугами. Когда французы оставили страну и водворились турки, он примкнул к сейиду Ахмаду ал-Махруки, так как тайно сносился с ним и посылал ему сведения в Сирию в то время, когда тот после поражения турок эмигрировал вместе с ними. Когда тот возвратился, то он оказывал ему уважение, подкупал [людей] в его пользу, отмечал его в своих упоминаниях перед должностными лицами Порты, равно как и во времена египетских эмиров, когда те после убийства Тахир-паши вступили в 1218 (1803-04) году в Каир. Он обзаводился неотторжимым имуществом, угодьями и поместьями, взятыми на откуп. Он носил меха, ездил на мулах, его окружали шейхи и подчиненные. Он имел большую склонность к тому, чтобы выделяться и главенствовать, не хотел довольствоваться даже большим. И когда произошло то, что имело место при Мухаммаде 'Али-паше, и на руководящую роль выдвинулся сейид 'Омар-ефенди, в руках которого сосредоточилось решение дел, то зависть шейха Мухаммада очень возросла, и он стал одним из самых крупных доносчиков на сейида 'Омара, действуя втайне вместе с ал-Махди и остальными [646] шейхами, пока они не свалили его и паша не выслал его из Каира, как это излажено выше. Тогда-то для них наступило спокойное время. После смерти шейха Мухаммада ибн Вафа' шейх Мухаммад был назначен на пост накиб ал-ашрафа. Он стал ездить на лошадях, надевать большую чалму, и перед ним шествовали чауши и слуги. Его дом осаждали жалобщики и просители. Он перестроил старый дом своей семьи на [улице] Кафр ат-Тама'ин 798, присоединив к нему соседние дома. Напротив этого дома он воздвиг красивую мечеть и устроил в ней кафедру и чтение проповедей. Он построил дом [в районе] Биркат ал-Джанак 799 и поселил здесь одну из своих жен. Его обуяло самообольщение, и он полагал, что настало спокойное для него время. Первое, с чего начались постигшие его несчастья, — Это смерть его сына Ахмада, достигшего уже зрелости, а других детей мужского пола у него не было. Из-за охватившей его сильной скорби он высказал такие слова, за которые люди его порицали. Он устроил ему похороны и похоронил его в мечети напротив своего дома. Над могилой он построил небольшой мавзолей, какие бывают над останками святых и являются местом паломничества. Сын его умер в середине 1229 (1814) года. В конце ша'бана упомянутого года (VII.1814) произошел военный мятеж против паши. Шейх Мухаммад, принадлежа к верхушке знати, ежедневно навещал пашу в крепости, давал ему советы, вершил дела людей, и паша был с ним откровенен, как об этом уже упоминалось. Тщеславие покойного еще больше усилилось, он оскорблял высших писцов из коптов и других. Он подвергал пересмотру требования паши и по окончании мятежа, так что это вызвало против него досаду паши, и тот приказал выслать его в Дасук. Это было в 1231 (1815-16) году. Здесь он провел несколько месяцев, а затем, благодаря заступничеству сейида ал-Махруки, он был направлен в Махаллат ал-Кубра. Здесь он продолжал пребывать всегда в подавленном состоянии, одолеваемый недомоганиями, по природе склонный расстраиваться. Изредка он писал сейиду ал-Махруки, прося его походатайствовать перед пашой, чтобы паша разрешил ему отправиться в хадж, или, по причине своей болезни, прося разрешить ему умереть в своем доме, но паша не дал [647] разрешения ни на то ни на другое. Так шейх ад-Давахили и оставался в Махаллат ал-Кубра вплоть до самой смерти. Он умер в середине месяца раби' ал-аввала [текущего] года (I.1818) и похоронен там. Он — да будет Аллах милосерден к нему — любил господствовать /296/ и был властолюбив по природе, имел вспыльчивый нрав, что и явилось причиной его смерти. Да будет всевышний Аллах милостив к нему и к нам!

Умер великий везир, уважаемый Тахир-паша, о котором говорили, что он сын сестры Мухаммада 'Али-паши. Он был начальником таможни в Булаке, ведал питейными заведениями и распоряжался этим. Он начал перестраивать свой дом в ал-Азбакийе, что по соседству с домом аш-Шара'иби, напротив мечети Азбака, на той стороне, где находится казначейство. Первоначально на этом месте были дома ал-Мадани и Махмуда Хасана, но часть их сгорела. Впоследствии Тахир-паша разрушил большую часть этих домов, захватил часть площади, выдвинул фундамент [своего дома] на двор мечети и возвел его на обширном пространстве. Он включил жилье Ридвана Катходы, которое называли трехарочным из-за двух мраморных колонн, обрамлявших наружную дверь. Он воздвиг здание с многочисленными выступами вверху. Дверь этого здания он устроил наподобие ворот крепости, поставив по бокам упомянутые две колонны, и дом, построенный с чрезвычайным великолепием, стал напоминать крепость. Он не был еще достроен, когда Тахир-паша заболел и уехал в Александрию с намерением переменить климат Он провел там несколько дней и умер в месяце джумада ас-санийа (IV.1818). В конце месяца останки его доставили и похоронили в гробнице, построенной им у дома За'фарани 800, по соседству с Сайида у Канатир ас-Сиба. У него остался сын — юноша, которого паша оставил в должности его отца и поручил его ведению дом.

Умер Аййуб Катхода ал-Фаллах — мамлюк эмира Мустафы Чауша, из свиты Салиха ал-Фаллаха. Он был последним почтенным и знатным из известной семьи ал-Фаллах. Он имел свою свиту и приближенных. Дом его был открыт для приезжающих, он любил ученых, людей благочестивых, был почтителен с ними. Паша уважал его, принимал заступничество с [648] его стороны; так же относились к нему высокопоставленные государственные сановники во все времена и при всех обстоятельствах, и был он человек ничего себе. Он умер в среду, 20 ша'бана (25.VI.1818), в возрасте семидесяти лет. Да будет Аллах милостив к нему!

Год тысяча двести тридцать четвертый

(31.X.1818— 19.Х.1819)

Мухаррам начался в субботу (31.Х.1818). Султаном мусульман является султан Махмуд-шах, сын 'Абд ал-Хамида, занимающий трон в Стамбуле. Вали Египта, его правителем является Мухаммад 'Али-паша ал-Каваллали. Пост катходы его и остальные государственные посты занимают те же, кто занимал их в прошлом году.

За четыре дня до наступления [нового] года из Восточного Хиджаза прибыли добрые вести о победе господина Ибрахим-паши над ваххабитами. Тогда-то было отдано распоряжение иллюминовать город в течение семи дней начиная со среды, 17 зу-л-хиджжа (18.Х.1818). За воротами Баб ан-Наср у ал-Хамаил устроили навес и тент для паши и остальных эмиров и знати, явившейся сюда в связи с устройством гулянья и фейерверков. Сюда же доставили сто десять пушек, ракетницы и макеты, изображающие цитадель, оросительные приспособления, ружья.

В среду с рассветом открыли празднество: стали стрелять пушки и начались маневры кавалерии. В течение приблизительно часа с четвертью следовали пушечные залпы, около двадцати залпов один за другим, без всякого перерыва. Стреляли по примеру европейских военных методов, состоящих в том, что каждая пушка дает двенадцать, а говорят, что и четырнадцать выстрелов в одну минуту. Исходя из этого расчета, в течение этого празднества предстоит сделать восемьдесят тысяч залпов. Нетрудно себе представить тот ужасный грохот, какой получается от пушечных залпов в сочетании с ружейными выстрелами маневрирующей кавалерии. Пушки выстроили в четыре ряда, и паша дал указание, чтобы и конница была разделена на [649] четыре ряда, скрытно расположенные на возвышенности; кавалерия должна была, спускаясь, стрелять на скаку и стремительно нападать на артиллерию; тому, кто отнимет что-либо из приспособлений у стрелка-артиллериста и явится с ним к паше, последний даст /297/ бакшиш, одарит его. По этой причине погибло много всадников и конюхов. Исходные позиции кавалерии находились на расстоянии пушечного выстрела от артиллерии. На заре пушки, заряженные ядрами, ударяют по нескольким подразделениям. Кавалеристы подготовляются, и каждое из их подразделений останавливается на расстоянии полета ядра. С этого времени вплоть до захода солнца они стреляют и производят маневры упомянутого свойства.

После последней вечерней молитвы точно так же устроили увеселение, но без маневров. Беспрерывные пушечные залпы сливались с треском фейерверков, факелов, в воздух поднимались ракеты; они были из разукрашенного дерева вместо тростника. Ракеты с более сильным зарядом пороха поднимались вверх наподобие столбов пламени и других вещей, подобных которым не приходилось наблюдать. В устройстве этого отличились своим искусством европейцы и другие. Обширное пространство, где был устроен фейерверк, окружили рядами зажженных светильников. Для изготовления мешков йод пушечный порох потребовалось двести тысяч локтей хлопчатобумажной ткани. Ежедневно четыреста ардаббов риса и соответствующее количество масла приготовляют в котлах для раздачи воинским частям, и это без учета того, что готовится для знати, тех съестных припасов, которые они доставляют из своих домов, и прочего.

Салюты и это празднество продолжались до вторника, 4 мухаррама (3.XI.1818). Население города было обязано бодрствовать ночью и днем, поддерживая иллюминацию над своими лавками и домами; глашатаи ежедневно напоминали им об этом. Господин паша отправился к себе домой в ал-Азбакийу, тенты и палатки свернули, маневры прекратились. Солдаты и военачальники вместе со своим имуществом и скарбом толпами вступали в город и отправлялись по своим домам. Население прекратило иллюминацию. Лучше всего иллюминация была [650] сделана в помещениях, занимаемых европейцами и армянами, ввиду того что они очень изобретательны в изготовлении изображений, в выборе формы и цветов стеклянных фонарей, хрусталя, люстр. А в мусульманских кварталах иллюминация была хорошо сделана в районах ал-Халили, ал-Гурийа, ал-Джамалийа. В некоторых помещениях и лавках находились музыканты, певцы, певицы, танцовщицы.

Началась организация и подготовка к устройству празднества на Ниле в Булаке. Сделали изображение крепости с фортами и башнями, углами, арками, с амбразурами для пушек. Ее покрасили, побелили, украсили разноцветной резьбой и красками, изобразили на ней ворота Мальты. На барках с [наносной] землей устроили сад с насаженными в нем деревьями; сад был обнесен крашеной балюстрадой, и в нем были виноградные лозы, бананы, фрукты, пальмы, цветы в красивых цветочных вазах Устроили изображение арбы, которую везут лошади, а на арбе манекены. Изобразили сборище с сидящими и стоящими фигурами, в центре которых были танцовщицы, двигавшиеся три помощи механизма, — выдумка некоторых изобретателей. Каждый, кто своим умом придумает что-либо из игр или из изображений, отправляется в мастерские, где имеется строительное дерево и рабочие, которые осуществляют его замысел за счет казны, пока он не будет показан, и тогда за свою выдумку изобретатель получает вознаграждение. Большая часть изобретений касалась фейерверков, факелов, пороха, ракет и прочего.

По истечении упомянутых семи дней наступило спокойствие — с упомянутого вторника вплоть до воскресенья следующей недели, то есть на протяжении пяти дней. В это время знатные люди, все, кто числится среди влиятельных и имеет отношение к государственным учреждениям: эфенди, писцы, даже богословы, должностные лица, занимающие видное положение, законоведы, наместники — [все они] в качестве зрителей старались раскинуть палатки на берегу Нила и арендовали /298/ помещения, расположенные по берегу Нила. А если кто запоздает, то хозяева будут спорить с ним и до крайности взвинтят плату, так что за помещение самого жалкого сорта, вроде [651] склада соленой рыбы, плата достигала пятисот пиастров и больше.

Паша распорядился построить специальный павильон для — себя в ал-Джазире напротив Булака, немного южнее дворца своего сына Исма'ил-паши, и в этот короткий срок закончили его оборудование и побелку.

В ночь на понедельник, 10 мухаррама, паша переправился в упомянутый павильон. Должностные лица государства и знать тоже явились на арендованные ими места, простонародье также пришло толпами.

С наступлением утра упомянутого дня раздался многократный залп из пушек, выстроенных в ряд по обоим берегам Нила. Население Булака украсило свои рынки и лавки, двери своих домов, иллюминовало их в тот момент, когда заиграла музыка и на судах ударили в барабаны. Музыка паши играла беспрерывно все время. Многократные пушечные салюты давались ежедневно на рассвете, в полдень и после вечерней молитвы точно так же. Зажигали факелы, светильники, устраивали фейерверки, пускали ракеты, жгли костры. Из крепости, сделанной как бы на воде, стреляли, как на войне, пушки. Здесь были [развешаны] фонари, люстры. Вид ворот Мальты очень рельефный, они огромны, а внутри виднелся светильник. Оттуда выпускали фейерверки и ракеты. Все это большей частью работа европейцев. Доставили небольшие греческие суда, называемые шеленбот, с которых стреляли из пушек и бросали ленты, и двухмачтовые суда и талионы, которые могут выходить в открытое море. На всех [этих судах] были зажжены светильники и фонари, каждое из них было украшено разноцветными шелковыми знаменами. Дабус Оглу состоял при Булак ад-Дакруре 801, он ведал многочисленными пушками, фейерверками, запуском ракет; в Гизе же этим ведал 'Аббас-бей — сын Тусун-паши. Христиане — армяне Старого Каира и Булака, европейцы — все они показали свое искусство в устройстве иллюминации, представлений, фейерверков. Знатные люди и даже шейхи находились в многочисленных крытых лодках и на судах, предназначенных для того, чтобы развлекаться и смотреть на зрелище. Они вели себя так, что нарушали установления шариата [652] и нравственности. Так все упомянутое продолжалось до понедельника, 17-го числа.

В этот день прибыл 'Абдаллах ибн Мас'уд ал-Ваххаби. Он въехал через ворота Баб ан-Наср в сопровождении 'Абдалла-ха Бекташа — капудана Суэца, ехавшего верхом на дромадере рядом с ал-Ваххаби, а перед ними выступал отряд дулатов. При вступлении его в город раздался многократный пушечный салют, данный из крепости, Булака и других мест.

И закончилось [в этот день] празднество и прочее на побережье Нила и Булака, и прекратилась иллюминация. Паша на судне отправился в свой дворец в Шубра, разошлись и все прочие по своим домам.

Это было удивительное празднество, такого или даже близкого к нему еще не видели на земле египетской: казенная кухня, в которой готовили рис так, как это описано, приготовление пищи, предназначенной для высокопоставленных лиц, дважды в день, в обед и в ужин, не считая специального угощения для них и того, что им доставляли из их домов.

Что касается простонародья, то и мужчины и женщины со своими детьми и младенцами толпами верхом и пешком отправлялись смотреть зрелище и переполняли днем и ночью все дороги, ведущие в Булак. На обе эти забавы было затрачено такое количество денег, которое не поддается учету. Люди, для которых наступил срок выплаты причитающегося с них, задыхались от безденежья и становились банкротами. Это еще усугублялось возросшими ценами на все решительно и отсутствием жиров, в особенности [животного] масла, кунжутного масла, сала — ничего этого невозможно было достать, иначе как с большим трудом. У лавок, получающих еще кое-что из этих продуктов, собирались огромные толпы, стоял крик, а продавали не свыше чем на /299/ пять пара, причем окка, несмотря на примеси, стоит двенадцать дирхемов. Агенты мухтасиба [все время] устраивают засады на феллахов и приезжих, прибывающих с маслом, задерживают его для нужд государства и направляют его в дома [должностных лиц] для этих пиршеств и собраний. Они выплачивают феллахам стоимость масла по обязательной [твердо установленной] цене, а затем [653] распределяют его, как находят нужным, и очень немного его попадает торговцам, которые распродают его в этом [вышеописанном] порядке. Точно так же обстоит с кунжутным и другими маслами, а также с домашней брынзой.

В этот же день прибыл 'Абдаллах ал-Ваххаби, и его отвели в дом Исма'ил-паши — сына паши; он провел здесь день, а наутро его отвезли к паше в Шубра. Когда он вошел, паша с улыбкой поднялся к нему навстречу, усадил его рядом с собой и стал беседовать с ним. Он оказал ему: “Зачем было так затягивать войну, к чему было это сопротивление?” На это ал-Ваххаби ответил: “Война протекает с переменным успехом”. Паша спросил: “А как ты находишь Ибрахим-пашу?” Он сказал: “Он не переставал употреблять все усилия, и мы точно так же, пока не произошло предопределенное Аллахом”. Паша сказал: “Если Аллах пожелает, то я походатайствую за тебя перед нашим господином султаном”. Ал-Ваххаби ответил: “Пусть свершится то, что суждено [Аллахом]”. Затем паша облачил его в шубу почета, и тот оставил его и отправился в дом Исма'ил-паши в Булаке, а паша в этот же день отправился на судне в Дамиетту. Ал-Ваххаби имел при себе маленький ларец из белой жести. Паша спросил его: “Что это такое?” Тот ответил: “Это то, что мой отец забрал из гробницы пророка. Я держу это при себе, чтобы передать султану”. Он открыл ларец, и в нем оказались три рукописных экземпляра Корана в переплетах, выложенных почти тремя сотнями жемчужин и большим изумрудом и окантованных золотом. Паша сказал ему: “Разве это все, что было взято в гробнице? Там же были вещи, кроме этого!” Тот ответил: “Это то, что я обнаружил у своего отца, так как не все, что там находилось, он извлек для себя. Многое взяли высокопоставленные арабы, жители Медины, служители священной территории и шериф Мекки”. Паша заявил: “Это верно. У шерифа мы обнаружили кое-что из этого”.

В среду, 19-го числа (18.XI.1818), 'Абдаллах ибн Мас'уд отправился в Александрию, чтобы последовать в Стамбул. Его сопровождала группа татар и слуги для обслуживания.

Месяц сафар 1234 года начался в понедельник (30.XI.1818). 3-го числа, в среду, прибыла группа паломников-магрибинцев, [654] их сопровождали также в большом количестве паломники из Верхнего Египта и жители деревень. Они явились неожиданно. Возглавлял [этот караван] один из бедуинских вождей из племени Авлад 'Али, по имени ал-Джибали. Никогда еще не случалось ни видеть, ни слышать о такой безопасности дорог, так как обуздали бедуинов и разбойников.

В этот же день оповестили о том, что паша, пробыв несколько дней в Дамиетте, направился в Буруллус и что в барке о“ отправился в Александрию. Население ее подготовилось к его приезду и украсило город. Заботу об этом взяла на себя группа европейцев, которые на всем пути следования паши от городских ворот до занимаемого им дворца устроили по правую п левую руку разнообразные украшения, представления и изображения из хрусталя, стекла, зеркал и прочего. [Европейцы оказались изобретательными на] изумительные и удивительные выдумки.

В конце этого месяца прибыли египетские паломники, они входили постепенно, группами, и одни из них вошли ночью, в частности в ночь на понедельник. Наутро [в город] вступил Хасан-паша ал-Арна'уди, который пребывал в Джидде. В этот день явились в свои жилища остальные паломники.

Месяц раби' ал-аввал 1234 года начался во вторник (29.XII.1818). Наутро ввезли в город махмал, но большинства людей даже не заметило этого. Не случалось еще, насколько это нам известно, чтобы хадж откладывался до месяца раби’ ал-аввала.

7-го числа (4.I.1819), в понедельник, ночью загорелся Сук аш-Шарм 802 и все здания, находящиеся /300/ ниже мечети ал-Гурийа. Пламя охватило все находящиеся здесь лавки, товары купцов, индийские ткани и все прочее. Огонь показался здесь после вечерней молитвы, и явились вали и его заместители, но они нашли ворота со стороны ал-Гурийи и ворота с другой стороны запертыми изнутри, а ворота эти чрезвычайно прочны. Они старались открыть ворота при помощи ломов, пока не разбили их после полуночи. Поджог был совершен изнутри, сторож сбежал. Загорелся вход и галерея мечети ал-Баррани 803. [Пожар] стали заливать водой при помощи насосов и разбирать [655] соседние постройки, что было делом трудным, так как стены были высокие и было очень много деревянных частей, колоссальных каменных глыб и сводов. Огонь потух лишь наутро. Пожар охватил деревянные части внутри мечети, и оттуда не переставал подыматься дым; огромные медные рамы окон обвалились и лежали, покрытые окисью. В течение трех дней занимались тушением. Если бы не милость господа и не то, что не сразу открыли ворота, из-за того что они покрыты железом, благодаря чему огонь действовал [лишь] в этих пределах, то огонь распространился бы на соседние лавки, а они все деревянные, и крыши их точно так же из дерева, и над ними высится огромный навес, протянутый над рынком от его начала и до конца чрезвычайно высоко над землей и весь построенный на деревянном каркасе.

Мечеть окружена зданиями, караван-сараями, домами, а стены их из прутьев и из старого дерева, которое воспламеняется от малейшей искры. Если бы огонь — боже избави — достиг бы этого навеса, то потушить его было бы невозможно каким бы то ни было образом, и пожар был бы длительным, но Аллах спас!

В субботу, 12-го числа (9.I.1819), прибыл сейид 'Омар-эфенди — бывший накиб ал-ашраф. Это произошло вот почему: когда была получена радостная для паши весть о победе, сейид 'Омар написал ему письмо с поздравлением и послал его со своим внуком сейидом Салихом в Александрию, Паша встретил его с улыбкой и начал его расспрашивать о деде. Тот ответил, что дед благополучен и не перестает молиться за пашу. Паша сказал: “А нет ли у него какой-нибудь просьбы, которую мы могли бы удовлетворить?” На это последовал ответ: “Он просит лишь о продлении вашей жизни”. Затем он ушел, направившись в отведенное ему помещение, а на следующий день, паша послал к нему 'Османа ас-Саланикли, с тем чтобы тот расспросил его и справился устно о том, что, вероятно, он: стесняется упомянуть в непосредственном разговоре с пашой. Тот любезно говорил с ним и сказал, что сейид 'Омар помышляет лишь о совершении хаджа к дому господню и просит, чтобы наш господин разрешил ему это. Когда 'Осман [656] ас-Саланикли возвратился с ответом, то паша даровал сейиду 'Омару разрешение и позволил отправиться в Каир с тем, чтобы он пребывал в своем доме до наступления срока паломничества, совершить которое он волен сушей или морем. Паша заявил: “Я оставлял его в изгнании в течение этого периода, только опасаясь смут, а теперь ничего такого нет. Он, воистину, отец мне, невозможно забыть нашу взаимную привязанность и благодеяния”.

Он написал сейиду 'Омару ответное письмо, которое дословно гласит: “Носителю высоких достоинств, возвышенных и прославленных дел, потомку знаменитого и почитаемого рода, отцу нашему сейиду 'Омару ал-Мукарраму, — да будет длительным его значение. Дошло до меня любезное письмо вашей милости с поздравлением по поводу того, чем наградил нас Аллах, и выражением радости по поводу оказываемой нам богом поддержки. Это усилило радость и вызвало стремление воздать должное вашему высокому благородству. Вы будете почитаемы в соответствии с совершенством [своих] достоинств, и я выполню ваши пожелания. Ваш внук сообщил нам вашу просьбу разрешить вам совершить паломничество к святым местам и посетить цветущий край пророка, — да благословит его Аллах и приветствует! Из-за вашего стремления к этому и помыслов, направленных туда, мы уже разрешили удовлетворить это желание приблизиться к богу великому и милостивому. В силу этих высоких чувств прошу молиться за нас. Но не молитесь за нас лишь из-за страха и потому, что это так положено, а всем сердцем, как /301/ полагается людям чистым, чьи молитвы угодны богу. Мой ответ прибудет к вам вместе с письмом к моему катходе. Будьте уверены в почете и уважении к вам. Примите большие хвалы и привет” 804.

Он послал ему два письма с его внуком сейидом Салихом. Паша послал письмо и катхода-бею с таким расчетом, чтобы тот получил его до прибытия сейида 'Омара в Каир. Катхода-бей послал своего переводчика в его дом, чтобы оповестить там об этом, и пошла молва о его [предстоящем] прибытии, но народ пребывал в сомнении до тех пор, пока сейид 'Омар не прибыл в Булак. Оттуда он поехал в мечеть имама аш-Шафи'и, затем [657] поднялся в крепость, где катхода его принял и приветствовал. Поэты поздравляли его в своих касыдах, а он дал им награды. Некоторое время у него толпился народ. Но затем он прекратил приемы в общей приемной днем, уединился в особую комнату и общался лишь с некоторыми лицами, и многие прекратили свои посещения. И это очень хорошо!

Месяц раби' ас-сани 1234 года начался в субботу (28.I.1819). Усилилось внимание к прорытию канала, называемого ал-Ашрафийа, который должен быть доведен до Александрии и о котором уже говорилось в прошлом или даже в позапрошлом году? Им занялся паша и направил туда инженеров, которые измерили его трассу, ширину, длину и требуемую глубину, а затем дело это было приостановлено из-за приближавшегося разлива Нила. Работы были прерваны у начального пункта канала, но они продолжались у Александрии, поблизости от колонны всадника. Здесь прорыли устье канала, которое представляет собой обширный водоем. Его окружили хорошо сделанным и прочным сооружением, и теперь там гавань для судов, идущих каналом до Александрии. Это вместо пролива, который соединял бы оба моря. На нем не происходит крушений судов. Этот путь самый безопасный, близкий и дешевый, правильнее сказать, даже самый краткий по расстоянию.

Был издан указ правителям провинций, чтобы они собрали феллахов и рабочих соответственно количеству федданов пашни, выделив жителей деревень — земледельцев, выплатили каждому из них по десять реалов и такую же сумму засчитали им в счет налога. Если же у кого-нибудь окажется компаньон-сотоварищ, которого он захочет поставить вместо себя, для того чтобы самому выращивать летние культуры, он должен выделить ему свою долю и даже больше того, а также снабдить его нужным ему провиантом. Во время исполнения работ каждому человеку выплачивается по пиастру в день. Жители деревень отправляются толпами в сопровождении кого-нибудь из деревенских шейхов. Они собираются в тех местах, где им приказано. Затем вместе с кашифом района они отправляются при знаменах, барабанах и флейтах. Собрали также плотников, строителей и кузнецов. [658]

Селения, в которых произрастают пальмы, обязаны поставлять корзины, пальмовое волокно, канаты. От городов потребовали поставлять за плату большое количество лопат и кирок.

Потребовали также группу водолазов, так как при выемке грунта, при спуске в глубину в некоторых низинах била ключом вода еще до того, как достигали требуемой глубины.

В четверг, 20-го числа (16.II.1819), прибыл указ паши об отставке катхода-бея с этого поста и о назначении вместо него Махмуд-бея. В этот же день прибыл выехавший из Александрии Махмуд-бей и поднялся в крепость. Прибыл также Хасан-паша, долгое время находившийся в Хиджазе. Он ездил в Александрию, чтобы приветствовать пашу. Когда он прибыл в Каир, паша находился в Александрии, и он отправился к нему, пробыл у него несколько дней и возвратился в Каир, сопровождая Махмуд-бея.

Прибыл также из Стамбула Ибрахим-эфенди, ведающий канцелярией паши. Он назначен на место Махмуд-бея управляющим земельными угодьями и неотторжимым имуществом. /302/ Месяц джумада ал-ула 1234 года (26.II—27.III.1819). В четверг, 7-го числа (4.III.1819), в момент восхода солнца раздался многочисленный пушечный салют по случаю прибытия из Хиджаза сообщения о мирном овладении Йеменом Хиджазским, осуществленном в результате переговоров Халил-пашой.

В тот же день прибыли также известия о том, что 'Абдаллаха ибн Мас'уда по прибытии его в Стамбул повели по улицам города и убили у Баб Хамаюн. Сопровождавших его убили в разных концах города — теперь все они мученики.

Тогда же разнесся слух о прибытии из Турции в Александрию посла — кахваджи-паши. Был получен указ подготовиться к прибытию его и паши. В Шубра направили кухни, затребовали лошадей с пастбищ, и солдаты то наезжали, то уезжали. Ежедневно приготовляли пищу, и ходили слухи о том, что они прибыли, но никто не приезжал. Затем стали рассказывать, что этот кахваджи при своем приближении к Александрии был застигнут встречным ветром и возвратился на Родос, и этот ветер продолжался до конца месяца. [659]

Тогда же усилилось внимание к 'делу прорытия канала, о котором упоминалось раньше. Сюда доставляли рабочих и феллахов из провинций Нижнего Египта. Когда для жителей каждого селения определили предельный объем работ, распределив между населенными пунктами этих провинций, они стали проявлять усердие в работе. Тот, кто заканчивал определенную для него работу, отправлялся на помощь отстававшим. При рытье раскопали некоторые сооружения, в том числе контуры домов, бань со сводами, бассейнами, старинного типа уборными; были обнаружены сосуды с медными старинной чеканки деньгами внутри и другие сосуды, неоткрытые, о которых неизвестно, что в них. Все это переправили паше.

В среду, 27-го числа (24.III.1819), паша прибыл в Щубра, а вслед за ним приехал кахваджи-паша; ему устроили в четверг утром торжественный въезд в крепость. Упомянутый ага привез для паши и сына его Ибрахим-паши, находящегося в Хиджазе, по собольей шубе для каждого и по кинжалу, украшенному драгоценными камнями, аграфы, часы, усыпанные дорогими камнями, и другие вещи. Привезенный им фирман зачитали публично, а он содержит восхваления паши и амнистию остальным ваххабитам. По окончании чтения раздался многократный пушечный салют, такой же, какой был дан по случаю их прибытия; пушечные залпы продолжали давать в течение трех дней по пять раз в день.

Упомянутый посланец был водворен в дом Тахир-паши в ал-Азбакийе. Он дал также подарки 'Аббас-бею — внуку паши от его сына Тусун-паши — и Ахмад-бею — сыну Тахир-паши.

Фирман предоставляет паше право назначать военачальников и капуджи по собственному выбору.

В пятницу наутро паша пожаловал назначениями “а командные военные посты четырех или пятерых своих эмиров, а именно: 'Али-бея ас-Саланикли, капуджи-пашу, аХсанагу ал-Эрзинджанлы, а также Халила-эфенди, правителя Розетты, и. Шариф-бея.

Месяц джумада ас-санийа 1234 года (28.111—25.1 V.1819). В этом месяце прибыл из Верхнего Египта Мухаммад-бей дафтардар. Он пробыл несколько дней и возвратился в Верхний [660] Египет. В конце этого месяца возвратилось по своим домам большое количество феллахов с канала ал-Ашрафийа. Это были те, которые закончили положенные для них работы и рытье; многие феллахи умерли от холода, непосильной работы, переутомления.

В течение этого месяца произошло несколько случаев смерчи от чумы. Люди перепугались, потому что высокопоставленные должностные лица и христиане устроили карантин, то есть начали уединяться, избегая соприкосновения друг с другом, стали окуривать бумаги и помещения собраний и так далее. /303/ Месяц раджаб 1234 года начался в понедельник (26.IV.1819). 5-го числа этого месяца (30.IV.1819) умер христианин 'Абуд — секретарь казначейства. Он был похвального поведения и в своей жизни, и в своем деле. У него были притязания на красноречие, на причастность к науке, в разговоре он употреблял соответствующие выражения, стихи Корана; сочинения его и переписка содержат стихи, поговорки и рифмованную прозу.

Он забрал дом ал-Кайсарли 805 у Дарб ал-Джинина 806 и дома, расположенные вокруг “его, и построил большой дом, украсил его, разбил при нем сад, устроил залы, выстланные разноцветным мрамором, украшенные хрустальными стеклами, два фонтана, и все это за счет казны. Он получал большое жалованье, паша любил его и доверял ему и говорил, что если бы он не опасался порицаний, то назначил бы его дафтардаром.

7-го числа этого месяца (2.V.1819) прибыл в Каир правитель Яффы по имени Мухаммад-бей Абу Набут. Отставленный от своего поста, он обратился с просьбой к пале разрешить ему приехать в Каир. Тот дал это разрешение, и он приехал и остановился в Каср ал-'Айни; его сопровождало около пятисот мамлюков, солдат и подчиненных. Он встретился с пашой, и тог оказал ему почет, провел с ним часть ночи и назначил ему большое содержание, достаточное для его существования и существования всех его приближенных. Он назначил ему ежемесячное содержание в три тысячи билетов [ассигнаций], каждый по две тысячи шестьсот пара, сне считая положенного им необходимого количества масла, хлеба, сахара, меда, риса, дров, угля, [661] свечей, мыла; ежедневный рацион риса составляет два ардабба, а ежедневный рацион фуража — двадцать пять ардаббов.

В субботу, 13-го числа (8.V.1819), отправился кахваджи-паша, возвращающийся в Стамбул. Паша устроил в его честь торжественное празднество и передал для него, его господина [султана] и важнейших должностных лиц Порты деньги и дары: лошадей, кофе, рис, сахар, сиропы, тюки индийских тканей и большое количество других вещей. Точно так же и должностные лица [Египта] преподнесли ему большое количество подарков. По прибытии своем в Каир он наградил их дарами, а теперь они воздали ему с лихвой. Когда он уехал, паша уединился и приказал всем работающим в его канцелярии уединиться, устроив карантин. Одни из “их устроили карантин у себя дома, а другие — во дворцах.

Сулайман-ага ас-Силахдар и чорбаджи-паша отправились сопровождать кахваджи-пашу до Александрии.

В четверг, 18 раджаба (13.V.1819), прибыли с женами и детьми остальные ваххабиты, всего около четырехсот душ. Они поселились в казармах, находящихся в ал-Азбакийе. Сын 'Абдаллаха ибн Мас'уда остановился в доме, что поблизости от мечети ал-Муски. Он и его приближенные не стеснены в передвижении, они посещают шейхов и других, ходят взад и вперед, расхаживают по рынкам, покупают товары и все необходимое.

Месяц ша'бан 1234 года (26.V—23.VI.1819). В течение этого месяца из Хиджаза прибыл отряд кавалеристов, сопровождавших Ибн Хамуда — эмира Йемена Хиджазского. Это произошло потому, что после смерти своего отца он, став эмиром вместо него, проявил повиновение и не хотел сопротивляться Порте. Когда в Йемен направился Халил-паша, то он, очистив ему страну, удалился в свою цитадель, а не выступил против него, не сражался, подобно своему отцу. Между ними завязалась переписка, которая велась до тех пор, пока Халил-паша не заставил его обманом спуститься из цитадели. Когда он явился к Халил-паше, тот арестовал его и отправил с кавалеристами в Каир.

В этом же месяце освободили феллахов от работы на канале в связи с наступлением времени жатвы и сбором налога. [662]

/304/ Месяц рамадан 1234 года (24.VI— 23.VII.1819). Паша находился в карантине в Шубра и в месяце рамадане против своего обыкновения не подымался в крепость. 28-го (21.VII.1819) он поднялся в крепость, чтобы провести здесь праздники.

Месяц шаввал 1234 года начался в пятницу (24.VII.1819). 14 шаввала (6.VIII.1819), соответствующего последнему дню [коптского] месяца абиб, оповестили о подъеме вод Нила. Паша отправился в район Александрии по поводу канала ал-Ашрафийа; он приказал правителям провинций и районов собрать на работу феллахов. Их стали собирать, связывая веревками, и вереницами переправлять на барках. Их лишили возможности произвести посевы маиса, который является предметом их питания. Они очень страдали после своего первого возвращения, после тех мучений, что они перенесли, после того как многие из них умерли от холода и переутомления, когда каждого упавшего забрасывали землей и зарывали даже и того, кто еще не совсем испустил дух. Когда они возвратились по своим селениям на жатву, с них потребовали уплатить налог и сверх него поставить на содержание верблюда с каждого феддана солому, один кайла пшеницы и один кайла бобов Продаваемый ими урожай брали за бесценок и обильной мерой. Едва они закончили, как потребовали, чтобы они вернулись к работе на канале и вычерпыванию воды, непрерывно бьющей ключом из земли, а вода очень соленая. В первый раз было чрезвычайно холодно, а в этот раз очень жарко. Недоставало пресной воды, ее доставляли из водоемов Александрии на верблюдах, с известными промежутками и задержками.

27-го числа (19.VIII.1819) из Биркат отправился караван паломников, а амир ал-хаджжем был 'Абдин-бей, брат Хасан-паши.

Месяц з, у-л-ка'да 1234 года (22.VIII—20.IX.1819) — работа на канале продолжается.

Месяц зу-л-хиджжа 1234 года (21.IX— 19.Х.1819). В середине этого месяца паша отправился в Верхний Египет; с ним уехали сопровождающие его Хасан-паша Тахир, его бывший катхода Мухаммад-ага Лаз, Хасан-ага Эрзинджанлы и другие высшие государственные чиновники. [663]

В этом же месяце пришла весть о смерти Сулайман-паши, правителя 'Акки, происходившего из мамлюков Ахмад-паши ал-Джаззара.

В конце месяца прибыл сын Ибрахим-паши в сопровождении жен своего отца. По случаю их прибытия дали пушечный салют. Мальчику устроили торжественный въезд через ворота Баб ан-Наср и провезли его через центр города.

И закончился год с теми событиями, что возобновлялись на протяжении его. В их числе чрезмерный подъем вод Нила, превосходящий прошлогодний разлив. Это необыкновенный случай, когда наводнение бывает два года подряд. Так это было и в этом году до середины месяца хатур 807, так что время для посева миновало, а возможно, что [уровень воды] несколько снизился, но затем на следующий день поднялся еще выше.

Год тысяча двести тридцать пятый

(20.Х.1819—8.Х.1820)

Первым днем месяца мухаррама был четверг. В этом месяце и до него в течение нескольких дней в районах и даже в самом городе царила тревога из-за беспрерывно следовавших одна за другой краж. Распространился слух, что начали действовать шайки воров. Люди укрепляли двери домов, ворота улиц, и после захода солнца было запрещено ходить по улицам. Катхода-бей, /305/ полицейские ага и вали по ночам кружили по городу и, кого бы они ни встретили, они арестовывали и сажали в тюрьму, даже если это было лицо вполне известное. Такое положение продолжалось до конца месяца.

27-го числа (15.XI.1819) паша возвратился из Верхнего Египта, где он доехал до порогов. По поводу поездки паши в Верхний Египет шли разные толки. Говорили, что он намерен снарядить экспедицию против оставшихся египетских эмиров, обосновавшихся в Донголе, так как они воспрянули духом, закупили много рабов, стали изготовлять порох и пушки. Другие говорили, что паша хочет снарядить экспедицию против Дарфура и Нубии и подготавливает пути проникновения туда. Были разговоры и о том, что в Верхнем Египте открыты золотые, серебряные и свинцовые рудники и залежи изумрудов и что [664] паша поехал их обозреть, проконтролировать, чтобы установить объем затрат [на рудники] и тем самым определить выгодность их эксплуатации. С возвращением паши отпали все домыслы и предположения.

Что же касается разговоров об ископаемых, то суть этого в том, что в земле обнаружили зеленые камни, напоминающие изумруд, но это оказался не он; в другом месте обнаружили нечто черное с прожилками чего-то похожего на железную ржавчину; после обработки и очистки [этого минерала] получается немного свинца. Брат наш шейх 'Омар ан-Нави, известный под именем ал-Мухлуси, сообщил нам, что, взяв кусок этого [ископаемого], он отправился с ним в мастерскую, положил его в большой тигель, истолок его и подвесил его над огнем. Тигель лопнул, и он переложил это в другой и не переставал обрабатывать его в течение целого дня и извел на это свыше кантара угля.

В этом же месяце также прибыла группа ваххабитов, и их разместили в районе 'Абдина.

Месяц сафар 1235 года начался в пятницу (19.XI.1819). В начале этого месяца Мухаммад-ага по прозвищу “сирийский Бонапарт” уехал в Стамбул по вызову Порты, и это вот почему: когда он прибыл в Каир, отдав себя под покровительство паши, как это выше изложено, то паша начал переписываться по поводу него с Портой, и [оттуда] последовал вызов с заверением, что Мухаммад-ага будет принят с почетом. Тогда-то паша наградил его подарком и осыпал всем прочим, необходимым ему. Он назначил тридцать пять человек сопровождать его и послал им одежды и меха. Остальные его подчиненные остались в Каире и размещены в [районе] Сувайкат ал-Лала, а их свыше двухсот человек, и им положено содержание помесячно и на каждый день.

Тогда же прибыл отряд солдат-магрибинцев и бедуинов из тех, что побывали в Хиджазе. Они привели с собой пленных ваххабитов — женщин, девушек и юношей — отвели их к ал-Хама'ил и начали продавать тем, кто пожелал их купить, невзирая на то что это мусульмане и свободные.

15-го числа этого месяца (3.XII.1819) умер Мустафа-ага — [665] бывший вакил Порты; умер также 'Абд ар-Рахман ал-Кураши ханифит.

17 сафара прибыл египетский караван паломников. Много паломников умерло от лихорадки; точно так же и в самом Египте возросло количество заболеваний лихорадкой, перенесенной сюда из Хиджаза.

21 сафара (9.XII.1819) прибыл Ибрахим-паша — сын паши, следовавший через ал-Кусайр. За несколько дней до его приезда, как только было получено известие о его прибытии в ал-Кусайр, по случаю этой вести дали салют из крепостных и других пушек, и глашатаи пустились с этой вестью, чтобы собрать бакшиш со знати. Жены высокопоставленных лиц собрались к матери Ибрахим-паши, чтобы поздравить ее. Ибрахим-паше подготовили дворец, заложенный Вали Ходжой и достроенный Шариф-беем, заменившим его на этом посту. Дворец находится на ар-Рауде, на берегу Нила, напротив Гизы. Ко времени прибытия упомянутого между ар-Раудой и берегом Старого Каира устроили мост из барок и поверх досок насыпали земли. В этот же день прибыл посланец — капуджи Порты с известием о рождении сына у султана; ему был устроен торжественный въезд в крепость.

/306/ В четверг, 21 сафара (9.XII.1819), ко времени прибытия Ибрахим-паши, отдали распоряжение иллюминовать по ночам город в течение семи дней. Население по мере своих возможностей начало украшать лавки, дома и караван-сараи; их отделывали разноцветными и шитыми золотом материями. Что касается христианских кварталов, то они свои торговые двери начали разрисовывать совершенными по исполнению огромными изображениями, монументами и удивительными рисунками. Люди жаловались на отсутствие осветительного и кунжутного масла, поэтому предписали отпустить торговцам маслом некоторое количество кантаров кунжутного масла для продажи его народу на эти нужды. После неудавшихся попыток скрыть имеющееся у них масло торговцы стали продавать его по самой высокой цене.

На следующий, день, в пятницу, когда Ибрахим-паша переправился в Каир, ему был устроен торжественный въезд. Он [666] вступил через ворота Баб ан-Наср и пересек город. На голове у него была корона везира. За время пребывания в Хиджазе он отпустил бороду. Отец его прибыл в мечеть ал-Гурийа, с тем чтобы наблюдать за торжественным въездом своего сына. Процессия поднялась в крепость, а затем возвратилась, в строгом порядке проследовала в Старый Каир, и Ибрахим-паша прошел по мосту в упомянутый свой дворец в ар-Рауде. По ночам в течение семи дней во всех кварталах Нового и Старого Каира и Булака продолжались иллюминации, по ночам бодрствовали, жгли костры, в положенное время стреляли крепостные пушки, толпы людей пели песни и веселились.

Из этой поездки Ибрахим паша возвратился возгордившимся. Он возомнил, что нет никого превыше него, так что когда к нему отправились шейхи, чтобы приветствовать его и поздравить с прибытием, и приблизились к нему, сидящему в своей канцелярии, то он не поднялся к ним навстречу, не ответил на их приветствие. Они сидели, поздравляли его с благополучием, а он ни единым знаком не отвечал им, более того, вел беседу со своим шутом. Мрачные, огорченные нанесенным им оскорблением, они поднялись и удалились.

Месяц раби' ал-аввал 1235 года начался в воскресенье (18.XII.1819). 8-го числа (25.XII.1819) в начале ночи умер сын Ибрахим-паши, о прибытии и о торжественном въезде которого в Каир изложено выше. Ему было около шести лет. Послали известить высокопоставленных должностных лиц и шейхов, и некоторые из них явились в последнюю треть ночи в Старый Каир, где находится паром, так как он умер во дворце в Гизе. Едва наступил день, как Старый Каир переполнился знатью, прибывшими родственниками умершего, и похоронная процессия двинулась к фамильному мавзолею, поблизости от мечети имама аш-Шафи'и. Устроили траурное собрание и раздавали деньги населению, богословам и прочим. Осведомленные [лица] рассказывали следующее об обстоятельствах его смерти. Он спал на коленях своей няни, черной невольницы, а с ней стала ссориться белая невольница, которая ударила ее ногой и ранила мальчика. Он стал беспокойным, и об этом сообщила его отцу. Тот вошел к ним, задержал находившихся там невольниц, [667] и их посадили под арест в помещении дворца; при этом он заявил им: “Если сын мой умрет, то я убью вас всех до единой”. Ребенок умер ночью, и всех их удушили и бросили в Нил, в том числе и няню. Кто говорит, что их было пять, а кто — шесть, а Аллах знает лучше!

В конце этого месяца закончили рыть канал 808, ведущий к Александрии, осталось совсем немного дела. Затем открыли отверстие для канала напротив сделанного устья, опасаясь разлива. Воды Нила потекли в канал и смешались с соленой морской водой, которая последовала по трассе канала. В некоторых местах соленая вода поднялась выше [уровня земли], получился сильный разлив, так как там лет плотин, которые помешали бы ей. В это время случился шторм и ураган, воды моря поднялись над большой плотиной и дошли до канала. В народе разнесся слух о том, что канал разрушен, но это неверно. Был слух о том, что морской водой и водами Нила затоплена Александрия; население ее вышло, чтобы удостовериться в действительности этой вести, но она оказалась /307/ неосновательной. Инженеры и феллахи, строившие канал, большей частью погибли, а уцелевшие возвратились по домам.

Месяц раби' ас-сани 1235 года (17.I—14.II.1820). В начале его паша отстранил от управления Верхним Египтом Мухаммад-бея дафтардара и назначил вместо него Ахмад-пашу, сына Тахир-паши, и тот отправился 5-го числа (21.I.1820).

7-го числа паша уехал в Александрию для обозрения канала; сопровождать его отправились сын его Ибрахим-паша, Мухаммад-бей дафтардар, бывший катхода паши, и Дабус Оглу.

13-го числа (29.I.1820) прибыл паша и все те, кто уезжал вместе с ним. Сердце паши возрадовалось тому, что [строительство] канала было окончено и началось движение барок по нему, а также начали ходить по нему в оба конца барки Розетты с товарами, избавленные теперь от трудной дороги через залив, от путешествия в Александрию морем, от перегрузок, от денежных вымогательств, от ожидания попутного ветра, для того чтобы безопасно преодолеть залив и море.

На канале осталось совсем мало работы, если не считать ремонта некоторых его плотин. [668]

В этом месяце случилось такое происшествие: некто из европейцев-англичан, прибывший из Александрии, направился в селение, называемое Кафр Хашад, чтобы поохотиться на птиц. Он выстрелил из своего ружья в птицу, но [этим выстрелом] ранил в ногу кого-то из феллахов. Случился тут один из арнаутов, в руках у которого была дубинка или кнут. Он подошел к европейцу и сказал ему: “Ты, что же, не опасаешься того, что к тебе сбегутся феллахи и побьют тебя по голове вот этак?” — и указал тем, что было у него в руке, на голову европейца. Тот пришел от этого в ярость, так как не понимал его языка, и выстрелил в него. Арнаут упал мертвым. Сбежались феллахи, схватили европейца, подняли убитого арнаута, доставили его в Каир и поднялись в канцелярию катхода-бея. И тут же собралось множество арнаутов, потребовавших казни европейца. Катхода-бей счел это слишком большим наказанием, так как правители оберегают европейцев и стоят на их стороне. Катхода сказал: “Подождем, пошлем за консулами. Пусть они явятся и выскажут свое суждение об этом”. Он послал за ними, но арнауты все прибывали, и страсти их разгорались. Они кричали: “Чего ради откладывается казнь его впредь до указания консулов? Если он тут же не будет убит, то мы спустимся в квартал европейцев, разграбим его и перебьем всех находящихся там европейцев”. Катходе ничего не оставалось, как приказать казнить его. Его отвели в ар-Румайлу и отрубили ему голову. Консулы явились гурьбой, но дело было окончено. Это произошло в отсутствие паши.

Месяц джумада ал-ула 1235 года (15.II—15.III.1820). В этом месяце паша снарядил военную экспедицию против [оазиса] Сива в Верхнем Египте. Ею командует Хасан-бей аш-Шамаширджи, правитель ал-Бухайры. Он отправился оттуда со своими солдатами и отрядом бедуинов.

Тогда же укрепилась решимость паши напасть на районы Судана. Кто говорил, что он направится в Сенар, а кто утверждал, что в Дарфур. Командующими назначены сын его Исма'ил-паша и другие.

Много военного снаряжения направлено в Верхний Египет. В [провинции] аш-Шаркийа сделаны запасы сухарей и [669] боеприпасов.

Паша уделяет этому большое внимание. Он послал также за шейхами бедуинских племен.

В этом месяце паша отправился в район ал-Калйубийи, где на пастбище находились лошади. Туда выехал Мухаммад-бей, чтобы принять его, оказать ему гостеприимство; он выехал со своим приближенным — уроженцем Калкашанда. Он вывез палатки и много верблюдов, груженных постелью, медной посудой, кухонной утварью, рисом, маслом, медом, растительным маслом, сахаром, топливом и прочим. Паша гостил у него три дня. В организации приема паши участвовали также правитель района Тамур и другие. Угощение для него доставили также Ибн Шадид, шейх [племени] ал-Хувайтат, Ибн аш-Шавариби, правитель Калйуба Ибн 'Аср. Пашу сопровождали его сыновья Ибрахим-паша, Исма'ил-паша, а также Хасан-паша.

В это время пришло известие о смерти в Хиджазе 'Абдин-бея, /308/ брата Хасан-паши, а также о гибели многих его подчиненных от лихорадки. Паша опечалился их участью, прервал свой визит и вместе с находившимися при нем возвратился в конце месяца, чтобы устроить траурные собрания и выразить соболезнования.

Прибывшие сообщили об усилении лихорадки в Хиджазе. Говорили даже, что от отряда 'Абдин-бея осталось совсем немного людей.

Месяц джумада ас-санийа 1235 года (16.III—13.IV.1820). 20-го числа этого месяца (4.IV. 1820) от правителя Сирии доставили подарок, состоящий из десяти породистых лошадей, одни из которых в сбруе, а другие не оседланы, и другие вещи, о которых мы ничего не знаем.

В конце месяца получено известие о том, что Хасан-бей аш-Шамаширджи овладел [оазисом] Сива.

Тогда же была получена весть о большом пожаре, происшедшем в Стамбуле.

Тогда же точно так же стало известно о Халабе — о том, что Ахмад-паша по прозвищу Хуршид, бывший в прошлом правителем Египта, овладел Халабом и уничтожил большое количество жителей, знати [города]. Произошло это вот почему. Он был правителем Халаба и своим поведением вынудил [670] население города восстать против него. Его сместили и изгнали, а произошло это уже некоторое время тому назад. Будучи изгнан, он остался стоять за пределами города, написал Порте относительно жителей города и сказал о них то, что действительно было. Тогда правителям этих областей были посланы указы о том, чтобы они направились на помощь к нему против населения Халаба. Они окружили город и воевали с ним в течение нескольких месяцев, пока не овладели им и не погубили [большое количество] жителей его Они обложили город большими налогами, и население находится в таком положении [до настоящего времени].

В конце этого месяца паша назначил также Мустафа-агу Курда начальником полиции в дополнение к обязанностям мухтасиба вместо Хасан-аги, который умер во время хаджа. По своему обыкновению, как и в первое время после назначения на пост мухтасиба, он стал чинить произвол. Объезжая город днем и ночью, он без всякого повода набрасывался на прохожих, избивал возвращающихся с вечеринки и подобных им или же отрезал им ухо или нос.

Месяц раджаб 1235 года начался в пятницу (14.IV.1820).

3-го числа этого месяца (16 IV.1820) паша назначил на пост мухтасиба человека по имени Хусайн-ага ал-Мурали, который заведовал садами паши.

Тогда же Хасан-бей аш-Шамаширджи возвратился из района Сива, после того как овладел им и взял с населения его [известную] сумму денег и [большое количество] фиников. Он обложил [этот оазис] определенной суммой, которую они обязаны ежегодно вносить в казну.

20-го числа (3.V.1820) Мухаммад-ага Лаз, бывший катхода паши, отправился в Верхний Египет с авангардом экспедиции, который должен продвинуться до порогов. В конце месяца пришла весть о смерти в Хиджазе Халил-паши. Паша наградил его брата Ахмад-бея шубой и назначил на пост, который занимал его брат; это третий, средний брат. Паша дал ему знамя и военное снаряжение.

В конце месяца паша отправился в район [Ра'с] ал-Вади, чтобы посмотреть, как он обновился постройками, пашнями, [671] оросительными каналами. Эта долина стала населенным районом по его указанию, он создал здесь деревни, жилища и пашни.

Месяц ша'бан 1235 года начался в воскресенье (14.V.1820).

В этом месяце Ибрахим-паша отправился в ал-Калйубийу, а затем в ал-Мануфийу и ал-Гарбийу для того, чтобы собрать налог за текущий год и взыскать недоимки с бедняков. Паша было простил эти недоимки за семь лет, а Ибрахим-паша потребовал погашения суммы налога, причитающейся с [данной] деревни, и недоимки, дав для этого три дня сроку. Испуганные феллахи и шейхи селений побросали свой урожай на гумнах и с женами и детьми бросились бежать в другие районы; тех же из женщин, кого заставали [на месте], бросали в тюрьмы и избивали. Согласно тому, что мне сообщил кое-кто из /309/ писцов, сумма взыскиваемого налога составляет сто тысяч кошельков (На полях булакского издания текста приписка “[вместо] этих слова, сто тысяч кошельков" в некоторых экземплярах — „это сто тысяч кошельков и семьдесят тысяч кошельков"”).

В середине этого месяца паша возвратился из долины.

В конце месяца на складах леса в Булаке, находящихся за мечетью Мирзы, произошел пожар. Он продолжался около двух дней, а затем был потушен. Сгорело много леса, приготовленного для построек и именуемого заготовками, смолы, сухого топлива и прочего.

Месяц рамадан 1235 года начался в понедельник (12.VI.1820). Особенное внимание уделяется снаряжению экспедиций в Судан. Все время туда отправляются солдаты и магрибинцы. Потребовали трех человек из числа улемов, которые отправились бы сопровождать экспедицию. Выбор пал на шафиитов Мухаммада-эфенди ал-Асйути — кади Асйута, сейида Ахмада ал-Бакли и шейха-маликита Ахмада ас-Салави ал-Магриби. Упомянутый Мухаммад-эфенди получает содержание в размере двадцати кошельков и одежду, а каждый из [остальных] двух — по пятнадцати кошельков и одежду, которую им положено получать ежегодно. [672]

7-го числа этого месяца (18.VI.1820) вспыхнул пожар во дворце крепости. Туда поднялись ага, вали, их заместители и усердно пытались потушить огонь. Потребовали из всех районов водоносов; воды недоставало, так как это было в разгар жары, и рамадан совпал с [коптским] месяцем ба'уна. Огонь тушили в течение двух дней. Сгорели помещения дивана катхода-бея, приемной Шариф-бея. Вещи, имущество и регистры погибли в огне или были раскрадены.

Это объясняется [следующим]: здания крепости строились египетскими властителями из камня тесаного и дикого, [сложенного] сводами, и деревянных частей было совсем мало; все они были разрушены, и вместо них были построены здания из прутьев и дерева на манер стамбульских и европейских построек. Они были разукрашены, оштукатурены и покрыты красками, маслами, тонкой резьбой — всем тем, что способствует быстрому воспламенении. Когда паше, находившемуся в Шубра, стало известно о пожаре, он вспомнил старые постройки крепости, их прочность и высказал порицание по поводу изменения прежнего способа [строительства]. Он сказал: “Я отсутствовал, был в Хиджазе, и архитекторы возвели эти постройки”. И погибло в этом пожаре свыше чем на двадцать пять тысяч кошельков — это то, что сгорело и было разграблено. Из-за пожара канцелярии были переведены в дом Тахир-паши в ал-Азбакийе. Месяц рамадан окончился.

Месяц шаввал 1235 года начался во вторник (12.VII.1820). В эту ночь произошло замешательство с определением появления полумесяца, так как было очень трудно заметить его. Двое засвидетельствовали, что видели его, но один из них колебался. Затем явился другой [засвидетельствовавший это], и так продолжалось до исхода ночи. С восходом солнца определение было вынесено, после того как свершили дополнительное моление, зажгли огни, и бодрствующие со своими барабанами стали совершать обход и будить народ. Настал праздник, встреченный без воодушевления.

5-го числа этого месяца (16.VII.1820) паша по своему обыкновению отправился в порт Александрию, а сын его Ибрахим-паша начал осуществлять управление, рассматривать жалобы и [673] иски. Местом его пребывания был дворец, который он построил на берегу Нила напротив Мадриб ан-Нашшаб 809. Ибрахим-паша чрезвычайно возгордился. Когда он возвратился из своей поездки, то начал готовиться к обрезанию 'Аббас-паши — сына своего брата Тусун-паши, мальчика шести лет. [Празднество по этому случаю] началось 19 рамадана. У дворца разбили большое количество палаток, доставили фокусников, акробатов, канатоходцев и атлетов, забавляющих публику. Стали готовить еду и сладости, накрывать столы, зажигать по ночам фонари, лампы, а во дворце хрустальные люстры, свечи и прочее. Отдали распоряжение о явке мальчиков-бедняков, и они явились в огромном количестве. Доставили цирюльников, и в течение этих дней сделали обрезание почти четыремстам мальчикам. Для |310/ каждого отдельно был приготовлен матрац и покрывало, чтобы можно было полежать до заживления раны. Затем каждому мальчику давали одежду и по тысяче пара. Каждую ночь устраивали гулянье, жгли “остры и факелы, а пушки стреляли на протяжении всей ночи.

В это время пригласили высокопоставленных шейхов, кади, шейха ас-Садата и ал-Бакри, являющегося накиб ал-ашрафом, равно как и муфтиев. Каждого входившего из них молча усаживали, и Ибрахим-паша не поднялся навстречу ни к одному из них, не ответил ни на одно из их приветствий, ничем не проявил благожелательности. Они присутствовали за столом, принимали предлагавшуюся им пищу, пока длился прием, затем поднялись и молча удалились.

В среду, 23-го числа (3.VIII.1820), выступили в Хасву с махмалом; караван паломников возглавляет какой-то человек из [корпуса] дулатов, имя которого нам неизвестно.

В четверг устроили торжественную процессию в честь 'Аббас-паши и, спустившись из крепости, провели его через Дарб ал-Ахмар, Баб ал-Харк ко дворцу. В этот день ему сделали обрезание. Таз обрезавшего его цирюльника наполнился золотыми монетами, которые бросали туда высокопоставленные лица и знать. 'Аббас-пашу облачили в соболью шубу и кашемировую шаль. Остальные цирюльники получили по тридцать кошельков, и все это окончилось. [674]

Во вторник, 29-го числа (9.VIII.1820), соответствующего 3-му дню коптского месяца мисра, подъем вод Нила достиг высокого уровня. Утром в среду открыли плотину, и воды потекли в канал; это было сделано в присутствии катхода-бея и кади. В этом месяце прибыла из Донголы в Гизу группа остальных мамлюкских эмиров в количестве около двадцати пяти человек. Их одежда состоит лишь из белых рубах; они остановились в палатке, разбитой в Гизе, в ожидании разрешения [на въезд]. Этому предшествовала посылка с их стороны ходатайства о помиловании; они сделали это, когда узнали о снаряженной в Судан военной экспедиции. Прибыл сын 'Али-бея Аййуба с просьбой о помиловании для своего отца, что и было даровано. Гарантия безопасности была распространена на всех эмиров, за исключением 'Абд ар-Рахман-бея и еще одного, именуемого ал-Манфух, — они не были помилованы. Когда 'Али-бей Аййуб получил послание о помиловании, то начал готовиться к отъезду. Это вызвало ненависть к нему, и его убили. По получении вести о его смерти устроили оплакивание в его доме, где живет его жена, расположенном у Шамс ад-Даула. Вопли и причитания продолжались в течение многих дней.

В этом месяце прибыли также из Персии лица, сопровождающие подаренных паше лошадей. Прибывших разместили в доме Хусайн-бея аш-Шамаширджи в районе Сувайкат ал-'Аззи.

Месяц зу-л-ка'да 1235 года начался в четверг (10.VIII. 1820). 4-го числа, в воскресенье (13.VIII.1820), прибыл посланец с указами о полномочиях паши на управление Египтом на новый год и о назначении сына его Ибрахим-паши правителем Джидды. Упомянутому капуджи был устроен торжественный въезд из Булака в крепость, где в присутствии катхода-бея, Ибрахим-паши и знати прочитали указы. Затем дали пушечный салют. В этот же день Исма'ил-паша отправился в Верхний Египет как командующий военной экспедицией, назначенной в Нубию. Великий паша по своему обыкновению находится в Александрии.

Месяц зу-л-хиджжа 1235 года (9.IX—8.Х.1820). В этом месяце Ибрахим-паша отправился к своему отцу в Александрию, пробыл там несколько дней, возвратился в конце месяца [675] и, пробыв в Каире недолго, направился в Верхний Египет, чтобы собрать имеющуюся там у населения пшеницу, бобы и чечевицу трех видов. Реквизировав барки, переправили их все в Верхний Египет для перевозки зерна и сбора его в амбарах Нижнего Египта, с тем чтобы продать его по дорогой цене европейцам и грекам.

И год закончился. События, [происшедшие в течение его].

Чрезмерно поднялись воды Нила, особенно после праздника Воздвижения. Это причинило много забот в отношении плотин /311/ из-за происшедших за последние два года наводнений и вызванных ими повреждений. Когда же после [праздника] Воздвижения произошел этот паводок, вода поднялась до уровня самых высоких плотин, затопила поля с маисом, индиго, сахарным тростником, рисом, хлопком, деревья в садах, преимущественно лимонные и апельсиновые деревья вместе с плодами на них. Вода хлынула потоком на земли, которые защищались [плотинами], — и не уберечься от предначертаний Аллаха!

Вода покрывала землю, пока не миновала пора посева. На протяжении истекших лет мы не слышали и не видели наводнений, случались они редко.

В устье канала вода поднялась до уровня главной плотины и сотрясала мосты. Вода протекала по низким местам, лежащим поблизости от устья канала, таким, как Гайт ал-‘Ида, мечеть эмира Хусайна и так далее.

Когда был прорыт новый канал в Александрии, он был назван [каналом] ал-Махмудийа — по имени султана Махмуда. Помимо подготовленного для него устья, открыли другой залив для него, и он наполнился водой; когда же начался паводок то [этот залив] переполнился, и вода хлынула в низкие места и затопила земли. Тогда это отверстие запрудили. На канале оставили большое количество барок для перевозки путешественников, которых таким образом переправляли на морские суда и обратно. Воды канала оставались солеными, изменившимися, население порта [Александрии] страдало от недостатка пресной, воды, и стоимость сосуда достигла двух пиастров.

Когда в деревнях произвели землемерные работы, то деревенских шейхов освободили от уплаты налога с пяти федданов [676] на каждые сто (Ввиду лежавшей на деревенских шейхах обязанности принимать проезжающих). В этом году они платят и с земель, освобожденных от налогов, и притом за последние два года. К. тому же к взысканию налогов приступили досрочно: феллахи были вынуждены выплачивать налоги вперед, заранее продавая урожай на корню в рассрочку и в долг. Они продавали скот, имущество, драгоценности жен. Точно так же с них затребовали недоимки за предшествующие годы, которые они не в силах были погасить. Не переставая требовали в этом году зерно, а также финики, фрукты. Когда с деревенских шейхов стали взыскивать налоги, от которых они были освобождены, то возросла их печаль, так как с некоторых из них причиталось по тысяче реалов или около того. Они испытывали огромные затруднения с погашением налога, вышедшего из [установленных] границ. К тому же это усугублялось тем, что урожай был не блестящим: поля с посевами индиго, ряса, хлопка, сахарного тростника, конопли и других культур были затоплены.

Вслед за этим ввели обложение за буйволов — по двадцать пиастров за голову, за верблюдов — по шестьдесят пиастров, за каждую овцу — по пиастру, за каждую козу — по двадцать семь пара с третью, за каждую корову — по пятнадцать пиастров, и в таком же размере за каждую лошадь.

Была установлена монополия на мыло. Все прибывающее [в страну] мыло передавалось в распоряжение паши, а затем разрешали торговать им при условии бесплатного снабжения мылом паши, его чинов и двора, а для этого требуется большое количество. Цена мыла повысилась до шестидесяти пара, раньше она составляла пятьдесят пара за чистое мыло, без примеси.

Введено обложение на финики разных сортов, ввозимые из Верхнего Египта, на сушеные и прессованные финики, и даже на пальмовые ветви, листья и пальмовое волокно. Все это забирают по низкой цене и перепродают это торговцам и населению по завышенной цене.

В этом году очень плохой урожай фиников, и в разгар [677] сезона красные финики появлялись на рынках лишь короткое время и в небольшом количестве, осыпавшиеся раньше времени, невысокого качества. Они продавались по пять пара за ратл, а в прошлом столько же стоило десять ратлей. Так же обстояло дело и с виноградом. Его доставляли в небольшом количестве из ал-Файйума и аш-Шаркийи. Его скупали большим количеством кошелей те, кто давят из него вино, равно как скупались и другие сорта винограда.

А все прочее — это подробности, сведения о которых до нас не дошли, или такие, с которыми мы ознакомились, но пренебрегли упоминанием их.

Хасан-паша отправился в район Верхнего Египта в сопровождении некоторых европейцев, получивших разрешение паши поехать туда, на раскопки земель Верхнего Египта, пещер, на поиски “антиков” — памятников древности, оставленных /312/ предшествующими народами: статуй, изображений. Им дано право взрывать скалы при помощи пороха. Разнесся слух. о том, что ими обнаружено некое вещество, напоминающее свинец или железо, имеющее некий блеск; говорили, что это тот металл, из которого после очистки получается серебро и золото. Мне сообщил заслуживающий доверия человек, что он, взяв кусок этого металла весом свыше двух ратлей, отправился с ним к ювелиру и в течение целого дня подвергал его обжигу, затратив на это около кантара угля. Он перекладывал его из одного тигля в другой, после того как они трескались, и в конечном счете получился кусок весом в окка, напоминающий свинец. Упоминали также, что в горе обнаружили черный камень, воспламеняющийся от огня, похожий на уголь, который доставляют из европейских стран и употребляют на монетном дворе; он обладает дурным запахом, напоминающим запах фосфора, не превращается в золу, сохраняет каменистость, меняется лишь в цвете и подлежит вывозу в кучи [на свалку]. Говорили, что подобный этому имеется в недрах гор в Верхнем Египте и что Хасан-паша отправился с той целью, чтобы извлечь все это, и тому подобное. По распоряжению великого паши Хасан-паша провел там около трех месяцев. Горы взрывали порохом, и обнаружили поток жидкого масла синевато-черного цвета с прогорклым [678] запахом фосфора, оно напоминало нефть, но это не нефть. Некоторое количество этого вещества доставили в Каир. Им зажгли фонарь, наполнили им семь фильтров, и оно испарилось.

Среди населения разнесся неподтвержденный и основанный на полученных письмах слух о том, что в горе открыт источник, откуда течет оливковое масло, что течет оно непрерывно и его хватит не только для удовлетворения нужд Египта, но также и всего мира.

“Мне сообщили некоторые подчиненные Хасан-паши, что расходы [по раскопкам] на этот раз составили две тысячи кошельков.

События этого года, выходящие за пределы Египта.

Султан Махмуд, рассердившись на пашу по имени Тихранли, правителя Албании, снарядил против него военную экспедицию, стал воевать с ним и овладел большей частью страны, находившейся в ведении того. Тихранли укрепился в прочной крепости. Этот паша владеет обширной страной, многочисленным войском, у него несколько сыновей, тоже ведающих управлением страны; страна эта расположена между Румелией и Австрией. Говорят, что некоторые из его сыновей, равно как и многие его солдаты, покорились [султану], и с наступлением зимы дела установились в этом положении. Год завершился, и не поступило вестей, подтверждающих это.

В денежном обращении произошла путаница, и курс повысился. Разменный курс французского талера составляет двенадцать пиастров, то есть четыреста восемьдесят пара; бундуки обменивается на тысячу пара; точно так же венгерский [цехин] и фундукли ал-ислами 810 — по семнадцать пиастров. Стамбульский пиастр, то есть отчеканенный там и доставленный в Каир, обменивается на два с четвертью пиастра, то есть с превышением по сравнению с египетским на шестьдесят пара; точно так же и стамбульский фундукли обменивается у себя в стране на одиннадцать пиастров, а в Каире — на семнадцать пиастров, как это указано выше. Превышение составляет шесть пиастров. Точно так же и французский [талер] в своей стране обменивается на четыре пиастра, в Стамбуле — на семь пиастров, а в Каире — на двенадцать пиастров. Что же касается [679] мелкой разменной монеты по одному пара, то ее уже и следа нет, в обращении она встречается чрезвычайно редко, и публика обходится без нее из-за высоких цен на все предметы купли и продажи. Бешлик 811, именуемый хамсавийа, достоинствам в пять пара, заменил собой пара, потому что когда на монетном дворе в Каире прекратили чеканку пиастров, то вместо этого стали чеканить монеты в пол, четверть и одну восьмую пиастра [и эта последняя монета] и есть бешлик; а монета в “дин пара осталась в стране лишь та, что имелась до того. В большинстве она переходит из рук в руки у городского населения и жителей деревень, возвращается в казну и тратится ею на выплату жалованья и содержания солдат. Те точно так же покупают [на эту монету] необходимое им, и она исчезает и вновь появляется. Так-то она обращается, как все вращается вместе с небесным сводом. В случае нужды в размене пиастра за него получают семь бешликов, то есть разменивают с потерей на одну восьмую. Благодаря тому что бешлик считался вместо пара, /313/ пиастр рассматривался как семь пара, никак не иначе. На этом основании тысяча пара считалась за сто семьдесят пять пара, так как двадцать пять пиастров, составляющих тысячу [пара], если снижался курс размена, шли за двадцать один [пиастр]; если умножим семь на двадцать пять, то это и будет сто семьдесят пять. В полученных в обмен монетах всего шесть дирхемов чистого серебра, и не больше. И нет ни одной монеты, которая весила бы столько, сколько ей подобные, а в этом — другая выгода: малое во многом [дает] много.

Как нам это известно из прошлого, пиастров раньше совсем не было в Египте, и первый, кто ввел их в Египте, — это 'Али-бей ал-Каздоглу; это было после 1180 (1766-67) года, когда дело его разрослось, увеличилось количество солдат и расходов, и он восстал против Порты. Мухаммад-бей по прозвищу Абу-з-Захаб лично отменил эту монету в Египте повсеместно. Население потерпело известный урон в своем имуществе в связи с этой ликвидацией, но было радо отмене ее и не расстраивалось по поводу этого убытка из-за роста благосостояния и заработков. В обращении тогда остались лишь [680] золотые монеты мусульманские и европейские, французские [талеры] и их [разменные] монеты в половину и четверть их достоинства. Оставалась также маленькая серебряная монета, именуемая пара. Этому сопутствовало благополучие в ценах, избыток в прибылях. Пара разменивался на некоторое количество медных монет, называемых джадида 812, — на десять или двенадцать, если это была отчеканенная и проштемпелеванная монета, и на двадцать маленьких монет без этого, называемых сахата 813. Простонародье в большинстве своем обходилось этой монетой джадида при продаже и купле, и не только простонародье. В большом количестве ее завозили паломники-магрибинцы в сумках, продавали торговцам на рынках на вес ратлами и наживались на этом. Бывало, бедняк или рабочий, заработав пара, разменивал его на джадиды, и этого хватало на его расходы в течение дня, так как цены были устойчивыми; он покупал на это хлеба и приварок. Если же повару требовалось все необходимое для приготовления пищи, то он за одну джадиду получал у бакалейщика лук, чеснок, свеклу, кориандр, петрушку, редис, порей и лимоны одного, двух или трех сортов. Эта джадида полностью исчезла из обращения, а если когда и появится, то пользы от нее никакой.

Место медной джадиды занял пара, но и его теперь нет, а вместо пара стала хамсавийа, но она имеет еще более низкую стоимость, так как то, что, бывало, закупалось в большом количестве на джадиды, теперь закупается лишь на хамсавийи. Та мелочь, что человек покупает за один, два или три пара, [раньше] бралась за одну или две джадиды. У продавцов не было сдачи с хамсавийи, и приходилось оставлять ее до того времени, когда потребуется еще что-нибудь, — это в том случае, когда знаешь продавца, а не то приходится лишаться сдачи. Если человека, находившегося на рынке, охватывала жажда, то за [одну] джадиду он утолял ее у разносчика воды или за эту же джадиду наполнял свой кувшин у владельца хана. А в этом году, если у человека не было при себе бешлика, за который он мог бы напиться, ему оставалось терпеть жажду до своего возвращения домой. Нелегко ему платить за глоток воды стоимость бурдюка воды! И все это из-за отсутствия [681] пара.

Точно так же возникали затруднения с подачей милостыни беднякам и им подобным. Если происходило повышение цен на мясо, овощи, то хозяин дома поступал правильно, справляясь на следующий день у слуги о бывшем у него пара и засчитывал его ему. Глава семьи, включающей многих членов, опекаемых и слуг, в своем дневном расходе на зерно, масло, мед, топливо и прочее довольствовался [в свое время] десятью пара, считая и стоимость мяса, зелени и всего прочего, а в настоящее время на это недостаточно и десяти пиастров. Повышаются цены на все /314/ решительно из-за налогов и монополий, введенных в прошлом и беспрерывно вновь вводимых на все предметы [потребления].

Ясно, что причины разрухи, отмеченные предшественниками, умножились в эти годы. Эти причины: увеличение налогов, расстройство [делового] обращения, таможни. К этому прибавились всевозможные виды монополий и захват людских достатков — [всего того, что являлось источником дохода людей]. Нет счастливцев, кроме тех, что состоят на службе государства, которые ведают взиманием податей, являются агентами-исполнителями, или писцами, или служащими новых предприятий. Но и такой человек не свободен от ошибки, о ней могут донести, тогда будет произведена ревизия за все время владения им [данной должностью], и насчитают ему некоторое количество кошельков, которые обяжут уплатить. Возможно, что ему придется для этого продать свой дом и имущество, а если не будет у него средств, чтобы отсрочить [погашение], и он лишен возможности бежать, то его ждет тюрьма. Это в том случае, если человек этот из коренных жителей, а если он не из местных, то возможно, что он будет прощен, что вмешаются в это, заменят ему наказание, или дадут ему назначение на пост, или введут его в компанию, и положение его возвысится, улучшившись по сравнению с прежним.

И еще из того, что также произошло в этом году. Введена монополия на выработку парчи, позументов, блесток, которые выделываются из серебра для вышивок на платках, носовых платках, шарфах и другой одежде. Это произошло из-за подстрекательства некоторых ремесленников, из-за зависти их по [682] отношению друг к другу. Большинство событий происходит из-за зависти людей друг к другу. Доход от монополии превышает тысячу кошельков в год.

Точно так же монополизировали управление, ведающее ввозом и торговлей рабами-неграми, суданскими невольницами и другими товарами, ввозимыми из Судана, такими, как слоновая кость, тамаринд, глазная мазь, сурьма, сосуды для воды, страусовые перья и прочее.

Учреждена монополия на пчелиный мед и воск. Все это конфискуется государством, и ратл воска продается за шесть пиастров, а раньше ратл продавался за три пиастра. Теперь достают лишь тайком то, что останется. По прибытии барок туда сразу же направляются контролеры для осмотра всего [находящегося на них], в том числе и воска. Они забирают все обнаруженное ими количество и засчитывают его по самой низкой цене. Если же какое-то количество окажется скрытым, и это будет выслежено, то заберут его бесплатно. Его уносит состоящий при контролере человек, а над утаившим издеваются, именуют его жуликом. Это делается для устрашения других. Ведают этой монополией преимущественно христиане и их служащие — люди без совести. В этом году с пчелами было неладно и меду мало, равно как [ощущается недостаток] в пальмовых плодах, не уродились зерновые, так как на протяжении этих лет из-за обилия воды земли были затоплены и потому не могли быть обработаны. Цены повысились, в особенности на бобы; что же касается чечевицы, то ее точно так же можно достать лишь изредка.

Точно так же сдали на откуп за высокую арендную плату соляные промыслы и все к ним относящееся. Цена одного кайла достигла пиастра, а раньше она составляла тридцать пара, а помнится, что она продавалась и по три пара.

Что касается оплаты рабочих, работников, строителей, то она изменилась и возросла с одного пара до пиастра. Точно так же поднялись цены на местную известь и гипс. Это вызывается нескончаемым строительством, которое ведут лица, состоящие на государственной службе. Оно ведется бесконечно: с восхода и до захода солнца вереницы верблюдов и ослов свозят [683] щебень в груды, которые высятся повсюду. Если кто-нибудь из чиновников строит себе дом, то он не довольствуется своим большим участком, а захватывает бесплатно примыкающие к нему дома [других] людей, для того чтобы расширить площадь своего дома, он захватывает все, что еще осталось в данном квартале, на свою долю, для своих приближенных. Затем он строит другое [здание] для своей канцелярии и собраний, строит [отдельное помещение] для своих солдат и тому подобное.

Что же касается Сулайман-аги ас-Силахдара, то это самая большая беда и несчастье. Он завладел остатками мечетей, медресе, странноприимных домов, которые расположены в пустыне, и перевез их каменные части в район у ворот Баб ал-Баркийа, именуемый ал-Гариб 814; точно так же он захватил то, что было в районе ворот Баб ан-Наср, собрал каменные части зданий /315/ за пределами Баб ан-Наср. Он построил в районе Хан ал-Халили караван-сарай, устроив здесь склады с этажами [для жилья]. Он заселил их христианами — греками и армянами, [сдав их им] за высокую арендную плату, вдвое превышающую обычную, точно так же он сдал жилье и другим пожелавшим поселиться здесь. Он открыл проход отсюда через известное управление Викала ал-Джалаба 815, расположенное около ал-Харатайн и находящееся снаружи этого квартала. Арендная плата за лавки точно так же превышает тридцать пиастров в месяц, а обычно лавки сдавали за тридцать пара в месяц. Но удивительно, что люди идут на это и поспешно их арендуют еще до завершения их строительства и делают это, несмотря на недостаточные заработки и на застой в делах. Но они точно так же извлекут эту высокую плату из мяса покупателей и их костей!

Затем в районе, прилегающем к воротам Баб ан-Наср, он забрал обширный участок, называемый Хуш 'Ута 816. Это место служило местом остановки для бедуинов Тура, когда они доставляли сюда свои караваны с углем, щелочью и прочим; точно так же [это место служило станцией и для] жителей Бильбейса аш-Шаркийи.

Сулайман-ага построил на этом месте большое здание, включающее склады, лавки, кофейни и этажи с жилыми [684] помещениями, которые сдавались за высокую арендную плату, преимущественно также армянам и прочим. Затем он перебрался в район Хан ал-Халили и забрал хан, именуемый Хан ал-Кахва, и прилегающие к нему дома и помещения и мечеть по соседству, в которой совершались моления и по пятницам произносилась хутба. Он снес все это и построил большой хан, включающий склады, жилые этажи, сорок лавок, которые он сдал за арендную плату по тридцать пиастров в месяц за каждую. Над фонтаном и некоторыми лавками он построил маленькую красивую мечеть, в которую поднимаются по лестнице, — это вместо снесенной им мечети. Затем Сулайман-ага перенес [свою деятельность] в район ал-Хурунфиш, в квартал ал-Амшатийа 817. Здесь он забрал помещения и дома, снес их и в настоящее время точно так же усердствует в возведении постройки. Когда владелец помещения требует, чтобы ему возместили стоимость его, тоне находит никого, кто 'бы откликнулся на это, а Сулайман-ага платит лишь то, что разрешает ему его душа, — немногим больше или немногим меньше десятой части [действительной] стоимости, и то благодаря посредничеству и благотворительному заступничеству. Если ему будет сказано, что это вакф, что нет законного повода для перестройки из-за отсутствия разрушений, то он прикажет ночью разрушить его, а затем приведет надзирателей кади, а те, увидя помещение разрушенным, присудят его ему. Слово “вакф” ему в тягость, он пренебрежительно говорил: “А что значит вакф?” Если помещение находится на участке, монополизированном ведомством вакфов с самого начала, то он также ничего не платит и не обращает на это слово внимания. Его постройки заканчиваются с большой поспешностью, в короткие сроки из-за его большой энергии и чинимого им нажима и насилия по отношению к работающим и снабжающим его [материалами]. Он не разрешает рабочим отходить, но задерживает надолго, до утренней зари, и к исходу ночи их будят побоями; они приступают к работе во время молитвы аш-шафи'и 818 и работают до захода солнца, даже в разгар жары в рамадане. Если же они поднимают шум от жары и жажды, то он приказывает усилить снабжение строительства питьем и доставляет водоносов, чтобы напоить их. Большинство людей [685] полагает, что это постройки его господина, так как паша не прислушивается ни к одной из жалоб [на Сулайман-агу ас-Силахдара].

В этот период усложнилось положение с жильем в Каире. Его население оказалось стесненным из-за всеобщих разрушений, наплыва большого количества чужестранцев и в особенности иноверцев. Они теперь принадлежат к знати, назначаются на [высокие] посты, носят одежды высокопоставленных лиц, ездят на породистых мулах и лошадях, а спереди и сзади следуют их рабы и слуги с палками, разгоняя народ и прокладывая им дорогу. Они владеют невольницами, белыми и абиссинками, живут в высоких и красивых домах, покупаемых ими по самым высоким ценам. Имеются среди них и такие, у которых есть не только дома в городе, но и дома на берегу Нила для развлечения. Есть такие [в их среде], кому построенные ими для себя дома обошлись в тысячи кошельков. Точно так же и высокопоставленные лица, состоящие на государственной службе, захватывают находящиеся по кварталам дома и отнимают их у владельцев любым способом.

Ухитряются даже назначать иноверцев на посты, придуманные для унижения /316/ мусульман, так как [последние] состоят у них на службе в качестве писцов, слуг, посыльных. Работающих у них рабочих они избивают и оскорбляют, сажают в тюрьму без каких-либо помех, и стоят, униженные, перед неверными и благородный, и простолюдин!

Люди стеснены в жилье, стоимость его возросла во много раз, так что счет, который велся на реалы, теперь ведется на кошельки; точно так же обстоит с оплатой. Все решительно повысилось в стоимости. Но Аллах милостив к почитающим его!

Если бы мы пожелали полностью все осветить, не говоря уже о подробностях, то это удлинило бы описание и затянулось бы во времени. “Мы жили и умерли, и не видели ничего, кроме того, что видели: все необъяснимые вещи оказались похожими одна на другую, и их неясность еще усилилась”.

Будем молить Аллаха о достоверном знании и благополучии религии!

Год тысяча двести тридцать шестой

(9.Х.1820—27.IX.1821)

Месяц мухаррам начался в понедельник (9.Х.1820).

В начале его паша прибыл из Александрии.

В течение этого месяца произошло такое событие: шейх Ибрахим по прозвищу Паша, маликит, живущий в Александрии, в лекции по богословию утверждал, что животное, зарезанное евреем или христианином, является чем-то вроде падали, не может считаться пригодным в пищу и допускается Кораном лишь в том случае, если они соглашаются изменить и сменить свою веру. Услышавшие это богословы Александрии удивились и стали это отрицать, затем в беседе с упомянутым шейхом возражали ему, а он им заявил: “Это суждение не мной придумано. Я получил его от шейха 'Али ал-Майли ал-Магриби, а это сведущий, благочестивый человек, заслуживающий доверия своей ученостью”. Затем он послал упомянутому шейху в Каир извещение о происшедшем, а тот составил на этот счет многословное сочинение, в котором воспроизвел высказывания шейхов и расхождения во взглядах религиозных толков. Он опирался в своих высказываниях относительно запрета и непозволительности на имама ат-Таршуши. Свое послание он наполнил оскорблениями по адресу улемов нашего времени и правителей. Это послание составило около тринадцати тетрадей. Он послал его шейху Ибрахиму, а тот прочитал его перед населением порта [Александрии], и это усилило толки, в особенности его нарекания на современников, в большинстве своем чужеземцев. Дел” дошло до паши, и он отправил катхода-бею в Каир распоряжение собрать шейхов нашего времени для расследования этого” вопроса; он послал ему также [упомянутое] сочинение. Катхода-бей созвал шейхов и поставил их в известность об указе. Шейх Мухаммад ал-'Аруси выразился мягко, сказав: “Шейх 'Али ал-Майли обучался у наших и у своих шейхов, и невозможно оспаривать его ученость и достоинства. Он в такой степени далек от общения с людьми, что преисполнен враждебности. У него какое-то умственное расстройство. Лучше всего нам сойтись с ним и обсудить этот вопрос без вас [в отсутствие катходы]. По окончании мы доведем дело до вашего сведения”.

Они собрались на следующий день и послали к шейху 'Али, [687] приглашая его явиться, но тот отказался. Ответ он послал с двумя студентами-магрибинцами, сказавшими, что он не явится на такое сборище черни, но что он намерен вести обсуждение в избранном кругу с шейхом Мухаммадом ибн ал-Амиром в присутствии шейха Хасана ал-Кувайсни и Хасана ал-'Аттара, и только потому, что шейх ал-Амир спорил и нападал на него. Когда они это сказали, то Ибн ал-Амир изменился в лице, некоторые из присутствующих стали метать громы и молнии и поносить посланцев. Тогда же приказали посадить их обоих под арест при управлении аги, а [последнему] отдали распоряжение отправиться в дом шейха 'Али и доставить его на это собрание, и если потребуется, то даже насильно. Ага отправился в его дом, но шейх оказался в отсутствии. Тогда ага заставил его жену и всех находившихся при ней выйти из дома и заколотил его, а она отправилась к каким-то соседям. Затем составили протокол, в котором упомянули о том, что шейх 'Али неправ, выступает против /317/ закона, что он отказался предстать перед собранием улемов и обсудить с ними вопрос, что он сбежал и скрылся, ибо он не на правильном пути. Если бы он был прав, то не скрылся бы и не бежал, а суждение о нем, если он появится, надлежит иметь господину паше, равно как и об Ибрахим-паше ал-Искандари. Закончив протокол, они подписали его, приложили множество печатей и переслали паше. По истечении нескольких дней освободили из-под ареста в темнице аги упоминавшихся двух лиц и сняли печать с дома шейха 'Али, и его обитатели возвратились. Паша возвратился в Каир в начале месяца и приказал выслать шейха Ибрахим-пашу в Бани-Гази, а шейх 'Али не появился из своего убежища.

Месяц сафар 1236 года начался в среду (8.XI.1820). В начале его прибыл из Верхнего Египта Ибрахим-паша, объездивший его, равно как и Файйум. С ним доставили большую группу арестованных за дурные поступки бедуинов, закованных в железные цепи, — их провели через центр города, а затем посадили в тюрьму.

Месяц раби' ал-аввал 1236 года начался в четверг (7.XII.1820). В начале этого месяца прибыло около десяти египетских эмиров из числа остававшихся в Судане. Они [688] приехали оборванными, немощными, обиженными, нуждающимися и несчастными. Они обратились к паше с ходатайством о гарантии безопасности и получили ее. В этом же месяце объявили о казни бедуинов, доставленных Ибрахим-пашой: казнили четверых, двоих — в ар-Румайле, а двоих — у Баб Зувайла.

Месяц раби' ас-сани 1236 года начался в субботу (6.I.1821). В этом месяце паша изгнал 'Абдаллах-бея ад-Дарандали (На полях булакского издания текста приписка: “Слова его „Изгнал паша 'Абдаллаха" и т. д. во многих экземплярах записаны под месяцем сафар, а в общем здесь имеются некоторые противоречия в различных экземплярах в отношении того и другого месяца”), выслав его. Этот 'Абдаллах жил в квартале ал-Хурунфиш. Человек он спокойный и причиняющий не много вреда. Он владеет в этом районе домами и помещениями, у него есть родственники, солдаты и подчиненные, а с господином пашой он, бывало, вел [дружеские] беседы и длинные разговоры. Причиной, вызвавшей изменение отношения паши к нему, послужило вот что: [как-то в беседе] был упомянут 'Али-паша Табдалан ал-Арна'уди, войны его и выступления против него его солдат, и упомянутый 'Абдаллах сказал, что солдаты рассматривают выступление против султана как прегрешение, или употребил какое-нибудь другое слово в таком же роде. От этого паша пришел в ярость, переменился в лице, и говорят, что он приказал убить 'Абдаллаха, но Хасан-паша Тахир вступился за него, с тем чтобы казнь была заменена изгнанием в ссылку. Вот таковы-то слухи. К этому еще добавляют, что в связи с задержкой выплаты ему содержания, поссорившись с Шариф-беем, хранителем казны, 'Абдаллах заявил: “Служить у христианина лучше, чем у вас”. Шариф-бей довел это также до сведения паши, и это вызвало гнев против 'Абдаллаха. Паша выплатил ему содержание, стоимость принадлежащих ему помещений и владений, и доставили ему это на нескольких верблюдах, нагруженных деньгами. 8-го числа этого месяца (13.I.1821) он отправился сушей, оставив своих жен и казну, с тем чтобы они отправились с ней на судне морем.

16-го числа (21.I.1821) паша приказал, чтобы в мечети ал-Азхар читали ас-Сахих ал-Бухари. В понедельник, 17-го числа, [689] собрались и читали его частями по утрам, в течение четырех дней, и закончили в четверг; по случаю чтения ал-Бухари раздавали деньги школьникам и студентам ал-Азхара.

Месяц джумада ал-ула 1236 года начался в воскресенье (4.II.1821). /318/ В этом месяце приехал Ибрахим-паша и поселился в своем новом дворце, а вернее, даже во дворцах, так как он построил их несколько, прилегающих друг к другу, изукрашенных, с садами, с примыкающими к ним обширными мастерскими. [Здесь] дворец для его дивана, дворец для его гарема, специальный дворец для 'Аббас-паши — его племянника, и другие. Месяц джумада ас-санийа 1236 года начался во вторник (6.III.1821). В этом месяце Ибрахим-паша решил провести заново обмер земель в деревнях Египта и доставил из Верхнего Египта большое количество землемеров — около шестидесяти человек. В субботу, 5-го числа (10.III.1821), он переправился в Гизу и перед дворцами собрал землемеров и инженеров, а также инженеров-европейцев. Каждому из них решили дать произвести измерения, чтобы установить качество работы. Му'аллим Гали противодействовал этому, желая поддержать своих единоверцев-коптов — землемеров 819. Он заверял, что каждый из них работает точно. А Ибрахим-паша после устроенного экзамена и сравнения понял, что землемерные работы инженеров и топографов точнее, но есть в них медлительность; он сказал: “Желаю, чтобы точность сочеталась с быстротой”. Это было после того, как были устроены экзамены и сопоставления в нарезке земельных участков, давшие доказательства различия в точности работ. С наступлением вечера Ибрахим-паша приказал им отправиться [по домам] и возвратиться в следующий четверг. Они явились, работали на своем деле до конца дня, а затем он выбрал из них группу землемеров-коптов и прогнал остальных.

14-го числа этого месяца (19.III.1821) Ибрахим-паша отправился в район Шарк Атфих в сопровождении семнадцати лиц, взяв с собой заведующего инженерной школой. Его сопровождали также инженеры-европейцы. На этот раз мера поверхности была уменьшена на ладонь.

Месяц раджаб 1236 года начался в четверг (4.IV.1821). В [690] этот день паша по примеру прошлого года отправил своих мамлюков в район Асйута для пребывания в карантине из-за опасений появления в Каире чумы. 17-го числа (20.IV.1821) Мухаммад-бей дафтардар отправился в Дарфур в Судане, а еще до этого туда были направлены многочисленные отряды солдат — турок и магрибинцев.

25 раджаба (28.IV.1821) паша приказал выслать в форт Абукир Мухаммада по прозвищу ад-Дарвиш, помощника Махмуд-бея — нынешнего катхода-бея, сейида Ахмада ар-Рашиди — писца ведомства ризк, Сулаймана-эфенди — заведующего дубильней кож за свершенные ими незначительные ошибки по службе на занимаемых ими пастах. Мухаммад-катхода был в прошлом году заведующим дубильней кож до упомянутого Сулаймана-эфенди.

В конце этого месяца прибыла группа египетских мамлюков, находившихся в Донголе; они принадлежали к трем санджакам, в числе которых санджак Ахмад-бея ал-Алфи, мужа 'Адилы-ханум — дочери Ибрахим-бея старшего.

Месяц ша'бан 1236 года начался в пятницу (4.V.1821). 8-го числа этого месяца, в пятницу (11.V.1821), Сулайман-ага ас-Силахдар устроил большое сборище в мечети, называемой ал-Джами' ал-Ахмар, она в свое время была разрушена, от нее оставались лишь одни стены. Упомянутый Сулайман-ага принялся за восстановление здания мечети, покрыл ее крышей, сделав потолок из балок пальмового дерева и пальмовых ветвей, возвел каменные колонны, сделал новую кафедру, выложил плитками место для омовений и уборную, покрыл пол циновками. В день окончания строительных работ он устроил собрание с большим количеством народа. Шейх Мухаммад ал-Амир по окончании службы произнес с кафедры проповедь, разъясняя хадис, в котором говорится о тех, кто строит мечети. Когда это закончилось, Сулайман-ага /319/ наградил шейха Мухаммада ал-Амира и шейха ал-'Аруси шубами и устроил им угощение сахарным шербетом.

В субботу, 23-го числа (26.V.1821), прибыл из района Шарк Атфих Ибрахим-паша, а во вторник, 26-го, он вместе с находящимися при нем отправился в район Бильбейса аш-Шаркийи. [691]

Месяц рамадан 1236 года начался в воскресенье (2.VI.1821). В ночь накануне начала месяца устроили, как обычно, собрание, состоящее из шейхов цехов и мухтасиба, для того чтобы засвидетельствовать появление луны, что стало возможно лишь после четырех часов ночи. В этом месяце не произошло никаких событий, кроме роста цен. Это повышение — результат деятельности торговцев, выставляющих съестные припасы худшего качества и припрятывающих лучшие продукты. Месяц завершился благополучно

Месяц шаввал 1236 года начался во вторник (2.VII.1821). 3-го числа этого месяца (4.VII.1821) из Неджда прибыли всадники на дромадерах, сопровождая ваххабитских вождей, следовавших на верблюдах. А ваххабиты эти — Омар ибн ал-'Азиз со своими сыновьями и его двоюродные братья. Прибыли они по следующей причине. Когда после отъезда Ибрахим-паши и ухода его солдат они возвратились в Дар'ийу, с ними находился Машари ибн Мас'уд, а они бежали в Дар'ийу, после того как ее оставил Ибрахим-паша. Там же находился Турки ибн 'Абдаллах — племянник 'Абд ал-'Азиза и двоюродный брат Мас'уда ал-Амшари, который сбежал от солдат, сопровождавших его в группе с сыновьями Мас'уда, направленной Ибрахим-пашой в Каир. Он обежал в ал-Хамра' — деревню между ал-Джадидой и Янбо. Он отправился в Дар'ийу, а здесь уже собрались те, кто бежал отсюда при приближении войск [Ибрахим-паши] Он начал укреплять [город], и сюда возвратилась большая часть населения. Он поставил управлять им Машари, призвав жителей к подчинению ему, и большая часть из них изъявила готовность к повиновению. Держава его расширилась, и могущество его возросло и возрастало бы [в дальнейшем], если бы паша, узнав, об этом, не снарядил против него войска под командованием Хусайн-бея. Связанного Машари отправили в Каир, но он умер в пути.

А что касается 'Омара, его сыновей и его двоюродных братьев, то они укрепились в крепости ар-Рийад 820, известной предшественникам под названием Хаджр ал-Йамама, между ар-Рийадом и Дар'ийей, в четырех часах езды. Сюда направился Хусайн-бей, и в течение трех или четырех дней шли военные [692] действия, опока, убедившись в невозможности сопротивления, [осажденные] не запросили “амана”. Хусайн-бей гарантировал им безопасность, и они вышли [из крепости], за исключением ат-Турки, вышедшего ночью из крепости и бежавшего.

Что касается Хусайн-бея, то, заковав их группой, он послал их в Каир в упомянутом месяца, и они теперь находятся здесь в квартале ал-Ханафи 821, поблизости от дома, в котором живут их соотечественники, прибывшие сюда раньше.

Месяц зу-л-ка'да 1236 года начался в среду (31.VII. 1821). В этот день приехал Ибрахим-шаша из своей поездки в аш-Шаркийу, вызванной обмером земель и площадей. В середине этого месяца паша отправился в Александрию по причине движения греков, которые восстали и вышли из подчинения. Греки на многочисленных барках останавливают в море суда и убивают путешественников; дошло до того, что они захватили суда, вышедшие из Стамбула, на одном из которых находился кади ал-'аскар, назначенный для выполнения судебных функций в Египте, а также путешественники-паломники. Греки перебили их, перерезав всех до последнего, а при кади были его жены, дочери, невольницы и прочие. Весть об этом распространилась повсеместно, и передвижение по морю прекратилось. Паша отправился в Александрию и начал /320/ готовить суда в помощь флоту султана, а о конце этого события еще последует в дальнейшем.

После отъезда паши отправился также и Ибрахим-паша. Он уехал в Верхний Египет, направляясь в Нубию.

Месяц зу-л-хиджжа 1236 года начался в пятницу (30.IX.1821). В течение этого месяца в Нубию и в соседние с ней районы Судана отправилось большое количество солдат со своими военачальниками, в числе которых был Маху-бей. Отправили магрибинцев и такое военное снаряжение, как пушки, пороховые склады, фугасы и все необходимые боеприпасы.

Тогда же отправился также Мухаммад ал-Лаз, бывший катхода паши; он поехал в Исна 822, чтобы принимать прибывающие войска и подготовить их отправку.

В этом месяце из Верхнего Египта получены хорошие известия о том, что Исма'ил-паша овладел Сенаром без военных [693] действий и население подчинилось ему. По случаю этих известий дали салют из крепостных пушек.

И этот год закончился. На протяжении его возобновились события, одни из которых завершились, а другие развертываются до настоящего времени. Из них [отметим].

18-го дня коптского месяца мисра прекратился подъем вод Нила, не дойдя до высокого уровня. Это обеспокоило народ и вызвало тревогу феллахов.

Непомерно повысился обменный курс: венецианский цехин дошел до тысячи двухсот пара, венгерский цехин и фундукли — до двадцати пиастров, то есть до восьмисот пара, французский талер — до четырнадцати пиастров, что составляет пятьсот шестьдесят пара. Соответственно этому повысился курс размена других видов монет.

Возросли цены на все виды одежды, продукты питания и зерно, так что стоимость ардабба [зерна] достигла тысячи пятисот пара, а цена ратла масла поднялась до пятидесяти, а то и до шестидесяти пара.

Что же касается греческих событий, то раздор остается и до настоящего времени. Греки продолжают нападать на путешественников, захватывают встречающиеся им суда мусульман. Они вышли из подчинения и продолжают бунтовать, а те из событий, что произойдут с ними, и все, чем закончится это дело, будет описано в следующей части, если Аллах всевышний того пожелает. Все направляется соответственно воле Аллаха и все к нему возвращается! (Далее в булакском издании: “Здесь конец некоторых экземпляров которые мы воспроизводили.

На этом заканчивается переписка с автографа выдающегося ученого шейха 'Абд ар-Рахмана, осуществленная сыном шейха — Хасаном ал-Джабарти.

'Абд ар-Рахман ал-Джабарти — историк этого и предшествующего периода, вплоть до настоящей даты, тысяча двести тридцать шестого года. И это конец четвертой части, а после этого шейх умер и больше ничего не написал”)

Конец”.

Content

аль-Джабарти Абдуррахман Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хронике событий. [Полная версия в 3-х томах.]

Ал-Джабарти Абд Ар-Рахман Аджаиб Ал-Асар Фи-т-Тараджим Ва-л-Ахбар Удивительная история прошлого в жизнеописаниях и хронике событий Полная версия в 3-х томах

'АДЖА'ИБ АЛ-АСАР ФИ-Т-ТАРАДЖИМ ВА-Л-АХБАР (1776–1798)

ПРЕДИСЛОВИЕ

Год тысяча сто девяностый (21.II.1776 — 8.II.1777)

Год тысяча сто девяносто первый (9.II.1777 — 29.I.1778)

Год тысяча сто девяносто второй (30.I.1778 — 18.I.1779)

Год тысяча сто девяносто третий (19.1.1779 — 7.1.1780)

Год тысяча сто девяносто четвертый (8.1.1780 — 27.XII. 1780)

Год тысяча сто девяносто пятый (28.Х11.1780 — 16.Х11.1781)

Год тысяча сто девяносто шестой (17.XII.1781 — 6.XII.1782)

Год тысяча сто девяносто седьмой (7.XII.1782 — 25.XI.1783)

Год тысяча сто девяносто восьмой (26.XI.1783 — 13.XI.1784)

Год тысяча сто девяносто девятый (14.XI.1784 — З.XI.1785)

Год тысяча двухсотый (4.XI. 1785 — 23.Х. 1786)

Год тысяча двести первый (24.Х.1786 — 12.Х.1787)

Год тысяча двести второй (13.Х. 1787 — 1.Х. 1788)

Год тысяча двести третий (2.Х. 1788 — 20.IX. 1789)

Год тысяча двести четвертый (21.IX.1789 — 9.IX.1790)

Год тысяча двести пятый (10.IX.1790 — 30.VIII.1791)

Год тысяча двести шестой (31.VIII.1791 — 18.VIII.1792)

Год тысяча двести седьмой (19.VIII.1792 — 8.VIII.1793)

Год тысяча двести восьмой (9.VIII. 1793 — 28.VII. 1794)

Год тысяча двести девятый (29.VII.1794 — 17.VII.1795)

Год тысяча двести десятый (18.VII.1795 — 6.VII.1796)

Годы тысяча двести одиннадцатый и двенадцатый (7.VII.1796 — 25.VI.1797 и 26.VI.1797 — 14.VI.1798)

'АДЖА'ИБ АЛ-АСАР ФИ-Т-ТАРАДЖИМ ВА-Л-АХБАР (1798–1801)

ПРЕДИСЛОВИЕ

'АДЖА'ИБ АЛ-АСАР ФИ-Т-ТАРАДЖИМ ВА-Л-АХБАР (1798–1801)

Год тысяча двести тринадцатый (15.VI.1798—4.VI.1799)

Год тысяча двести тринадцатый (15.VI.1798—4.VI.1799)

Год тысяча двести тринадцатый (15.VI.1798—4.VI.1799)

Год тысяча двести четырнадцатый (5.VI.1799 — 24.V.1800)

Год тысяча двести четырнадцатый (5.VI.1799 — 24.V.1800)

Год тысяча двести пятнадцатый (25.V.1800—13.V.1801)

Год тысяча двести пятнадцатый (25.V.1800—13.V.1801)

Год тысяча двести пятнадцатый (25.V.1800—13.V.1801)

Год тысяча двести пятнадцатый (25.V.1800—13.V.1801)

Год тысяча двести шестнадцатый (14.V.1801—4.IV.1802)

'АДЖА'ИБ АЛ-АСАР ФИ-Т-ТАРАДЖИМ ВА-Л-АХБАР

ПРЕДИСЛОВИЕ

'АДЖА'ИБ АЛ-АСАР ФИ-Т-ТАРАДЖИМ ВА-Л-АХБАР (1806–1821)

Год тысяча двести двадцать первый (21.III.1806—10.III.1807)

Год тысяча двести двадцать первый (21.III.1806—10.III.1807)

Год тысяча двести двадцать второй (11.III.1807—27.II.1808)

Год тысяча двести двадцать второй (11.III.1807—27.II.1808)

Год тысяча двести двадцать третий (28.II.1808—15.II.1809)

Год тысяча двести двадцать четвертый (16.II.1809— 5.II.1810)

Год тысяча двести двадцать пятый (6.II.1810—25.I.1811)

Год тысяча двести двадцать шестой (26.I.1811 —15.I.1812)

Год тысяча двести двадцать седьмой (16.I.1812—3.I.1813)

Год тысяча двести двадцать седьмой (16.I.1812—3.I.1813)

Год тысяча двести двадцать восьмой (4.I.1813—23.XII.1813)

Год тысяча двести двадцать восьмой (4.I.1813—23.XII.1813)

Год тысяча двести тридцатый (14.XII.1814 — 2.XII.1815)

Год тысяча двести тридцать первый (3.XII.1815 — 20.XI.1816)

Год тысяча двести тридцать второй (21.XI. 1816 — 10.XI.1817)

год тысяча двести тридцать третий (11.XI.1817— 30.Х.1818)

Год тысяча двести тридцать четвертый (31.X.1818— 19.Х.1819)

Год тысяча двести тридцать пятый (20.Х.1819—8.Х.1820)

Год тысяча двести тридцать шестой (9.Х.1820—27.IX.1821)