Владимир Воробьёв

ЗВЕНО ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

Рассказы

ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЙ СБОР

ебята! Через два часа приходите на сбор, — объявил после уроков Коля Игнатьев, вожатый второго звена 7 «А» класса.

В ответ поднялся гвалт. Говорили все разом.

Громче всех кричал Борис:

— Во-первых, я в кино иду!

— И я с тобой, — поддержал его Петя Семенов.

Во-вторых…

Коля поднял руку, но это не подействовало — ребята перечисляли свои неотложные дела. Тогда Коля достал из кармана записную книжку и стал читать:

— Две пробки к щиту, штепсельная вилка, дверной крючок…

Понемногу ребята притихли и, с удивлением поглядывая на Колю, слушали. А он продолжал:

— …два метра электрошнура, два шарнира маленьких, изоляционная лента…

— Что это? Переучет в магазине? — перебил было его Сережа, но на него зашикали.

Коля продолжал:

— …электрозвонок, кнопка к нему, пять метров провода, отвертка, плоскогубцы, молоток… — и неожиданно закончил: — Я знаю, ребята, дома у каждого интересное дело есть. А сборы у нас не интересные, скучные какие-то. Так вот, слушайте, я объявляю сегодня чрезвычайный сбор!

— Что за сбор? Почему чрезвычайный?

— Потом, потом узнаете, на сборе, на то он и чрезвычайный. Главное, не забудьте захватить инструменты, которые я назвал.

«Придут или не придут? — размышлял Коля, идя домой. — Наверное, придут. Только вот Борис! Если ему дадут деньги на кино…»

Незадолго до шести часов вечера Коля пришел в школу. Борис уже ждал его. В руках у него был сверток.

Собралось все звено.

— За мной! — скомандовал Коля, и пионеры, кто со свертком, кто с узлом, а кто со специальным ящиком для инструмента, двинулись за своим вожатым. Вышли на школьный двор, пересекли его наискосок и остановились перед дверью домика Марфы Семеновны, уборщицы.

— Разрешите вопрос, товарищ вожатый? — подчеркнуто вежливо спросил Сережа.

— Лучше я задам вопрос, — в тон ему сказал Коля. — Скажите, есть у данной двери ручка или нет таковой?

— Нет, — протянул недоуменно Сережа.

— Итак, ручки нет, отметим…

— Отметим, — разноголосно повторили ребята, заметно оживившись.

— Постучим? — предложил Коля.

— Постучим, — в один голос ответило звено.

— А что звонка нет, тоже отметим? — спросил Борис.

— Отметим! — дружно и весело прокричали ребята.

Дверь открыла Нина — внучка Марфы Семеновны. Нину ребята хорошо знали, она училась в седьмом классе.

Девочка удивленно разглядывала ребят.

— Здравствуйте, — сказал Коля, нахмурясь для солидности. — Разве Марфа Семеновна ничего не говорила о нас?

— Нет, ничего не говорила, — пожала плечами Нина, — но… вы заходите, пожалуйста, заходите.

— Айда, хлопцы! — пригласил Коля. — Кстати, обратите внимание, ребята, крючок-то на двери, как видите, того…

Действительно, на двери вместо крючка болтался обрывок веревки, которую наматывали на гвоздь, вбитый в косяк.

— Известное дело, женщины, — сказал Борис.

Ребята огляделись. Им сразу бросилась в глаза особенная чистота и опрятность в доме. И тут же на аккуратно побеленной стене висели ходики. К их гирьке были подвязаны тяжелый замок и еще несколько разных железок.

На это забавное зрелище, конечно, первым отозвался Борис, известный в звене механик. Он подошел к часам, хмыкнул и потрогал подвешенные железки.

— Тянут?

— Тянут… — немного растерявшись, ответила Нина.

— Вытянуть не могут, — продекламировал Сережа.

А Борис уже разворачивал свой сверток с инструментами. Скоро все нашли себе дело. Толя занялся дверкой старенькой тумбочки без петель. Петя облюбовал репродуктор. Он как раз захватил с собой штепсельную вилку и кусок плотной бумаги.

Прежде всего, он стал вырезать из бумаги новый рупор, вслух удивляясь:

— Как это люди могут слушать такое дребезжание?

Сережа, забравшись на стул, поставленный на кухонный стол, вдруг радостно объявил:

— Честное слово, первый раз вижу такие предохранители. Смотрите! — он бросил на пол кусочки какой-то проволоки. — Скорее уличные провода сгорят, чем эти предохранители сработают.

Коля убедился, что в его руководстве сейчас никто не нуждается, и немедля принялся устанавливать самодельный электрозвонок.

Первым захотел продемонстрировать свою работу Сергей.

— Внимание, даю свет, — провозгласил он и повернул выключатель. Но… света не было. Ребята рассмеялись. Сережа снова повернул выключатель. Свет появился на секунду и погас, вновь мелькнул и погас.

— У нас выключатель что-то. — пожаловалась Нина.

— Конечно, выключатель! — обрадовался Сережа. — Я сейчас, один момент! Поспешишь — людей насмешишь, — сокрушенно заявил он и стал разбирать выключатель.

Когда все было готово, Коля сказал, вытирая руки:

— Сбор считаю законченным.

— Спасибо, ребята, большое спасибо, — благодарила Нина, — и… пожалуйста, идите сюда мыть руки.

Ребята толпились около умывальника, когда громко застучали в дверь.

— Это бабушка! — воскликнула Нина и бросилась открывать.

— Постой! — Коля схватил ее за руку. — Ведь звонок…

— Эх, темнеет уже, — заволновались ребята. — Не увидит она кнопки.

Нина сделала шаг к двери и остановилась. Потом взглянула на ребят и шагнула еще.

— Я скажу ей, чтоб она там позвонила. Ладно, ребята?

И вдруг обрадованно залился, затрезвонил звонок.

— Увидела! Ур-ра! — закричали ребята и вместе с Ниной побежали в сени открывать дверь Марфе Семеновне.

БОЛЬШОЙ КРЮЧОК

ришли на рассвете к реке Костя и дедушка Егор. Закинули удочки и ждут, когда рыба клевать станет.

Дедушка Егор ждет терпеливо. Сидит — не шелохнется. А Косте не терпится скорее поймать — то сядет, то привстанет и все дедушку спрашивает:

— Да скоро ли клевать будет? И почему это рыба сегодня не ловится?

Тихо утром на реке. От воды легкий пар идет. Камыш сонно покачивается, будто дремлет еще. А солнышко все выше и выше поднимается. Сначала вода была розовая, потом голубая, а сейчас зеленоватая стала: — это зеленый камыш в ней отражается.

Не шевелятся поплавки удочек. Не клюет рыба. Надоело Косте ждать, вынул он из воды свою удочку и говорит:

— Нет, дедушка, не ловится большая рыба, лучше я другой крючок привяжу, самый маленький. На него всегда рыба ловится, много!

И правда, только Костя закинул удочку с червяком на маленьком крючке — сразу поплавок запрыгал, запрыгал на воде. Потянул Костя удочку.

— Есть! — кричит. — Смотри, поймал!

Блестит на солнышке пойманная рыбка. Костя радуется, опять закидывает.

Вот опять поплавок на воде затанцевал. Еще вытащил Костя рыбешку. И пошло, и пошло…

Уже с полкотелка плотичек и пескарей наловил Костя, а у дедушки еще и не клюнуло ни разу.

— Отвяжи, дедушка, большой крючок, — кричит Костя, — видишь, как на маленький здорово ловится!

— Нет, — говорит дедушка, — я подожду. Я терпеливый. Только вот не шуми, пожалуйста, — просит он Костю. — Нельзя на рыбной ловле шуметь. Рыбу распугаешь.

Вдруг поплавок дедушкиной удочки дернулся, еще раз и еще.

Бросил свою удочку Костя, подбежал к дедушке и шепчет ему горячо:

— Тащи, тащи скорее.

— Нет, рано еще, — отвечает дедушка.

— Какой ты! Уйдет ведь рыба!

— Потерпи, Костя. Не мешай.

А поплавок все попрыгивает, мелкие круги от него по воде во все стороны идут.

Вдруг поплыл, поплыл в сторону. Это рыба повела.

— Ну, тащи же скорее, тащи, — шепчет Костя в ухо дедушке.

— Экий ты комар, право! — отмахивается от него дедушка. — Рано еще. Потерпи.

Какое там! Приплясывает от нетерпения Костя, руками машет и твердит:

— Тащи, тащи!

Поплавок исчез. Словно и не было его. Так быстро нырнул под воду.

— Вот теперь пора! — сказал дедушка и с этими словами дернул удилище в сторону и вверх: так рыбу подсекают.

Согнулось удилище в дугу, леска натянулась туго-туго, будто крючок на дне за что-то зацепился.

— Скорее тащи к берегу, скорее! — уже во весь голос кричит Костя и хочет тоже за удилище ухватиться, помочь.

— Потерпи, потерпи, Костя, — говорит дедушка.

Костя даже сел на песок и в отчаянии руками за голову схватился.

— Да чего еще-то терпеть?! — говорит он, чуть не плача.

— Рыба леску оборвать может. Потихоньку надо к берегу подводить.

Костя вскочил и опять вокруг дедушки суетится.

— Любишь ты это свое — «потихоньку-полегоньку»… Ой, ушел! — вдруг отчаянно закричал Костя, когда увидел, как удилище сразу распрямилось, а леска ослабела. — Говорил я… — начал было хныкать он.

Но нет.

Снова натянулась леска, и видно стало, как близко к берегу подвел дедушка рыбу.

— Давай сачок, — скомандовал дедушка.

Костя увидел сначала, как что-то огромное, блестящее, будто медный таз, сверкнуло у поверхности воды, потом один миг — и дедушка Егор вывалил на берег огромного сазана.

Рыба тяжело поводила жабрами и хватала круглым мясистым ртом воздух.

Костя и сам тяжело дышал: умаялся.

А дедушка не спеша, посмеиваясь, набивает трубку и говорит:

— Ну, давай твой котелок, Костя, положим туда рыбку…

Костя понимает, что дедушка смеется, — куда там в котелок, туда и голову этого сазана не поместить, не то что…

Солнце тем временем припекать стало.

— Искупаться с горя надо, — сказал Костя и стал раздеваться. — Напрасно я, дедушка, большой крючок отвязал, а то бы тоже…

— Крючка мало, — закуривая, ответил дедушка Егор. — Терпение нужно. Оно всякому делу самый большой крючок.

НА ОХОТЕ

днажды вечером дедушка Егор сказал:

— Видел я диких уток на пруду. Пойду завтра на охоту.

Костя тут как тут.

— А я?

— Маленький ты еще.

— Что ты! Я большой уже!

И стал Костя упрашивать: возьми да возьми с собой.

— Ну ладно, — сказал дедушка. — Только уговор: встать надо до зари. Я тебя будить не буду и бабушке не велю. Если проспишь, значит, ты еще маленький.

— Ладно, — согласился Костя и поскорее в постель лег. «Как бы не проспать, как бы не проспать», — думал он в кровати. И уснул.

Спал Костя, спал и вдруг слышит: «Ку-ка-ре-ку! Ку-ка-ре-ку!» Громко. Костя проснулся. А как проснулся, так сразу все вспомнил.

— Дедушка! — закричал он. — Где ты? Не ушел?

В комнате все еще темно было.

— Здесь я, — слышит Костя. Теперь он уже и сам разглядел: дедушка сидит на скамейке и сапоги надевает.

Кряхтит, охает.

Костя прыг с постели. Поскорее оделся и говорит:

— Я готов. Идем!

— Неумытый? — спрашивает дедушка.

Костя наскоро умылся — и к двери. Но еще пришлось куртку да кепку надеть.

— На заре, брат, всегда прохладно, — объяснил дедушка.

Снял он ружье со стены, патронташем опоясался. Вышли наконец они на улицу.

Ни темно, ни светло. Ночь кончилась, а утро еще не наступило. Сереет.

— А и вправду холодно как! Отчего это? — спросил Костя, поеживаясь.

— Земля за ночь остывать стала. К осени, брат, дело.

До пруда было недалеко.

Когда пришли, Костя увидел: пруд совсем не такой, как днем. Камыш стоит черный. Вода серая, и от нее холодом веет.

Дедушка с Костей под куст спрятались. Это чтобы их утки не заметили. Вот немного погодя край неба будто загорелся. Сразу полоска леса обозначилась вдали. И вдруг Костя увидел: красный мячик стал подниматься из-за леса.

— Солнышко встает! — крикнул Костя.

— Тсс! — сердито проворчал дедушка.

Ветерок пролетел… И камыш, вторя дедушке, прошептал: «Тшш…» От солнышка через весь пруд красная дорожка протянулась. Опять подул ветерок. Красная дорожка затрепетала на волнах. А в камышах какая-то пичуга запросила: «Пить-пить…» Вдруг над прудом раздался громкий свист крыльев… Над водой летели большие серые с длинными шеями птицы.

«Утки», — только успел подумать Костя.

Бум-м! Грянул выстрел. Костя вздрогнул и вскочил на ноги. Дедушка тоже стоял. Он держал в руках ружье. Легкое облачко дыма уплывало в камыш. Костя все же успел заметить: убитая утка с плеском упала в воду. Совсем рядом, у берега.

— Есть! Попал! — закричал Костя. Он приплясывал, хлопал в ладоши. И все кричал:

— Попал!

Дедушка вошел в воду. Здесь было мелко. Он только зачерпнул немного воды в сапог. Но утку все-таки достал и дал ее Косте.

— Все, брат. Больше не прилетят. Распугали. Можно и домой отправляться.

Костя вдоволь налюбовался уткой. Потом он ее подвесил к поясу: так охотники делают.

— Дедушка, давай скажем, что утку я убил. Ладно?

Дедушка не ответил.

Солнце уже высоко поднялось. Теперь оно было не красное, а как всегда, как днем. Смотреть на него было больно глазам. И все вокруг изменилось. Камыш больше не казался черным. Красная дорожка на воде пропала. На ее месте танцевали солнечные зайчики. Все птицы давно проснулись. Они громко распевали разными голосами. Ни за что не разберешь, которая про что поет.

Дедушка с Костей шли домой. Утка болталась у пояса и мешала Косте идти. Но он терпел. «Вот бы кто-нибудь навстречу попался, — мечтал Костя. — Подумают, это я убил утку. „Ай да Костя!“ — скажут».

Но никто не попадался навстречу.

Дома их встретила бабушка.

— Вот! — сказал Костя и с гордостью показал ей на утку.

— Ну, это, конечно, Костя убил, — сказала бабушка. — Дедушке-то где же. Старый он стал.

Дедушка с ружьем стоял на пороге и смотрел в пол. Костя обернулся, взглянул на него и вздохнул:

— Нет, бабушка, не я убил. Мы вместе. Правда, дедушка?

— Вот это правда, — весело откликнулся дедушка. — Вместе!

КТО КОГО ИСПУГАЛСЯ?

от как было дело…

Сидел я поздно вечером дома один, потому что папа и мама эту неделю во вторую смену работали.

И должен был я сидеть до половины первого ночи, то есть я должен был спать, но я сидел и читал книгу «В дебрях Уссурийского края».

Мне захотелось по карте посмотреть, где это все происходит, про что в книге говорилось.

У нас большая старая карта Советского Союза есть. Она в сенях на шкафу лежала. Вышел я в сени, а там темным-темно: лампочка недавно перегорела. Ну, нащупал я в углу столик, придвинул к шкафу, залез и шарю в темноте. Помню, что карта, свернутая в трубку, здесь где-то лежит, а под руку все папки какие-то попадаются, книги…

И вот кажется мне, что около меня еще кто-то есть. В темноте часто так кажется. Я знаю. И все-таки неприятно. Ну, шарю и вдруг слышу, будто кто-то рядом чихнул тихонько. Я даже замерз сразу. И ведь знаю, что никого не должно быть сейчас, потому что сени были заперты. Были… Вот то-то, что были, а сейчас… Кто его знает?

Вдруг кто-то опять, теперь у самого лица: «Фыркчхи!».

Эх! Я как заорал, стол покачнулся, грохнулся я на пол и сам не помню, как в комнате очутился. Наш кот Васька за мной пулей влетел. Я дверь на запор…

«Кто это, — думаю, — там? Кто?»

Смотрю, Васька стоит посреди комнаты, спину выгнул дугой, хвост крючком изогнул и тоже в страхе на дверь смотрит.

— Кись-кись, — говорю. — Ты чего, дурак, испугался? Со мной не пропадешь!..

Нарочно громко говорю, чтобы там, за дверью, слышали.

А Васька сел, взглянул на меня и… чихнул.

ЧЕСТНОЕ ПИОНЕРСКОЕ

Володьки «честное пионерское» — все равно что «здравствуй» или «прощай». Сто раз на день можно от него услышать.

Вот смотрите, что вчера, например, было. Старшеклассники обещали взять наше звено с собой на экскурсию в Краснокамск — бумажный комбинат осматривать. Это в награду за то, что мы помогли им школьную библиотеку перенести в другую комнату и на книги кармашки наклеили.

В половине восьмого утра нам велели быть на вокзале. Конечно, Володька, как всегда, дал честное пионерское слово, что будет готов, когда я за ним зайду.

Ну вот. Стучусь я к нему в семь часов. Никто не отзывается. Значит, отец с матерью уже на работу ушли. А Володька? «Ну, ясное дело!» — думаю. И так забарабанил в дверь, что собаки на дворе залаяли.

Слышу за дверью: шлеп-шлеп.

Это Володька, босой еще, бежит открывать дверь.

Вхожу. Володька, конечно, еще неумытый, мечется в одних трусах по комнате и бормочет:

— Вот понимаешь, тут сам вчера положил. Хорошо помню. Честное пионерское…

Это он про свои носки. А они лежат спокойно на стуле, под книгой. У него вечно так: щетка сапожная на столе валяется, а книга где-нибудь в углу брошена.

«Эх, — думаю, — дам я сейчас ему тумака и уйду. Охота, в самом деле, из-за него на вокзал опаздывать!»

— Да вот они, твои носки, — говорю. — Такое у тебя слово? Я ждать не буду. Я пойду.

А он уже носки напялил и брюки ищет.

— Ага, — кричит, — попались! — обрадовался, что штаны нашел.

Рубашка тоже скоро отыскалась, за стулом.

— Нет, — говорю, — я пойду и вообще заходить к тебе больше никогда не буду.

А он приплясывает, торопится:

— Я сейчас, минуточку, секундочку… Честное пионерское.

Вдруг встал и озирается по сторонам.

— Чего еще? — спрашиваю.

— Ремень…

Нырнул Володька под кровать, выполз оттуда, в другую комнату побежал, потом опять под кровать полез. Чихает там, возмущается:

— Лежит, наверное, где-нибудь и смеется чад нами.

А ремень висит себе на дверной ручке. Но мне не до смеха стало, когда я на часы взглянул.

Вытащил я Володьку за ноги из-под кровати:

— Вот он, твой ремень.

— Ну вот, сам видишь, — говорит мне Володька. — У меня, в общем, порядок, только я еще не привык к нему. Честное пио…

— Брось болтать, скорее поворачивайся! Смотри, уже четверть восьмого…

Он мигом рубашку натянул так, что она затрещала по швам, даже пуговица отлетела.

— Давай, давай скорей! — кричу. — Растяпа сонная!

Вдруг смотрю: опять он засуетился, глаза таращит во все углы.

Снова под кровать полез — свои ботинки искать.

Стал я ему помогать. Всю комнату обшарили. И за корзиной в углу смотрели, и сундук отодвигали — не нашли, вспотели оба.

Сел я на стул, чуть не плачу от обиды. А Володька кружится по комнате и вдруг что-то на этажерке принялся искать.

Вскочил я — и к двери. Уцепился за меня Володька, в глаза засматривает.

— Подожди… — жалобно просит.

Ну, конечно, жалко мне его стало. Всегда он так… на психологию мою действует.

— Обувай, — говорю, — что-нибудь другое. Есть же у тебя. Только скорее!

— Я в калошах пойду, — хнычет он.

Меня смех разобрал, как представил я себе Володьку на экскурсии в одних калошах.

Ну, он догадался, наконец, брезентовые туфли надел.

Мы уже бежать кинулись, вдруг Володька как шлепнет себя по лбу — и назад. Откинул угол матраца, а там его злосчастные ботинки лежат.

— Это, — говорит, — я придумал, чтоб не забыть ботинки утром почистить! Ну ладно, бежим. А то и в самом деле опоздать можем. Честное пионерское, опоздаем!

Прибежали мы на перрон, пыхтим, отдуваемся, видим: последний вагон уплывает от нас.

Опоздали… Сдержал слово Володька.

ЗВЕНО ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

а перемене Машу Птицыну окружили девочки. Сразу же стало известно, что новенькая — отличница и что ей было жалко уходить из своей школы.

После уроков звено осталось на сбор.

Ваня Игнатьев молча стоял у окна, почесывал затылок, поглядывая то на Машу, то на ребят. Их было четверо, не считая новенькой.

— Чего же тянуть? Начинай, Ваня, — разом заговорили ребята.

— Вот, значит, ребята, в нашем звене… в общем, прибавилось…

— Пернатых, — добавил Сережка Волькин, тоненький, стриженый под бокс паренек.

Маша улыбнулась, откинула назад косичку и прикрыла ресницами смеющиеся глаза.

— У нас в звене, — продолжал невозмутимо Ваня, — все ребята занимаются техникой. Так что, может быть, Маше будет неинтересно…

— Если хочешь, можно в другое звено, где есть девочки, а оттуда мы кого-нибудь из ребят возьмем, — предложил Коля.

Но Маша сказала просто:

— Я не хочу, я буду с вами, ребята.

— Значит, так… — начал снова Ваня; он перехватил смеющийся взгляд девочки. — Так, значит…

Ребята рассмеялись.

— Сегодня надо решить, — заговорил Ваня деловито, — кому мы теперь должны оказать техпомощь. Давно уже мы никому не помогали. Одним словом, какие будут предложения?

Маша с любопытством посмотрела на ребят. Она подняла руку, как на уроке, и спросила:

— А что такое «техпомощь», ребята?

— Это мы техническую помощь оказываем кому нужно, — пояснил звеньевой.

Маша отрицательно покачала головой.

— Ну, если кому-нибудь в доме надо что-нибудь починить: кран, например, или электроплитку, репродуктор или выключатель исправить, понимаешь?

— Понимаю, понимаю. Вот здорово! Это как тимуровцы, да?

— Не совсем, мы без всякой таинственности. Прямо приходим в дом и делаем, что нужно.

— Ой, как хорошо! Это вы сами придумали?

— А что, мы, по-твоему, ничего не можем придумать? — обиделся Витя.

— Нет, я так… У меня предложение хорошее…

— Говори, — разрешил Ваня.

— В детском садике…

— Где? — хором переспросили ребята.

— В детском садике номер восемь, на Ленинской улице, очень много поломанных игрушек, там, знаете, такие чудесные малыши, такие малыши!..

— Подожди, — прервал Ваня. — Причем тут детский сад?

— Эх! — махнул рукой Витя. — Думал, и правда, что-нибудь дельное скажет, а она, оказывается, сама еще в детский сад ходит!

— Но вы только послушайте, ребята! Только послушайте!.. — Маша встала и умоляюще сложила руки. — Игрушек там много, но они часто ломаются! Ведь малыши что? Раз-раз — и сломали! Ну вот, ходила воспитательница в мастерские — не принимают, говорят: «Мы велосипеды ремонтируем, пишущие машинки, а вы — с игрушками».

— И правильно!

— Что правильно? Что правильно? — возмутилась Маша. — Разве это правильно, когда игрушки малышам починить некому!

— Пускай новые покупают! Да что, в самом деле? Я против! — решительно сказал Витя и вжикнул застежкой-молнией. Нагрудные карманы его черной вельветовой куртки и брючные карманы все были на этих застежках. Открывал и закрывал «молнии» Коля так, что по одному звуку можно было безошибочно судить о его настроении.

Остальные зашумели и поддержали его.

— Совочки там всякие, мячики — это не по нашей части. Мы техники! Ты не обижайся, Маша. Мы вот ветряной электродвигатель начинаем строить, а ты… игрушки! — растолковал ей Ваня.

— Но там и заводные игрушки есть, механические, — пыталась соблазнить ребят Маша.

— Нет, в игрушки мы не играем! — ответил за всех Ваня.

— И в куклы тоже, — съязвил Витя.

— Но ведь и я… — Маша не договорила. Она села за парту, обиженно поджав губы, и до конца сбора не сказала ни слова. Сбор закончился, а ребята так и не придумали, кому бы оказать техпомощь.

Недели через три в школе произошло маленькое событие. В адрес пятого звена шестого класса «А» пришло письмо с обратным адресом: «Детский сад номер восемь».

Снова в пустом классе после уроков собрались четверо ребят и одна девочка. Ваня, стоя у окна, вертел в руках нераспечатанное письмо и, как всегда, медлил. Маша сидела чуть-чуть бледная и глядела прямо перед собой. «Что в этом письме?» — с тревогой думала она и прятала под фартуком руки в царапинах и рыжих пятнах йода.

— Ну, чего ты? Вскрывай! — торопил звеньевого Витя.

Ваня, пошелестев бумажкой, начал читать:

— «Дорогие пионеры! Мы сами писать еще не умеем и попросили сделать это за нас нашу воспитательницу… — Ваня поднял глаза на ребят, недоуменно пожал плечами и продолжал читать: — Большое спасибо вам за помощь…»

— Что?! — крикнул, вскакивая с места, Витя.

— Вот, благодарят, смотри сам…

— Дальше читай, дальше. Не мешай, Витька! — потребовали ребята.

— «У нас теперь прибавилось игрушек. Мячики, которые вы починили, высоко подпрыгивают и очень красивые, потому что хорошо выкрашены. Ведерки и совочки тоже очень красиво раскрашены. Они стали, как новые. А у тачек ручки и колеса теперь целые.

Вот только заводная лягушка скачет назад, а вперед не может. И грузовик ездит только по кругу, потому что у него одно колесо вертится…» — Ваня прервал чтение и принялся почесывать затылок.

Витя схватился за щеку и скривился, как от зубной боли, а Коля обеими руками обхватил голову и стал раскачиваться из стороны в сторону.

— Да! Кто-то здорово напортачил там, — промолвил, наконец, Ваня. — Но откуда они взяли, что это мы?

— Это я… напортачила, — вдруг сквозь слезы выговорила Маша.

Ребята промолчали.

Маша с первых же слов письма догадалась, о чем идет речь. Беря игрушки в починку, она говорила в детском саду, что ремонтировать их будет пятое звено ее класса.

— А ну, читай дальше, — потребовал Коля.

— «Есть у нас еще электрическая железная дорога, большая, вокруг всей комнаты, но вагончики не катаются. Это, конечно, очень трудно починить. Мы, когда вырастем большими и станем пионерами, тоже будем помогать маленьким. Приходите к нам, а то мы видели только одну Машу. С приветом…» Тут подписи, ребята. Смотрите, какие каракули, никогда таких не видал! — заулыбался Ваня.

— Ладно! «Не видал!» — передразнил Витя. — Сам такой же грамотный был когда-то!

Ваня положил письмо на стол и спросил:

— Ну, какие предложения будут?

Маша снова подняла руку:

— У меня есть предложение, очень хорошее предложение…

Машино предложение было принято.

И теперь в детском саду номер восемь, что на Ленинской улице, к неописуемому восторгу малышей, бегают по рельсам вокруг комнаты игрушечные вагончики электрической дороги. А заводная лягушка прыгает вперед, как ей и полагается.

МАМА

акрывая утром на стол, мама сказала:

— Что-то не хочется есть. Завтракай тут сам.

И ушла на работу.

А вечером мама вернулась какая-то невеселая, села поближе к печке и, поеживаясь, стала кутаться в теплый платок. На ее лице серой паутинкой лежала тень. На лбу блестели капельки пота, но она почему-то сказала:

— Холодно как… Не протопить ли еще?

— Топи, — буркнул Павлик, не поднимая головы от книги: — Только сперва обедать давай.

Мама, помедлив, тяжело встала со стула и пошла на кухню.

Обедал Павлик тоже один: у мамы опять не было аппетита. Пока он уплетал борщ, а потом обожаемые им голубцы, мама сходила за дровами.

Сбросив свою ношу у печки, она долго стояла, не двигаясь, словно в забытьи. Потом проговорила тихо:

— Нездоровится, — и зябко повела плечами. — Прилечь, что ли?

— Приляг, — машинально сказал Павлик, увлеченный чтением.

Убрав со стола, мама легла в постель и попросила сына накрыть ее поверх одеяла шубой.

Громыхнув с досады стулом, Павлик встал и молча исполнил ее просьбу.

От электрического света у мамы почему-то болели глаза.

Но Павлик, выслушав ее робкую просьбу, тотчас забыл о ней и снова погрузился в книгу — слишком уж захватывающе развивались события на Таинственном острове.

Наутро мама на работу не пошла. Она все кашляла и сердилась на себя.

— Вот угораздило не вовремя расклеиться, — ворчала она. — Конец месяца, отчет… Напутают все там без меня…

А у Павлика этот день оказался особенно удачным.

Исконный враг его класса — пятый «Б» — был посрамлен. На этот раз состязание по хоккею превратилось для него в настоящее ледовое побоище. Пятому «Б» так и не удалось размочить счет. С результатом 8:0 победила команда пятого «Г», в котором учился Павлик.

Уже наступил вечер, когда Павлик, измученный и счастливый, с коньками в руках подбежал к своему дому.

У крыльца стоял «Москвич» с красным крестом на ветровом стекле.

Навстречу Павлику из парадной двери вышел очень полный мужчина в меховом пальто, из-под полы которого виднелась белая полоска халата. В руках у него был черный ящичек. Мужчина, кряхтя, залез в машину, хлопнул дверцей, будто выстрелил, и «Москвич» умчался, недобро мигнув на повороте кроваво-красным глазком сигнала.

Страшная догадка испугала Павлика.

Он вбежал в комнату. В ней стоял полумрак. Пахло спиртом, горелой ватой и какими-то лекарствами.

— Тише, тише, пожалуйста, — услышал Павлик голос соседки Нины Петровны.

Высокая, крупная, она стояла возле кровати. Из-за ее спины Павлик разглядел на подушке мамино лицо. Оно было странно изменившимся, будто чужим.

— Павлушка пришел? — тихонько произнесла мама. — Накормите его…

— Не беспокойтесь, голубушка, лежите. Накормлю, как же… — прошептала Нина Петровна и уже совсем другим, суровым тоном сказала Павлику: — Идем!

Павлику стало нестерпимо жаль маму. Он кинулся было к кровати, но Нина Петровна схватила его за рукав:

— Ты с ума сошел? Ты же холодный, с мороза! Иди на кухню.

И Павлик, глотая слезы, вышел. На кухне он стал торопливо снимать с себя куртку, шарф, ботинки.

— Мама выздоровеет? — спросил он испуганным шепотом Нину Петровну, как только она вошла.

— Может, и выздоровеет, — помедлив, обронила соседка.

Павлик понял, почему она так сказала. Нина Петровна не раз упрекала маму: «Балуете вы Павлушку, барином растет. Для него дров принести — физкультура, а вы все сами…»

А Павлику говорила: «Не бережешь мать, попрыгун! Другой-то матери у тебя не будет…»

Мальчик вплотную подошел к Нине Петровне, чтобы заглянуть ей прямо в глаза, сказал торопливо, срывающимся голосом:

— Выздоровеет, выздоровеет!

Чтобы не расплакаться снова, Павлик открыл рот и стал часто дышать.

— Чего это ты, как галчонок, рот открываешь? — насмешливо заметила Нина Петровна. — Небось, сегодня не то, чтоб врача вызвать, воды матери не подал!..

Павлик стоял и молчал, опустив голову, готовый вот-вот зареветь.

Нина Петровна накрыла на стол и сказала спокойно, примиряюще:

— Поди поешь.

Павлик нехотя присел на краешек стула.

Помолчав, Нина Петровна сказала как бы про себя:

— Воспаление легких у мамы, а все оттого, что не бережется. По воду сама, за дровами сама, везде сама…

Павлик хотел сказать, что теперь он сам будет все делать, но почувствовал, что от слез ему не удержаться.

— Да ты ешь! Чего вскочил?

Павлик замотал головой и, отворачивая лицо от Нины Петровны, боком проскользнул в комнату к маме.

НЕМАЯ КАРТА

не всегда очень нравилось сидеть на уроках географии и слушать. Только отвечать у карты я не любил. Особенно, если карта «немая». Посмотрю на нее и сразу забываю, что знал. Надо найти, например, залив какой-нибудь или остров, и только хочешь показать это место на карте — вдруг сомнение берет, правильно ли?

Я как-то признался в этом Витьке-Профессору — длинный такой парень у нас в классе есть. Его Профессором прозвали потому, что он близорукий, сидит на уроках в очках, и от этого у него очень умный вид. Выслушал он меня и наговорил такого, что я еще больше стал «немой» карты бояться. Говорит: «Это у тебя невроз!» И даже лечить меня взялся. «Холодной водой, — говорит, — буду тебя окатывать».

Отец у Витьки доктор. «А ведь все может быть, — думаю. — Может, и правда болезнь у меня такая. А что дома будет всякий там невроз, когда табель с двойками покажу, так это уж наверняка!»

Как-то после занятий — это перед самыми каникулами было — вызывают меня в учительскую. Вхожу, смотрю: в учительской только один Николай Иванович сидит.

«Сейчас, — думаю, — он меня песочить будет за двойки». А он ничего. Только посмотрел внимательно и говорит:

— Ты, я слышал, электрик толковый.

«Издалека, — думаю, — начинает».

— Надо заставить карту заговорить. Смотри, — и показывает мне на карту.

Как взглянул я на нее, весь обомлел, и в ушах зашумело, потому что карта была «немая».

«Неужели, — думаю, — спрашивать будет?» И чувствую, что ничего не смогу ответить. Опять, наверное, этот самый невроз начинается.

— Нужно, сверяясь все время с обычной картой, — говорит Николай Иванович, — электрифицировать «немую», устроить так, чтобы над картой всякий раз, как ученик правильно покажет, зажигалась лампочка.

— Знаю! — обрадовался я. — Знаю, как это сделать!

Дома я прежде всего схему на бумаге начертил. Простую очень схему.

Надо, например, указать остров Сахалин — я один штепсель втыкаю в гнездо против надписи «Сахалин», другим — дотрагиваюсь до шляпки гвоздика, вбитого в то самое место на «немой» карте, где этот остров нарисован. А так как гнездо и гвоздь отдельным проводом соединены, то лампочка над картой загорается. Если же я ошибусь и дотронусь штепселем до шляпки любого другого гвоздика, светового сигнала уже не будет.

На лицевой стороне карты только гвоздики поблескивают, будто звездочки рассыпаны. Даже красиво получилось!

Лампочку я прикрепил на самом верху карты. Сделал проводку.

И вот стал я проверять свою работу.

Дотрагиваюсь одним штепселем до шляпки гвоздя на карте — лампочка вспыхивает. Я тоже будто весь вспыхиваю. Приятно!

Так несколько раз по всей карте прошелся, все время сверяясь с обыкновенной картой. Сигнализация получилась что надо.

Я уже наверняка знал, что теперь смогу указать на карте все, о чем бы ни спросил меня Николай Иванович.

Карта стала такая знакомая, нестрашная, будто она и не «немая» вовсе.

И тогда я подумал: «А что, если и в самом деле заставить ее человеческим языком говорить? Ведь теперь такая техника — все можно!»

Утром я пришел в школу, когда еще совсем никого там не было.

Первым был урок географии.

Повесил я свою карту, а за ней так, чтобы сразу не заметили, поставил…

Нет, я потом скажу, что я поставил за картой.

Стали ребята собираться. И, конечно, сразу все к карте бросились. Но я их не пускаю, не разрешаю осматривать ее.

Наконец звонок! И сразу же Николай Иванович вошел. Он, как всегда, быстро подошел к столу и громко с нами поздоровался. Потом на карту взглянул.

— А почему лампочки нет? — спрашивает Николай Иванович.

— Не надо ее, — говорю.

Все как засмеются!

— Почему — не надо? — спрашивает, нахмурившись, Николай Иванович. — Ты разве не понял, что следовало сделать?

— Понял, — отвечаю я. — Вызовите меня, пожалуйста.

— Ладно, выходи, отвечай…

Я подошел к карте и штепселя в руки взял. Смотрю: дрожат у меня штепселя.

«Спокойно, — внушаю я себе. — Спокойно».

— Покажи залив Кара-Богаз-Гол, — говорит мне Николай Иванович.

Воткнул я один штепсель в гнездо напротив слова Кара-Богаз-Гол, а другой к шляпке гвоздика на карте приставил, который был вбит в то место, где залив обозначен.

И тут карта как крикнет моим голосом: «Правильно!».

Ребята с мест повскакали — и к карте. Хорошо, что Николай Иванович их остановил! А то ведь могли сразу обо всем догадаться.

Николай Иванович, такой довольный, подошел ко мне и стал называть реки, города.

И всякий раз я указывал штепселем, а карта говорила: «Правильно».

Потом Николай Иванович спросил:

— Ты как думаешь, почему хорошо сегодня отвечаешь?

— Да ведь теперь карта не «немая», — говорю я.

Потом он к ребятам повернулся:

— Так что же ему следует сегодня за ответ поставить, ребята? По-моему, пятерку. А?

Тут я взял да и включил устройство. Карта, конечно, забубнила: «Правильно! Правильно!»

Все ребята засмеялись, и Николай Иванович тоже.

Велел принести мне дневник и сесть на место.

Ребята стали руки тянуть: каждому ведь охота у говорящей карты ответить.

В этот раз все очень хорошо отвечали.

После урока я показал ребятам свое устройство. Это был самый обыкновенный самодельный магнитофон. Кусок ленты я склеил в замкнутое кольцо и записал на нем несколько раз одно только слово «правильно». Штепселями подключалась не лампочка, а громкоговоритель магнитофона. Только и всего!

МЫ ФАКИРЫ

огда стала подходить наша очередь выступать, мы с Ленькой перенесли все на сцену, за кулисы, и стали готовиться. Намотали на головы скрученные жгутом полотенца — как будто мы индусы в чалмах. Надели халаты с широченными рукавами, расшитые звездочками и блестками. Ноги обули в разрисованные туфли с огромными, загнутыми кверху носами. А лица вымазали коричневым гримом. Ленька хотел черным, чтоб страшнее быть, да драмкружковцы не дали. «И так, — говорят, — очень даже симпатичные факиры».

Потом прицепили мы себе длинные бороды из крашеной пакли, чтоб совсем нас никто не узнал, и ждем.

Конферансье, Коля Зайцев из седьмого «В», вышел на сцену и говорит:

— Товарищи! Сейчас начнутся чудеса. Прошу трех свидетелей на сцену.

Сразу трое ребят вскочили на сцену, а Коля громко, чтоб все слышали, распоряжается:

— Осмотрите внимательно пол. Видите, никаких приспособлений нет. Пол как пол.

Ребята соглашаются:

— Верно, нет.

— А сейчас вы видите: я беру обыкновенную табуретку и ставлю ее на пол.

Ребята осмотрели и табуретку. Да еще как осмотрели! Чуть по частям не разобрали. Пришлось им признать, что и табуретка обыкновенная.

После этого Коля забежал за кулисы, взял у нас ящичек, из которого торчала небольшая разукрашенная елочка, и вынес на сцену.

Он поставил ящичек с елочкой на табуретку и сказал свидетелям:

— Если желаете, можете осмотреть и елку.

Те, конечно, осмотрели со всех сторон.

— А в ящичке что? — загалдели свидетели.

Тогда Коля приложил палец к губам, отвел ребят в сторону и, издали указывая на ящичек, громким шепотом сказал:

— Тсс… Там шайтаны, джины, черти, понятно?!

Свидетели засмеялись, и с ними весь зал.

Анна Ивановна заиграла на рояле какой-то медленный восточный танец, и тут мы с Ленькой вышли на сцену. В зале раздались смех, аплодисменты. Кто-то с первого ряда крикнул:

— Эй, факир, на бороду наступишь!

Мы встали по обе стороны елки, шагах в четырех от нее. У меня в руке был горн, в другой — короткая палочка, на шее висел медный таз. У Леньки ничего не было, он должен был говорить.

— Мы факиры и можем делать чудеса! — начал Ленька.

Слышу, в зрительном зале захихикали, зашушукались.

Я боялся взглянуть туда. А Ленька продолжал, как ни в чем не бывало:

— Елка, засветись огнями! Абара, кабара, хох!

Как только он сказал: «Хох!» — я ударил палочкой по медному тазу. На елке мгновенно вспыхнули лампочки.

— Елка, танцуй вальс! — крикнул Ленька. — Абара, кабара, хох!

Я что было сил дунул в горн. Елка вздрогнула и, как живая, стала поворачиваться, сверкая украшениями.

Я немного успокоился: все шло хорошо.

— Елка, елка! — подвывая диким голосом, заклинал Ленька. — Крути, верти! Стоп! Абара, кабара, хох!

Я тотчас же сунул в рот два пальца и свистнул. Елка остановилась.

— Елка, потуши огни!

И, как только Ленька сказал: «Хох!», я снова ударил по тазу, и лампочки на елке сразу погасли. Нам аплодировали громко и долго.

Конечно, все очень заинтересовались нашим чудом. На сцене свидетели искали, в чем секрет. Они ползали по полу, пытаясь обнаружить проводку от нас к елке, но, конечно, ее не было.

Все в зале стали требовать, чтобы мы открыли ящик, на котором была укреплена елка.

Вдруг на сцену, тяжело переваливаясь, полез Минька Ключарев. Его ребята Топтыгиным зовут, потому что он толстый и неуклюжий, похожий на большого медвежонка.

— Ребята! Я понял, в чем секрет!

— Объясняй! — кричали из зала. — Валяй, Топтыгин!

— Послушайте, ребята, тут это «абара, кабара» ни причем и «хох» ни при чем. Тут вот оно что!

Минька быстро приблизился ко мне. И не успел я отскочить от него, как он трахнул своими кулачищами по тазу — бомм — и на елке вспыхнули лампочки. Не успел я еще ничего сообразить, Минька уже выхватил у меня горн и как дунет в него! Елка завертелась. В ту же минуту Минька сунул в рот пальцы, свистнул, и елка остановилась.

— Вот! Понятно? А они: «Абара, кабара»… Дураков нашли! — и пошел со сцены.

— Постой! — в отчаянии закричал Ленька. — Нет, ты погоди! Ты объясни, почему? Почему?

Из зала тоже стали кричать:

— Да, объясни, почему? Почему?

Кто-то, сложив руки рупором, трубил:

— Объяснений требуем!

Минька повернулся лицом к зрителям, развел руками и, добродушно улыбаясь, заявил:

— Не знаю.

— Слезай, Топтыгин, — закричали зрители. — Пускай факиры объяснят.

Вижу, Ленька совсем из себя вышел: сорвал бороду, сдернул с головы чалму, сбросил с ног туфли, халат и остался в своем костюме с пионерским галстуком. Только забыл, что лицо у него коричневое.

— Вот, смотрите, темный народ, — крикнул Ленька и открыл переднюю стенку ящика. — Тут аккумулятор, вот тут электромотор, чтобы елку вращать. Это редуктор-замедлитель, чтобы елка не очень быстро кружилась. Вот это стальные пластинки, камертон, знаете такой? — спрашивает ребят Ленька.

— Знаем! — кричат ребята. Некоторые с мест повскакали, толпятся около сцены.

— Каждый камертон, — объясняет Ленька, — на какой-нибудь звук особенно сильно отзывается. Этот начинает дрожать, когда звуковые колебания от горна его коснутся, а этот — от свиста. Понятно?

— Ясно! Давай дальше!

— А это электромагниты. Они срабатывают и включают мотор или электролампочки, как только какой-нибудь камертон задрожит. А эти вот пластинки, припаянные к камертону, замыкают всю цепь. Вот вам и все чудо. Называется это телемеханика, что значит управление механизмом на расстоянии. Можно по радио управлять, можно по проводам, а можно и звуком… Сами сейчас видели!

За кулисами я с наслаждением сбросил чалму и всю остальную факирскую одежду. Стали мы с Ленькой грим с лица стирать, смотрим, к нам ребята вваливаются. Впереди Минька Топтыгин.

— Эй, факиры! Идем есть мороженое.

— Ладно, — отвечаю я, — а то ведь с прошлого года мороженого не пробовал.

— С прошлого года? — изумился Минька.

Тут все ребята стали над ним смеяться:

— Эх ты, Топтыгин! Прошлый-то год только вчера кончился.

И мы все пошли в буфет есть мороженое.

Конечно, нас с Ленькой теперь весь год Факирами будут звать. Это уж как водится.

ТАК ДЕРЖАТЬ!

оезд на Север ушел, а Сережа с мамой все еще стояли на опустевшем перроне.

Сережа вздохнул и сказал:

— Идем, мам. Папа ведь обещал телеграмму дать, — и тут же понял: чепуху он говорит.

Мама все время как-то чересчур крепко держала его за руку, пока они шли до дому.

«Не бойся, не убегу», — невесело думал он.

— Хорошо, что завтра выходной, — сказала мама. — Домашними делами, наконец, займусь.

А Сережа подумал: «Опять весь день с пустяками провозится. Только выходной загубит».

На другой день после обеда мама мыла посуду и, как всегда, тихонько напевая, расспрашивала про что-то тонкую рябину. Сережа сидел рядом, и смотрел, как ловко повертываются у мамы в руках тарелки, чашки, блюдца.

— Мама! Давай я вымою.

Мама недоверчиво взглянула на него и, не то утверждая, не то спрашивая, проговорила:

— Разобьешь.

— Я? Ни за что! Я же немаленький!

— А ну, попробуй, чего, в самом деле! Отец на зимовке тоже сам моет посуду.

Мама немного помолчала и потом добавила:

— Ага, это ты слово отцу дал — мне помогать. Посмотрим, надолго ли тебя хватит.

— Подумаешь, какое дело! — протянул Сережа. — Это посуду-то мыть?

— Пока ты за меня посуду вымоешь, я успею на кухне прибрать. Вот и убавится у меня работы, — улыбнулась мама.

Когда попалась тарелка, из которой он днем ел кашу, Сережа подумал: «Тогда бы мне ее и вымыть, как поел, а то вон, как присохли к ней остатки. Конечно, — продолжал между делом размышлять он, — папа сам моет свой котелок, и тарелку, и все. А кто же еще за него делает?»

Скоро посуда была вымыта, вытерта и поставлена в буфет.

А когда были сделаны уроки и тетради с учебниками сложены в сумку, Сережа с сожалением вспомнил, что скоро придется ложиться спать. Мама в этом никогда не уступает.

Сережа пошел на кухню. Соседок там уже не было. Мама стирала белье.

— Все уроки приготовил? — спросила она.

Сережа пожал плечами:

— А когда это было, чтоб не все?

— Так будто и не было?! — улыбаясь, сказала мама.

Но сын постарался пропустить мимо ушей это замечание.

— Помощь требуется? — деловито спросил Сережа, подходя к корыту, полному пены и радужных пузырей.

— Без помощников обходимся, — пошутила мама. И вдруг спохватилась: — Да, ты спрашивал, что еще по хозяйству бывает? А вот стирка. Отец наш и стирает сам на зимовке.

— Ну уж… — недоверчиво произнес мальчик, — папа про это никогда не рассказывал.

— Что ж, по-твоему, он сорок пар белья с собой взял или прачку?

— Ого! «Прачку»! Сказала тоже! Очень им, полярникам, нужна там прачка! Там геологи, метеорологи…

— Вот и я об этом же говорю.

Мама быстро и красиво управлялась с бельем. Ее сильные белые руки так и мелькали в мыльной пене.

— Мама! Давай я попробую, — попросил Сережа.

— Ладно. Сейчас будем полоскать, выжимать белье, а потом на чердак пойдем развешивать.

— Идем. Давай! Выжимать, полоскать! — обрадовался Сережа и стал засучивать рукава.

И все-таки лечь в постель пришлось в положенное время.

С тех пор так и повелось у Сережи: во всем помогать маме.

Он сам мыл посуду, носил воду, дрова. И делать все это — было довольно интересно. Все зависит от того, как посмотреть на дело. Начистить до огненного сияния примус толченым кирпичом означало для него «драить медяшку». Перемыть посуду, почистить вилки, ножи — это «вахта на камбузе». Сбегать в магазин — «сделать рейс».

Ему было приятно видеть, как краснела от удовольствия мама, когда соседи хвалили его.

Как-то незаметно для самих себя и соседи стали говорить:

— Надо бы медяшку подраить. Где у нас толченый кирпич?

И даже общую кухню все называли теперь «камбузом», а лестницу — «трапом».

Попробовал Сережа сам вымыть пол. Сначала плохо получилось. Хорошо, что мама долго не приходила и ничего не видела.

Не догадался он заранее присмотреться, как это делается.

Просто взял вылил ведро воды на пол и стал водить туда-сюда тряпкой. Потом долго не знал, как ему быть: приходилось ногами все время ступать по мокрому и пачкать только что вымытую часть пола.

Устав ползать на четвереньках, Сережа вдруг сообразил:

— А швабра! Ни один корабль не существует без швабры!

Ее удалось смастерить из старой половой щетки. Обмотал тряпкой — и за дело!

Мама застала Сережу со шваброй в руках. Он шаркал по уже вымытому до блеска полу и распевал «Раскинулось море широко».

Маме все это очень понравилось, потому что, когда сын отрапортовал ей: «Команда занята уборкой!» — она рассмеялась и ответила:

— Так держать!

ЭТО УЖ ТВЕРДО

оступить на корабль юнгами мы решили с Генкой давно. Деньги на дорогу у нас уже были отложены.

Только вот как дома? Генка хотел, чтобы сначала его отец и мать не знали ничего. Лучше потом, когда нас зачислят на довольствие и форму выдадут, письмом им сообщить про все и фотокарточку, конечно, выслать.

А можно и телеграфом. Примерно так: «Поиски прекратите точка Все в порядке точка Юнга Геннадий Шаповалов точка Одесса точка Флотилия Слава точка».

А я решил выложить маме все начистоту.

Думаю: «Пока она телеграмму получит, очень будет волноваться, а у нее сердце плохое, ей нельзя».

Главное надо быть твердым! Если мама увидит, что это мной решено бесповоротно, то почему же ей не согласиться отпустить меня в Одессу?

Дома я пообедал сначала. А потом набрался духу и говорю:

— Мама, у меня к тебе дело, — твердо так говорю, серьезно. — Я мама, решил стать моряком!

А мама отвечает:

— Правильно решил! Мне кажется, из тебя будет неплохой моряк. Душа у тебя открытая, — и даже вроде обрадовалась, нитку откусывает и на меня смотрит, улыбается.

«Эх, — думаю, — надо мне сразу, до конца все сказать!»

— Мамочка, я решил теперь же стать моряком.

Смотрю, мама шитье в сторону откладывает, хмурится, но не кричит, не бранится, а тихо переспрашивает:

— Теперь же? Решил, значит?

Я даже рот от удивления открыл. «Вот так штука, — думаю. — Даже уговаривать не пришлось».

Надо бы радоваться, а я что-то не радуюсь. А уж чего лучше, кажется? Как бы мне сейчас Генка завидовал!

Смотрю, мама убрала совсем шитье, пошла к Лидочке, сестренке.

Слышу она говорит:

— Вот Лидок, мы теперь совсем одни остались. Папы у нас нет. Вадик тоже от нас уезжает.

Лидочка, конечно, ничего не понимает — маленькая она. Ей все равно: уезжает так уезжает. А я-то понимаю, как мама переживает. Но креплюсь. Раз решил, значит, решил.

На другой день мама говорит как бы между прочим:

— Ты уж заявил директору?

— Нет, — отвечаю.

— Нехорошо. Нужно сказать. И попрощаться с учителями тоже нужно.

«Что это она, — думаю, — смеется, что ли? Как это у меня язык повернется про такое секретное дело сказать?»

А мама, вижу, не смеется, какое там! Говорит:

— Теперь мне на час раньше нужно будет вставать, чтобы Лидочку в садик отводить.

Лидочку всегда я водил.

— Потом, — продолжала она, — придется мне на час позже возвращаться.

«За Лидочкой после работы будет заходить», — подумал я.

Да, в самом деле забот ей прибавится. И в магазин, и за водой, и мало ли еще чего по хозяйству, что я делал. Но креплюсь, хотя, конечно, очень жалко мне маму.

— Лидочку, — говорит опять мама, — придется по воскресеньям в садике оставлять.

И Лидочку тоже жалко стало. «Ну ничего, — думаю. — Я ей буду игрушки присылать, ракушки из разных морей».

— Я, мам, всю зарплату тебе буду присылать.

— Да какая у тебя зарплата, у юнги? Наверное, никакой и не будет, — грустно отвечает мама.

— Должна быть зарплата, хотя бы маленькая, а должна.

— Нет, сынок, проживем как-нибудь с Лидочкой.

И вот такие разговоры пошли каждый вечер. Ну хоть совсем домой не приходи! Да и в школе разве отпустят? Ведь закон такой есть, всеобуч называется: все обязаны среднее образование получить. Закон! Поди попрощайся тут!..

Генка, гляжу, тоже хмурый ходит. Раньше все приставал ко мне, торопил.

«Ты, — говорит, — своего счастья не понимаешь! Если бы меня отец отпустил сам, как тебя мать, так я бы!..»

А теперь смотрю, молчит Генка, только вздыхает. Я уже стал думать, что он без меня решил уехать. Но оказалось совсем другое.

Прихожу как-то к нему, а он грустный такой сидит.

— Вот, — говорит, — смотри! — и дает мне газетную вырезку из «Комсомольской правды».

— Ничего особенного, — отвечаю, — объявление обыкновенное. В мореходное училище объявляется набор.

— «Ничего особенного»! — передразнивает меня Генка. — Штурманов дальнего плавания готовят в этом училище. Понимаешь — дальнего! Это тебе не юнга какой-нибудь.

— Так ведь надо школу кончить, чтоб туда поступить!

Генка выхватил у меня вырезку, разгладил, сложил вдвое, потом вчетверо, и в нагрудный карман спрятал. А сам молчит.

Я тоже молчу, понимаю, о чем он думает. Конечно, штурманом лучше бы, только в училище экзамен конкурсный. Тут надо школу кончать только на одни пятерки! А у Генки сплошь тройки. Куда уж ему!

Потом показал мне Генка открытку: парусный корабль «Товарищ».

— Учебный, — объясняет Генка.

И тут как-то получилось, что мы оба разом вздохнули.

По дороге домой я все время думал про объявление, про нас с Генкой и про то, что я вот могу, если захочу, окончить школу на пятерки, а Генка — нет. А потом подумал, что и Генка сможет, надо только помочь ему подтянуться.

И вот, пока то да се, расхотелось мне уезжать.

А тут еще мама заболела.

Так и не поехали мы с Генкой в Одессу.

Он, правда, говорит, что только из-за меня остался. А сам так на учебу навалился, что все удивляются. Врет он, что с горя за учебники засел. Я знаю, в чем тут дело! Я и сам занимаюсь теперь изо всех сил, ну и Генке, помогаю.

А с мамой мы решили, что после школы я в мореходное училище поступаю. Это уж твердо!

НОВАЯ ТРАССА

о дома оставалось меньше квартала. Борис уже свернул на свою улицу, прокатился по ледяной полоске на тротуаре и снял варежку, чтобы потереть подозрительно затвердевший нос.

Вдруг он услыхал позади себя крик женщины:

— Задавили! Задавили!

Борис вздрогнул и обернулся. По улице, которую он только что перешел, по-прежнему мчались машины. Но одна — трехтонка — стояла у перекрестка, кузов ее занесло на тротуар. Перед радиатором автомобиля, крича, металась женщина. К ней спешили прохожие. Из кабины грузовика выскочил шофер с белым, как снег, лицом.

Когда Борис подбежал к месту катастрофы, из расступившейся толпы вышел шофер, неся на руках мальчика с запрокинутой назад кудрявой головой.

Толпа росла, и люди все больше и ожесточенней спорили, кто виноват в несчастье и до какой больницы ближе.

Какая-то женщина села в кабину, шофер передал ей на руки мальчика и взялся за руль. Машина тревожно засигналила и рванулась вперед.

Вскоре перекресток опустел. Остались только ребятишки с салазками.

Некоторые мальчики были знакомы Борису. Почти все они были с той улицы, где жил и он. Улица круто спускалась к перекрестку и считалась поэтому самым удобным местом для катания на салазках.

Борис и сам порой любил скатиться тут на лыжах. Заманчиво было лихо развернуться перед самым носом у пролетающих машин под одобрительные, как всегда казалось Борису, взгляды прохожих.

Борис нагнулся и поднял полоз от разбитых салазок… Мальчики молча смотрели на; него, ожидая, что он станет делать. А Борис вдруг страшно округлил глаза и закричал неожиданно осипшим голосом:

— Эй, вы! Если я хоть одного увижу на этой горке, я… Эй, вы, слышите?

Ребята шарахнулись от него в стороны, сталкиваясь санками. В другое время их не так-то легко было испугать.

«Нужно что-то спешно предпринять, чтобы малыши больше здесь не катались», — думал Борис, подходя к своему дому. Но что именно предпринять, он не знал.

«Какой я дурень, — вдруг спохватился он. — Надо было расспросить малышей, чей это мальчик попал под машину, узнать, где он живет и сообщить родителям о несчастье».

Борис бросился бежать обратно. Вот и спуск. Так и есть: двое малышей опять несутся вниз на салазках по крутому спуску, крича во всю мочь прохожим: «Дорогу!!»

— Эй, ребятки! — притворно ласково крикнул им сверху Борис, когда те съехали с горы. — Сюда! Ко мне, ребятки! Дело есть!

Но малыши, завидев его, пустились наутек.

— Эй, я не трону, идите сюда! — кричал Борис.

Но ребята юркнули в ближайшие ворота и больше не показывались.

Уверенный в том, что они все-таки наблюдают за ним из подворотен, Борис погрозил им кулаком. Потом решительно зашагал к дому, в котором жил один из свидетелей сегодняшнего несчастья, братишка Сергея Бойко, одноклассника Бориса.

Оба брата оказались дома. Младший — круглолицый, с ямочками на пухлых, будто нарочно надутых щеках, — увидев Бориса, поспешно спрятался за спину старшего. Тот был совсем непохож на братишку — худой, с узким лицом и тонкой, длинной шеей. Товарищи по школе прозвали его Лозой.

— Входи, входи, Борь, — обрадованно сказал Сергей.

— Я уже вошел, — хмуро ответил Борис. — Мне, Лоза, с ним вот переговорить надо, — он кивнул на брата Сергея.

— А ну, выкладывай, — обратился Борис к малышу. — Кто тот мальчик, который сегодня под машину попал? Ты его знаешь? Где он живет?

— Знаю. Это Ваня Чижов, он рядом с нами живет. Его мама уже знает. И папа. Они в больницу уехали.

— Так…

— Что случилось, Боря? — встревожился Сергей.

— А вот спроси… этого наездника, — и Борис так посмотрел на малыша, что тот попятился и засопел носом, собираясь, видимо, зареветь.

Когда Борис рассказал обо всем товарищу, Сергей схватил за плечо братишку, притянул к себе и молча стал вращать свой кулак перед носом малыша. У того круглые глазенки мгновенно заблестели от слез. Затем Толику торжественно была обещана небывалая взбучка, если он еще хоть раз… Но малыш, не дожидаясь конца чересчур внушительной речи брата, тут же дал слово не кататься больше на улице.

— Чепуха, — вмешался Борис, — разве их удержишь? И не у всех к тому же есть старшие братцы с такими, как у тебя, Лоза, кулаками.

— Что же делать? — спросил Сергей.

— Вот что, — решительно проговорил Борис. — Давай-ка… — он отвел в сторону Сергея и стал что-то громко нашептывать ему на ухо.

А через пять минут Борис и Сергей выбежали из дому.

Спустя некоторое время в разных концах района, где жили мальчики, можно было видеть ребят, стучавшихся в двери, калитки и окна. Они торопливо произносили слова: «Сбор по цепочке! Светлая улица, 17, в шесть часов вечера», — и спешили дальше.

Ровно в шесть часов в квартире Бориса звенели возбужденные голоса двенадцати пионеров.

— Ребята! Слушайте, ребята, я предлагаю золой и песком засыпать весь спуск! — это говорил мальчик с рыжей, будто охваченной пламенем, головой.

— А выпадет снег и засыплет твою золу, опять малыши кататься станут.

— Правильно, знаем, сами были когда-то малышами. Зола — только до следующего снегопада.

— Да что снегопада? Что снегопада? — горячился Сергей. — Ветром за ночь сметет вашу золу, и все. Без всякого снегопада…

— Дельное предложение имею, — сказал, вставая, плечистый паренек в шерстяной мохнатой фуфайке. — Может, кому и не понравится, хлопот, конечно, много… — он обвел товарищей спокойным взглядом и закончил: — Нужно проложить новую трассу.

— Чего?

— Новую трассу проложить для малышей, безопасную… Ну, горку ледяную сделать. Тут вот, в переулке, — он махнул рукой на темное окно, за которым лежал тихий, обычно пустынный переулок — ни машин, ни подвод.

— Правильно! — вскричал в восторге Борис.

Переждав бурю обрадованных возгласов, плечистый паренек предложил разойтись по домам.

— Через сорок минут все должны быть здесь с лопатами, — закончил он.

— Сверим часы, — взглянув на циферблат, предложил один из пионеров, будто забыв, что часов, кроме него, ни у кого нет.

— И пусть каждый предупредит дома, чтоб до утра не ждали, — сказал плечистый мальчик. — А Борис и Лоза пусть подготовят кадки для воды, ведра и пару салазок. Ну, пошли!

И ребята гурьбой поспешили к выходу.

Когда все вновь собрались около дома Бориса, счастливый обладатель часов удовлетворенно отметил:

— Опоздавших нет. И вообще… пора начинать, товарищи.

И гурьба пионеров с лопатками на плечах, ведрами и кадками на санках зашагала в переулок, по которому сегодня ночью должна была пролечь новая безопасная «трасса»…

ТАЙНА ПРИРОДЫ

воскресенье пришел ко мне Ленька и говорит:

— Давай подумаем, нельзя ли найти еще какое-нибудь применение батареям, которые раньше смастерили, все-таки нам отчитываться скоро.

Это он про политехнический кружок. На следующем занятии кружка мы должны делать доклад об электрических батареях. Вот Ленька и беспокоится.

— Нечего думать, — говорю. — Все уже делали и переделали. И электрозвонок, и моторчик с вентилятором к батареям уже подключали. Даже телеграфный аппарат и телефонную линию на школьной выставке показывали.

— Ну, чего нам стоит! — упорствует Ленька. — Давай еще пошевелим мозгами.

— Некогда шевелить. Времени у нас в обрез. Смотри, уже двенадцать часов, а ты в десять обещал ко мне прийти…

— Стой! — вдруг кричит Ленька и вцепляется рукой в мое плечо. — Стой, смотри на часы! Смотри, ну?

— Часы как часы, — отвечаю я. — Будильник обыкновенный. Да отпусти плечо.

А он хохочет и передразнивает меня:

— Дурак ты обыкновенный! А ну, пошевеливай мозгами!

И тут в самом деле у меня в голове как будто что-то повернулось.

— Электрические?! — спрашиваю.

— Ну, конечно же! Электрические часы-будильник. Только, чур, это я изобрел!

— Ладно, — говорю ему, — надо сперва сделать.

— Сделаем! Сделаем! Не сомневайся!

А я уже и сам не сомневаюсь, что сделаем. Мы с Ленькой все можем.

И вот стали мы думать.

Ленька схватил с комода будильник, поставил на середину стола, бегает вокруг, ладони потирает, а сам с часов глаз не сводит, словно фокус собирается делать.

Ленька всегда такой, когда мы что-нибудь изобретаем, потому что человек он очень увлекающийся.

Я спохватился и будильник опять на комод поставил.

— Нет, — говорю, — это не пойдет. Будильник не дам. Лучше из бабушкиной комнаты ходики возьмем.

Я еще не позабыл, как мы будильник ремонтировали, а потом его ни в какой мастерской не хотели брать в починку.

Ленька на это тоже ничего не сказал, тоже, видно, вспомнил тот случай.

— Ходики, так ходики, — соглашается он. — Лучше даже. Таких ходиков еще нет, чтоб будильником были.

— Идея! — кричу я. — Давай усовершенствуем ходики. Сделаем ходики-будильник! Понимаешь? Электрические!

— А я что говорю? Тоже нашелся. Это ведь я придумал! — обиделся Ленька. Он всегда такой, жадный к славе.

Минута — и ходики наши. Повесили мы их на стенку и стали опять думать.

— А чего тут думать? — говорю я. — Нам ведь только замыкание осуществить на электрозвонок. Смотри, вот гиря, она все ниже и ниже опускается. Так?

— Так. А дальше?

— Вот если сделать линейку с поперечными выдвижными планочками-контактами и повесить так вот рядом, вдоль цепочки.

— Понимаю, понимаю! Если, скажем, я хочу, чтобы звонок зазвенел в семь часов утра, нужно выдвинуть ту планочку, против которой гиря всегда в семь часов находится…

— Ну да, звонок зазвенит, потому что ток от батарейки пройдет по цепочке, на которой гиря подвешена, потом — через гирю, контакт и — к звонку!

— А ведь здорово! Ай, да мы!

Ну, малость побесились мы на радостях, а потом за дело принялись.

Эх, и задали нам жару эти ходики!

А все оттого, что мы торопились и все делали кое-как. А техника этого не любит.

Сначала мы заметили, где гиря находится в данный момент. Потом — до какого уровня она спускается через полчаса, через час. Измерили, насколько она за это время опустится вдоль стенки.

Так целый час и провозились с ходиками. Потом сообразили, что за второй час гиря пройдет такое же расстояние, как и за первый. Соответственно с этим разметили линейку, медные планочки на ней укрепили, и все это пристроили на стенку, вдоль цепочки. Звонок и батарейку присоединили.

Один провод от батарейки протянули к ходикам, другой — к звонку. Звонок соединили с медными планками. И все.

Когда гиря, постепенно опускаясь, коснулась выдвинутой планочки и звонок зазвенел, мы с Ленькой от радости чуть не задушили друг друга.

Еще бы! Ведь мы первые изобрели электрические ходики-будильник!

С того дня мы сдали ходики в эксплуатацию, то есть стали применять их в жизни.

Ну, и доставалось же нам от старших! Потому что все в квартире ходили злые, невыспавшиеся. Проклятые ходики звонили раньше времени.

Поставишь их на восемь часов утра, а они в четыре часа звонят.

Потом мы узнали, в чем дело. Оказалось, неправильно линейку разметили. Стали наши ходики, наконец, вовремя звонить.

Но вот что произошло за день до нашего отчета в кружке.

Я был дома. Вдруг слышу, наши ходики-будильник: трынь-трынь… Тихонечко так. Я удивился, думаю, что это они? Испортились, что ли? Поставлены на семь часов вечера, а сейчас только пять. Гиря от контакта еще далеко.

Думаю, это мне послышалось. Вдруг опять: трынь-трынь! Подбежал я к ходикам. Ничего не понимаю. А они снова: трынь-трынь. Звонят! Уже громче!

Но не может звонок сам звонить. Не должен! Ничего не понимаю!

Помчался к Леньке — он рядом живет, в соседнем доме. Вбегаю к нему, смотрю, он окна поспешно закрывает, потому что на улице ветер поднялся, и гром гремит.

— Звонит! — кричу я Леньке.

— В левом! Угадал?

— Да не в ухе звенит! Будильник звонит, ходики. Понимаешь?

Он плечами пожимает.

— Ты что, — говорит, — обалдел? Они уже давно у нас правильно работают.

— Да, но звонят сейчас, а поставлены на семь часов для проверки.

Ленька даже сел.

— Ну и ну, состряпали точную механику, — говорит. — А завтра кружок…

— Да нет, — пытаюсь я ему объяснить. — Они вообще-то правильно работают, а сейчас они почему-то зря звонят. Бежим скорее!

Прибежали. Ходики только постукивают.

Ленька посмотрел на меня странно так и спрашивает:

— А ты не того? — и пальцем у моего лба покрутил.

Вдруг как зазвонит звонок! Ленька даже вздрогнул. А за окном в это время молния полыхнула, и за ней — гром.

Ленька вдруг замер на месте, одной рукой за окно показывает, а другой в сторону ходиков тычет:

— Клянусь, — говорит, — мы с тобой что-то такое нечаянно открыли, — а сам то на окно смотрит, то на ходики.

И правда, опять блеснула за окном молния, и звонок одновременно: т-р-р-р.

Ленька на меня глядит, я — на него.

И оба мы уже понимаем, что звонок звонит от грозы.

— Переждем грозу!

— Переждем!

И стали мы ждать.

После грозы звонок ни разу не брякнул, а ровно в семь точнехонько ходики отзвонили, как им и полагалось.

Плохо нам спалось в эту ночь. И на уроках мы сидели, ничего не слушая, думали о своем открытии. И все переглядывались. Даже ребята заметили. Спрашивают:

— Чего это вы?

А мы переживаем, но помалкиваем.

И вот, наконец, все собрались в физический кабинет. Здесь наш политехнический кружок всегда проводит теоретические занятия, а работаем мы в мастерской.

Повесили мы на стенку ходики, линейку с контактами приспособили, батарейку и звонок подключили. Стоим рядом и никому ни до чего дотрагиваться не позволяем.

Когда Семен Федорович, наш учитель физики, вошел, все ребята расселись по своим местам. А мы с Ленькой стоим возле ходиков.

Семен Федорович взглянул на нас, потом — на ходики, достал очки, подышал на них и стал протирать платком. Удивительно белый у него всегда платок.

— Чего это ради тут почетный караул стоит? — спрашивает.

Ребята, конечно, засмеялись, но мы будто бы внимания не обращаем.

Ленька начал так:

— Мы открыли неизвестную тайну природы…

И ребята опять засмеялись, а Семен Федорович посмотрел внимательно на Леньку и говорит:

— Во-первых, если тайну, то слово «неизвестная» уже не к чему употреблять. А, впрочем, продолжай…

Вижу я, Семен Федорович очень заинтересовался, даже очки снял и на стол положил.

Тут мы рассказали обо всем, что было. Ребята притихли, во все глаза на нас смотрят.

Когда мы кончили рассказывать, Семен Федорович спрашивает:

— А вы не читали ничего об Александре Степановиче Попове?

— Не читали, — отвечаем.

— Верю, — говорит Семен Федорович, — потому что вижу — у вас носы даже от волнения побелели.

Попробовал я свой нос увидеть, но как ни косил глаза, не видно, чтоб побелел он. А у Леньки, правда, нос белый и вспотел даже. Но никто не смеялся. Все ждали, что Семен Федорович скажет дальше.

И вот он что рассказал:

— Попов Александр Степанович — изобретатель радио. Еще в детстве он такие же ходики-будильник смастерил. Они у него тоже однажды во время грозы звонили будто бы без причины. А впоследствии, будучи уже профессором, Попов сконструировал прибор, так называемый грозоотметчик, который не только от грозовых разрядов подавал звонок, но и от несравненно более слабых электрических разрядов. По сути дела, это и было открытием радио.

— Так мы снова радио открыли? — поразился Ленька.

— Нет, радио вы не открыли. Но вы с Сережей молодцы!

Так и сказал.

— Вы, — говорит Семен Федорович, — очень остроумно сконструировали электроустройство к ходикам. И правильно догадались о связи двух явлений — грозы и сигнала электрозвонка. Это уже немало. Даже очень много!

Так и сказал.

Потом велел он нам с Ленькой на свои места сесть и стал объяснять.

Оказывается, электрические разряды были восприняты во время грозы нашими ходиками, как и вообще всеми другими металлическими предметами. А так как наша линейка с контактами, присоединенными к электрозвонку, была очень близко расположена к цепочке ходиков, то электричества проскочило невидимой искрой от цепочки к контактам, и звонок зазвонил.

Много интересного рассказал нам тогда Семен Федорович про радио, да только не все. «Остальное, — сказал, — узнаете позднее». Это потому, что мы очень мало еще по физике и по математике прошли, а без этого, оказывается, просто немыслимо узнать никакой тайны природы.

А уж как нам хочется все узнать! Об этом даже рассказать трудно.

ССОРА

ы тогда даже подрались с Савкой.

Ребята говорят, что теперь он собирает компанию, чтобы встретить меня после школы и отколотить. Зря старается! Стоит мне только рассказать его друзьям обо всем, так они самого Савку отдубасят, пожалуй. Даже наверняка. Потому что предателей все ненавидят. И правильно!

Если, например, собака тебе друг, то и ты будь ей другом. А раз сам нарочно отдал ее на мучения, так значит, ты предатель и больше никто.

Ведь дружили мы с Савкой? Дружили Ну, подрались. Так и дерись один на один, если до этого дошло. А он что? Собирает компанию бывшего друга бить.

Джульбарс достался Савке маленьким щенком. В день рождения ему подарили.

— Собака — лучший друг человека, — все время говорил Савка.

Он сразу тогда щенка Джульбарсом назвал, хотя это была обыкновенная дворняга, а совсем не та овчарка, про которую кинокартина есть.

Савка сначала очень много возился со щенком, но когда тот подрос, то надоел ему. Надо было учить собаку, а он чего делал? — «Джульбарс, ко мне! Джульбарс, пошел вон!»

Разве это воспитание? А потом даже кормить перестал. Я сколько раз стыдил Савку за это. А он в ответ:

— Не сдохнет, мать ему чего-нибудь выплеснет.

Вот тебе и лучший друг человека! У собаки даже конуры не было, а на дворе зима.

Я не раз просил Савку:

— Отдай мне. Я Джульбарса, знаешь, как воспитаю!

А он говорит:

— Охота была задаром свою собаку отдавать.

Вот он каким оказался, Савка!

Но мы тогда дружили, и я ничего на это ему не сказал.

А позавчера пошел я к нему. Слышу, мать зовет его со двора:

— Савватий! Савватий!

А Савки нет. Смотрю, и Джульбарса нет во дворе. Думаю, бедный пес, наверное, опять на свалку убежал, кости искать под снегом.

Тут Савкина мать вышла во двор.

— Не видел Саввушку? — спрашивает.

— Нет, не видел, — отвечаю.

— Он повел собаку, — говорит она, — в мединститут. Давно бы вернуться должен.

И опять зовет:

— Саввушка!

Я подождал, пока она перестанет кричать, и спрашиваю:

— А зачем он Джульбарса в мединститут отвел? Надо к ветеринару, если пес заболел.

— Саввушка повел продавать собаку. Объявление было. Нам она ни к чему.

— А зачем мединституту собака? Сторожить?

— Нет, — говорит Савкина мать, — для опытов.

«Вот так Саввушка!» — думаю. Известное дело, какие там опыты бывают. Сделают дырку в животе и начнут по резиновой трубке откачивать всякие там желудочные соки.

Мать Савки ушла в дом. А я стою и не знаю, что мне делать. Так мне Джульбарса стало жалко, так жалко! Тут как раз Савка пришел. — Веселый такой, конфеты жует.

— Порядочек, — говорит, — два рубля имею. Могу на кино в долг дать.

Я разозлился, подскочил к нему и стал ругать его за Джульбарса:

— Как ты смел Джульбарса на опыты продать! Из него сторожевую собаку можно сделать!

Савка как закричит:

— А какое тебе дело! Моя собака, что хочу, то и делаю! Катись с нашего двора!

Лезет на меня, рожа у него противная, рот, как у жабы, и шоколадной конфетой выпачкан. А глаза юлят, не могут прямо смотреть. Вдруг он как замахнется на меня!

— А! Так? — говорю. — На! — и дал…

Савка упал в снег. Надо было ему добавить, да лежачего не бьют.

Я ушел и не оглянулся.

Дома я стал думать, как выручить Джульбарса. А как его выручишь?

Надо деньги отдать, два рубля.

А у мамы просить бесполезно, потому что у нее нет сейчас денег, я знаю. А медлить нельзя — с Джульбарсом могут успеть какой-нибудь опыт сделать.

Я все-таки придумал. Схватил свои новенькие коньки — и на улицу. «Кому бы продать?» — думаю.

Вышел я на центральную площадь. Постоял, постоял. Холодно. Смотрю, идет через площадь женщина, я — к ней.

— Купите, тетенька, коньки. Мне только два рубля нужно.

Она посмотрела на меня подозрительно и спрашивает:

— А ты не украл их, мальчик?

— Нет, — говорю, — что вы, тетя, честное слово, мои. Купите, пожалуйста, мне очень два рубля надо.

— А зачем тебе?

— Очень надо. Срочно требуются.

— Ты, наверно, удрать из дому решил? Тебе на билет деньги нужны? Да, мальчик?

— Эх! — говорю. — Зачем мне убегать? Я уже убегал один раз, и знаю, ерунда это. Незачем.

— Ну, — говорит, — если уж убегал, то больше незачем.

Смотрю, около нас еще какая-то тетка с кошелкой остановилась, вся в платок закутанная, глаза чуть видны.

Это Савкина мать была. Я ее даже и не узнал сразу.

Та женщина и говорит ей:

— Как это неприятно видеть, когда дети своими вещами торгуют!

А Савкина мать отвечает:

— Ничего, я его знаю — это соседский мальчик. А почем, — спрашивает, — продаешь?

Я сказал.

— Дорого. Уступай за рубль семьдесят.

— Так ведь они с ботинками!

— Ну, как хочешь, — и делает вид, что уйти хочет. А та, другая женщина, уже ушла.

Подумал, подумал я и говорю:

— Ладно, берите коньки.

Взял я у Савкиной матери деньги и припустил бегом.

«Все равно, — думаю, — теперь можно в мединститут идти». Скажу: «Вот рубль семьдесят, а тридцать копеек к вечеру принесу». Лишь бы только подождали опыты делать с Джульбарсом.

И еще думаю: «Зачем мать Савке коньки купила? Ведь у него же есть одни! На руки ему что ли вторые надевать и на четвереньках кататься?!»

Мне очень смешно сделалось, когда я представил себе Савку в таком виде, и даже коньков не так жалко стало.

Только от мамы, конечно, достанется.

Примчался я в мединститут, а меня вахтер старик не пускает.

— Куда? — говорит. — Зачем тебе собаку?

Хорошо, тут один студент подошел. Я с ним потом познакомился, Костей его зовут.

Вижу: в военной гимнастерке, лицо доброе. Я к нему. Сразу начистоту все выложил. Так, мол, и так. Надо выручать собаку.

— Верно, надо выручать.

И стал в своих карманах рыться. Только денег не оказалось у него.

— Ничего, — успокаивает он меня, — не унывай. Сейчас раздобудем.

А вокруг нас уже студентки и студенты столпились.

Веселые все такие, вопросы мне задают, а ответов не слушают, — разговаривают, смеются.

Костя сказал им:

— Эй, друзья! Вытряхивай у кого что за душой осталось.

Потом мне:

— Понимаешь, друг, у нас перед стипендией всегда кризис. Но ничего, для такого дела найдем!

И верно: у одной студентки нашлось, другие надавали, кто сколько, и даже вахтер дал.

— Сумасшедший дом какой-то, а не служба, — ворчит дед вахтер.

Но это он нарочно, потому что я вижу, — он тоже смеется.

Эх, и хорошие они там все!

— Я завтра принесу, товарищи студенты, — обещаю я им.

А они смеются:

— Не надо! У нас такая традиция — долги не отдавать.

А другие говорят:

— Мы подождем, когда ты к нам в институт поступишь.

Потом мы пошли с Костей туда, где собаки для опытов содержатся. Это — во дворе.

Там отдельный дом есть. Слышно, тявкают собаки на разные голоса, только не видно их. Оказалось, что в подвале они.

Когда мы вошли, там такое поднялось!

Лают, визжат, тявкают. Их там не меньше полсотни было.

Джульбарса я сразу увидел, зову его, а он бедный, ошалел, не подходит, а потом как кинется ко мне!

Когда Костя увидел Джульбарса, сказал:

— Ну и дурак же твой Савка. Такую собаку продать!

— А то! Еще какой! Только, — говорю, — знаете, Костя, я бы всех собак выкупил, если бы деньги были.

Он улыбнулся и ничего не сказал.

Тут как раз и тот человек подошел, который собак принимает. Отдал ему Костя деньги, а Джульбарса я сразу на свой пояс взял.

Опыта с ним еще никакого не делали.

Мы уже двор перешли, когда, слышим, звонок зазвонил. В институте, значит, тоже, как у нас в школе, — дисциплина.

Костя спохватился.

— Ну, прощай, — говорит, — мне на лекцию пора. Приходи ко мне в общежитие. Подружимся.

Хлопнул он меня слегка по шапке на прощанье и говорит:

— Быть тебе врачом, парень, потому что душа у тебя — человечья.

Вот чудак! Конечно, не собачья, раз я человек.

А Джульбарс теперь у меня живет! Буду его хорошо кормить и учить.

Вот только не знаю, как бы Джульбарса от Савки отвалить, чтобы он его даже на улице не узнавал?

БАМБУКОВОЕ УДИЛИЩЕ

той стороны реки, с лугов, налетал ветер, и тогда камыши, будто сочувствуя Володе, качали головками. «Што такое, што такое» — казалось, шелестели они.

Утро было раннее, место самое подходящее, а вот клева не было. Не хотела брать рыба!

Володя услыхал за спиной чьи-то осторожные шаги. Оглянулся. К нему подходил незнакомый мальчик с длинным золотистым бамбуковым удилищем на плече и сачком, тоже на бамбуковом черенке.

Мальчик остановился неподалеку от Володи и поставил на землю небольшое ведерко.

— Клюет? — тихо спросил он.

Володя отрицательно помотал головой.

— Ты вот что… можно, я рядом? — снова спросил мальчик.

Володя угрюмо взглянул на него, согласно кивнул и взялся за свое удилище. Оно было гибкое, длинное, недавно вырезанное в зарослях орешника.

Когда Володя, вытянув из воды леску, с досадой осматривал нетронутую насадку, он перехватил скептический взгляд, брошенный соседом на его снасть.

«Тоже мне! Заимел бамбуковое удилище и воображает», — с раздражением подумал Володя.

Мальчик открыл было рот, чтобы сказать что-то, но Володя, грозно сдвинув брови, пресек:

— Не болтать, если рыбачить пришел.

Володя натянул потуже кепку и снова забросил удочку и стал ждать.

Скоро мелкая рябь от броска улеглась, и выкрашенный в красную краску поплавок застыл неподвижно, будто приклеенный к зеленоватому зеркалу воды.

Вдруг рядом с поплавком появилась шишковатая голова лягушки. Она недоуменно пучила глаза на поплавок.

«Вот бы тебя по башке», — едва успел подумать Володя, как его удилище, воткнутое в берег, вдруг рухнуло в воду, шлепнув гибким концом по лягушке.

Володя вытащил из воды удилище и снова воткнул его в берег, искоса глядя на соседа.

Шагах в пяти от него мальчик, размотав леску, укрепил в земле рогульку, затем, помяв что-то в пальцах, насадил на крючок насадку и закинул удочку. Свое бамбуковое удилище он поставил на рогульку, слегка всадив конец era в берег.

«На хлеб ловит, — подумал Володя. — И рогульку, гляди-ка, с собой приволок! Конечно, у него удилище в воду не плюхнется, как у меня».

Мальчик сел, поджал ноги, обхватил руками колени и уперся в них подбородком. Он был без кепки. Давно не стриженные светлые волосы падали на лоб до бровей; ветерок слегка шевелил их. Руки с острыми локтями были тонкие, загоревшие дочерна.

Володя отвернулся и снова стал смотреть на уснувший поплавок. Чуть колыхались камыши. Тот берег весь уже светился под солнцем. Редкие синеватые клочки тумана цеплялись за прибрежные кусты. Когда Володя снова взглянул в сторону соседа, кепка его сама собой поползла на затылок: в руках у мальчика отливал золотом порядочных размеров сазан.

«Когда это он?» — удивился Володя.

Он хотел было вскочить и подбежать к счастливцу, но раздумал.

«Дай-ка и я на хлеб попробую», — решил Володя, достал из кармана хлеб, отломил кусок и помял. Но хлеб был немного черствый и рассыпался в руках. Володя смочил его водой и еще помял. Достал из воды удочку, заменил червяка хлебным катышком и снова закинул.

И поплавок, разогнав по воде мелкие круги, покачался немного и замер.

Тут Володя услышал, как сосед, подсекая, вжикнул в воздухе удилищем. Он быстро оглянулся и увидел, как тот потянул леску. Бамбуковое удилище сразу согнулось дугой.

«Ох и здоровущий попался, — подумал Володя. — Надо помочь», — решил он, видя, что мальчику никак не удается одной рукой держать сачок, а другой — рвущееся в сторону удилище.

Володя в два прыжка очутился рядом с соседом. Тот обеими руками держал удилище и уже подтягивал к берегу огромного сазана. Володя схватил с земли брошенный сачок и подвел его под рыбину. Но сазан ударил хвостом, метнулся в сторону, подняв фонтан воды. И всякий раз, как только удавалось подтянуть его ближе, он бешено рвался прочь от берега: сачок не доставал до него.

Наконец Володя, побледневший от волнения, подцепил-таки сазана и выволок на берег. Все трое устали от борьбы. Сверкая жаркой медью, рыбина лежала на песке, безнадежно уставясь круглым глазом в небо.

Запыхавшиеся, раскрасневшиеся ребята, присев на корточки, с восторгом разглядывали добычу и дружелюбно посматривали друг на друга.

— Хорошая вещь — бамбуковое удилище, — промолвил наконец Володя.

— Дело не в этом… Ты вот что, я как раз хотел тебе сказать…

Но Володя нахмурился и пробурчал:

— Надо на мою взглянуть… — он вскочил и отбежал к своей удочке. «Подумаешь, сазана вытащил! — неприязненно подумал Володя. — С таким удилищем и я бы мог».

«Не в этом дело. — мысленно передразнил он мальчика. — А в чем? В том, что ты рыбак необыкновенный, что ли? Хвастун!»

Володя вытащил свою удочку. Крючок оказался голым, без насадки.

— Склевала насадку! Прозевал.

Мальчик подошел к Володе и остановился за его спиной.

— Ты вот что, тебя как зовут? — спросил он.

— Володя.

— Ты вот что, Володя, возьми мое бамбуковое удилище. На весь день возьми. А я твое, простое… если ты думаешь, что рыба на бамбук идет, — не без ехидства добавил мальчик.

Володя резко повернул к нему голову. «Смеется? — мелькнуло в уме. — Эх, доказать тебе, хвастун!»

— Ладно, давай.

— Отвязывай леску, а я — свою. — И мальчик пошел к своей удочке.

Пока они привязывали лески на обмененные друг у друга удилища, выяснилось, что удачливого рыбака зовут Колей и живет он в этом же городе, только учится в другой школе.

Мальчики закинули удочки.

Володя с удовольствием потряхивал в руке легкое бамбуковое удилище и с надеждой поглядывал на поплавок.

Теперь это была уже не просто рыбалка. Это было соревнование. И даже более того — тут решался вопрос чести, потому что, если Коля с простым Володиным удилищем не наловит рыбы, он окажется хвастуном и ему придется сознаться перед Володей, что первой своей удачей он обязан бамбуковому удилищу.

Но что это?

Коля вытащил небольшого сазанчика. Потом опять затрепетал на крючке, оттопыря розовые плавники, сазан и шлепнулся в траву. И пошло, и пошло…

А у Володи, хоть бы клюнуло!

И что удивительно: если насадка из хлеба, то стоит только закинуть удочку и, не дожидаясь клева, вытащить — крючок оказывается голым.

И на червя пробовал ловить Володя. Результат тот же — не шелохнется поплавок. Правда, червяк на крючке остается в утешение.

Опять подошел Коля.

— Ты вот что, иди на мое место, оно, знаешь, счастливое.

«Эх, дать бы тебе по шее», — с досадой подумал Володя. Но все-таки согласился поменяться местами, потому что это было в конце концов даже справедливо. Ведь и в самом деле, могла же рыба скопиться именно в том месте, где удил Коля!

Но и там, где рыбы, казалось, было полным-полно, лишь раз шевельнулся поплавок и потом замер.

Коля же вытащил одного за другим двух сазанчиков. Покосившись на соседа, он вдруг положил на траву свою удочку и громко сказал:

— Баста! — и не спеша подошел к Володе. — Ты вот что, слушай, Володя, ты не обижайся, но это же факт, что рыба не на бамбук ловится. Мне просто жалко, скоро клев кончится. Видишь, солнце уже высоко поднялось.

— Не везет мне сегодня… — неуверенно проговорил Володя, отводя глаза.

Но Коля решительно махнул рукой и сказал твердо.

— Брось. Ты вот что. Ерунда это. Ты посмотри, какое у тебя грузило. Надо делать раз в десять меньше. Поплавок у тебя где? Надо ниже опустить — тут же мелко. У тебя и крючок и леска на дне лежат. И клюнет рыба, так не услышишь. И червей выбрось ракам на съедение. Сазан сейчас на тесто ловится…

— Так и я на хлеб, — пробовал защищаться Володя.

— Я говорю — на тесто, а не на хлеб. Хлеб у тебя смывает сразу с крючка. А у меня тесто с маслом, вареное. Понял?.Давай перевязывай поплавок или лучше возьми мой. Он, видишь, снизу зеленый, под цвет воды, а у тебя весь красный. Только рыбу пугать. Да грузило вот мое возьми, запасное, и тесто. Да, вот что еще: не обязательно ждать, пока поплавок нырнет. Как только в сторону поплывет, сразу подсекай.

— Это почему же?

— У сазана, понимаешь, такой характер… Другая рыба хватает приманку, как воришка, и удирает с ней вглубь. А сазан берет ее и плывет спокойно, будто купил.

Коля оглядел из-под ладони реку, окаймленную зеленой бахромой камыша, и небо, на котором, поднимаясь, все ярче разгоралось солнце.

— Тогда давай уж и мое простое удилище, — упавшим голосом попросил Володя.

— Ничего, порыбачь моим, бамбуковое и правда лучше, — неожиданно вдруг заявил Коля. — Для рыбака лучше, потому что легкое. А рыбе, конечно, все равно.

Володя молча сделал все, что посоветовал Коля, и снова закинул удочку.

Сердце екнуло, когда, спустя некоторое время, поплавок вдруг поплыл, поплыл и разом окунулся в воду.

Володя дернул в сторону и вверх, подсекая. С наслаждением ощутил он тяжесть в руке. И с удовлетворением, знакомым только рыбакам, выбросил на берег сверкающую на солнце рыбу.

Потом — еще и еще.

Пяток небольших сазанчиков был у него на кукане, когда клев прекратился. Наступил день.

— Ну, хватит на сегодня, — сказал Володя и стал отвязывать леску бамбукового удилища.

— На вечернюю зорьку не останешься?

Володя помедлил с ответом, потом, глядя себе под ноги, решительно проговорил:

— Нет. Понимаешь, друг, я дома обещал…

— Я тоже… обещал, — тихо сказал Коля. — Да уж очень хорошо рыба ловится.

Почесав затылок, он вдруг улыбнулся и сказал весело:

— Ладно. Ты вот что. Идем по домам. Нечего жадничать.

— А то еще всю рыбу выловишь своим бамбуковым, — Володя хитро подмигнул товарищу.

— Да и не мое оно, удилище-то, если хочешь знать, — дядино. Только на сегодня и выпросил. А мое, брат, тоже из орешника.

— Не в этом дело, — убежденно заявил Володя. — Пусть удилище ореховое, лишь бы голова не дубовая.

Володя красноречиво постучал себя по лбу, и оба мальчика дружно рассмеялись.

ПИСЬМО ДРУГУ

дравствуй, Борь!

Письмо твое получил и очень рад, что у тебя идут дела. У меня, понимаешь, тоже идут.

Мы живем на краю села в новом небольшом домике. Он весь белый, а крыша красная, черепичная. Вокруг дома еще ничего нет, но мы с Наташей решили весной посадить сад. Наташа — это девочка, которая живет в этом же доме. Черненькая такая.

Я тебе про нее, конечно, не стал бы писать, потому что про девчонок чего писать? Они все одинаковые. Но понимаешь, Борь, я ее нечаянно заинтересовал техникой. У Наташи, оказывается, неплохо голова и руки работают. Например, катушки к электромагнитам она наматывает просто замечательно. Хотя, если по-честному говорить, она и многое другое делать может. А проявляет и печатает снимки лучше нас с тобой. Честное слово! Это, наверное, потому, что в фотографии, сам знаешь, нужна аккуратность — ванночки там всякие, водичка. Ну самое что ни есть ихнее, девчачье дело. Как раз с фотографии она и заболела техникой. Теперь все. Это ведь неизлечимо. Правда, Борь?

А вышло так.

Шли мы с ней из школы через рощу. Ну, разговаривали, конечно. Я ей объясняю, что если электричеством освещать по ночам растения, то они скорее растут. Рассказываю о том, как землю в парниках можно греть электричеством. Она таращит на меня свои глаза и не мигает.

Вдруг что-то рыжее как метнется через дорогу! Лиса! Понимаешь, Борь, живая лиса!

Я за ней побежал, ору во всю мочь. Наташа — за мной.

— Ты чего, — кричит она мне, — лисы никогда не видал? — и смеется.

А что тут смешного? Ну и не видал. И ты ведь, Борь, тоже не видал, да?

Остановились. Смотрим: на снегу разные следы.

Наташа показывает, какие заячьи, какие лисьи. Знаешь, Борь, целая тропинка утоптана следами.

Потом Наташа и говорит:

— У нас в юннатском кружке есть мальчик, у него выдержка колоссальная, он летом ухитрялся птиц фотографировать.

— Выдержка, — отвечаю ей, — зависит от освещения.

— Да нет, это другая выдержка, не фотографическая.

И рассказала мне, как тот мальчик летом, не шелохнувшись, часами в траве просиживал или на дереве — ждал, пока какая-нибудь птица совсем близко сядет.

— А хочешь, — говорю я Наташе, — живую лису сфотографируем в упор, крупным планом?

— Ой, что ты? Сейчас зима, ждать холодно. А лиса ни за что не подойдет близко.

Я ей на это ничего не ответил, а когда пришли домой, сразу же засадил ее за работу.

Ты, конечно, догадался, Борь, что я надумал. Наташе устройство фотоэлемента недолго пришлось объяснять. Если говорить по-честному, здорово она соображает, хоть и девчонка. Только не стал я ей рассказывать, как мы будем фотографировать лису, пускай, думаю, свою конструкторскую мысль развивает.

Дал ей книжки — Мезенцева «Электрический глаз» и Клементьева «Зоркий помощник». Сам сел за уроки, а ее отослал домой. Я уже спать лег — вдруг Наташа опять прибегает.

— Я, — кричит, — знаю, как лису фотографировать. Я книжки прочитала!

Понимаешь, Борь, уроки не сделала! Точь-в-точь как мы с тобой раньше. Надо будет присмотреть за ней, а то она может двоек нахватать, как мы тогда, помнишь?

На другой день мы с Наташей прямо из школы в рощу побежали, чтобы успеть дотемна отнести туда наше оборудование.

В роще мы отыскали ту самую лисью тропу. Справа от следов установили на колышке фотоэлемент, слева — фонарик с эбонитовой крышкой, источник невидимого лучика. А на следах, чуть подальше, фотоаппарат и колышек с магнитом. Провода снегом присыпали, а мои и свои следы Наташа тоже хвоей и снегом забросала. Потом пошли домой.

Тут и я покой потерял!

Мне, конечно, хотелось, чтобы сразу все удалось. Потому что Наташа, думал я, может оказаться неустойчивой личностью, и первая неудача ее от техники отпугнет.

В этот вечер мы уроки вместе делали. Потом я ей про тебя рассказывал, про наш политехнический кружок, про ребят…

Утром мы встали раньше всех. Она даже раньше, чем я. И сразу побежали в рощу, хотя было еще совсем темно. Наташа, оказывается очень хорошо ориентируется на местности, и мы сразу нашли нашу аппаратуру.

Все было в порядке — магний сгорел, диафрагма сработала. Значит, снимок имеется. Помчались обратно домой.

Наши еще только встали. Мы сразу кюветы на стол и давай проявлять.

Ты, Борь, только не смейся. Проявили мы пленку и, еще мокрую, стали рассматривать.

Что такое? Наташа как захохочет, даже на стол повалилась.

Понимаешь, Борь, с пленки на меня заяц смотрит! Ну я же не виноват, что зайка лису опередил. Наши домашние все тоже очень смеялись.

Выходит, лиса умнее нас оказалась. Стороной обошла наш фотоаппарат. Ну я, Борь, теперь решил эту хитрюгу во что бы то ни стало сфотографировать.

А пока посылаю тебе фото зайчишки, а также мое и Наташи.

С приветом, твой друг Степа.

ЧАСЫ

ногие ребята только притворяются веселыми. Я знаю — сам такой был.

Ну, двойку получил, вроде беда небольшая, а все же… А если еще двойка? Вот тут уже улыбаешься только для вида… Или родителей вызывают в школу. Тоже радости от этого мало. Но, конечно, вида не подаешь.

И вот однажды дома забыл я притвориться. Сижу за столом невеселый, а брат Сергей (он уже в девятом классе учится), спрашивает:

— О чем задумался, старик?

Это он тоже вроде шутит, а я вижу — он взаправду обо мне беспокоится.

— Да вот… — говорю.

И все рассказал.

Подумал Сергей и спрашивает:

— Хочешь, все переменится, и даже скоро?

Я только махнул рукой.

На другой день прихожу из школы, смотрю — часы висят над моей кроватью! Самодельные какие-то. Разрисованные. Циферблат у них большущий, с тарелку, и стрелка одна. Подхожу поближе — не тикают. Стрелка у них показывает туда, где на настоящих часах цифра четыре. Только здесь вместо цифры нарисовано, как я сижу и обедаю. Где должно быть пять — тоже я: на коньках мчусь, и даже золотые искры кверху взлетают. Вместо шести — опять я за столом. Кругом меня книги, книги. На одной можно даже прочитать «Арифметика». Понятно, — это я уроки делаю. Где быть десяти — я умываюсь; вместо цифр одиннадцать, двенадцать и дальше нарисована длиннющая горбатая кровать, я на ней, тоже длинный, сплю.

Тут скоро и Сергей пришел, кивает на часы.

— Ничего, — говорю. — А зачем?

— Увидишь. Только уговор — стрелку каждый час будешь передвигать сам, что она показывает, выполнять.

Сели мы обедать. Сергей мне настоящие часы показывает: на них ровно четыре часа. Взглянул я на наши, а стрелка показывает на картинку, где я обедаю. Выходит, что пока все правильно идет — выполняю указание.

После обеда взглянул на часы — пять. Тогда и на наших стрелку передвинул. Показывает теперь она, как я на коньках катаюсь.

— Хорошие часы сделал ты, Сережа! — кричу я ему. Схватил коньки и побежал выполнять.

На улице я про часы забыл, а когда меня домой позвали, пришел, смотрю — Сергей улыбается, а на наших часах стрелка показывает, как я за книгами сижу.

«Ладно, — думаю, — выполнять так выполнять». И занялся уроками.

Потом хотел я «Таинственный остров» дочитать, немного осталось, но Сергей на часы кивнул, на настоящие и на наши. На настоящих часах было десять. Перевел я стрелку и у наших. Показывает она, как я умываюсь, а дальше и вовсе — длинная-длинная кровать. Что ж, пришлось умыться и лечь спать.

Так и повелось.

Только по воскресеньям часы стояли. Делай, что хочешь!

И как-то так вот получилось, что и в самом деле я веселый стал, потому что все у меня хорошо: двоек нет, родителей в школу не вызывают. Даже в туристический кружок приняли.

А вчера я повесил наши часы над кроватью Сергея, потому что вижу: он что-то невеселый ходит.

Content

Владимир Воробьёв
ЗВЕНО ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ
Рассказы

ЧРЕЗВЫЧАЙНЫЙ СБОР

БОЛЬШОЙ КРЮЧОК

НА ОХОТЕ

КТО КОГО ИСПУГАЛСЯ?

ЧЕСТНОЕ ПИОНЕРСКОЕ

ЗВЕНО ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

МАМА

НЕМАЯ КАРТА

МЫ ФАКИРЫ

ТАК ДЕРЖАТЬ!

ЭТО УЖ ТВЕРДО

НОВАЯ ТРАССА

ТАЙНА ПРИРОДЫ

ССОРА

БАМБУКОВОЕ УДИЛИЩЕ

ПИСЬМО ДРУГУ

ЧАСЫ