Джинны пятой стихии

(сборник волгоградской фантастики)

© Синякин С. Н., составление, 2017

© ГБУК «Издатель», оформление, 2017

* * *

Художественные произведения

Евгений Лукин

Понерополь

(попытка утопии)

Законность есть народное стесненье,

Гнуснейшее меж всеми преступленье.

Алексей Константинович Толстой

1. Арина

«За пропаганду правды и добра — ответишь!»

На проседающих ногах Влас Чубарин подобрался поближе к синей эмалированной табличке, укреплённой на одиноко торчащем из асфальта полосатом штыре, и, не веря, перечёл грозное предупреждение. Нет, на чью-либо дурацкую шутку это совсем не походило. Явно заводская работа, в единственном экземпляре такое не изготавливают. Влас взглянул на основание штыря. Увиденное его не обрадовало: складывалось впечатление, что железку с табличкой установили ещё до того, как положили асфальт. Вновь возвёл очумелые глаза к тёмно-синему эмалированному прямоугольнику. Под основной надписью белела другая — помельче: «Отсутствие закона не освобождает от ответственности».

Резко обернулся, высматривая автобус, из которого его, бесцеремонно растолкав, высадили несколько минут назад, но того уже не было. Успел отъехать.

События вчерашнего вечера обнажались в памяти нехотя, как бы стыдясь самих себя. Родители увеялись на недельку в Пловдив, и одуревший от восхитительного чувства свободы Влас не нашел ничего лучшего, как учинить на опустевшей территории дружескую попойку. Впрочем, начиналось всё довольно прилично, даже интеллигентно. Спорили, правда, яростно, но только о высоком. — Да любое государство — от дьявола! — упорствовал Влас. — Обоснуй! — запальчиво требовал Павлик. — Мамой клянусь! — подсказывал смешливый Сашок. Приведенная Павликом девица скучала и налегала на коньяк.

— Да иди ты! — отмахнувшись от зубоскала, Влас повернулся к Павлику. — Доказать? Запросто! Третье искушение дьяволово! А? Когда дьявол Христу предлагал все царства и славу их… Поклонись, говорит, мне — и всё твоё будет! — Ну? — Что ну? Если предлагал, значит, чьи они, царства? — Да, может, он чужое предлагал! Нашёл кому верить! — Чужое — в смысле Божье? — Ну да… — А почему тогда Христос его не уличил? Сказал бы: «Что ж ты, козёл, чужое мне впариваешь? Это Отцу Моему принадлежит, а не тебе!»

— Н-ну… — Павлик замялся.

— Так он Ему какие царства впаривал? — пришёл на выручку Сашок. — Языческие!

— О! — воспрял Павлик. — Точно… Других тогда и не было!

Злорадно осклабившись, Влас вкусил коньяку и снял наручные часы (мешали жестикулировать).

— Так… Языческие… А чем языческое государство отличается от христианского? — И, не давая оппоненту вставить хотя бы слово: — Наверное, тем же, чем язычник от христианина? Так?

Павлик призадумался. Нутром он чуял грядущий подвох, но в чём этот подвох заключается, пока ещё не уловил.

— М-м… Ну допустим!

— Значит, христианским называется такое государство, которое живёт по Христу… Согласен? Та-ак… «Не убий!» А у каждой державы — армия! «Не укради!» А у каждой державы — наложка…

— Ну, налоги — это скорее вымогательство, чем кража, — недовольно заметил Павлик.

— Хорошо, пускай вымогательство… Дальше! «Не лжесвидетельствуй!» А политика? А пиар? А дипломатия? Врут и не краснеют!.. Что там ещё осталось? «Возлюби ближнего, как самого себя»? Ну покажи мне одну такую страну, чтобы возлюбила… Да хотя бы союзников своих! Но так же, как себя! А? Во-от… Стало быть, нет на свете христианских государств. Нет и не было! Называются христианскими, а по жизни — языческие… То есть от дьявола!

— А «не прелюбодействуй»? — с нездоровым интересом осведомился Сашок.

Девица очнулась, зрачки её открывшихся глаз расширились. Видимо, пыталась представить прелюбодеяние в межгосударственном масштабе.

— Да! Не прелюбодействуй и чти отца с матерью! Вот эти две заповеди, согласен, ни одна страна никогда не нарушит. Потому что не сумеет при всём желании. Отца-матери нет, гениталий — тоже…

— А Президент?

— В смысле — отец народа?

— Нет, во втором смысле…

И как могла столь глубокая, отчасти даже богословская полемика перейти после третьей бутылки в безобразную, бессмысленную драку?

Очнулся Влас под креслом. Подбородок саднило. Пышущий лоб овевало прохладой из окна, наполовину вывернутого из стены. Пол был покрыт скрипучим стеклянным крошевом, в которое обратились фужеры, тарелки, щегольские очки Павлика и наручные часы самого Власа. Голый стол пребывал в стоячем положении, но чувствовалось, что на ноги его подняли относительно недавно. По тёмной полированной столешнице пролегала ослепительная царапина.

И никого. Надо полагать, опомнились, ужаснулись содеянному — и бежали.

Но что такое был их ужас по сравнению с ужасом самого Власа, не в пример безбатюшным государствам панически чтившего отца и мать! Представив на секунду возвращение родителей из Пловдива, грешный отпрыск опять впал в беспамятство и выпал из него уже в тёмном гулком переулке, ведущем прямиком к сусловскому автовокзалу.

Дальнейшее восстановить не удалось.

Наверное, купил билет до Баклужино.

* * *

Влас Чубарин замычал и, открыв глаза, вновь увидел всё ту же устрашающую табличку. Не могло быть в Баклужино таких табличек! Такие таблички могли быть только в… Страшное слово вертелось в мозгу, но Влас не решался произнести его даже про себя.

Нетвёрдым шагом он вышел из-под огромного навеса, обрешёченного с изнанки чудовищными металлическими балками на столь же чудовищных болтах, и запрокинул страдальчески сморщенное лицо. По краю козырька выстроились богатырские объёмные буквы. То самое слово, которое он не осмеливался выговорить.

ПОНЕРОПОЛЬ.

Обмяк — и торопливо заковылял в сторону кассы.

— Сусловскими принимаете? — сиплым преступным голосом осведомился он.

— Да хоть тугриками, — последовал равнодушный ответ.

— А когда следующий на Баклужино?

Юная кассирша вскинула голову и уставилась на Власа.

— Привет! — сказала она. — Ты откуда такой?

Тот внутренне напрягся, с мукой припоминая, не было ли в последнее время какого-нибудь международного конфликта. Наверное, не было, раз автобусы ходят…

— Да вот… из Суслова…

— Второгодник… — с нежностью вымолвила она. — Ты географию в школе учил вообще? Отсюда в Баклужино — только через Лыцк, а они границу ещё год назад закрыли. Это тебе обратно надо. — Постучала по клавишам, бросила взгляд на монитор. — Есть места на шестичасовой. Берёшь?

Влас поспешно сунул руку в карман — и обомлел, не обнаружив там бумажника.

— Я подумаю… — ещё более сипло выдавил он и, отойдя на пяток шагов, проверил всё, что можно было проверить. Нету.

Украден. Ясное дело, украден. В Понерополе — да чтоб не украли? Поскуливая чуть ли не вслух — от отчаяния и от головной боли, Влас шаткой поступью пустился в обратный путь, к полосатому штырю с синей эмалированной табличкой. Обогнул бетонную опору — и не поверил глазам: бумажник преспокойно лежал на асфальте, никем пока не присвоенный. Правда, в нескольких метрах от него стояли двое местных и с презрительным видом поглядывали на оброненную вещь.

Ускорив шаг, насколько это было в его силах, Влас достиг едва не утраченной собственности, но нагнулся над нею слишком резко — в голову вступило, перед глазами заклубилась мгла, так что пальцы бедолага смыкал уже на ощупь. Превозмогая дурноту, медленно выпрямился. Мгла потихоньку рассеялась, снова явив злорадные физии обоих аборигенов. Один — сухощавый, пожилой, в мятых летних брюках и рубашке навыпуск. Правая кисть у него отсутствовала — ручонка завершалась лаконичным глянцевым скруглением. Второй — помоложе, покрепче: покатый лоб, плавно переходящий в затылок, ухватистые лапы (полный комплект), тенниска набита мускулами, как мешок картошкой. Возможно, отец и сын.

Оба, не скрывая ехидства, смотрели на Власа и, казалось, что-то предвкушали.

— Это моё… — пояснил он на всякий случай.

— Твоё-твоё… — ласково покивал пожилой.

Тот, что помоложе, гнусно ухмыльнулся.

Заподозрив неладное, Влас открыл бумажник. Деньги были на месте. Пересчитывать не стал. Испытывая сильнейшую неловкость, отправил бумажник в карман, опять взглянул на странную парочку и заметил, что лица обоих помаленьку утрачивают выражение превосходства, мало того, проступает на них беспокойство, даже растерянность. Заморгали, заозирались…

— Правда, что ль, его? — спросил молодой.

Непонимающе уставились друг на друга, затем на Власа — теперь уже с обидой и злобным изумлением.

— Ну я-то ладно, а ты-то… — недоумевая, выговорил тот, что с культяпкой.

— А что я? — вскинулся молодой. — Лежит на виду! Думал: нарочно…

Внезапно тот, что с культяпкой, уставился поверх плеча Власа, морщинистое лицо исказилось.

— Салочка! — сипло выдохнул инвалид.

Оба кинулись наутёк. Влас испуганно обернулся и вновь пережил приступ дурноты. Асфальтовое пространство дрогнуло, подёрнулось мутью. Что именно испугало аборигенов, осталось неизвестным. Вокзальный динамик оглушительно сыграл первые такты «Мурки», и женский голос объявил о скором отправлении очередного автобуса на Гоблино.

* * *

Вернувшись к стеклянному оконцу кассы, Влас обнаружил, что весёлая девчушка, обозвавшая его второгодником, сдаёт смену напарнице, надменной пергаментной особе предпенсионного возраста. Почему-то бросилось в глаза, что правая рука особы облачена в чёрную кожаную перчатку и что делá особа принимает одной левой. Протез? Странно… Не слишком ли много калек для одного автовокзала?

При виде Власа молоденькая кассирша заулыбалась и послала ему сквозь стекло не то приветственный, не то предостерегающий знак, словно бы потрогала кончиками растопыренных пальцев невидимую стену. Чубарин не понял. Кажется, ему не советовали приобретать билет.

Поколебавшись, отступил в сторонку. Через несколько минут появилась сдавшая смену девчушка. Подошла вплотную, оглядела бесцеремонно.

— Ну ясно, короче! — торжествующе объявила она. — Назюзюкался и влез не в тот автобус! А хорошо они с бумажником… Я аж залюбовалась…

— Билеты кончились?.. — обречённо спросил Влас.

— Да отправлю я тебя, отправлю! Чего переживаешь?

Влас взялся за горячий лоб, сглотнул. Мышление отказывало.

— Поняла, — весело сообщила кассирша. — Сейчас вылечим.

Подхватила под руку — и они куда-то пошли. Шли довольно долго. Пересекли площадь, где на невысоком пьедестале стоял некто бронзовый, слегка позеленевший, в античных доспехах. Из поясняющей надписи в одурманенном мозгу оттиснулись всего два слова: «основатель» и «Македонский». Потом возник скверик с фонтаном. Наконец Влас был усажен за столик в летнем кафе и на удивление быстро обслужен.

— Залпом! — скомандовала девчушка. — И закусывай давай!

Жизнь возвращалась. Целительный ветерок потрагивал лицо, поигрывал листвой вязов. За низкой вычурной оградой пролегала неширокая улица. На противоположной её стороне в разрыве между кронами виднелся треугольный фронтон не то музея, не то театрика. В центре фронтона белел овечий профиль Пушкина, а под ним — две постепенно проясняющиеся строки:

Тьмы низких истин мне дороже

Нас возвышающий обман.

— Ну как? — с пониманием спросила кассирша. — Ожил? Или ещё заказать?

Влас осознал, что ведёт себя неприлично, и, сделав над собой усилие, перенёс взгляд с надписи на свою спасительницу. Мордашка у спасительницы была ничего, обаятельная, хотя и несколько скуластая. Степная.

— Спасибо, достаточно…

— Тебя как зовут?

— Влас. А тебя?

— Арина. Ты закусывай…

Улыбка у неё была — до ушей.

Само по себе воскрешение — никто не спорит — процесс приятный, если бы не одно прискорбное обстоятельство: вместе с жизнью возвращаются и проблемы. Разгромленная квартира, гнев вернувшихся из Пловдива родителей, нелепое бегство в зловещий таинственный Понерополь…

Влас отодвинул пластиковую тарелку и пригорюнился, заново осознавая все свои беды.

Арина вгляделась в его лицо и, полуобернувшись к стойке, вскинула указательный палец:

— Повторить!

Это было мудрое решение. В результате ощущение бытия осталось, а проблемы временно отступили. По крайней мере, домашние.

— Слушай… — Влас оглянулся, понизил голос. — А эта табличка на автовокзале…

Вздёрнула брови:

— Что за табличка? Почему не помню?

— Ну там… за пропаганду правды и добра… ответишь…

— А, эта… Да их у нас двенадцать штук! По числу платформ.

Влас помрачнел.

— А как ответишь?

— Не знаю. Никак, наверное…

— Почему никак?

— А не за что…

Повеяло пропагандой. Но, пожалуй, не той, за которую здесь отвечают. Случившееся внезапно предстало перед Власом во всей своей странности. С какой вообще стати она на него запала, эта Арина? Просто приглянулся? Уродом себя Влас не считал, но после пьянки, драки и тряского сна в автобусе первое впечатление он должен был на неё произвести скорее отталкивающее, нежели привлекательное. Может, служба такая? Может, им по должности положено приезжих обрабатывать? Вот, мол, мы какие хорошие…

Цитата на фронтоне приковывала взгляд.

Тогда другой, прямо противоположный вариант: вдруг они тут все невыездные? А он-то какой-никакой, а иностранец! Да, в этом случае поведение кассирши обретает смысл: быстренько окрутить, пока не перехватили, сменить подданство — и уехать подальше от грозных табличек! Хоть куда! Хоть в Суслов…

— Слушай… — выдавил он. — А эти двое… Ну, убежали которые… Чего они?

Арина засмеялась.

— Правильно убежали. Вовремя.

— А если б не убежали?

— Осалили бы обоих.

Осалили? Неведомый жаргонизм прозвучал настолько жутко, что Влас содрогнулся. Почему-то представилась ему свиная туша, обжигаемая паяльной лампой.

— Как это… — голос упал до шёпота.

— Так! Чтоб клювом не щёлкали.

— Так никто же не щёлкал, — растерянно сказал Влас. — Они ж, наверно, думали, что я нарочно им бумажник подбросил…

— Этот, что ли? — Арина полезла в сумочку и вынула оттуда потёртое изделие из натуральной кожи. Влас в изумлении взялся за карман. Пусто.

— Ничего себе… — пробормотал он, принимая из умелых рук собеседницы своё столь легко движимое имущество. — Как это ты?

— А так вот, — небрежно пояснила она. — Мелкую моторику у нас с детского сада развивают. Нет, конечно, карманная кража, по нашим временам, не профессия, но для общего образования…

— А кассирша — профессия?

Арина уставила на Власа серые дерзкие глаза.

— Да хороший ты мой! — восхитилась она. — Кассирша — это не профессия, это отмазка…

— То есть?

— Ну чтобы обмануть, надо же сначала честным прикинуться! Простой студенткой, простой кассиршей…

— И ты, значит, со мной сейчас прикидываешься?

Совсем рассмешил.

— Ой, не могу! С тобой-то чего прикидываться?

— Ну а вот, допустим, я хочу узнать, кем человек работает…

— Так и спрашивай: какая у тебя отмазка?

— Как же вы тут живёте? — жалобно сказал он.

Пожала плечиком.

— Да нормально живём… — покосилась на ошалелую физию собеседника, ухмыльнулась. — Историю в школе учил? При советской власти за спекуляцию в тюрьму сажали. Представил? Купил дёшево, продал дорого — и тебя за это закрывают года на три, а?

— Ну так… тогда же этот был… тоталитаризм…

— Ага! — весело согласилась Арина. — А потом свергли советскую власть, разрешили спекуляцию…

— Бизнес, — недовольно поправил Влас.

— Ну, бизнес! — с вызовом согласилась она. — А кражу почему-то не разрешили. И грабёж не разрешили. Справедливо это?

Вон их чему, оказывается, в школах-то учат…

— Нет, погоди! — возмутился он. — Тут разница! Вот ты говоришь: купил — продал… Но за свои же деньги покупал!

— А пистолет ты не за свои покупал? — не задумываясь, возразила бойкая Арина. — А инструменты для взлома — не за свои?.. Вот вы говорите: свобода (ничего подобного Влас не говорил)… Это у нас свобода! А у вас там в Суслове тоталитарный режим… Кстати! Бумажник-то свой забери…

И она опять достала из сумочки всё то же многострадальное портмоне.

Влас вспыхнул. Благодеяние благодеянием, а девчонка определенно зарывалась. Следовало срочно поставить её на место, тем более что самочувствие это уже позволяло. Сто граммов водки вернули Власу ту волшебную раскованность, в результате которой, возможно, и была разнесена вчера его квартира.

— Значит, за пропаганду добра, говоришь, отвечают… — медленно выговорил он. — А за само добро?

Задумалась на секунду.

— Да тоже, наверное…

— Та-ак… — Влас откинулся на спинку стула, на устах его играла уличающая улыбка. — И не боишься?

— Чего?

— Н-ну… — Он выразительным жестом обвел столик. — Добро ведь творишь…

— Ой! — Арина скроила пренебрежительную гримаску. — Отмáзок… — Она выразительно провела ребром ладони по горлу.

— Ну, например?

— Во-первых, я тебя спаиваю.

— Как это спаиваешь? Спасаешь!

— Одно другому не мешает, — отмахнулась Арина. — А во-вторых, ты ж не знаешь, что я насчёт тебя задумала…

Влас поперхнулся.

— Спокойно! — сказала она. — Я тоже ещё не знаю…

Приподнялась и с кем-то поздоровалась. Влас взглянул. За соседний столик присаживалась супружеская чета: оба чистенькие, седенькие, улыбчивые. Махонькие — как птички. Что-то в их облике показалось тревожно знакомым. Влас присмотрелся и внутренне охнул: вместо кисти правой руки у каждого имел место аккуратненький протезик.

2. Раздрай

Где-то поблизости некая мелкая бытовая электроника приглушённо пропиликала начало мелодии «По тундре, по железной дороге…» — и все, включая бармена и седенькую супружескую чету, не сговариваясь, схватились за сотовые телефоны. Выяснилось, однако, что звонили Арине. Чертыхаясь, она запустила руку в сумку, но, видимо, писклявое устройство заползло из вредности на самое дно кожаного чёрного мешка, поэтому содержимое его пришлось вытрясти прямо на стол. Посыпались со стуком ключи, мелочь, косметика, щётка для волос, смятые странного вида купюры, короткоствольный револьвер, смахивающий на девятимиллиметровый «Детектив спешиэл», россыпь патронов к нему и наконец сам телефон, вопящий во всё свое электронное горлышко: «По тундр-ре, по железной дор-роге…» — Да! — крикнула в трубку Арина.

Влас потянулся было к револьверу, но, перехватив недовольный взгляд своей новой знакомой, раздумал и взял патрон. — Да? — кричала тем временем Арина. — Поняла: грабят! И что?.. То ли связь была неважная, то ли собеседник глуховат.

— Так они всегда этого числа приходят — пора бы уж привыкнуть!.. Раньше никогда? Как это никогда?.. А! Вон когда… Ты бы ещё «до грехопадения» сказал! Ладно, короче. Сейчас приду разберусь…

Раздосадованная, она бросила телефон в сумку. Туда же полетели револьвер, щётка для волос и всё прочее, включая отобранный у Власа боеприпас.

— Зла не хватает! — сообщила она, поднимаясь и вскидывая на плечо ремешок сумки. — Дед — чисто дитё малое! Всё думает, что при старом режиме живёт… Знаешь что? Ты посиди здесь пока. Только не напивайся. Или пойди погуляй. Тогда на вокзале встретимся. — Помощь нужна? — тихо спросил он, встревоженный зловещими словами «грабят» и «разберусь».

Арина удивлённо взглянула на Власа. Потом, что-то, видать, вспомнив, сунула руку в сумку.

— Держи, расплатишься, — бросила она, кладя на стол широкую купюру цвета беж. — Ты ж свои-то ещё не менял… — И устремилась к выходу из скверика.

Влас проводил её ошарашенным взглядом, затем, когда провожать уже стало некого, взял купюру, осмотрел. С бумажки целился в него сосредоточенный снайпер. Левая половина лица киллера была деловита и беспощадна, правая — скрыта оптическим прицелом. «Один заказ, — содрогнувшись, прочёл Влас. — Подделывать можно. Попадаться — нельзя».

— Предъявите оружие… — равнодушно прозвучало за спиной. Чубарин едва не выронил зловещий денежный знак. Обернулся. Два мордоворота в одинаковых серых куртках, каждый с коротеньким автоматом, болтающимся у бедра, выжидающе созерцали приезжего. Глаза у обоих были не выразительнее давешнего патрона.

— Ка-кое оружие? — спросил окутанный страхом Влас.

— Желательно огнестрельное.

— У меня нет…

Этот невинный и честный ответ произвёл на подошедших неожиданно сильное впечатление: опешили, недоверчиво сдвинули брови.

— То есть как это нет?

Спасение явилось из-за соседнего столика.

— Э-э… молодые люди… — продребезжало оттуда, и мордовороты коротко взглянули на однорукого старичка. — Насколько я понимаю, — с благостной улыбкой известил он, — юноша только что прибыл из-за границы…

— Вот… — робко промолвил Влас, протягивая паспорт.

— А-а, Суслов… — смягчаясь, проворчал страж. — Так бы и сказал сразу…

Второй оживился.

— Слышь! — полюбопытствовал он. — А как вы там живёте вообще? В Суслове своём…

На левом отвороте его куртки серебрился значок в виде грозно вытаращенного глаза. У первого — тоже.

— Живём… — виновато выдавил Влас.

— Без оружия?!

— Ну так это… чтоб друг друга не убивали… не грабили…

На лицах обоих стражей сначала оттиснулось туповатое недоумение, потом оба взгоготнули.

— Ну вы мудрецы! — насмешливо протянул один. — Оружия людям не давать… Так это ж как раз грабь — не хочу!

* * *

«Да, попал… — растерянно думал Влас, глядя в широкие спины удаляющихся стражей. — Ещё, что ли, добавить?.. Нет, наверное, лучше не надо…»

Он встал, подошёл к стойке, над которой немедленно всплыл атлетический торс бармена в незапятнанно-белой рубашке и при галстуке, а то, что Влас поначалу принял за подтяжки, вблизи оказалось сбруей от наплечной кобуры. Из-под мышки виднелась тыльная часть рукоятки тяжеленного пистолета. А вот лицо бармена внимания как-то не приковывало.

«Один заказ… Интересно, сколько это будет в сусловских — один заказ? Наверное, много, если сказала: смотри не напейся…» — Я расплатиться… — пояснил Влас.

Коротко стриженная голова важно кивнула с высоты торса.

— А-а… М-м… Тут ещё на чашечку кофе хватит? С сахаром…

Бармен не выдержал и усмехнулся.

— Я принесу, — сообщил он, принимая купюру.

Влас хотел вернуться за свой столик, но был задержан седенькой улыбчивой четой.

— Да вы подсядьте к нам, юноша… Что вы там, право, в гордом одиночестве?

Влас подумал и подсел.

— Нуте-с, добро пожаловать в наши криминалитеты, — приветствовал его старичок. — Раздрай. Аверкий Проклович Раздрай, прошу любить и жаловать. А это супруга моя — Пелагея Кирилловна.

Влас представился. Бармен принес кофе и ворох сдачи.

— Итак, вы у нас впервые, — констатировал Аверкий Проклович, с любопытством разглядывая молоденького иностранца. — И каковы впечатления?

Влас откашлялся.

— Да я пока… присматриваюсь только…

Раздрай покивал.

— Замечательно, — одобрил он. — Я, кстати, смотритель местного краеведческого музея, так что пользуйтесь случаем…

— Тоже отмазка? — не подумавши брякнул Влас.

Старичок округлил глаза.

— О-о… — с уважением протянул он. — Да вы, я смотрю, на глазах в нашу жизнь врастаете… Совершенно верно, именно отмазка. И отмазка, я вам доложу, превосходная! Делаю вид, будто честно тружусь — комар носа не подточит… — Раздрай чуть подался к собеседнику и, лукаво подмигнув, понизил голос до шёпота. — Между нами говоря, личина-то приросла давно — в самом деле честно тружусь, однако поди докажи! А кроме того… — Дребезжащий старческий тенорок снова обрёл внятность. — Пенсия по инвалидности. Вот! — И смотритель музея чуть ли не с гордостью предъявил протез. — Всё это, молодой человек, избавляет меня от печальной, на мой взгляд, необходимости…

— Аверкий! — укоризненно прервала Пелагея Кирилловна. — У мальчика кофе стынет.

— Да-да, — спохватился супруг. — Простите…

Терпения его, однако, хватило только на то, чтобы дождаться, пока Влас сделает пару глотков.

— А позвольте полюбопытствовать, — живо продолжил он, стоило поставить чашку на блюдечко, — что о нас говорят в Суслове? Бранят небось?

— Да нет, не особенно так, чтобы… — выдавил интурист.

— Неужто хвалят?

Влас окончательно пришёл в замешательство. Во-первых, не хотелось никого обидеть ненароком, во-вторых, он и впрямь не знал, что ответить. Как ни странно, о ближайшем соседе сусловчане были осведомлены крайне скудно. Поговаривали, будто поначалу, то есть сразу после распада области на суверенные государства, в Понерополе царили законность и порядок, а потом к власти пришла преступная группировка. Однако так, согласитесь, можно выразиться о любой стране, пережившей внезапную смену политических ориентиров. Тут всё зависит от точки зрения.

Куда больше известно было об отношении к Понерополю прочих сопредельных держав. Лыцкая партиархия объявила бандитское государство врагом номер три. И естественно, что суверенной республике Баклужино, являвшейся для Лыцка врагом номер один, ничего не осталось, как признать Понерополь вторым своим союзником наравне с Соединёнными Штатами Америки.

Суслов, по обыкновению, придерживался нейтралитета и ни с кем ссориться не желал. Пресса безмолвствовала. То, что передавалось из уст в уста, доверия не внушало.

— М-м… — сказал Влас, чем привёл старичка в восторг.

— Что вам вообще известно о Понерополе? — задорно, чуть ли не задиристо осведомился тот. — С виду, согласитесь, провинция, а между тем один из древнейших городов Европы. Знаете, кем он был основан?

— Говорят, Александром Македонским, — осторожно сказал Влас, вспомнив бронзовый памятничек на площади. — Только это, по-моему, легенда…

— Конечно, легенда! — радостно вскричал старичок. — Какой Александр? При чём здесь Александр? Город основан Филиппом Македонским! Филиппом, запомните, юноша. Александр тогда ещё под стол пешком ходил… — Личико Раздрая внезапно заострилось. — Сложность в том, — озабоченно добавил он, — что на свете есть несколько Понерополей, и каждый, так сказать, претендует на подлинность. Мало того, есть вообще не Понерополи, которые тем не менее претендуют…

— Аверкий… — простонала Пелагея Кирилловна.

— Нет-нет… — вежливо запротестовал Влас. — Мне самому интересно…

— А интересно — спрашивайте.

Влас оглянулся. Оба давешних мордоворота маячили неподалёку от фонтана и со скукой выслушивали яростные оправдания некой дамы средних лет. Тоже, наверное, без оружия на улицу вышла.

— Кто они?

— Смотрящие, — пренебрежительно обронил Раздрай. — Они же салочки.

— Почему салочки?

— Сами сейчас увидите…

Влас снова уставился на троицу, причём очень вовремя. На его глазах задержанная злобно махнула рукой, признав, надо полагать, свою вину. Один из мордоворотов немедленно разоблачился и протянул ей куртку вместе с автоматом. Дама высказала напоследок ещё что-то нелицеприятное и с отвращением стала влезать в рукава.

— Так это… — зачарованно глядя на происходящее, заикнулся Влас.

— Совершенно верно! — подтвердил Аверкий Проклович. — Щёлкнул клювом — изволь принять робу, оружие и стать на стражу. А вы думали, легко поддерживать преступность на должном уровне?

Влас моргнул.

— То есть… не только за оружие?..

— За отсутствие оружия, — строго уточнил старичок. — Разумеется, не только.

— Скажем, мог украсть, не украл — и тебя за это…

— Вот именно!

— А если… все могли украсть — и украли?..

Раздрай запнулся, попытался представить.

— Эт-то, знаете ли… маловероятно… Ну не может же, согласитесь, так случиться, чтобы человек был виноват во всём! Хоть в чём-то он, да неповинен! Хоть в чём-то его, да уличишь! В супружеской неизмене, скажем… — При этих словах Аверкий Проклович приосанился и как бы невзначай бросил взгляд на Пелагею Кирилловну.

Тем временем дама и второй мордоворот, ведя неприязненную беседу, покинули сквер, а обезоруженный счастливец с наслаждением потянулся, хрустнув суставами, и двинулся к стойке.

— Сто грамм коньяка свободному человеку! — огласил он во всеуслышание ещё издали.

— Мои поздравления… — ухмыльнулся бармен, неспешно поворачиваясь к ряду бутылок и простирая длань.

— Нет, погодите… — опомнился Влас. — А вдруг это отмазка была? Вдруг я для виду клювом щёлкал?

— Может, и для виду… — согласился Раздрай. — Но смотрящего это, знаете, не впечатлит. Ему бы амуницию с автоматом сдать побыстрее…

Влас одним глотком допил остывший кофе и отставил чашку.

— Этак и за пять минут смениться можно!

— Э нет! — погрозив пальчиком, сказал старичок. — Тут как раз всё продумано… Если осалишь кого в течение первого часа, будь добр, составь отчёт с подробным изложением причин… который, кстати, обязательно будет опротестован… Оно кому-нибудь надо — с клептонадзором потом разбираться? Проще отгулять часок, а после уж можно и так… без отчёта…

— А у вас при себе оружие есть?

— Вот ещё! — поморщился Раздрай. — Тяжесть таскать…

— А привяжутся?

— Не привяжутся, — успокоил смотритель и с нежностью огладил свой протезик. — Мы ведь тоже государство, Влас, — виновато улыбнувшись, он добавил: — А государство без глупостей не живёт… Ну вот и надо этим пользоваться! Хотя… — Раздрай насупился, пожевал губами. — Наложка, честно говоря, достала… — посетовал он.

— Наложка? — поразился Влас. — А у вас-то тут какие налоги?

Раздрай чуть не подскочил.

— Какие? — оскорблённо вскричал он. — А на кражу налог? А на разбой? На аферу? На взлом? Да на взятку, наконец!.. Это у вас там за границей всё бесплатно, а у нас тут извольте платить!..

Похоже, старичок осерчал не на шутку. Хрупкий, взъерошенный, теперь он неуловимо напоминал не то Суворова, не то старого князя Болконского.

— Аверкий, Аверкий… — увещевала Пелагея Кирилловна. — Не кипятись…

Аверкий Проклович разгневанно оглядел столик и вдруг успокоился — так же стремительно, как и вспылил. Откинулся на спинку стула, прикрыл глаза, морщинистое личико его стало вдохновенным.

— «Воры взламывают сундуки, шарят по мешкам и вскрывают шкафы, — продекламировал он нараспев. — Чтобы уберечься от них, надо обвязывать всё верёвками, запирать на замки и засовы. У людей это называется предусмотрительностью… — Раздрай приостановился, помедлил и снова завёл, по-прежнему не открывая глаз: — Но если придёт Большой Вор… — в голосе смотрителя послышался священный трепет, — …он схватит сундук под мышку. Взвалит на спину шкаф. Подхватит мешки и убежит. Опасаясь лишь того, чтобы верёвки и запоры не оказались слабыми. Не развалились по дороге… — Смотритель позволил себе ещё одну паузу и с горечью завершил цитату из неведомого источника: — Оказывается, те, кого называли предусмотрительными, лишь собирали добро для Большого Вора…» — Он вскинул наконец веки и сухо пояснил: — В данном случае — для государства…

— Какая память… — тихонько проговорила Пелагея Кирилловна, зачарованно глядя на мужа.

— А-а… если не платить? Н-ну… налоги… — с запинкой спросил Влас.

Раздрай ответил загадочной улыбкой.

— Это от полиции можно укрыться, — назидательно молвил он. — А от своих не укроешься, нет… Так ведь и этого мало! Потерпевший обязательно даст знать в клептонадзор, будто кража (или там грабёж) были произведены не по понятиям, а то и вовсе непрофессионально… А как он ещё может отомстить? Только так! Дело передаётся из клептонадзора в арбитраж. На вас налагается одна пеня, другая, третья… И прибыль ваша съёживается до смешного — дай бог в убытке не оказаться! Вот и гадай, что выгоднее: честно жить или бесчестно… Впрочем, что же мы всё о грустном? — спохватился он. — Вернёмся к корням, к истокам… К тому же Филиппу Македонскому… Вы не против?

— Нет…

— Тогда послушайте, что пишет Мишель Монтень, — старичок вновь откинулся на стуле, прикрыл глаза и принялся шпарить наизусть: — «Царь Филипп собрал однажды толпу самых дурных и неисправимых людей, каких только смог разыскать, и поселил их в построенном для них городе, которому присвоил соответствующее название — Понерополис». Город негодяев, — любезно перевёл он.

— Не далековато? — усомнился Влас. — Где Македония и где мы…

— Далековато, — согласился смотритель. — Так ведь и Сибирь далековата от Москвы, и Австралия от Лондона… Тем мудрее выглядит поступок Филиппа: если уж отселять, то куда-нибудь в Скифию… Однако я не закончил. «Полагаю, — пишет далее Монтень, — что и они (то есть мы) из самых своих пороков создали политическое объединение, а также целесообразно устроенное и справедливое общество…». Что, собственно, и видим, — торжествующе заключил Раздрай. Смолк, ожидая возражений.

Возражений не последовало.

— А вы думали, Влас, — несколько разочарованно вынужден был добавить он, — у нас тут всё новодел, лагерно-тюремная субкультура?.. Нет, молодой человек, традиции наши, представьте, уходят корнями в античность… Мы просто к ним вернулись…

Трудно сказать, что явилось тому причиной: парадоксальность суждений или же подавляющая эрудиция собеседника, но голова загудела вновь, и Влас почувствовал, что всё-таки без третьей стопки, пожалуй, не обойтись. Оглянулся на бармена. В глаза опять бросились ременчатая сбруя и рукоять пистолета под мышкой. Интересно, почему это все, которые не салочки, прячут оружие, а он напоказ выставляет?

Влас повернулся к Раздраю.

— А вот если я, положим, попробую уйти не расплатившись?

— Будь вы понерополец, — с безупречной вежливостью отозвался тот, — и представься вам такая возможность, вы бы просто обязаны были так поступить…

— А бармен?

— А бармен был бы обязан открыть огонь на поражение.

Сердце оборвалось.

— Что… в самом деле открыл бы? — пробормотал Влас.

— Вряд ли, — успокоил Раздрай. — Понятия у нас соблюдаются примерно так же, как у вас законы. Ну вот подстрелит он вас, не дай бог, — и придётся ему потом доказывать, что с его стороны не было попытки грабежа… Неудачной, обратите внимание, попытки! То есть облагающейся пенями…

— А если не докажет?

— Господи! Кому ж я тут всё рассказывал? Заплатит налог. А налог с уличного грабежа, повторяю, серьёзный. Куда серьёзнее, чем та сумма, на которую вы бы задарма попили-поели…

— А докажет?

— Докажет — тогда всё в порядке, и вы виноваты сами. Но ведь действительно, согласитесь, виноваты…

— Аверкий, — вмешалась Пелагея Кирилловна. — Прости, что прерываю… Сколько времени?

Влас машинально вздёрнул запястье горбиком, однако наручных часов, само собой, не обнаружил. Часы были растоптаны в крошку ещё вчера вечером.

Раздрай выхватил сотовый телефон, взглянул, охнул.

— Через десять минут начнётся… Вот это мы заболтались!

3. Руки

Да, скорее всего, третья стопка не повредила бы, но заказать её Влас не успел — растормошили, уговорили, подняли со стула и повлекли туда, где что-то вот-вот должно было начаться. Шёл, едва поспевая за шустрой супружеской парой. Вдобавок снова дал о себе знать похмельный синдром: пошатывало, подташнивало, угрюмое воображение норовило предъявить все неприятности, поджидавшие Власа в Суслове, куда в любом случае придётся вернуться. К счастью, говорливый Раздрай и на ходу не умолкал, что хоть как-то, да отвлекало.

— А я вам объясню, в чём дело, — возбуждённо журчал он. — Добро самодостаточно! В отличие от зла ему не нужна структура! Но если вдруг добро в оборонных или иных благих целях начинает выстраивать собственную систему, оно перестаёт отличаться от зла даже внешне… «Господи, о чём он вообще?»

— Словом, какой бы исходный материал вы ни взяли, в итоге у вас всё равно получится государство со всеми его прелестями…

«Ах вон он куда гнёт… Примерно о том же, помнится, толковали они вчера с Павликом и Сашком, пока заскучавшая девица налегала на коньяк… А вот запер ли Влас дверь, покидая разорённую квартиру? Будем надеяться, что запер…»

— Опаздываем! — встревоженно бросила Пелагея Кирилловна, и престарелые супруги устремились прямиком в самую гущу транспорта.

Когда-то здесь несомненно была «зебра» перехода, о чём свидетельствовали фрагменты белой краски на асфальте. Автомобилей в Понерополе насчитывалось, пожалуй, поменьше, чем в Суслове, но гнали они как попало. Не решившись повторить самоубийственный манёвр Аверкия Прокловича и Пелагеи Кирилловны, Влас задержался на кромке тротуара в надежде, что стеклянное бельмо на той стороне улицы когда-нибудь вспыхнет. Бесполезно. Светофор, надо полагать, ослеп давно и навеки.

Сделал первый шаг — и слева послышался визг тормозов. Потом ещё один. Потом ещё. Странно, однако матерными возгласами это почему-то не сопровождалось. Не исключено, что за невежливые выражения здесь тоже отвечают.

Пересёкши останки осевой линии, Влас почти уже обрёл уверенность — и тут его чуть не сбили. Должно быть, водитель решил не тормозить, а сманеврировать. С бьющимся сердцем Влас кое-как достиг тротуара. — Почему вдогон не стрелял? — буркнул кто-то неподалёку.

Обернувшись, увидел хилого очкарика в просторной куртке, с отворота которой на виновного таращился сердитый металлический глаз. Всё с тем же недовольным видом смотрящий, ни слова не говоря, сбросил ремень автомата с неширокого плеча, явно готовый расстаться с амуницией. Прощай, оружие.

— А надо было? — Влас нервно хихикнул.

— Слышь!.. — обиделся очкарик. — Вот только интуристом тут не прикидывайся! Это мы уже проходили… — Затем вроде бы усомнился и раздумал вылезать из рукавов. — А впрочем… — Быстро огляделся и понизил голос: — Можем и договориться… — совсем уже конфиденциально добавил он.

Кажется, Власа подбивали на какую-то сделку. Они отошли к облезлому стволу светофора, к которому приклёпана была табличка из нержавейки со следующими словами: «Так они ограничивали нашу свободу передвижения».

— Слышь, друг… — зашептал смотрящий. — Первокурсник я, в поликриминальном учусь, а завтра зачёт по гоп-стопу…

— И что? — оробело спросил Влас, тоже перейдя на шёпот.

— Жертва нужна. Первого встречного стопорить — сам понимаешь, неизвестно ещё, на кого нарвёшься… Денег дам. Половину — тебе, половину заберу обратно… когда грабить буду… Как, согласен?

— Да я вообще-то… в самом деле интурист… — промямлил Влас. — Утром прибыл…

Лицо за очками окаменело, стало беспощадным.

— Документы!

— Вот… — Влас достал и протянул паспорт.

Смотрящий бросил недоверчивый взгляд, принял книжицу, раскрыл, листнул, но, в отличие от давешних салочек, отнюдь не развеселился — приуныл. Потом скорбно принялся кивать.

— Да… — выдохнул он наконец. — Надо же! А я-то думал… Спасибо, что предупредил!

— А то бы что?

Глаза за линзами очков стали точными подобиями металлического ока на лацкане.

— То есть как «что»?! Иностранца грабануть! Это ж полная дисквалификация! Всё равно что ребёнка обидеть…

— Неужели бы отчислили?

— Со свистом!

Вернул документ, сокрушённо вздохнул ещё раз.

— Ну, привет Суслову. Трудно вам там, наверно, приходится…

С сочувствием похлопал по плечу и двинулся дальше, высматривая очередного кандидата в завтрашние жертвы. Некоторое время Влас озадаченно глядел в его сутулую спину, потом спрятал паспорт и осознал наконец, что, кажется, потерялся.

— Послушайте… — окликнул он.

Салочка обернулся.

— Тут где-то поблизости, говорят… что-то вот-вот должно начаться…

Очкастый страж беспредела нахмурился, припоминая. Затем лицо его прояснилось.

— А! Так это, наверно, у Фили… Там вроде правдолюбки митинг собирают…

— У Фили? — беспомощно повторил Влас. — У какого Фили?

Очкарик наконец-то улыбнулся. Всё-таки что ни говори, а наивные они, эти иностранцы!

— У Македонского, у какого ж ещё? Филя у нас один…

* * *

Митинг на площади шёл вовсю. Люди стояли плотно, пролезть в середину не представлялось возможным. Некто невидимый что-то вещал в микрофон — проникновенно, местами навзрыд. Далеко разнесённые динамики накладывали фразу на фразу и так перетасовывали слова, что понять, о чём речь, было весьма затруднительно. Вдалеке зеленел над головами пернатый шлем бронзового Фили.

Приглядываясь, Влас обошёл толпу. Ни Аверкия Прокловича, ни Пелагеи Кирилловны высмотреть не удалось, зато на глаза попался один из тех двоих аборигенов, что первыми встретились ему в Понерополе, а именно пожилой инвалид в мятых летних брюках и рубашке навыпуск.

Влас глядел и пытался мысленно влезть в его шкуру — там, на автовокзале, возле полосатого штыря с грозной табличкой. Не поднимешь оброненное — смотрящие засекут. А поднимешь — изволь делиться с государством, да и не известно ещё, что окажется больше: неправедная прибыль или сам налог со всякими там издержками… Кроме того, бумажник и впрямь могли не обронить, а именно подбросить…

Ничего себе свобода! Шаг влево, шаг вправо — стреляю! Не можешь быть свободным — научим, не хочешь — заставим…

В следующий миг Власа обдало со спины ознобом — прозрел интурист: такое впечатление, что на площади собрались одни калеки — у каждого отсутствовала правая рука. И как прикажете это понимать? Очкарик сказал: правдолюбки… Иными словами, те, кто любит правду… А за пропаганду правды и добра… Господи! Неужели вот так?!

Тогда почему Арина на его вопрос о мере ответственности легкомысленно отмахнулась: дескать, никого… никогда… ни за что… Врала?

И вот ещё что озадачивало: вроде бы митинг протеста, а физиономии у всех скорее праздничные. Собравшиеся возбуждённо шушукались, словно бы предвидя нечто забавное.

Со стороны переулка к Власу приближалась девушка, издали похожая на колобок, в расстёгнутой серой куртке и с крохотным автоматиком. Приблизившись, она скорее напомнила валун диаметром чуть меньше человеческого роста.

— Опоздал, правдолюбок? — с пониманием спросила смотрящая. — Ну теперь к микрофону не прорвёшься. Раньше надо было приходить…

А у самой в глазах светилось радостное: «А-а… вот кому я сейчас амуницию сдам…» — Скажите… — сипло взмолился Влас. — А почему они все безрукие? — Ух ты! — восхитилась она. — Из-за границы, что ль? Влас признался, что из-за границы.

— А как насчёт того, чтобы натурализоваться? — игриво осведомилась грандиозная дева. — У нас тут прикольно… — Н-нет… — выдавил он. — Я на один день сюда… Вечером обратно… — Жаль, — искренне огорчилась она. — И я, главное, не замужем! Жаль… Откуда-то взялась ещё одна салочка — только поменьше, постройнее.

— Гля-а! — засмеялась она. — Люська инлоха подцепила! Ну на минуту оставить нельзя… Слышь, ты ей не верь! Окрутит — горя знать не будет. А я-то — иззавидуюсь… — Почему они все безрукие? — с отчаянием повторил Влас. — Почему все? — удивилась подошедшая. — А правдолюбки? — Где?

— Да их просто не видно отсюда, — объяснила она. — Возле Фили кучкуются, у микрофона. А пострадальцы как раз митинг срывать пришли…

Они стояли неподалёку от динамика, и речь того, кто рыдал в микрофон, звучала поотчётливее.

— …Сила правды… — удалось расслышать Власу, — …власть закона… торжество справедливости…

— Почему вы их не трогаете? — вырвалось у него.

— За что?

— Н-ну… за пропаганду… правды и добра…

Грандиозная дева пренебрежительно скривила рот и махнула свободной от автоматика рукой.

— Да врут всё… За что их трогать?

Кстати, автомат был как автомат, а автоматиком казался лишь в связи с огромными размерами придерживавшей его длани.

— Кто за то, чтобы законность и порядок к нам вернулись… — Незримый оратор повысил голос.

Толпа зашевелилась — все торопливо отстёгивали протезы.

— …Поднимите руки!

И над бесчисленными головами взмыли бесчисленные культи. Лишь вдали возле бронзового шлема Фили скудно произросла рощица неповреждённых рук. Секундная пауза — и всё потонуло в хохоте, визге и свисте.

Площадь колыхнулась и померкла.

* * *

К тому времени, когда Власа привели в чувство, митинг был уже сорван: однорукие пострадальцы разошлись, у подножия бронзового Фили хмурые правдолюбки сматывали провода и разбирали трибунку, по розовато-серой брусчатке шаркали мётлы. Сам Влас полусидел-полулежал в плетёном креслице под матерчатым навесом летнего кафе, а пудовая ладошка смотрящей бережно похлопывала по щекам. — Вроде очнулся… — услышал он. — Что ж вы все слабонервные такие?..

Слабонервным Влас не был. Видимо, сказались похмелье, недосып, многочисленные потрясения вчерашнего вечера и сегодняшнего утра, а жуткий лес воздетых культяпок явился лишь последней каплей. Теперь ко всему перечисленному добавился ещё и жгучий стыд.

— Дай ему выпить чего-нибудь! — предложила вторая салочка — та, что поменьше и постройней. В пострадавшего влили рюмку чего-то крепкого. — Спасибо… — просипел он, принимая более или менее достойную позу. — Может, в больничку?

— Нет… — Влас резко выдохнул, тряхнул головой. Последнее он сделал зря: опустевшая площадь дрогнула, но, слава богу, не расплылась — вновь обрела чёткость. — Что это было? — Митинг. — Да я понимаю, что митинг…

Грандиозная дева с сомнением потрогала плетёное креслице и, решившись, осторожно присела напротив. Напарница её, видя такое дело, тоже отодвинула кресло и плюхнулась третьей. Оба автомата со стуком легли на круглый стол. — Значит, так… — сказала грандиозная. — Для тех, кто не в курсе. Лет двадцать назад, когда область распалась, к власти у нас пришли правдолюбки…

— Кто они?

— Партия высшей справедливости. Обещали криминал уничтожить, коррупцию… Калёным железом выжечь. Ну и купился народ! Особенно понравилось, что за воровство будут руки рубить…

Вот оно что! Влас украдкой оглядел кафе. Свободных столиков не наблюдалось — за каждым сидело примерно по четыре понеропольца: все пожилые и все с протезами. Надо полагать, праздновали срыв митинга. На Власа поглядывали с любопытством…

— Короче, года не прошло — скинули козлов! — ликующе вместила весь рассказ в одну фразу вторая салочка.

— А теперь они, значит, снова?.. — окончательно прозревая, проговорил Влас. — В смысле — голову подымают…

Как выяснилось, к разговору их внимательно прислушивались.

— Да нет же! — вмешались с соседнего столика. — Тех правдолюбков мы ещё во время переворота поушибали. Это уже нынешнее поколение с ума сходит… — метнул взгляд на девушек, крякнул, поправился: — Н-ну… не все, конечно… Так а что с них взять? Они ж ничего этого не видели…

— Вы его, красавицы, — посоветовал кто-то, — к памятнику жертвам справедливости сводите. Оч-чень, знаете ли, впечатляет…

— Щаз всё бросим и сводим! — огрызнулась грандиозная. — Мы ж салочки!

— Ну так из нас кого-нибудь осаль и своди… Делов-то!

— Ага! Пострадальцев осаливать! Додумался…

Спор грозил перерасти в перепалку, когда под матерчатый навес ворвался взъерошенный озирающийся Раздрай.

— Вот вы где! — вскричал он, найдя глазами Власа. — А мы там с Пелагеей Кирилловной с ума сходим! Пропал человек…

* * *

Памятник жертвам справедливости и впрямь впечатлял: что-то вроде облицованного чёрной плиткой прямоугольного надгробия, из которого вздымались белые мраморные руки с выразительно скрюченными или, напротив, растопыренными пальцами. Влас попробовал сосчитать изваянные конечности — и сбился. Примерно столько же, сколько было воздето правдолюбками на митинге возле бронзового Фили. Во всяком случае, не больше.

«В борьбе с обезумевшим беспощадным добром, — гласила надпись на светлой табличке, — положили вы их на плаху». — Только правые рубили? — хрипло спросил Влас. — И только за кражу?

— В основном правые, — подтвердил Раздрай. — А вот что касается кражи… Нет. Разумеется, не только за кражу… За всё. Просто большинство правонарушений, сами понимаете, совершается рабочей, то есть правой, рукой… — Старческое личико внезапно выразило злорадство. — А со мной они промахнулись, — сообщил он как бы по секрету. — Я-то — левша, а они по привычке — правую…

— То есть… — Влас даже скривился от сочувствия. — Ваша тоже тут… захоронена?.. — Нет, что вы! Ничего тут не захоронено. Это не более чем мемориал… — Пелагея Кирилловна! — послышался женский возглас, и все трое обернулись. К памятнику спешила сильно взволнованная дама. — Пелагея Кирилловна! Как хорошо, что я вас встретила! Собиралась уже в школу идти выяснять… Что там мой Стёпа?

— Да как вам сказать… — Хрупкая седенькая Пелагея Кирилловна посуровела, строго вздёрнула клювик. — С наглостью и жестокостью у вашего ребенка всё обстоит благополучно. А чего ему катастрофически не хватает, так это трусоватости и угодливости…

Влас решил было, что супруга Раздрая иронизирует, но дама, к его удивлению, восприняла услышанное всерьёз и пригорюнилась.

— Это да… — пролепетала она. — Это я и сама замечаю… А вот насчёт успеваемости…

— Нет, — решительно прервала Пелагея Кирилловна. — Насчёт успеваемости я сейчас говорить не готова. Давайте встретимся завтра, пригласим хакера, медвежатника…

Мужчины отошли подальше, чтобы не мешать беседе.

— Она у вас что, учительница? — шепнул Влас Раздраю.

— Заслуженная, — с гордостью уточнил тот. Тоже шёпотом.

— А что преподаёт?

— Теорию музейной кражи.

— А вы — смотритель музея?!

Раздрай рассмеялся.

— Удачное сочетание, не правда ли? Почти стопроцентная гарантия, что уж краеведческий-то ограблен не будет… Хотя, между нами говоря, что там грабить? Щит Македонского? Так это муляж…

— Теория музейной кражи… — затосковав, повторил Влас. — А настоящие предметы? Физика, информатика…

— Ну а как же! — изумился Раздрай. — Вы что же, считаете, пришёл мальчонка на урок взлома — ему сразу фомку в руки и на практическое занятие? Не-ет… Сначала, мил человек, извольте физику освоить, механику, сопротивление материалов изучить. И лишь овладев теорией… А хакерство! Вы что же, не имея понятия об информатике, им займётесь?.. Да взять хотя бы Пелагеюшкин предмет! У вас, если не ошибаюсь, он называется искусствоведением… Вот вы, Влас, вроде бы недавно из школы… А сможете отличить фламандскую живопись от голландской?

Влас вынужден был признаться, что не сможет.

— Вот видите! А её выпускники — запросто… Кроме того, учтите разницу между вашей системой преподавания и нашей. Ваша-то как была оторвана от жизни, так и осталась. Ну выучатся ребятишки отличать голландцев от фламандцев. А зачем? Так, для общей эрудиции… А у нас-то — для дела!

— Погодите… — попросил Влас, берясь за страдальчески сморщенный лоб. — Хорошо… Допустим… А воспитание?

— Что воспитание?

— Ну вот… сейчас говорили… наглость, угодливость…

— А! Понял. Вас смущает, что вещи названы своими именами. Ну хорошо! Назовите наглость отсутствием комплексов, а угодливость — вежливостью. Суть явления не изменится, согласны?

— Нет, — упёрся Влас. — Не согласен.

Раздрая это ничуть не расстроило.

— Понимаю вас, — с сочувственной улыбкой молвил он. — Позитива хочется… Знакомое дело. Поэтому то, что раньше называлось совестью, теперь зовётся кризисом самооценки, не так ли?

— Знаете что, Аверкий Проклович! — в сердцах ответил Влас. — Я слышал, если человека сто тысяч раз назвать свиньёй, он станет на четвереньки и захрюкает…

Этот не совсем вежливый выпад восхитил Раздрая. Судя по всему, спорить Аверкий Проклович любил и умел.

— То есть вы полагаете, — вкрадчиво осведомился он, — что, переназови мы болонку бульдогом, она тут же прибавит в росте и весе?.. Впрочем… — Старичок задумался на секунду. — В том случае если её не просто переименуют, а ещё и переведут на бульдожий рацион… Да, тогда это, возможно, обретает смысл. Пусть не для самόй болонки, но хотя бы для того, кто этот рацион распределяет. Так что в чём-то вы, Влас, правы… Понерополь тоже ведь не в пустоте живёт. Находясь в окружении пресловутых цивилизованных государств, использующих ханжескую лексику, мы, сами понимаете, вынуждены им подражать. Называем общак социальным фондом, крышу — налоговой службой, рэкет — коммунальными платежами, лохов — народом… Так что, думаю, недалеко то время, когда и у нас вместо «Мурки» на автовокзале начнут исполнять…

Но Влас так и не узнал, что начнут исполнять на автовокзале вместо «Мурки», — к беседующим подошла Пелагея Кирилловна, закончившая разговор со Стёпиной мамой.

— Какие у вас планы? — прямо спросила она.

Раздрай вынул сотовый телефон, взглянул который час и болезненно скривился.

— Ой… — сказал он. — Мне ж через полчаса криспинаду принимать. Как некстати…

— Что-что принимать? — не расслышал Влас. — Лекарство?..

— Криспинаду, — повторил старичок. — Это, видите ли, жил в третьем веке такой римлянин Криспин. Однажды он украл шкуру, сшил из неё башмаки и бесплатно раздал бедным… То есть криспинада — это, грубо говоря, благотворительность за чужой счёт. У вас, насколько я помню, подобные приношения называются спонсорством… Пелагеюшка, как у тебя со временем?

— Боюсь, что тоже никак, — призналась она. — Урок.

— Вот ведь незадача! — огорчился Раздрай. — А что если так, Влас? Вы часика полтора погуляйте, а потом подходите ко мне в музей…

— А где он…

— Где находится? А вот как раз там, где мы с вами кофе пили. Ну, то зданьице с профилем Пушкина…

— Ах, это…

— Ну да! А я с огромным, кстати, удовольствием всё вам покажу и расскажу…

Оставшись у памятника в одиночестве, Влас достал бумажник и, поколебавшись, переместил его в задний карман брюк — уголком наружу. Судя по тому, что недавно проделывала с приезжим Арина, прятать деньги смысла не имело — напротив, следовало вызывающе выставлять их напоказ. Пусть вокруг думают, будто он нарочно…

Выходя с площади, оглянулся. Белые мраморные руки, воздетые над чёрной плитой, казалось, махали вслед. Скорее всего, оптический обман — просто самого Власа слегка ещё пошатывало.

4. Вован

Один. Слава богу, один. Арина, Раздрай, супруга его — люди, конечно, приятные, но обилие впечатлений подавляло. Необходимо было выпасть из общения и хотя бы попытаться осмыслить весь этот бред. К тому моменту, когда Влас Чубарин, покинув площадь имени Жертв Справедливости, выбрался на Хлопушинский проспект, способность рассуждать к нему почти уже вернулась.

Приятные… А почему они такие приятные? Сами утверждают, будто умение расположить к себе — не более чем способ влезть в душу, а стало быть, и в карман ближнего… Но это же глупость — предупреждать жертву о своих преступных замыслах! Или здесь расчёт на то, что жертва просто не поверит подобному признанию и сочтёт его шуткой?

Мелькнула и сгинула забавная мыслишка — чем хуже общество, тем лучше люди. Мозг просто не справлялся с накопленной информацией. И Влас побрёл по странному городу Понерополю, надолго останавливаясь перед рекламными плакатами. С одного из них глянул и прожёг интуриста большими выразительными глазами сердитый юноша с папиросой в правой руке. В нижней части щита располагались веером игральные карты. Шевелюра шулера (наверное, шулера) была слегка взлохмачена, на шее болтался огромный бант, а между картами и бантом белело следующее четверостишие:

И когда говорят мне, что труд и ещё и ещё,

будто хрен натирают на заржавленной тёрке,

я ласково спрашиваю, взяв за плечо:

«А вы прикупаете к пятёрке?»

Влас озадаченно хмыкнул и двинулся дальше.

Будь он мистик, возможно, решил бы, что вчерашний спор относительно сатанинской (языческой) сути любого государства не случайно закончился дракой и бегством в страну, до которой в своё время почему-то не добрался Лемюэль Гулливер. Такое впечатление, будто Богу надоели логические выверты Власа Чубарина и Он предпочёл разрушить их простым предъявлением фактов. Влас любил парадоксы. Но одно дело парадокс в устном виде и совсем другое, когда ты с ним сходишься, так сказать, лоб в лоб.

Обнажать язвы общества в дружеской компании, никто не спорит, дело приятное, озорное, ибо любая держава старается выглядеть физически здоровой и очень не любит разоблачений. Теперь же Власа угораздило столкнуться с общественной формацией, не просто обнажавшей собственные язвы, но ещё и делавшей это с гордостью!

И попробуй тут не растеряйся! Попробуй обличить порок, если он считается добродетелью! Это даже не Джельсомино в Стране лжецов — там всего-навсего переклеили ярлыки. Здесь же никто ничего не переклеивал — просто люди предпочли болезнь лечению.

Кстати, о лечении… Самое время вспомнить о тех случаях, когда лекарство оказывалось опаснее самого недуга… Тут ведь всё зависит от дозы…

Хм… Болезнь как форма жизни…

Размышляя в таком духе, Влас достиг второго рекламного щита. Плакат был, надо полагать, из той же серии, что и первый, — изображал опять-таки юношу, но совсем уже в ином роде: этакого паиньку с мечтательно-бездумным взглядом. Заботливо уложенные светлые локоны, в ребячески припухлых губах — мундштук пустой курительной трубки (очевидно, для красоты), на плече — трость с белым набалдашником. Однако доверять столь умилительной внешности, видимо, не стоило, потому что надпись на щите честно предостерегала: «Я такой же, как ты, хулиган».

Влас Чубарин огляделся, прислушался. Нигде ни криков о помощи, ни выстрелов на поражение по тем, кто попытался бы уйти из кафе, не расплатившись… Никто не предлагал перекинуться в картишки, поскольку-де одного партнёра не хватает… Прохожие ничем не отличались от сусловчан.

Здравый смысл подсказывал, что государство, сознательно насаждающее преступность, обречено изначально. Хотя… Смотря что считать преступностью и что здравым смыслом. Есть, например, страны, где разрешены азартные игры и проституция, где нет закона против наркомании. И ничего, живут…

Третий по счёту рекламный щит заставил Власа остолбенеть.

С плаката скорбно взирал молодой человек (чуть старше первых двух). Слегка вьющиеся волосы цвета спелого ореха ниспадают до плеч, лоб ясен и чист, на челе — терновый венец.

«Был сопричислен к разбойникам», — скупо гласила надпись.

Да они что тут, совсем с ума посходили?

Кого ж они, интересно, изобразят на следующем щите?

К великому его разочарованию, серия портретов кончилась — четвёртый плакат был без рисунка. «Лечим от правозависимости!» — значилось на нём аршинными буквами. Ниже — номер телефона. И всё.

* * *

Бумажник у него вынули прямо на проспекте, причём произведено это было настолько топорно, что Влас почувствовал. Движением, каким обычно прихлопывают севшего на ягодицу слепня, поймал преступную руку (та, правда, тут же выпустила добычу и вырвалась), обернулся. Глазам предстал громадный детина с пропорциями младенца: пухлый, щекастый, и голова голая. Вдобавок увесистое личико злоумышленника сияло поистине детской радостью. Так счастлив может быть лишь карапуз в песочнице, сию минуту присвоивший чужой совочек.

— Ага?! Замечтался, братан?.. — победно вскричал незнакомец, дразня Власа растопыренными пятернями. Как выяснилось, он ещё и пришепётывал слегка, и картавил. — Ну и что ты теперь?! Салочек кликнешь? В клептонадзор побежишь?..

Влас стоял столбом посреди тротуара, часто моргая, не зная, как себя вести и что, собственно говоря, происходит.

— Так тебя же там самого прищучат, — продолжал измываться странный воришка. — Клювом-то, считай, щёлкнул… Скажешь, нет? Влас нагнулся и подобрал бумажник.

— Сдвинулся совсем? — неуверенно упрекнул он, выпрямляясь. — Интуриста шмонать! Тебя ж дисквалифицируют на фиг!..

Честно сказать, бездарного карманника запросто можно было дисквалифицировать за один только внешний вид. В отличие от Арины и Раздрая, доверия он не внушал ни малейшего. Ну вот не чувствовалось в нём ни добропорядочности, ни безобидности — каждая черта (от стриженной наголо башки до золотой цепуры на бычачьей шее) заставляла насторожиться и заподозрить в недобрых умыслах. Услышав про интуриста, детина отшатнулся и приоткрыл рот.

— Земляк?.. — не веря счастью, выдохнул он. Далее с физией его приключился ряд волшебных изменений: казалось, ещё момент — и по выпуклой растроганной мордени потекут слёзы умиления. — Откуда? — Из Суслова… — А я из Баклужина! — А говоришь, земляк… Детина был вне себя от радости.

— Какая разница! Суслов, Баклужино… Хоть из Африки! Всё равно земляк… земеля… зёма… Каждое последующее слово шепелявилось нежнее предыдущего.

— Слушай… — чувствуя себя неловко, сказал Влас. — Чего мы так… посреди улицы? Вон скверик — пойдём, что ли, на лавочку присядем…

Он прямо-таки чуял нутром угрозу жизни, исходящую от гигантского дитяти с цацкой на шее. Младенцы, они ж не смыслят, что можно, что нельзя: потянется поиграть — и сломает.

— Нет! — вздрогнув, сказал земляк. — Ты чего? Там салочек полно! Давай лучше во двор куда-нибудь…

— А чего тебе салочки? — не понял Влас. — Они ж приезжих не трогают…

— Они-то не трогают… — как-то больно уж уклончиво согласился тот.

— Н-ну… хорошо… Давай во двор…

И они пошли широким тротуаром навстречу натянутому над проезжей частью баннеру, приглашавшему всех желающих на послезавтрашний финал соревнований по спортивному вскрытию банковских сейфов.

Поравнявшись с первой аркой, Влас свернул под низкие сыроватые своды, когда обнаружил вдруг, что спутник его исчез. Просто исчез, и всё. Сбитый с толку Влас возвратился на улицу. Пусто.

Чертовщина какая-то… Снова нырнул в туннельчик, выбрался во двор. Пока озирался, земеля возник снова — бесшумно ступая, вышел из арки.

— Извини… — сдавленно сказал он.

Двинулись к лавочкам возле детской площадки. Но тут дверь ближайшего к ним подъезда отворилась, и спутник Власа с удивительным для его комплекции проворством метнулся в сторону, присел за клумбой, благо цветы росли высоко и плотно. Тревога, судя по всему, оказалась ложной — из подъезда выпорхнула голенастая девчушка с матерчатой сумкой. Массивный зёма выпрямился, перевёл дух.

— Ты чего? — недоумевая, спросил Влас.

— Наследить успел… — гримасничая от унижения, признался тот.

— Так это тебя теперь, значит… — У Власа даже голос упал. — Клептонадзор ловит?

— Ага! Клептонадзор! — огрызнулся земляк. — Клептонадзор на заднице сидит по кабинетам — кляузы разбирает…

— А кто ж тогда?

— Да уж есть кому… — мрачно откликнулся он.

Оба присели на крайнюю лавочку.

— Вован, — шмыгнув носом, представился детина.

— Влас, — сказал Влас.

— А ты-то здесь чего?

Влас вспомнил, чего он здесь, и снова впал в тоску.

— Тоже, что ль, в бегах? — сочувственно осведомился Вован.

— В бегах, — уныло подтвердил Влас.

Вован крякнул и достал плоскую металлическую фляжку. Выпили по очереди, после чего окончательно ощутили себя родственными душами.

— А сюда почему?

— Не в тот автобус сел, — честно признался Влас.

— Умный… — с завистью промолвил Вован. — Рассеянный, а умный… А я вот нарочно, прикинь! — Он что было сил ударил кулаком по коленке и продолжал с надрывом: — Главное, предупреждали, предупреждали меня пацаны! Куда угодно, только не сюда… Не послушал! А чего, думаю, почему нет? У власти, говорят, преступная группировка, вместо законов — понятия… А самый кайф, что беглых не выдают! Вернее, как? — поправился он. — Политических — выдают, уголовных — хрен… А меня в Баклужине в розыск объявили… Куда ж, думаю, как не сюда!..

С пухлых губ нечаянно спрыгнуло неприличное слово. Вован испуганно захлопнул рот, глянул через одно плечо, через другое. Но подслушивать было некому. Да, наверное, давешняя догадка, осенившая Власа, когда он перебегал улицу, пришлась в точку: за словесные излишества здесь, скорее всего, отвечают.

— За что в розыск?

Замкнулся Вован, насупился.

— Да за всё сразу… — нехотя отозвался он.

— А чем здесь конкретно плохо? — прямо спросил Влас. — Ни ментовки, ни…

Так и не успев произвести очередной глоток, уголовный эмигрант повернулся к земеле и злобно вылупил глаза.

— В том-то вся и хрень! — придушенно рявкнул он. — Отбора нет! Понимаешь? Отбора!.. Откуда тут реальные пацаны возьмутся? По ящику вон однажды показывали: выбили в тундре всех волков, и что ж ты думаешь? Тут же олени дохнуть начали! А почему?.. Да потому что волки — они ж крутых не режут… Крутого оленя ещё попробуй догони! Вот так-то вот… Зря, что ли, ментов волками кличут?

— Позорными… — хихикнув, уточнил Влас.

— Да хоть бы и позорными! Волк он и есть волк… Санитар леса!

— А мент, значит, санитар преступного мира?

— Допёрло, да? Сам прикинь! В нормальных странах как? Если ты дурак, если отморозок — заметут ведь… Не сегодня, так завтра — заметут!.. А лохи наши? — вопросил Вован, страшно тараща глаза. — Им, что ли, скажешь, не хочется банк грабануть, соседа замочить? Ещё как хочется… А страшно! Потому что ментовка рядом! Вот и сидят, пришипившись… Ты понял, какой у нас отбор? Жёсткий! Правильный! А тут… — Хлебнул из фляжечки, малость поуспокоился. — Ничего не боятся! Риск ушёл, азарт… У, козлы! Всё загубили! Нет им за это прощения… — глуховато закончил он. — Нет и не будет…

— Ностальгия одолела? — осторожно пошутил Влас, принимая протянутую фляжечку. — Кстати! — сообразил он вдруг. — А правда, ментовка-то здесь куда делась?

— А ты что, не знаешь? — удивился Вован.

— Нет…

Подался поближе, зашептал:

— Хотели её после переворота просто ликвидировать… А менты, слышь, чего удумали: мы, говорят, организованная преступная группировка! Можем, говорят, доказательства предъявить… А чего, нет, скажешь? У них там что ни дело, то доказательство…

— Да в общем… — Влас поскрёб за ухом. — Чего тут доказывать? Так оно и есть…

— Вот! Трогать их, короче, не стали, зато издали указ об отделении полиции от государства… Ну и всё! Поначалу, говорят, одна из самых авторитетных группировок была…

— Поначалу? А потом?

— Ну, потом… Потом начали они промеж собой разбираться, подробились на мелкие банды… Тоже, короче, на нет сошли!

Влас озадаченно уставился на стволик горлышка с внешней резьбой, так и не донесённый до рта. Сделал над собой усилие, глотнул, вернул фляжечку. Бренди было неплохое, правда, малость сладковатое. «Краденое слаще», — услужливо всплыло в мозгу.

— Конечно… — пробубнил Вован, став ещё сильнее похожим на обиженного губошлёпого младенца. — Если бы меня вот так тоже с детства натаскивали… Боксом когда-нибудь занимался? — неожиданно спросил он.

— Н-нет…

— А я вот занимался… — доверительно сообщил Вован и в доказательство произвёл по воздуху короткий хук с левой (в правой была фляжечка). — Покрутился-покрутился в любителях, думаю: чего ж я бесплатно-то кулаками тычу? Решил в профессионалы продвинуться… Знаешь, какая разница? Небо и земля! В первом же раунде челюсть сломали… — болезненно сморщась, тронул полым металлом левую щёку. — Вот и здесь так же… — сокрушённо добавил он.

— Слушай… — Влас преодолел наконец смущение и рискнул задать давно уже крутившийся в голове вопрос. — Но ты ведь не карманник, так?

Вован поглядел на него с недоумением.

— Ну!.. — надменно подтвердил он.

— А сегодня-то чего ж?

Тот нахмурился, крякнул.

— Да понимаешь… Достало меня это всё! До того народ довели, что на скамейку деньги положи — не возьмут, испугаются. А тут ты идёшь — все сбережения наружу… Ну я и… — Вован встряхнул с досадой опустевшую ёмкость и, обиженно сопя, принялся завинчивать крышечку. — Тунеядцы, дармоеды… — гневно пробурлил он. — Учили их, учили, а они… Ишь! Высшее криминальное у него… Ну образование… А что толку, если он высшее криминальное получил, а работать по специальности не хочет?! — Спрятал фляжку, угрюмо подвигал подбородком. — Процента два населения честно воруют, а остальные… — безнадёжно махнул рукой. — Баннер на улице видел?

— Это который… финал по взлому сейфов?

— А?! — вскричал Вован. — Ничего себе, да? И если бы только по взлому! Тут у них по всему соревнования проходят… Игрушки им, понимаешь…

— Зато от государства поддержка… — ещё более неловко пошутил Влас, чем сильно уязвил Вована.

— Государство? — жутко просипел тот. — Да оно до чего коснётся — всё на корню загубит! Пока с криминалом боролось — процветал криминал! А как насаждать принялось — всё вразнос пошло… Нет, ну это ж надо было придумать, чтобы конкретные пацаны под администрацией ходили! Так ведь хуже, братан, хуже: из самих пацанов администрацию сделали!..

От возмущения у Вована перемкнуло связки, и он вынужден был замолчать. В наступившей тишине во двор откуда-то издалека забрёл неспешный колокольный звон.

— Погоди-ка! — всполошился Влас. — А церковь?

Вован прочистил горло, вернув себе отчасти дар речи.

— Что церковь?..

— Церковь-то в Понерополе как уцелела? Её ж тоже прикрыть должны были… за пропаганду правды и добра…

— Н-ну… — огромное дитя тревожно задумалось. — Наверное, как и менты, отмазались… Дескать, никакой пропаганды… Обман, дескать, опиум для народа…

Осёкся, выпрямился, суетливо перепрятал фляжечку из бокового кармана во внутренний, а там и вовсе за пазуху. Видя его беспокойство, вскинул голову и Влас.

Причиной тревоги оказалась всё та же девчушка с матерчатой сумкой, направлявшаяся через двор прямиком к расположившимся на лавке взрослым дяденькам.

— Вставай, пошли отсюда! — испуганно выдохнул Вован. Вскочил, сдёрнул собеседника со скамейки. — Точняк говорю, салочки навели! Всем уже про меня раззвонили…

— Погоди… — бормотал увлекаемый за руку Влас, пытаясь оглянуться на голенастую пигалицу. — А что она тебе может сделать?

— Откуда я знаю!..

Они проскочили противоположную арку и оказались на параллельной проспекту неширокой улочке.

— Молодой человек… — раздался рядом визглявый старушечий голос.

Земляки обернулись. Перед ними с просительной умильной улыбкой опиралась на палочку архаически одетая бабушка, этакая старая барыня на вате: шляпка, ридикюль, жакет и всё прочее в том же роде.

— Молодой человек, — великосветски проблеяла реликтовая старушенция, вцепляясь в локоть Вована. — Будьте столь любезны, помогите мне перейти дорогу…

Того прошиб цыганский пот.

— Так машин же… — беспомощно начал он.

— А вдруг появятся? — кокетливо возразила она.

При этих её словах в младенческом лице Вована проступила обречённость.

— Да… — хрипло сказал он. — Да, конечно…

И они двинулись на ту сторону. Влас смотрел им вослед. Со спины парочка выглядела весьма забавно: огромный неуклюжий Вован и хрупкая старушка с палочкой. Один из двадцать первого века, другая — из начала двадцатого. Шли бок о бок и, кажется, даже о чём-то тихо переговаривались. Ни одной машины на проезжей части так и не возникло.

— Спасибо, молодой человек! Дальше я сама…

Старушка с палочкой поковыляла прочь, а Вован пустился в обратный путь. Что-то было неладно с земляком. Так ходят по минному полю: опустевшие глаза, серое лицо и ожидание смерти на каждом шагу.

— Ушла?.. — беззвучно спросил он, достигнув тротуара, причём обернуться так и не решился.

Влас взглянул. Нелепой старомодной шляпки нигде видно не было. Странно. Вроде далеко уковылять не могла.

— Ушла… — подтвердил он, тоже невольно понизив голос. — Что это было?

— Ограбление, — сипло сказал Вован.

— Да ладно, брось… — не поверил Влас.

— Бросишь тут… — последовал злобный ответ. — Когда ствол к рёбрам приставят…

— Так она со стволом была?!

— Ну!..

— Это что же… ты её сейчас вёл, а у самого — ствол у рёбер?

— Ну!..

— А что взяла?

— Фляжку…

— Фляжку?!

— Ты понял, что творят? — Вован задыхался от бессилия. — На пару сработали. Пацанка нас с лавки спугнула, а эта рухлядь уже здесь ждала… У, Ш-ш-шапокляк!.. Точняк говорю, салочки навели…

— Но их же за это дисквалифицируют обеих!.. Ты ж иностранец!..

— Иностранец, — безобразно скривив рот, то ли согласился, то ли передразнил Вован. — А знаешь, как тут с иностранцами? Пока ты лох, тебя не трогают… А начал жить по понятиям — всё! Считай, своим стал…

— Вроде как статуса лишился?.. — сообразил Влас.

— Ну! Играться начинают! Как кошка с мышкой… И знаешь, что обидно? По мелочи шелушат! Нет чтобы сразу всё забрать…

— Фляжка-то ей зачем? — Влас оторопело вытянул шею, ещё надеясь высмотреть на той стороне престарелую разбойницу.

— На комод поставит! — буркнул ограбленный. — Трофей, блин… Хорошо хоть допить успели… Упс!..

Удивлённый этим внезапным возгласом, Влас обернулся, но Вована уже нигде не было, Вован исчез. Должно быть, вновь учуял приближающуюся опасность. Влас постоял, подождал, когда соплеменник вернётся, но так и не дождался.

5. Проспект

В нагрудном кармане внезапно ожил чудом не разрядившийся за ночь сотовый телефон. Не иначе родители из Пловдива! Номер, правда, обозначился незнакомый, но это как раз естественно — купили, скорее всего, за границей новую симку, чтобы зря деньги не жечь… Понерополь со всеми его нелепостями, Вован, Раздрай, зловещие старушки со стволами — всё отступило вмиг далеко-далеко, зато разнесённая вдребезги квартира придвинулась вплотную. — Да?.. — помертвевшим голосом вымолвил блудный сын.

— Ну ты как там без меня?.. — услышал он в ответ задорный девичий голос. — Не окрутили ещё?

И Влас Чубарин обомлел от счастья — ни дать ни взять приговорённый, которому объявили, что казнь отсрочена. — Арина?.. — переспросил он. — Как же ты…

— Как номер вычислила? — Она прыснула. — Девять сусловских симок на весь Понерополь — чего ж не вычислить!.. А что за блондинка с тобой на фотке? — Н-на… ка-кой… — В телефоне у тебя фотка.

Ой, мама! Стало быть, они тут не только по чужим карманам шарят. По чужим телефонам — тоже…

— Это… м-м… — в панике произнёс Влас, чувствуя себя раздетым донага. — Одноклассница…

— Ну, одноклассница — ладно, — подумав, милостиво разрешила Арина. — Одноклассница — это святое… Чем занимаешься? — Вот… земляка встретил… — Вована, что ли? Влас остолбенел. Арина рассмеялась.

— Скажи, клоун, да? Второй день всех развлекает… Приехал! В Тулу со своим самоваром… Ты смотри, — озабоченно предупредила она. — Начнёт на дело звать — ни-ни!.. — Да он уже… сбежал куда-то… — Вот и хорошо, что сбежал. Планы у тебя какие? В двух словах Влас передал свой разговор с Раздраем.

— Так ты уже с Проклычем познакомиться успел? — В голосе Арины зазвучали уважительные нотки. — Ну правильно… Они ж в прошлый раз с Пелагеей Кирилловной за соседним столиком сидели. Классный старикан! Когда, ты говоришь, вы встречаетесь? Через час? Слушай, я тогда, если получится, тоже в музей забегу… Ты сейчас где?

Влас отступил на пару шагов к поребрику, высматривая табличку на стене дома.

— Бени Крика, четыре.

— А, так это рядом с проспектом! Значит, так. Выйдешь к перекрёстку, — не допускающим возражений тоном определила Арина дальнейший жизненный путь Власа. — Там справа будет заведеньице. Деньги не все пропил? Вот и славно. Приведёшь себя в порядок. А то разит, как от бомжа…

— Ладно, — буркнул Влас. Выслушивать о себе такое было не слишком приятно, однако что тут возразишь!

— Держись там! — пожелала напоследок Арина. — Будут дамы приставать — не поддавайся!

Власу мигом припомнились игривые поползновения грандиозной девы в куртке и с автоматом, а также двусмысленные подначки её стройной напарницы.

— А что… часто пристают?

Арина всхохотнула.

— Ну а как же! У нас тут каждый дурачок на вес золота! До встречи, короче…

Скажи такое Власу кто-нибудь другой, без обиды бы не обошлось, а вот Арине почему-то всё уже сходило с рук. Любая бестактность в её устах звучала столь беззаботно и легкомысленно, что сердиться не имело смысла.

Влас посмотрел, сколько осталось заряда, и, ошалело покрутив головой, спрятал телефон. Ещё раз оглядел округу. Похоже, Вован и впрямь исчез надолго, если не навсегда.

* * *

Выйдя на перекрёсток, замялся. Ни парикмахерской, ни химчистки нигде не обнаружилось. По правую руку только одно заведеньице, но называлось оно «Уничтожаем улики». В дверном проёме, прислонясь к косяку, стояла и величественно курила тонкую длинную сигарету роковая дама с чувственным ртом.

— Правильно, правильно, молодой человек, — ободрила она, видя колебания Власа. — Судя по вашему внешнему виду, вам сюда… Драка? Похмелье? Супружеская измена? — Всё сразу, — признался Влас. — Кроме супружеской измены, конечно… Она загадочно усмехнулась и погасила сигарету. — Как знать, как знать…

Через каких-нибудь пятнадцать минут Влас не просто почувствовал себя другим человеком — он стал им.

— Совсем иное дело! — по достоинству оценила свою работу роковая дама, обходя клиента со всех сторон и пристально его оглядывая. — Папиллярные линии поправлять будем? — Зачем? — А, ну да… — согласилась она. — Действительно, зачем?..

— Скажите, — отважился он. — А с настоящими… я имею в виду, с серьёзными преступлениями… часто обращаются?

— Всё реже и реже, — меланхолически отозвалась она. — Но я не жалуюсь, работы хватает… Много вызовов. В основном уборка помещений… После нас ведь — ни отпечатков, ни потожировых…

— Не обидно?

Пренебрежительно повела тонко вычерченной бровью.

— Обидно, конечно… Ну да что делать! Времена меняются — уж не знаю, к лучшему ли, к худшему… Взломщик думает не столько о взломе, сколько о том, какой процент в случае удачи придётся отчислить в профсоюз, какой в клептонадзор… То же самое и с форточниками, и с аферистами… Предпочитают жить на отмазку.

— А что, обязательно надо состоять в профсоюзе?

— Если жизнь дорога — обязательно.

Влас хотел сочувственно покивать, как вспомнил вдруг, что и в Суслове бывшие бандиты охраняют банки, а бывшие хакеры отвечают за неприкосновенность электронных баз…

— Вы ведь иностранец, не так ли?

— А что, видно?

— Невооружённым глазом, — заверила она. — Я для вас, сами видите, старовата, так что мой совет будет совершенно бескорыстен. Осторожнее с местными девушками. Белый секс…

— Это как?

— Ну… дамы приглашают кавалеров… Словом, держитесь построже.

— Почему?

— Потому что бесплатный секс бывает только в мужеловке. А в школах у нас преподают методику семейных дрязг…

— Ничего себе! — поразился Влас.

— Да, представьте… Как обмануть супруга, как найти заначку, как изменить и не попасться… А иностранцы — это ж идеальные мужья! Они как дети! Малые наивные дети…

В памяти немедленно всплыл недавний разговор по телефону с Ариной. А ведь и впрямь бойкая кассирша уже вовсю распоряжалась Власом Чубариным, как законным супругом. Ладно, будем осторожнее.

— Удачи вам, молодой человек…

* * *

Такое впечатление, будто не только Власа, а весь Хлопушинский проспект умыли, побрили, подстригли, избавили от пятен. Листва стала зеленее, солнышко — ярче.

Белый секс… И захотелось вдруг белого секса. Собственно, почему бы и нет? Если даже вывалившись с похмелья из утреннего автобуса, беглец произвёл такое впечатление на здешних невест, то теперь, благоухающий и ухоженный, он должен был стать для них неотразимо притягательной приманкой.

Методика семейных дрязг, говорите? А до семейных дрязг и не дойдёт — вечером он всё равно уезжает.

Кстати, Арина собиралась забежать через час в музей. Арина… А ведь хороша Арина-то! Фигурка точёная, личико обаятельное… Да и, кроме того, сама первая начала… Замечательно! А пока суд да дело, прогуляемся по Хлопушинскому проспекту.

С прохладой во рту и заряженным телефоном в кармане Влас Чубарин двинулся обратным путём, предвкушая грядущие приключения и рассматривая всё те же рекламные щиты, но уже с изнанки. Сначала на него трагически уставился похмельный красавец с высоко взбитой шапкой волос и больными тенями у глаз. «Я пригвождён к трактирной стойке, — прочёл Влас. — Я пьян давно. Мне всё равно».

«А вот пить надо меньше… — предостерёг себя праздный гуляка. — А то что-то я здесь… В кафешке — стольник… Потом на митинге — грамм пятьдесят… Да ещё и с Вованом из фляжечки… Так и на девушек сил не хватит…»

Перед следующим портретом пришлось приостановиться, поразмыслить. На тёмном фоне был запечатлён сребробородый патриарх: тонкие резные черты лица, строгий взгляд. Казалось бы, чтό такого предосудительного мог изречь сей величественный старец? Тем более обескураживающе смотрелась приведённая ниже цитата: «Не за то москаля бьют, что крадёт, а за то, чтобы концы прятал!»

Москаля? В Суслове так называли обычно приезжих из Москвы, но здесь, надо полагать, слову придавался более широкий смысл.

Затем внимание Власа привлёк симпатичный магазинчик под вывеской «Скупка краденого». Просто и мило. Зайти, что ли?..

Поколебался и зашёл.

Магазинчик как магазинчик. В основном сувениры, хотя стояли там и предметы мебели, и бытовая техника, и даже несколько разнокалиберных сейфов. Стоило звякнуть дверному колокольчику, к посетителю устремился молоденький улыбчивый служитель.

— Добрый день! Хотите что-то приобрести?

— Да вот… — смешался Влас. — Краденого бы чего-нибудь…

Улыбка несколько поблёкла.

— А, понимаю, — протянул служитель, чем-то неуловимо напоминавший того бармена, что обслуживал Власа в кафешке у фонтана. Хотя почему неуловимо? Очень даже уловимо: белая рубашка с коротким чёрным галстуком, наплечная кобура со сбруей и торчащая из-под мышки рукоять пистолета. — Вы, очевидно, турист? Хотели бы что-нибудь на память о Понерополе?

— Д-да…

— Тогда вам лучше заглянуть в «Хабар» — это в двух кварталах отсюда… Специализированный мини-маркет, как раз для туристов. А мы в основном население обслуживаем…

— Но… на вывеске-то у вас… «Скупка краденого»!

— Да, — с достоинством подтвердил служитель. — В том числе и краденого! Скупка, продажа… Но, видите ли… — Приветливое лицо его малость омрачилось. — В последние дни товары поступают с перебоями. Это бывает… иногда… Понимаете, поставщики работают индивидуально…

— Позвольте! — ошеломлённо сказал Влас и обвёл широким жестом окружающее изобилие. — А это всё откуда?

— От торговых фирм.

— То есть приобретено легально?

— Разумеется. Почему это вас смущает? Кража у нас тоже легальна.

— Я понимаю… Однако, если нет ничего ворованного… Получается, у вас тут честный бизнес — и всё?!

Молодой человек улыбнулся ему, как ребёнку.

— Да чем же вам бизнес хуже кражи? — спросил он, позабавленный, видать, наивностью посетителя. — Бизнес, если хотите знать, высшая, наиболее цивилизованная форма криминала! Кража, разбой, грабёж — всё это, строго говоря, лишь грубые попытки того же бизнеса…

Воспитанный в иных традициях Влас дёрнулся было возразить, но потом решил, что не стоит лезть в чужой монастырь со своим уставом. Не Суслов, чай, — Понерополь.

— Стало быть, ничего предложить не можете…

Служитель замер. Кажется, его осенило.

— Слушайте! — воскликнул он шёпотом, таинственно округляя глаза. — Буквально перед вами дама одна кое-что сдала… Подождите минутку. Я сейчас…

Исчез из виду и тут же появился вновь.

— Вот, — сказал он, предъявляя сувенир. — По-моему, именно то, что вам нужно. Миленькая вещица, сто процентов краденая. Сейчас выпишем справочку о происхождении товара… Берёте?

— Беру, — промолвил Влас, неотрывно глядя на то, что ему предлагали приобрести. — Только, знаете… В графе о происхождении лучше напишите «грабёж», а не «кража»…

Это была плоская фляжечка Вована.

* * *

Он брёл Хлопушинским проспектом, размышляя над словами Аверкия Прокловича о том, что государство без глупостей не живёт.

Да, наверное, всякой державе Бог судил совершить строго определённое количество нелепостей. Диву порой даёшься: вроде бы и народ уже весь под корень спился, и власть прогнила, а страна стоит себе и не рушится. Стало быть, не вся ещё дурь исчерпана. А бывает и наоборот: вроде бы и броня крепка, и танки быстры, но вот, глядишь, отчинил кто-нибудь ту крохотную последнюю бестолковщину — и где он, Вавилон? Где она, Ниневия?

В обломках. Жуткое зрелище. Кого-то придавило, кто-то, сам того не чая, очутился сверху. Непридавленные оглядываются ошалело и, быстренько смикитив, что к чему, уговариваются считать случившееся славной победой. В ответ из-под развалин державы доносится приглушённый мат большинства. Но тут на руинах, подобно сорнякам, успевает подрасти юное поколение, ничего другого не видевшее. Эти поверят во что угодно. Даже в то, что приход криминала к власти и есть подлинное торжество свободы. И отсчёт глупостей вновь начинается с нуля…

Нечто знакомое ласково коснулось слуха. Влас выпал из раздумий и осознал внезапно, чего ему так не хватало в Понерополе. С того самого момента, когда беглец выбрался из автобуса, его одолевало странное ощущение нереальности происходящего. Влас как будто оглох, но оглох, если можно так выразиться, частично. Некий внутренний голос тревожно нашёптывал ему: что-то не то, что-то вокруг не то… Но что именно? Теперь он понял.

Слуха коснулось первое матерное слово. И не просто слово, а заключительная часть сложнейшего многоэтажного оборота, произнесённого ломающимся детским голосом. Влас замер, затем пошёл на звук.

Четверо подростков стояли кружком возле окольцованного узорчатой решёткой древесного ствола и обменивались с запинкой чудовищными площадными ругательствами, то и дело при этом сверяясь с планшетами. — К зачёту готовитесь? — несколько натянуто пошутил Влас. Школьники сердито поглядели на подошедшего. — Митирогнозию завтра сдавать… — буркнул один. Ну вот! А ведь действительно хотел пошутить… — Ну… ни пуха ни пера, — ещё более натянуто пожелал Влас.

В ответ один из подростков раскрыл розовые пухлые губы и вместо канонического «к чёрту» выдал в рифму такое, что уши чуть не свернулись. Отличник, наверное.

— Достали уже этой митирогнозией, — пожаловался другой. — Скорей бы сдать и забыть…

Влас постоял, поморгал и двинулся дальше. Надо же — сдать и забыть… Хотя, с другой стороны, логику вон тоже учат и сдают, а сдавши, выкидывают из головы и никогда больше ею не пользуются.

* * *

Аверкий Проклович ожидал Власа на скамейке в сквере. Журчал фонтан, в разрыве между кронами виднелся треугольный фронтон с профилем Пушкина. — И всё-таки я с вами не согласен, — объявил Влас вместо приветствия. Раздрай поглядел на воинственного юношу с любопытством. — Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, Влас… Влас присел. — И в чём же вы со мной не согласны?

Сказать «во всём» было бы невежливо, пусть даже и честно. И Влас решил зайти издалека: — Что производят в Понерополе? — В смысле?..

— Как тут вообще с промышленностью, с сельским хозяйством? Вы же смотритель краеведческого музея — должны знать…

— Боюсь, что с промышленностью у нас неважно, — опечалившись, ответил Раздрай. — Заводы, фабрики… Всё либо остановлено, либо на грани останова… Чувствуете, какая свежесть в воздухе?

— Вот! — сказал Влас. — Этого-то я и не понимаю. Заводы остановлены, все друг у друга что-то переворовывают, а откуда оно берётся? — А в Суслове? — поинтересовался старичок. — Что в Суслове? — В Суслове с промышленностью как? Влас Чубарин осёкся, свёл брови. — Да в общем так же… — с некоторым даже удивлением проговорил он. — То есть все что-то перепродают, а откуда оно берётся, тоже неизвестно? Влас не нашёлся, что ответить.

— Вы перепродаёте, мы переворовываем, — задумчиво молвил Раздрай, — причём граница между этими двумя деяниями подчас неуловима… Знаете, для меня это тоже загадка.

Играючи загнал оппонента в тупик, однако успеха развивать не стал. Видимо, полагал это ниже своего достоинства.

— Зашёл сейчас в скупку, — жалобно поведал Влас, так и не дождавшись продолжения, — а там из краденого одна фляжка… Вот. То есть у вас даже и с воровством неважно? Раздрай вздохнул.

— Возможно, я выдаю государственную тайну, — удручённо молвил он, — однако уровень преступности у нас, представьте, самый средненький. Ничего выдающегося, в чём легко убедиться, оглядевшись по сторонам… И он действительно огляделся. Видя такое дело, огляделся и Влас. Фонтан. Фронтон. Вычурная низкая ограда.

— И что? — снова повернулся он к Раздраю.

— Райцентр, — безнадёжно произнёс тот. — А вот будь народ поамбициознее и воруй по-настоящему, здесь был бы Каир. Или Чикаго… Архитектура, Влас, может поведать о многом. Чем больше строят, тем больше крадут. И наоборот: чем больше крадут, тем больше строят. Честный народ хоромы возводит редко…

— Но у вас же здесь всё разрешено… — напомнил Влас.

— Так-то оно так, — сказал старичок. — Но когда воруют поголовно — это всё равно что никто не ворует… Став общепринятым, воровство вырождается. И не только воровство. Скажем, если вы намерены угробить литературу, сделайте литературное творчество обязанностью, всеобщей повинностью… Или возьмём Древний Рим. Император хочет ослабить сенат. Как он в таком случае поступает? Он удваивает число сенаторов… Мудрее не придумаешь! Кроме того, существует ещё одна тонкость: каждый запрет бьёт лишь по законопослушным гражданам, а уничтожение запрета — напротив, исключительно по тем, кто и раньше законов не соблюдал…

Нечто подобное Влас уже слышал недавно, просто Вован излагал это несколько иными словами.

— Понимаете, — задумчиво продолжал Раздрай, — крупная кража возможна лишь там, где нормой считается честность… Помните купеческую мудрость? «Украдёшь рубль — прокляну, украдёшь миллион — благословлю». Позвольте ещё один исторический пример. В Древних Афинах карали за любую кражу, иными словами, только за мелкую… Сами прикиньте: хапнувший в особо крупных размерах всегда имеет возможность откупиться… скажем, пожертвовав на какое-нибудь грандиозное строительство: на Парфенон, на Акрополь… Если уж великий Солон сравнивал им же самим принятые законы с паутиной: шмель вырвется, муха увязнет, то о чём говорить?.. А вот вам прямо противоположный случай — Древняя Спарта, где все были равны и воровство поощрялось…

— В Спарте?!

— В Спарте, в Спарте… — покивал старичок. — Там оно рассматривалось как одно из воинских искусств, и обучались ему сызмальства. Историки об этом почему-то стараются не упоминать. Хотя, в общем-то, понятно, почему… Слышали историю, как спартанский мальчик украл лисёнка и спрятал под рубаху? В школе её на уроках приводить любят…

— Нам что-то не приводили, — признался Влас.

— Украл и спрятал под рубаху, — с удовольствием повторил Раздрай. — А наставник как на грех возьми да и скомандуй: «Смирно!» Принял мальчонка стойку, а лисёнок давай ему живот грызть… Нет чтобы просто выскочить из-за пазухи и убежать! Ну да, понятно, легенда есть легенда, тут не до правдоподобия… А мальчик терпит. Так и терпел, пока не упал замертво… — Старичок не выдержал и хихикнул. — Кровищи-то, кровищи было — я представляю… Куда только наставник смотрел? Однако суть не в этом… История сия приводится как пример мужества. А вот слово «украл» в памяти слушающих, увы, не откладывается. Некоторые даже меняют его на «поймал». А суть вот в чём: воровать-то было можно, а вот попасться на краже считалось у спартанцев самым страшным позором. Бесчестьем на всю жизнь. Всё равно что расписаться в собственном неумении! Как, кстати, и у нас…

— Не за то москаля бьют, что крадёт, — медленно выговорил Влас Чубарин, — а за то, чтобы концы прятал?

— О! — просиял Раздрай. — Я смотрю, вы и в словарь Даля заглядываете?

— Да нет… — смущённо признался Влас. — На рекламном щите прочёл…

— А, вот как! Ну да неважно… Вернёмся к Спарте. Неудивительно, что при таких порядках у них даже на городскую стену средств не хватило!

— Так они ж говорили: самые надёжные стены — это мужество граждан… — возразил Влас, давая понять, что не такой уж он и профан в вопросах древней истории.

— А что им ещё оставалось говорить? У них, кстати, и роскошь якобы под запретом была, и каменные дома им якобы строить запрещалось… Воровал каждый, но по мелочи. Вот и поди возведи что-нибудь монументальное при такой нищете… Однако что же это мы на лавочке-то? Пойдёмте в музей. Там оно как-то всё нагляднее…

— А-а… Арина уже там? — снова затрепетав от предвкушений, спросил Влас.

— Обещала зайти? — обрадовался Раздрай.

6. Музей

Арины в музее не обнаружилось.

Они вошли в комнатку с первой экспозицией. Гипсовый бюст Филиппа Македонского, шлем и щит под стеклом. Недоглоданные коррозией артефакты в изрядном количестве, пара живописных полотен, на пюпитрах — книги, раскрытые на нужных страницах.

— Ну-с… — промолвил Раздрай, поправляя манжету на протезике. — Начнём, пожалуй… С основной версией о возникновении Понерополя вы уже знакомы. Так она изложена в школьных учебниках. Однако бытует также мнение, что Монтень вслед за Плутархом, как бы это помягче выразиться, поддался очарованию легенды. Утверждают, будто бы на самом-то деле Филипп Македонский просто-напросто расширял территорию и строил военные поселения. Хотя, знаете, Влас, особой разницы я тут не вижу. Кто из порядочных людей бросит дом, родню и попрётся к чёрту на рога осваивать новые земли? Те, кому нечего терять на родине, так ведь? Возьмём завоевателей Нового Света: Дрейка, Писарро… Кто они? — Раздрай приостановился и одарил единственного слушателя очаровательной улыбкой. — Бандиты… Кстати, за атаманом Кольцо, сподвижником Ермака, к моменту покорения Сибири числилось ни много ни мало два смертных приговора. Да и сам Ермак, между нами говоря… — Старичок махнул ручонкой. — Словом, так уж сложилось, Влас, что цивилизацию по необъятным просторам нашей планеты несли именно разбойники и проходимцы…

— Как же они сюда добирались? — подивился Влас, разглядывая останки меча в стеклянной витринке. — В те времена…

— Примерно так же, как сынишка Филиппа Александр добрался до Индии. И потом учтите, что всё делалось, так сказать, поэтапно… Как я уже упоминал, Понерополей было несколько. Наш — крайняя точка… Форпост. Фронтир. — А что стало с остальными?

— Как правило, были стёрты с лица земли… Либо местными племенами, либо последующими историческими событиями. Но кое-что осталось… Разумеется, я не о Ростове-на-Дону. Ростов — самозванец, и претензии тамошних краеведов я, например, расцениваю как откровенную наглость. У них там, видите ли, где-то рядом находятся руины древнегреческого поселения! И этого, полагаете, достаточно? — М-м… полагаю, нет… — согласился из вежливости Влас. — Вот и я так полагаю! — отозвался смотритель. — На сегодняшний день, запомните, существуют всего два Понерополя, сумевшие доказать свою подлинность. Однако наш… э-э… зарубежный город-брат (да, скорее брат, чем побратим, поскольку от одного отца происходим) сменил имя, так что мы теперь единственные в своём роде… Разумеется, не сам сменил — жители сменили…

— А почему сменили? Застеснялись?

Седенькие бровки вспорхнули, лобик пошёл морщинами.

— Возможно… — без особой уверенности допустил Раздрай. — Уж больно, знаете, давно это было… — Он прошествовал к пюпитру, на котором возлежал глянцевый туристический альбом. — Вот, пожалуйста… «За прошедшие столетия название города изменялось не однажды… В 359–336 годах до нашей эры город упоминается под названием Понерополис…» — На сей раз Аверкий Проклович читал не наизусть, а с листа. — Так… так… — Он пропустил несколько строк. — А, вот! «Но в анналах истории более часто город фигурирует под названием Филипополис. Такое название закрепилось за городом с легкой руки Полибия…» — Вскинул седой хохолок и победно взглянул на Власа. — Кстати, бывшая столица Фракии… — присовокупил он.

— А теперь-то он как называется?

— Пловдив, — сказал Раздрай. — Да-да, тот самый, что в Болгарии! А вы не знали? — Всмотрелся, встревожился. — Что с вами, Влас? Вы как будто побледнели…

— Ничего… — хрипло выдохнул тот. — Продолжайте…

Неуверенно взглядывая на отчаянное лицо юного грешника, сознающего, что прощения ему нет и быть не может, смотритель краеведческого музея двинулся к следующему постаментику, на котором бледнело алебастровое чело древнегреческого философа.

— Казалось бы… — всё ещё несколько озадаченно огласил он, — Понерополис есть противоположность Аристополиса, иными словами, идеального государства Платона… — Снова не выдержал, всмотрелся. — Нет, с вами точно всё в порядке, Влас?

— Да точно, точно…

— Ну хорошо! — Смотритель отринул сомнения и продолжал: — Но, если вникнуть, зло ничем не уступает добру в качестве сырья для государства, а в смысле количества намного его превосходит. Истинно мудрые правители знали, что опираться следует на людские пороки, потому что на людские добродетели толком не обопрёшься. В противном случае… — Он скроил скорбную гримаску и воздел протезик. — Вот что бывает, когда справедливость торжествует в полной мере. Не зря говаривал Анатоль Франс: «Если уж браться управлять людьми, то не надо терять из виду, что они просто испорченные обезьяны».

Аверкий Проклович приостановился и выжидательно поглядел на Власа. Тот смолчал.

— Ну вот… — шутливо попенял смотритель. — Я-то думал задеть вас за живое… В прошлый раз вы, помнится, настаивали, что добра из зла не сотворишь…

— А я настаивал?

— Ещё как! И в чём-то были правы. Зло не может творить добро, но оно вынуждено его культивировать. Мошенник заинтересован в увеличении поголовья честных людей… Звучит парадоксально, не правда ли? Но только на первый взгляд! Возьмите лисицу… Лисице выгодно, чтобы вокруг было поменьше лис и побольше зайцев… Вот и мошеннику тоже. А если мошенничество достигает высокого статуса государства, оно получает возможность разводить добропорядочных граждан в питомниках, именуемых учебными заведениями, и пользуется этим вовсю.

Я бы определил государство как то главное, становое зло, на котором распускаются в итоге цветы добра…

— А вы здесь в Понерополе кого разводите? — Слушатель уже пришёл в себя настолько, что способен был иронизировать.

— Честных карманников, — с тонкой улыбкой отвечал ему Раздрай. — Честных аферистов. Честных грабителей… Это всё профессии, Влас! Не более чем профессии… Не путайте нравственные устои и род занятий. Если на то пошло, в уголовной среде мораль куда более строга — просто нормы её иные…

— Понятия? — криво усмехнувшись, уточнил Влас.

— Совершенно верно! Понятия. Это те же моральные нормы… Почему вас не возмущают такие словосочетания, как «честный риелтор», «честный имиджмейкер»?.. «Честный депутат» наконец!.. Должен вам заметить, Влас, — добавил он как бы по секрету, — что на самом-то деле от предписанных свыше моральных норм мало что зависит. Какой бы строй вы на людей ни напялили, они всё равно растянут его, разносят, где надо увяжут, где надо ушьют — и будет сидеть как влитой… А теперь пройдёмте в следующий зал…

* * *

Следующий зал был ничуть не просторнее и не светлее предыдущего. На стенах висели увеличенные до распада изображения чёрно-белые фотографии с какими-то мрачными трущобами вперемежку с не менее мрачными храмами, а в витринках угнездились всевозможные безмены, гирьки, древний телефон с вертушкой и даже ножная швейная машинка «Зингер» вычурного литья. В глаза бросился плакат, явно предназначавшийся для уличного рекламного щита. Опознать личность того, кто был запечатлён на нём, труда не составило. Лев Толстой. Цитата, чернеющая на фоне седой размётанной бороды, гласила: «Добродетельный государственный человек есть такое же внутреннее противоречие, как целомудренная проститутка, или воздержанный пьяница, или кроткий разбойник».

— Шли века… — лирически известил Раздрай. — А название города оставалось неизменным. Каким образом мы убереглись от переименования в советские времена, даже не берусь судить. Должно быть, выручило слабое знание властями греческого языка. Ну сами подумайте: строительство социализма — и вдруг город негодяев!

— А что, Павел Первый имел какое-то отношение к Понерополю? — спросил Влас, задержавшись перед небольшим портретом курносого самодержца.

— Прямого — нет, — отозвался Раздрай. — Заслуга романтического нашего императора, как величал его Александр Сергеевич, в ином. Павлу мы обязаны принципом, на котором, собственно, всё у нас и держится: наказывать наказанных. Сам-то принцип, разумеется, был известен и раньше, но именно Павел применил его с подлинно российским размахом… — Если можно, подробнее, — попросил Влас. — С удовольствием! Знаете, как он уничтожил речной разбой? — А он уничтожил?

— По сравнению с тем, что было? Да! Несомненно… Он стал карать не разбойников, а ограбленных купцов. Причём карать жестоко — конфискацией и Сибирью. Дал себя ограбить — значит, преступник. А? Каково? — И?! — И всё. И разбоя не стало. Во всяком случае, на бумаге. — А на самом деле?

— На самом деле разбоя поубавилось. Разбойнички несколько утихомирились, остереглись — ремесло-то становилось всё опаснее: купцы озверели и сами начали уничтожать грабителей. Обратите внимание, Влас, умный государь никогда не станет делать того, с чем и так могут самостоятельно справиться его подданные, — какой смысл? Возьмите Сталина! Ну не сам же он, согласитесь, писал доносы на соседа…

— И у вас здесь было… то же самое?

— В общем… да, — с некоторым сожалением признал Раздрай. — Особенно поначалу… Где-то даже хуже девяностых… Но, знаете, тоже утряслось… со временем… Практически за десять лет выбили почти всех отморозков, маньяков… Тех, короче, кто совершал преступления вопреки понятиям…

— И правдолюбков?

— Этих — поменьше. Они ж в большинстве своём мигом покаялись, перековались…

— А вы уверены, что все маньяки, кого тут выбили, действительно были маньяками? Самосуд, знаете, такая штука…

— Нет, — довольно-таки бодро отозвался смотритель музея. — Совершенно не уверен… А вы уверены, Влас, что все, кого у вас бросают за решётку, действительно виновны?.. Думаю, ошибок везде хватает… Однако я, с вашего позволения, продолжу. После смерти Александра Македонского и распада империи пограничный Понерополь, увы, утрачивает самостоятельность и самобытность. Такова плата за выживание. Сначала он входит в состав Хазарского каганата, затем — Золотой Орды и наконец становится заурядным провинциальным городком Российской империи. Меняются религии, меняются законы, и только название напоминает о его древнем происхождении… Пройдёмте дальше…

Следующая экспозиция была целиком посвящена известным историческим личностям, в то или иное время посетившим Понерополь. Со стен глядели Ванька Каин, Кудеяр, атаманы Баловень и Неупокой-Карга, Стенька, Емелька, Алексашка Меншиков, Сонька Золотая Ручка, Мавроди, Мишка Япончик…

— А это кто такой? — не понял Влас.

На портрете был представлен в профиль пухлый восточный мужчина, увенчанный чалмой.

— Арудж Барбаросса, первый султан Алжира.

— Неужто и он…

— Нет. В Понерополе он не был ни разу, если вы это имеете в виду. Просто не успел, да и не до того ему было… Здесь он присутствует как создатель пиратского государства. Вообще-то, конечно, пиратов в Алжире хватало и до него, но сделать пиратство основой экономики удалось лишь Аруджу и младшему его брату Хайраддину… Теперь направо, пожалуйста…

* * *

Притолока дверного проёма, ведущего направо, была декорирована следующим изречением: «Если отрицание подсудимого не приемлется в доказательство его невинности, то признание его и того менее должно быть доказательством его виновности». А. С. Пушкин «Капитанская дочка». Чуть выше располагалась небольшая копия барельефа, что украшал собою фронтон.

Влас переступил порог и приостановился, неприятно поражённый открывшимся зрелищем. Помещение было уставлено и увешано орудиями пытки и казни. Шипастые цепи, колодки, дыбы, железные клетки, незатейливые кнуты и плахи, соседствующие с куда более изощрёнными гарротами и коленодробилками. Кое-что проржавело, тронулось трухлецой, но кое-что выглядело как новенькое — отшлифованное, умасленное и вроде бы готовое к употреблению.

— Таким вот образом, — с прискорбием произнёс Раздрай, — одно государство за другим в течение многих веков выжигало, вырывало и выламывало с корнем древние наши традиции, тщетно пытаясь исказить душу народную…

— Экспонаты часто пропадают? — поинтересовался Влас.

— Почему вы спрашиваете?

— Да вон там… — Они приблизились к стеклянному ящичку, снабжённому вселяющей дрожь надписью: «Ложка глазная острая жёсткая». Ящичек был пуст.

— Ах, это… — Такое впечатление, что Раздрай несколько смутился. — Не обращайте внимания… — сказал он, снимая табличку и пряча её в карман. — По ошибке выставили… Это не орудие казни, это медицинский инструмент… Проделки моего бывшего помощника — порезвился мальчуган напоследок…

— Напоследок? — встревожился Влас. — А что с ним стряслось?

— Ничего, — невозмутимо отозвался Раздрай. — Решил сменить отмазку. По-вашему говоря, уволился, нашёл другую работу… Послушайте, Влас! — оживился он. — А что если вам натурализоваться, осесть в Понерополе, а? Я бы вас в музей принял помощником смотрителя… Юноша вы умненький, языкастый…

Странно. Второй случай за день, когда Власу предлагали сменить гражданство.

— Вы не спешите с ответом, вы подумайте, — не отставал Раздрай. — Посмотрите, какие перед вами сразу открываются возможности… Криспинада вам гарантирована!

Влас чуть не вздрогнул — и неудивительно, если учесть окружающее обилие пыточных приспособлений с мудрёными названиями, но тут же, слава богу, вспомнил, что речь идёт не о роде казни, а всего лишь о спонсорстве.

— На что криспинада?

— На издание книжки!

— Какой?

— Напишете! Взгляд на Понерополь со стороны. Свежим, так сказать, незамыленным глазом… Знаете, как сразу уцепятся!

— Так я ж хвалить не стану!

— Замечательно! Когда нас перестают ругать, наступает всеобщее уныние. Становится непонятно, зачем живём. Так что ругань нам необходима! Я бы даже сказал, живительно необходима! Видимость смысла, знаете ли…

Влас улыбнулся.

— Хорошо, подумаю…

— Подумайте. А сейчас давайте вернёмся в фойе, а оттуда уже в зал, посвящённый двадцатому веку…

* * *

Коридорчик, соединявший залы, напоминал просеку в ало-золотых зарослях знамён. По сторонам дверного проёма стояли, подобно караульным, два небольших бронзовых вождя. Точнее — выкрашенных под старую бронзу. Над притолокой распластался транспарант, возвещавший: «В лозунге „грабь награбленное“ я не могу найти что-нибудь неправильное, если выступает на сцену история. Если мы употребляем слова „экспроприация экспроприаторов“, то почему же нельзя обойтись без латинских слов?» — Начинала советская власть хорошо… — заверил Раздрай, поправляя бахрому стяга. — Временами казалось даже, что большевики и впрямь скажут нечто новое.

То есть вспомнят хорошо забытое старое. Борьба государства с преступностью, да будет вам известно, самая беспощадная форма конкуренции. К восемнадцатому году она была фактически прекращена, однако после Гражданской войны вспыхнула с новой силой. Советское правительство, повторяя ошибку своих предшественников, торжественно отреклось от криминалитета и принялось искоренять его, причём гораздо успешнее, чем Российская империя, Золотая Орда и Хазарский каганат, вместе взятые…

Они ступили в зал, свидетельствующий об успехах индустриализации и ужасах ГУЛАГа.

— Опять помощник нашкодил? — сообразил Влас, увидев в очередном стеклянном ящичке пару столовых ножей: один — мельхиоровый, не подлежащий заточке, со скруглённым кончиком, другой же — вполне современный, широкий, бритвенно-острый, хищных очертаний.

— А вот и ошиблись, — сказал Раздрай. — Данная экспозиция наглядно показывает, насколько советская власть старалась обезвредить своих граждан. Не то что снайперского ружья — порядочного ножа не раздобудешь! — Аверкий Проклович открыл стеклянную крышку ящичка и достал изделие из мельхиора. — Смотрите сами. Разве таким ножиком кого-нибудь убьёшь? Хлеб разрезать — и то затруднительно. А теперь обратите внимание на вторую кухонную принадлежность. Сразу после краха коммунизма в России подобные клинки поступили в продажу, причём сотрудники милиции со свойственным им юмором тут же прозвали их оружием массового поражения. Именно ими было совершено в те времена большинство бытовых убийств. Поэтому сохранение запрета на свободную торговлю пистолетами и револьверами кажется мне откровенной нелепостью… Да что там ножи! — с горячностью воскликнул он. — Что там пистолеты! Какой смысл было их запрещать, если с девяносто первого года в руки людей попало самое страшное оружие — деньги! Наймите киллера, а уж он как-нибудь сообразит, чем конкретно ликвидировать неугодного вам человека… Словом, как всегда, остановились на полпути… — жёлчно заключил Раздрай. Затем личико его смягчилось, обрело несколько мечтательное выражение. — Но бог с ним, с прошлым… Перейдём к настоящему…

* * *

Настоящее Власа не впечатлило — так, что-то вроде того магазинчика под липовой вывеской «Скупка краденого», где он приобрёл фляжечку Вована. Предыдущие залы, следует признать, смотрелись поинтереснее. Тем не менее старческий теноришко Аверкия Прокловича торжественно взмыл, зазвенел:

— И лишь обретя независимость, став самостоятельным государством, мы наконец очнулись, вспомнили наконец, что не безродные мы, что у истоков наших стоит не кто-нибудь, а сам Филипп Македонский… Однако нам предстоял ещё один горький урок, надеюсь, последний. Помните мемориал?

— Не только мемориал, — сказал Влас. — Я ещё и митинг помню. Когда культяпками голосовали…

— История не знает сослагательного наклонения, — с печальной язвительностью изрёк Раздрай. — Вот почему эта дура каждый раз остаётся на второй год! Сколько ещё нужно примеров, чтобы понять: справедливость не может без кровопролития! Я даже не о революциях и гражданских распрях… Любая война развязывается исключительно во имя справедливости! Не верите — спросите победителей… — Ну и вы тоже кровушки порядком пролили… — заметил Влас. — Правдолюбков-то — поушибали. Отморозков, маньяков…

— Да, — признал Раздрай. — Но это в прошлом, и я считаю, что ни о чём жалеть не стоит. В итоге мы обрели самих себя, вернули утраченные культурные ценности… В чём главная наша заслуга? — Аверкий Проклович обернулся и вперил взор в молодого экскурсанта. — Мы создали государство не из того, что должно быть, а из того, что было… Было, есть и будет!

Смотритель выждал, пока мысль усвоится, и продолжил тоном ниже:

— Обратите внимание, Влас: любая современная держава, считающая себя цивилизованной, тоже мало-помалу идёт на уступки криминалитету: смягчаются кары, многие деяния изымаются из Уголовного кодекса. Но только Понерополь смог совершить такой скачок в будущее, разом слив государственные и уголовные структуры, так сказать, в единую банду… Нет, Влас! Всё-таки нам есть чем гордиться…

— Вы разрешите, Аверкий Проклович? — прозвучал под низковатыми сводами зала девичий голос.

В дверях стояла Арина.

7. Похищение

— Хотела раньше, да вот задержалась, — сказала она. — Ну и как экскурсия? Понравилась?

— Не то слово! — в восторге вскричал Раздрай, покуда Влас только ещё намеревался открыть рот. — Не то слово, Ариночка! Видели бы вы его лицо, когда он услышал, что Пловдив в прошлом тоже именовался Понерополисом… — Смотритель осёкся. — Ну вот… — испуганно молвил он. — Что с вами опять такое, Влас? В чём дело? У вас что-то личное связано с Пловдивом?

— Родители у него сейчас в Пловдиве, — негромко пояснила Арина, с интересом изучая окаменевшие черты Власа.

Тот уставился на неё, тщетно пытаясь припомнить, говорил он ей о родителях или не говорил. — И что? — не понял Раздрай. — Пока не знаю… — сказала она.

Бедняга облизнул губы. Он всё ещё пребывал в столбняке. Видя такое дело, Арина тут же сменила тему.

— Хорошо постригли, — заметила она, огладив приведённую в порядок шевелюру Власа. — Много заплатил? — Н-нет… — выдавил тот. — Обедал уже?

— Н-нет… — Под ложечкой заныло — то ли от голода, то ли от страха. Умей Арина читать по глазам, она увидела бы в расширенных зрачках раскуроченное окно, стеклянное крошево на полу и голый полированный стол с ослепительной царапиной.

— Ах я лапоть!.. — горестно воскликнул Раздрай. — У вас же, Влас, с той самой чашечки кофе, небось, маковой росинки во рту не было, а я вам тут зубы натощак заговариваю… Слушайте, так, может быть, мы с Пелагеей Кирилловной вас обоих на обед к себе зазовём? Что скажете? — Нет-нет, — сказала Арина. — Мы тут уже кое-что придумали.

— А, понимаю! — Аверкий Проклович разулыбался, даже подмигнул. — Что-нибудь романтическое, при свечах?.. — Да, что-то в этом роде…

* * *

Ресторанчик назывался «Алиби», счета там подавались в виде справок для предъявления, а сразу после оплаты официант прикладывал к бумаге печать. Непонятно, правда, было, кому потом следует отдавать подобный документ — не в клептонадзор же! Разве что супруге… — Ты с ним давно знакома? — спросил Влас. К тому времени он уже насытился и малость отмяк. — С Проклычем? Я у него школьницей практику проходила…

Над кованым причудливым канделябром посреди столика колебались янтарные язычки свечей. Иногда в полумраке подвальчика обозначалась белая рубашка официанта, перехлёстнутая чёрными ремешками от наплечной кобуры. Должно быть, в Понерополе так одевался весь обслуживающий персонал. — А что за практика? Музейная кража?

— Да… — словно бы нехотя отозвалась Арина. — Очень я тогда высоко себя ценила…

— Высоко? — усомнился Влас. — Здесь же вроде не Париж — лувров нету, один краеведческий, наверное…

— Здесь — да, — согласилась она. — А меня как раз в лувры тянуло, за границу… — И что помешало?

— Произношение, — со вздохом призналась Арина. — Не даются мне языки. А там ведь чуть понеропольский акцент возле музея услышат, только что сирену не врубают. Наши везде уже поработать успели…

Влас озадаченно крутнул головой. Сам бы он нипочём не отличил понеропольский акцент от… Да от сусловского хотя бы! — И сразу устроилась на вокзал? — Ну почему же… Сначала собиралась в поликриминальный поступать… — По какой специальности?

— Строительная афера. Но там предметы — замучишься: начерталка, теоретическая механика, архитектура, геодезия… Решила куда попроще… — То есть сейчас учишься?

— Заочно… — Арина взяла со стола тонкий высокий бокал и сделала глоток, не сводя с сотрапезника пристальных серых глаз. — Я смотрю, понравился ты Проклычу. В музей затащил, экскурсию устроил… — Я думал, он с каждым так… В смысле — с каждым приезжим…

— Да нет, к тебе он, по-моему, питает особо нежные чувства. Ничего не предлагал? — Ну как это не предлагал! Помощник у него уволился… — Неужто в помощники звал? — Ну да… Книжку о Понерополе просил написать…

Арина ревниво фыркнула. Ей, должно быть, ничего подобного не предлагали ни разу. — А ты что сказал?

— Сказал, что подумаю… А что я ещё мог сказать? Ну сама прикинь: какой музей? Мне вечером в Суслов возвращаться! — А Вован говорит, сбежал ты оттуда…

Десертная вилка с дребезгом упала на пол, и Влас неловко сунулся под столик. Подобрал, дрогнувшей рукой положил на место. — Ты что, с Вованом виделась?

— Да как… Поймала, вытрясла из него, что знал…

Влас недоверчиво покосился на Арину, оценивая хрупкое девичье сложение, потом припомнил девятимиллиметровый «Детектив спешиэл», обитающий в её сумке, и мысленно посочувствовал зёме.

— Тогда передай при случае… — Он высвободил из тесного заднего кармана злополучную фляжечку.

— Это его?

— Ну да…

— А к тебе она как попала? Не слямзил, надеюсь?

— Да грабанули его… Старушка одна грабанула… А я потом в скупку зашёл случайно… Вот, кстати, справка. О происхождении товара…

— Ладно, передам. При случае… — Фляжечка вместе с документом канула в недрах кожаной чёрной сумки, и Арина вновь устремила на Власа внимательно-ласковый взгляд. — Ты разговор-то в сторону не уводи, ты рассказывай… — посоветовала она. — Что у тебя там дома случилось?

Язычки свечей мигом померкли, настроение упало. Пришлось изложить всё в подробностях. История Арине понравилась. Слушала — рот до ушей, глаза восторженно сияют, несколько раз даже хихикнула, причём не к месту. Как будто правила сюжет на ходу, делая его ещё смешнее. Власа это изрядно раздражало, но он произвёл над собой усилие и с вымученной ухмылкой довёл рассказ до конца.

Арина согнала с лица улыбку, сосредоточилась.

— Что врать будешь? — спросила она с женской прямотой.

— Не знаю… Не придумал ещё…

— Тогда придумывай давай, пока время есть.

Снова захотелось надраться и решить тем самым все свои проблемы. Однако пили они лёгкий коктейль, а им ещё поди надерись!

— Кого больше боишься: отца или мать?

— Отца… Хотя… — Влас задумался. — Характер у него, конечно, тяжёлый, зато в душу не лезет, не выпытывает ничего…

— А мать?

— Мать — ангел… — с невольной улыбкой ответил он.

— …Но в душу — лезет, — тихонько добавила Арина.

Ответом был прерывистый вздох.

— Нормальная ситуация, — утешила она. — Типичная. Может, тебе им сразу позвонить, признаться?

— Нет! — Он вздрогнул.

— Всё равно ведь придётся.

— Знаю… — уныло откликнулся Влас.

— Так, — решительно сказала Арина, с твёрдым стуком опуская кончики пальцев на край столешницы. Словно аккорд на рояле взяла. — Прежде всего… Чего ты конкретно боишься? Последствий? Или родителей огорчить?

— Пожалуй… огорчить…

— Уже огорчил. Дальше.

— Дальше… — Плечи Власа опали, голос стал невнятен. — Не знаю, что дальше…

— Так, — повторила она. Достала из сумочки гелевую ручку, положила перед собой салфетку и разделила её надвое вертикальной чертой. — Слева пишем все плюсы и минусы, если ты возвращаешься в Суслов…

— А справа? — встрепенулся Влас.

— Справа — если не возвращаешься.

— Да ты что? — ошалел он. — С ума сойдут! Вернутся — меня нет, мебель раздолбана… Что они подумают?!

— Могу тебе сказать совершенно точно, — с невозмутимым спокойствием известила Арина. — Если не позвонишь, подумают, что квартиру ограбили, тебя убили, а труп вывезли…

Влас даже не застонал — он заскрипел.

— Вызовут полицию, — безжалостно продолжала она. — Полиция поймёт, что ограбления не было, а убийство, может, и было… Заведёт дело…

— Перестань… — взмолился он.

— Короче, звони давай. Свяжешься, скажешь: нашёл работу за границей… Кстати, в Суслове ты чем занимаешься?

— Да ничем пока… Провалил сессию, отчислили…

— Как это ты?

— Да так… — с досадой признался Влас. — Закрутил там с одной… с Маней… учёбу забросил…

— Это та, что на фотке? Якобы одноклассница?

— Ну да…

— А родители?

— Чьи?

— Твои.

— Достали…

— Ага… — глубокомысленно промолвила Арина, склоняясь над салфеткой и ставя справа плюс, а слева минус. — Тут — есть чем заняться, там — нет…

— А жить я здесь буду где?! — заорал выведенный из терпения Влас шёпотом, чтобы внимания не привлекать.

Арина взглянула на него с каким-то даже опасливым недоумением, словно бы усомнясь в нормальности собеседника. Снова склонилась над белым квадратиком салфетки: слева поставила плюс — и справа плюс. Поровну.

С каждой новой пометкой происходящее всё меньше и меньше нравилось Власу. Такое ощущение, будто в зыбучем песке увязаешь. Снова вспомнились предостережения роковой дамы с чувственным ртом.

— Да не в том же суть… — попытался трепыхнуться он. — Я ж здесь не выживу!

— Почему?

— Воровать не умею!

— А и не надо. Отмазка есть — и ладно. Чего ты волнуешься? У нас тут с иностранцами знаешь как нянчатся! Души не чают… Забавные они…

— А как же таблички… на автовокзале? Это ж для приезжих, наверное!

— Да кто на них вообще внимание обращает! Торчат и торчат…

— А если я к честной жизни привык?

— Честная жизнь? — И она опять взглянула на него с тревожным недоумением. — Да ты хоть знаешь, что это такое? Это когда все следы так заметены, что ты и сам про них забыл!

— Да я не о совести, я о понятиях! Вот, скажем, «мог украсть — не украл»? Я ж тут из салочек вылезать не буду!

— Иммигрантов не осаливают!

— О господи… — обессиленно выдохнул Влас и ослабил ворот рубашки. — А можно чего покрепче выпить?..

У возникшего из сумерек пожилого официанта было мудрое отрешённое лицо, а наличие пистолетной рукоятки под мышкой делало его ещё мудрее. Слегка опустив дряблые веки, седой гарсон с почтительнейшим видом выслушал заказ, затем исчез и возник снова.

— Вы слушайте её, молодой человек, слушайте… — учтиво шепнул он, переставляя полный коньячный бокал с подносика на скатерть. — Хорошему не научит…

* * *

Салфетка была исчёркана почти донизу, причём минусов слева накопилось заметно больше, чем плюсов. Справа — наоборот. — Ну? — сказала Арина. — По-моему, всё очень наглядно… Влас закряхтел. — Сколько можно на шее сидеть у папы с мамой! — надавила она. — Хочешь, чтобы я на твою пересел? — Тебе не нравится моя шея?

Влас посмотрел. Стройная была шея, нежная, чуть загорелая. С ямочкой под горлом. — Ладно… — глухо выговорил он. — Допью сейчас и позвоню… — Может, сначала позвонишь, потом допьёшь? Влас решительно помотал головой. — Нет. Перед расстрелом — положено… — Ну давай тогда я позвоню. — С ума сошла?

— Власик… — глядя на него с умилением, укоризненно произнесла Арина. — У меня будущая специальность — бытовая интрига. А ты сейчас всё испортишь… Нет, вы только посмотрите на него! Его же выручить пытаешься, а он… — Ты их ещё больше напугаешь…

— Конечно, — с достоинством подтвердила она. — А ты как думал? Сначала напугать, потом обрадовать… Первое правило. Подозвала официанта и о чём-то с ним пошепталась.

— Посиди пока, — велела она, поднимаясь. — И кончай нервничать! Дело-то пустяковое… Сейчас всё уладим… Оставшись один, Влас схватил фужер и единым махом допил остаток коньяка.

* * *

Солидный этот глоток вернул его из угрюмого будущего в романтическое настоящее — успокоился страдалец, расслабился, чему, кстати, и обстановка способствовала. Да не так уж всё плохо и складывается! Говорит, уладит сама? Никто за язык не тянул — пусть улаживает… В конце концов, в затруднительных случаях принято обращаться к профессионалу. Арина, конечно, заочница, но чему-то же их там учат! Бытовая интрига — с ума сойти…

И на истерзанную душу скитальца сошли беспечность и умиротворение. Мысли, посетившие Власа, не отличались благородством, но были приятны. А ведь такое чувство, что Арина и впрямь на него запала, опутывает вовсю… Дамы приглашают кавалеров… А кавалер вот возьмёт и позволит себя опутать! Лови его потом в Суслове…

Однако через пару минут целительная сила коньяка иссякла, и тревога нахлынула вновь. «Сначала напугать, потом обрадовать…» Брякнет ведь напрямую, не подготовив, не… С её-то бесцеремонностью? Запросто! Уж лучше и впрямь самому позвонить, пока не поздно…

Влас Чубарин сунул пальцы в нагрудный карман — и похолодел: пусто. Неужто в музее выронил?.. Э нет! Тут не выронил — тут другое… Вспомни, с кем ты сейчас сидел за одним столиком! Судорожным движением проверил прочее имущество. Бумажник на месте, ключи на месте, паспорт… А телефон исчез.

Янтарные язычки свечей померкли вновь — настолько был силён приступ бешенства. Потерпевший вскочил, огляделся, однако вокруг лениво перебирала оттенки ресторанная полумгла, а кроме того, поди ещё пойми, в какую именно сторону ушла Арина.

— Официант!

Над столиком склонилось отрешённое мудрое лицо.

— Где она?!

Старый гарсон шевельнул седеющими бровями.

— Должно быть, пудрит носик, — уважительно предположил он. — Полагаю, вскоре вернётся…

Клокоча от возмущения, Влас Чубарин опустился на стул.

Прошло ещё минут пять, прежде чем из плавной круговерти бликов и теней явилась победно улыбающаяся Арина. Присела напротив, взглянула на Власа — и тотчас перестала улыбаться.

— Что ещё стряслось?

Тот простёр к ней растопыренно-скрюченную пятерню (точь-в-точь как на памятнике жертвам справедливости) и, не в силах выговорить ни слова, потряс ею.

— Где?.. — удалось наконец прохрипеть ему.

Арина подалась через столик навстречу, с комической озабоченностью тронула лоб и щёки Власа — не температурит ли?

— Кто «где»? Ты о чём вообще?

В горле опять запершило, и онемевший Влас с маху ткнул себя в сердце. Палец подвернулся, упёршись во что-то более твёрдое, нежели грудная мышца. Разумеется, телефон.

Ну не поганка ли? Когда успела? Пока лоб трогала?

Он открыл было рот, собираясь высказать всё, что о ней думает, однако из нагрудного кармана грянула бравурная мелодия. Выдернул сотик, нажал кнопку.

— Влас?! — жалобно выпалили в ухо. Настолько жалобно, что он даже голоса не узнал.

— Кто это?

— Да Павлик, Павлик!.. — плаксиво закричали в крохотном динамике. — Ты где сейчас?

— В Понерополе… — злобно выговорил Влас.

Испуганная тишина. Кто-то неподалёку от микрофона спросил упавшим голосом: «В Понерополь увезли?..» Должно быть, Сашок.

— А как же у тебя… — Павлик был окончательно сбит с толку. — И телефон не отобрали?..

— Телефон — вернули, — ещё более злобно процедил Влас, дырявя взглядом Арину.

Та улыбалась.

— Так ты что… на свободе?

— Если это можно так назвать…

Тут Павлик, по-видимому, вообразил, будто связь может прерваться в любую секунду.

— Ты прости, что всё так вышло — пьяные были… — торопливо запричитал он. — Ущерб возместим! Ты только скажи им, чтобы в полицию не обращались…

— Кому сказать?

— Да родителям же — кому ещё? С кого выкуп требуют!..

Влас лишился дара речи. Рука с телефоном сама собой опустилась на край стола. Словно кость из неё вынули.

— Там же наши отпечатки кругом… — отчаянно тарахтело из сотика. — Загребут же… А мы ни при чём… мы раньше ушли…

Палец правой руки никак не мог попасть по кнопке. Пришлось дать отбой левой. Кое-как справившись с этой операцией, Влас угрожающе повернулся к Арине.

— Ты что? — страшным шёпотом осведомился он. — Хочешь, чтобы я с собственных родителей выкуп за себя содрал?..

Та поглядела на него разочарованно, чуть ли не с сожалением.

— Ну это слишком просто… — упрекнула она. — Как-то даже, прости, банально… Выкуп за тебя уже заплачен.

— Кем?!

— Мной.

— Кому?!

— Вовану.

Влас Чубарин снова схватил фужер, но коньяка в нём уже не осталось ни капли.

— А Вован об этом знает?

— Знает.

— Он что, псих — похищение на себя брать? Приедет потом в Суслов, а там его…

— Так в полицию же никто не обращался, — напомнила она. — А тут ему прямая выгода. Уважать будут. Главное, чтобы не проказничал больше… крутого из себя не строил…

Лежащий на краю столика телефон подпрыгнул, разразился бравурной мелодией, и кнопку отбоя пришлось нажать повторно.

— Ты ему в самом деле заплатила?

— С какой радости? Обеспечила статус уголовного эмигранта — и я же плати?

— Да его и так в Баклужино в розыск объявили!

— Ага! Объявили его! Нашёл кому верить!

Влас Чубарин стиснул зубы и помолчал, подбирая слова.

— Значит, так, — угрюмо выговорил он через силу. — Ты, конечно, специалист… будущий специалист… всё продумала, всё прикинула… Только… Арина! По-твоему не будет! С Павликом и Сашком я разберусь, с Вованом разбирайся сама… А вот родителям моим — никаких звонков! Всё поняла?

Он поднял на неё беспощадные, как на лацканах у салочек, глаза и увидел, что Арина смотрит на него с весёлым удивлением.

— Ты что?.. — в страхе вымолвил он. — Уже позвонила?..

Телефон заголосил снова, но на сей раз это был не Павлик.

* * *

— Влас?.. — Задыхающийся мамин голос. — С тобой всё в порядке?..

— Да…

— Слава богу!.. Со здоровьем как? Ты цел?

— Цел-невредим…

— Не врёшь?

— Н-нет…

— Слава богу… — обессиленно повторила она. — Какое счастье, что всё так обошлось!..

— Мам… — Он помедлил, собрался с духом. — Там у нас… посуду побили… кое-какую… мебель…

— Да бог с ней, с мебелью! Бог с ней, с посудой! Главное — сам жив… Арина там далеко?

— В-вот… рядом…

— Трубку ей передай!

И Влас Чубарин выпал из происходящего. Словно бы отступив на пару шагов от себя самого, он с каким-то даже любопытством созерцал очумелое выражение собственного лица. Он видел, как рука с телефоном неуверенно протянулась через стол, а разжаться не пожелала, и Арине пришлось приложить определённое усилие, чтобы вынуть сотик из пальцев суженого.

— Капитолина Николаевна? — обомлев от счастья, переспросила она и надолго замолчала. На обаятельной скуластой мордашке отразились поочерёдно радостное внимание, растерянность и наконец возмущение.

— Нет! — чуть ли не в испуге воскликнула Арина. — Капитолина Николавна, нет! Об этом даже речи быть не может… Никакой компенсации! Никто никому ничего не должен! Вы просто обижаете меня, Капитолина Николавна…

Была перебита и покорно выслушала ещё одну долгую взволнованную речь. Пару-тройку раз порывалась возразить, но безуспешно.

— Да поймите же… — поймав-таки паузу, взмолилась она. — Я это не ради вас и даже не ради Власа… Я ради себя… Капитолина Николавна! Ну как бы это вам объяснить… — беспомощно умолкла. Влас не слышал маминого голоса, но мимика Арины вполне подлежала переводу. Загорелое степное личико заочницы-интриганки то становилось несчастным, то вспыхивало смущённой улыбкой.

Кротко глядя на Власа, она протянула ему телефон.

— Ну что, шалопай? — послышался насмешливо-грозный баритон отца. — Допрыгался? Я бы на месте этой твоей дуры гроша ломаного за тебя не дал… — доверительно пророкотал он. — Впрочем, ей видней — любовь зла…

Наверное, хотел добавить что-то ещё, но мама отобрала у него сотик.

— Знаешь, сынок… — проникновенно призналась она. — Насколько я не одобряла эту твою Маню, настолько я… Повезло тебе… Просто повезло… Я так за тебя рада, Влас!.. Поверь материнскому сердцу…

Кое-как завершив разговор, он спрятал телефон и взглянул в серые окаянные глаза Арины.

— Ты… — начал он и замолчал.

— Да, милый… — послушно откликнулась она.

За каких-нибудь десять минут сплести подобную интригу? Ну да, от силы десять-пятнадцать минут, не больше… Как это ей удалось? Всё же белыми нитками шито: похищение, выкуп… Бред! И тем не менее… Ну, если тут такое творит заочница, то на что же способны дипломированные специалисты?

— Ты что наделала? — тупо вымолвил он.

— Может быть, даже курсовую работу, — задумчиво, чтобы не сказать мечтательно, ответила сероглазая озорница. — Осталось оформить…

— В загсе?!

— Почему бы и нет?

— Ну ты даёшь! — Он задохнулся. Потом вдруг кое-что сообразил. — Постой-ка… Ты же не имела права! Я ведь иностранец! Пока я здесь живу, как порядочный человек, меня не трогают…

— Порядочный? — удивилась она. — Ты хочешь сказать, что ни разу не собирался затащить меня в койку, а потом смыться в Суслов?

— Нет! — буркнул он и густо покраснел. К счастью, окружающая полумгла была куда гуще его румянца. Хотя какая разница! Ясно же, что не мог не покраснеть.

— Нет, ты ненормальная… — безнадёжно вымолвил он. — Ты же меня совсем не знаешь…

— Знаю… — нежным эхом прозвучало в ответ.

— А вдруг я импотент? — пустил он в ход последний козырь.

— Ну это легко проверить… — утешила она. Не сводя с него влюблённых глаз, воздела руку, словно бы желая поправить прядь за ушком, и умудрённый жизнью официант вложил в её пальцы ключ от номера. Очевидно, кроме ресторана, здесь имелась ещё и гостиница.

2006–2015,

Волгоград — Бакалда — Волгоград

Александр Тебеньков

Миллион лет пройдет быстро

(научно-фантастический роман)

Часть первая. На пути домой

Глава 1

1

В плотном коконе защитных полей корабль возник в глубине фотосферы. Струящиеся вихри плазмы, охватывая со всех сторон, выталкивали его прочь — в глухую темноту пространства. Мощный протуберанец, рожденный внезапным появлением корабля, подхватил его на гребень и легко помчал прямиком все дальше и дальше от слепящих смертоносных излучений и губительных температур очередной звезды.

Постепенно ярость плазмы вокруг корабля слабела, а ей вослед уменьшалось противодействие защиты.

Лишь удалившись от звезды на половину ее диаметра, корабль получил наконец возможность маневра и восстановил способность ориентироваться. Включились двигатели обычного пространства и, привычно лавируя, повели его на устойчивую и безопасную орбиту.

С первого взгляда было видно, что финишная звезда снова оказалась не той. Но размеренно сменялись вахты, и экипаж терпеливо ждал результатов предварительных исследований.

Автоматы, не ускоряясь ни на миг, собирали по заведенному порядку самые общие сведения о новой планетной системе: количество и расположение планет, их эфемериды, характеристики условий на поверхности — и все остальное в том же роде. А вот определиться кораблю снова не удалось. Ничего даже отдаленно знакомого автоматы не находили. Навигация по внешним галактическим объектам давала положение корабля слишком общо — второй спиральный рукав, практически плоскость экватора Галактики, около двух третей расстояния от ядра… Вот, собственно, и все. Определение вручную давало те же координаты и с той же точностью.

Родная звезда должна быть где-то здесь, может, даже совсем рядом, всего в двух-трех скачках. Но внутри самой Галактики автоматы не могли отождествить ни одного звездного скопления, ни одного пульсара, ни одной цефеиды. По всем направлениям черная сфера блестела мириадами звезд незнакомых созвездий.

Это — как в лесу: за деревьями не разглядишь самого леса. Если хочешь вернуться — запоминай дорогу. А не то рискуешь на обратном пути просто-напросто пройти мимо нужного дерева, побывав совсем рядом, да так и не увидеть его, не узнать, и идти все дальше и дальше… Все искать и искать: среди больших и малых деревьев, которые на первый взгляд не отличишь друг от друга, среди похожих как капли воды полянок, среди пригорков, овражков, зарослей кустарника — определяя по небу лишь самое общее направление…

Прошлая звезда была желтым карликом. Эта оказалась красным гигантом. Ее поверхность сплошь испещряли пятна. Местами они сливались в обширные темные области, и свет звезды тогда заметно слабел. Она умирала, доживая свой долгий век.

Вокруг нее на больших расстояниях вращалось пять обычных водородо-метановых планет с буйными атмосферами, непредставляемыми давлениями и низкими температурами. Еще одна находилась так близко к звезде, что временами чуть не захлестывалась излетными протуберанцами. Прокаленная от поверхности до ядра еще во времена молодости, она тоже ни в какой мере не могла нести на себе жизнь в любой ее форме, не говоря уже о жизни высокоразвитой.

Все же автоматы, выйдя на круговые орбиты вокруг каждой из планет, прилежно собирали о них подробнейшую информацию, особо тщательно регистрируя любые возможные признаки биологических излучений. При обследовании ни один факт не должен быть упущен — таков неизменный закон каждой экспедиции.

Но и активная разведка тоже подтвердила: жизнь в системе этой звезды никогда не возникала.

Сведения, с которыми возвращались на корабль автоматы, были и без того бесценны. Однако по-настоящему им не будет цены лишь на родной планете. Дома. Поэтому Главный планетолог оставался к ним почти равнодушным. Сейчас другое было самым важным…

Готовясь к новому скачку, корабль втягивал щупальца датчиков, и багровые отблески близкой звезды пробегали по его цилиндрическому телу. Армада ремонтных и профилактических роботов дружно прошлась по всей поверхности корабля и скрылась в своих отсеках. Через люки на торцах выдвинулись два массивных шаровых вибратора защитного поля. Маневрируя пространственными двигателями, корабль вышел в расчетную точку, откуда надо было начинать новый разгон для прыжка к очередной звезде.

Последние проверки — и от орбиты внутренней планеты корабль, набирая скорость, ринулся в центр диска здешнего солнца. Все глубже и глубже погружался он в фотосферу, забирая в накопители гигантскую энергию, чтобы потом, в едином импульсе наложив ее на гравитационное поле звезды, пробить туннель до поверхности другой такой же тяготеющей массы.

До поверхности следующей звезды.

Той звезды, к которой направлялся на этот раз.

2

Вполголоса переговариваясь, они занимали привычные места.

Главный планетолог вошел одним из первых и, увидев бокалы со светло-дымчатой жидкостью, слегка удивился. По регламенту сегодня на Совете основным событием был его доклад, однако ж Капитан почему-то посчитал заседание особо важным. Странно, что его не предупредили. Или — что-то случилось?

Группа планирования курса, как обычно, начала разработку следующей цели задолго до окончания полных исследований на финише. Ничего нового этот голубой гигант не сулил, все было понятно с самого начала. Экипаж давно знал, к какой следующей звезде они попытаются выйти на этот раз, для чисто формального утверждения курса стимулятор был явно ни к чему.

Встретившись глазами с Капитаном и усмехнувшись про себя, Главный планетолог поднял бокал. Как всегда, было интересно наблюдать за главными специалистами. Это забавляло.

Кто-то непроизвольно морщился и старался проглотить напиток одним духом, хотя он был скорее безвкусен, чем неприятен. Другие, будто смакуя, прихлебывали его мелкими глотками. Некоторые при этом еще словно прислушивались к себе, стараясь, наверно, уловить тот неприметный миг, когда стимулятор начинал действовать. Ускоряя некоторые процессы в организме, он обострял работу мозга и хотя действовал недолго, времени обычно хватало, чтобы принять какое-то безотлагательное решение. Применялся он не часто, ведь потом приходилось расплачиваться неизбежным упадком сил — умственных и физических — и тем больше, чем большая нагрузка приходилась на мозг.

Откровенно говоря, Главному планетологу не хотелось лишний раз напрягаться, было бы из-за чего.

Сегодняшний Совет должен стать для него последним. Так он решил. Что делать, пора… Не так давно он перешагнул рубеж, за которым обычно кончалось время, отпущенное природой каждому. Нет, его не очень страшило то, что тактично называют «естественным уходом». Для этого его мысли были достаточно логичны и дисциплинированы. Гораздо больше страшила неизбежная леность и закоснение ума, пугало понимание, что скоро его опыт, его знания придут — если уже не пришли! — в противоречие со способностью мыслить, делать выводы, принимать решения, а его безусловный авторитет заставит окружающих принимать эти решения и выводы на веру…

Нет, пора! На следующем заседании его место займет преемник, им будет, по традиции, Первый планетолог. Второй станет Первым, Третий — Вторым… И так далее. А сам он получит новое имя Старшего планетолога. И уже старейшиной своего профессионального клана сможет по мере сил и собственного желания участвовать в заседаниях Совета, в работе своей Лаборатории, в жизни корабля вообще.

— Вниманию Совета предлагаются следующие вопросы. Сначала доклад об исследованиях последнего цикла, — начал заседание Капитан. — Далее информация для главных специалистов и дискуссия по ней. Есть коррективы у членов Совета?

— Есть. В конце заседания мое личное заявление.

— Это все? — Капитан обвел взглядом присутствующих, помедлил, выдерживая регламентную паузу. — Итак, принимается: в конце заседания личное заявление Главного планетолога. А теперь — итоги и выводы работ последнего цикла.

Стараясь быть короче, Главный планетолог сообщил всем известные результаты обследования этой планетной системы.

— …Таким образом, исходя из сказанного, рекомендую Совету принять решение о следующем скачке. Наши соображения Группой планирования изучены, с выводами Группы о следующем объекте-финише планетологи ознакомлены и возражений не имеют. У меня все.

Пауза после доклада затягивалась. Возражать, разумеется, никто не собирался, но что-то в заседании шло не так. По каким-то неуловимым признакам Главный планетолог чувствовал, что Капитан, да и еще кое-кто, почти не слушали его.

— Теперь информация, — нарушил наконец молчание Капитан.

Главный планетолог недоуменно посмотрел на него, потом обвел взглядом сидящих за столом. Течение Совета было резко нарушено. Главный физик, бывший на этом цикле координатором Группы планирования курса, давно подготовился, но Капитан дал слово не ему. Он кивнул Главному инженеру.

— Обычно информация о состоянии корабля сообщается на каждом восьмом заседании Совета. Сегодня информация внеочередная. — Голос Главного инженера был сух, ровен и деловит. — Итак: на настоящий момент сделано 163 скачка при технических ресурсах не более пятидесяти. Перекрытие составляет три с лишним раза. Запас прочности, положенный для техники особо повышенной надежности, как космические корабли, перекрыт более чем на четверть. Все это Совет знает, просто я еще раз напомнил вам основные цифры… А вот данные, полученные буквально только что. — Главный инженер персонально ни на кого внимания не обращал. По общему напряжению он и так чувствовал, что все уже поняли главное. — По прогнозу управляющих и анализирующих машин, подтвержденному Главным вычислителем, вероятностные характеристики следующего скачка впервые с начала полета стали меньше половины. Причина — выработка ресурсов защитных и ходовых систем корабля в результате усталости материалов. По мнению инженеров, корабль дальше может двигаться только в обычном пространстве. У меня все.

— По результатам предыдущих скачков могу подытожить, — Главный штурман достал информблок, но заглядывать в него не стал. — Тридцать восемь «пустых» звезд, у остальных имелись планетные системы. Шесть планет со следами органической жизни на молекулярном и клеточном уровнях, на одной — примитивные организмы. Разумных существ не обнаружено. Следов их деятельности — насколько позволяли экспресс-обзоры — тоже. У меня все.

— Прошу главных специалистов высказываться. — Капитан обвел собравшихся внимательным взглядом, на короткий миг задерживаясь на каждом.

Главный планетолог на мгновение прикрыл глаза. Такого или похожего сообщения ждали давно. Только и ожидаемая беда всегда внезапна.

Специалисты в своих областях, они лишь изредка вспоминали, что изнашивающиеся системы корабля постепенно подходят к своему логическому концу, но магия мощной, умной и надежной техники сыграла с ними, как и с любым, кто далек от нее, злую шутку своей неожиданностью. Ясно представляя бренность всего сущего — звезд, планет, цивилизаций, самих себя как живых существ, они редко по-настоящему задумывались о своем корабле, ставшем много лет назад их домом. А разве может предать родной дом?..

— Во изменение порядка заседания Совета! — Все повернулись к Главному планетологу, а он так же громко продолжил: — Прошу аннулировать заявку на мое личное заявление.

Капитан пристально посмотрел на него, и Главному планетологу почудилось одобрение в его взгляде.

«А ведь мы с ним практически ровесники», — подумал он и понял, что Капитан догадался, о чем он вознамерился сказать в своем заявлении, и не одобрил его. Может быть, в приложении к самому себе?.. Но сейчас он удовлетворен. В нынешнем положении расписаться в собственной слабости было бы действительно недостойно.

Капитан еще раз обвел всех взглядом и, тяжело опираясь на нижние руки, поднялся.

3

Дискуссии не получилось.

Собственно, Капитан был к этому готов. Для настоящего обсуждения необходимо как минимум большинству, если не каждому, иметь свое мнение. А мнения не появляются вдруг. Нужно выждать, дать время и возможность собраться всем с мыслями, постепенно, не в спешке, привыкнуть к новым осложнениям.

Заседание перенесли.

…Капитан достал доску и фишки. Описание этой старинной, забытой игры кто-то из экипажа в самом начале полета раскопал в библиотеке, и неожиданно она прижилась. Каждый находил в ней что-то для себя — кто средство заполнить вынужденный досуг, кто древнюю мудрость размышлений, кто пытался хоть ненадолго забыться, отвлечься от размеренной обыденности жизни на корабле. Особенно она привилась среди планетологов, геологов и физиков. Они даже устраивали соревнования, разумеется, в своих лабораториях.

Разложив принадлежности по местам, Капитан принялся ждать. Как-то незаметно сложилось, что после заседаний Совета они втроем с Главным планетологом и Главным геологом отдыхали за игрой, а по ходу ее неторопливо обсуждали не только уже решенные вопросы, но и проблемы, только выплывающие из-за горизонта. Капитан знал, что на корабле втихомолку посмеиваются над этими встречами, называя их «малым Советом». Это немного задевало, одно время он даже подумывал, не прекратить ли их, но понял, что они стали уже почти необходимостью, и отказываться от них было бы трудновато. Ведь дружеская, неофициальная обстановка тем и хороша, что можно изредка быть неуверенным и не всезнающим, можно позволить себе иногда сорваться в споре или отвести душу насмешливым, ироническим возгласом. Можно, наконец, пошутить и посмеяться, и почувствовать себя хоть на короткое время не Капитаном, а просто равным среди равных. Тем более что те двое ценили эти редкие часы свободной беседы не меньше, чем он…

Но сегодня они почему-то запаздывали, и это беспокоило Капитана.

4

Они все же пришли. Много позже обычного и не поодиночке, а вместе, но пришли. Капитан не решился спросить о причине задержки. В другое время он спросил бы обязательно, пусть мимоходом, вскользь. Сейчас же промолчал, сделав вид, что ровным счетом ничего не случилось.

Все остальное было будто бы как всегда. Не торопясь, разыграли очередность — Главному планетологу выпало начинать. Он, поколебавшись, сделал первый выпад в сторону белых фишек, и Капитан выставил свои вслед за ним.

— Ты знаешь, мы после заседания прошли по своим службам. — Главный геолог рассеянно смотрел на доску. — Настроение, я бы сказал, сложное. Мне задавали вопросы, а ответов на них я не знаю.

— Ладно тебе! — Главный планетолог не любил разговоров на первых, самых ответственных этапах игры. — Успеем еще.

Капитан согласно кивнул.

Какое-то время они сосредоточенно выставляли и передвигали свои фишки по расчерченной доске, занимая на игровом поле каждый свою первоначальную территорию.

Закончив первый круг раньше всех, Главный геолог поднялся.

— Не могу больше, извините. — Он принялся прохаживаться по просторному салону. И неожиданно пожаловался: — С самого начала я не доверял этой железной коробке. — Он сделал жест в сторону Капитана. — Извини, я о твоем корабле. Фотонные все же были лучше. Надежнее. Пусть тихоходные, пусть с ограниченной мощностью и радиусом действия, но — надежнее.

— У каждого свое мнение, даже если это мнение дилетанта, — сухо ответил Капитан и встал, смешав фишки.

— Да, конечно. — Главный планетолог говорил в сторону. — Однако ж на Совете наши мнения принимаются в расчет, не так ли?

— Послушайте вы, оба, — Капитан снова сел. — Вы пришли меня в чем-то упрекать? Или, может, что-нибудь предложить?

— Куда уж нам, — лениво проговорил Главный планетолог. — Это я так, к слову.

Но Главный геолог встрепенулся.

— Предложить? Какие тут могут быть еще другие предложения?.. Корабль разваливается на ходу, а мы еще думаем что-то предлагать! Опять суетимся, спешим. Вот — доспешились. Никто нам не поможет, никакие гипотетические цивилизации, которые мы, с недоброй руки Главного физика и других некоторых умников, принялись в последнее время искать. Их просто нет! И не было… Мы забыли, что главное — это определиться с местонахождением! Надо оставаться здесь, у этой звезды, и определиться со всей серьезностью. Надо — сделаем новые приборы. Надо — на маневренных двигателях уйдем в обычных координатах подальше от звезды, чтобы найти вторую точку, третью. Не будем скупиться и подсчитывать, сколько времени понадобится, чтобы определиться с максимальной точностью. Ну а потом… — Главный геолог помолчал. — А потом можно и рискнуть. Вероятность стала меньше половины — велика важность! Близкая к единице — это я понимаю. А тут!.. В конце концов, уходили мы на скачок, когда она была равна половине, и не считали это почему-то за риск.

— Это твое личное мнение или официальное — Лаборатории?

— Считай пока, что мое личное — Главного геолога корабля!

— А ты как думаешь? — Капитан повернулся к Главному планетологу.

— Мое мнение дилетанта, — Главный планетолог особо выделил последнее слово и демонстративно смотрел, как поморщился Капитан. — Так вот, мое мнение дилетанта — ничего не менять. Ни в тактике, ни в стратегии.

— Не понимаю.

— Все должно оставаться по-прежнему. Другого не дано. — Он прихватил горсть фишек и задумчиво перебирал их. — Я не думаю, что мы сможем вернуться. Я не верил в это с самого начала, ты же знаешь. С того самого момента, когда окончательно поняли, что заблудились. Контакт с высокоразвитой цивилизацией мог бы дать нам определенный шанс, но так уж получается, что в этом районе Галактики они еще не вызрели, вины тут нашей нет. И мы должны надеяться только на себя… Мы забыли, что Галактика — это не то место, куда можно лезть наобум. Слишком уверовали, что мы всемогущи, что нам все дозволено — пока шныряли на фотонных кораблях в пределах своего звездного скопления, где от звезды до звезды, в сущности, рукой подать. Техника стала новой, а амбиции остались старые. Вот и расплачиваемся… Так что нынешняя ситуация, согласись, просто ставит точку в нашей главной ошибке. Ни больше ни меньше.

— Хорошо, согласен. Хотя и с существенными поправками, — качнул головой Капитан. — А вот то, что мы не вернемся…

— А-а, брось! — Главный планетолог слегка скривился. — Мы об этом уже с тобой говорили, когда на Совете принималась эта наша сегодняшняя стратегия «возвращения домой». Захотел Совет заняться самообманом — это у него блестяще получилось… И вообще, прибереги, пожалуйста, свой дежурный оптимизм для желающих быть обманутыми. Нас здесь трое, заседания «малого Совета» по кораблю не транслируются.

— Да-а, сейчас я бы тоже сказал, что настроение у экипажа сложное… Значит, у тебя предложений нет?

— Самое простое — оно же самое сложное: констатировать факты. А факты таковы. Уважаемые создатели нашего чудо-корабля самую малость ошиблись. Да, я согласен, корабль экспериментальный, каждый знал, на что он идет. Полет планировался не столько ради наших с ним восторгов, — Главный планетолог кивнул в сторону Главного геолога, — сколько для отработки в реальных условиях дальнего космоса нового принципа движения — скачков через туннели в пространстве. Я даже согласен не винить кого-то персонально в том, что этот кто-то слегка поторопился и решил, будто корабль полностью испытан и проверен. Все мы где-то и когда-то ошибаемся. Просто чем дело крупнее, тем ошибки значительнее и заметнее… Но суть не в этом, хотя желательно все помнить и все учитывать. Так вот, если уж суждено нам, так сказать, разбрызгнуться фотонами по Вселенной — ну что ж. Работа наша такая — рисковать. Обидно, конечно, что к совершенно неизбежному риску кто-то неизвестный добавил от себя немалую толику риска вполне избегаемого, а значит, ненужного. Но если с чем-то мы ничего не можем поделать, значит, с этим чем-то следует мириться, остальное смешно и нелепо… Теперь еще один факт, который вы тоже знаете не хуже меня: последние тридцать-сорок скачков мы делаем практически наугад, куда вывезет корабль и физика пространства. Флюктуации пространства в этом районе Галактики настолько сильны и не локализуемы, что даже теоретически неопределенность выбора цели далеко выходит за пределы энергетических возможностей корабля. В среднем лишь в трех скачках из пяти мы достигаем намеченной звезды, в остальных же случаях попадаем вообще неизвестно куда. Пусть и в таких непредсказуемых финишах мы особенно далеко не уходим, остаемся в той же ветви Галактики, но что толку! Вспомните-ка сто двадцать шестой скачок. Физики утверждали тогда, что на предельных затратах энергии мы окажемся прямо в окрестностях нашего звездного скопления. А что получилось? Мы вообще выскочили из плоскости галактического экватора, вдобавок ко второй потеряли и третью координату… И что бы ни говорили в Группе планирования курса, с тех пор мы скачем совершенно наугад… А потому оставим все как есть. Пусть будут скачки, а значит, будет работа, будет какая-то надежда для большинства. Не надо нарушать пусть даже неустойчивое, но сложившееся равновесие.

— А в результате?

— Может быть, достигнем цели. Может — так и будем скитаться до самого конца. «Скитальцы по звездам» — звучит, а? Ну, а если… если что, мы просто этого не заметим. Понимаете?

— Вот и скажи это на Совете.

— Завтра Совета не получится.

— Ты думаешь?

— Уверен. Для конструктивных идей слишком мало времени, а для скороспелых решений… мы уже ученые.

5

Заседание Совета действительно пришлось снова отложить, хотя собрались все. И после долгого дружного молчания из-за стола поднялся Главный химик.

— Чтобы предложить что-то истинно правильное и на самом деле единственно верное, нужно в своих мыслях стать смелыми до безумия. Мы же сейчас заражены безумием другого рода — безумием страха за свои жизни, во-первых, а во-вторых, страха, что нам уже никогда не вернуться домой. И все мы понимаем, что это безумие пессимизма. И все понимаем, что нам сейчас необходимо внутренне, для себя, привыкнуть к мысли, что даже из нашего положения есть выход. Есть! Должен быть!.. Привыкнуть к этому, я понимаю, нелегко, однако надо. Указать путь домой сможет каждый из нас — Химик, Геолог, Биолог, Штурман… а не только, допустим, Физик, Инженер или Капитан — как мы привыкли считать. Думать — вот что я вам предлагаю. Думать и искать. Думать всем, думать так, чтобы стало больно думать! У меня все.

Глава 2

1

Вечером после Совета неожиданно появился Главный биолог. Он помолчал и сказал без всякой связи:

— Жаль, что корабль не отказал чуть раньше. Всего бы каких-нибудь двадцать шесть скачков назад.

— Что? А-а, — Главный планетолог понимающе кивнул. — Да, помню, неплохая была планетка.

— Знаешь, я почти готов думать, что она была нам послана судьбой. А мы не поняли. Вернее, не готовы были понять.

— Ну-у, ты еще восславь Вышнего и Премудрого, — поморщился Главный планетолог. Его всегда коробили подобные выражения псевдовысокого стиля, особенно в разговорах в своей среде, не на публику.

— Что ты думаешь, и восславлю, если будет надо!.. Только не Вышнего и Премудрого, а случай. Великий и непредсказуемый случай — один из самых главных факторов нашей жизни. — Ты в самом деле жалеешь о той планетке?

— А ты вспомни. Например, восходы и закаты на океане. Или в пустыне. А какие там горы!.. Однажды ночью мне не спалось, а из-за гор выходили оба ее спутника — помнишь? — маленький — серебристый, яркий, и большой — темно-бурый, весь в пятнах и кратерах. Красиво.

— Да-а, там встречались очень неплохие уголки. — Главный планетолог вздохнул, но постарался сделать это незаметно для собеседника. — А ты помнишь ту группу островков в южном полушарии? Очень похоже на наш архипелаг Отдыха.

— Да, только без растений, без животных… А так — идеальная планета, — Главный биолог не скрыл своего вздоха.

— Идеальная — для чего? Для каких целей? — Главный планетолог внимательно посмотрел на него. — Я, разумеется, не специалист-биолог, но, по-моему, тамошняя обстановка вряд ли бы нас очень поддержала. Чисто психологически. Шутка ли — почти как дома: небо, воздух, горы, моря, пустыни… И в то же время — не дома. — Он помолчал. — Пожалуй, я бы предпочел, чтобы поселиться до конца дней, если ты это имеешь в виду, планету совершенно необычную, абсолютно не похожую на нашу. Там бы мы могли остаться — до конца. — Такую еще надо было бы найти. А тут — вот она!

— Понимаю, — Главный планетолог усмехнулся и покачал головой. — Несерьезно это все. Чуть раньше, чуть позже, где и как — какая разница? — Но ты не знаешь… Ты просто всего не знаешь!

— Спокойней, Главный, спокойней. Не надо эмоций. Планета, на которую мы случайно наткнулись двадцать с лишним скачков назад, честное слово, вряд ли заслуживает такой траты нервной энергии. — Да, я понимаю. — Так о чем тогда разговор? — Вот что… Ты прав, дело не в той планете. Она — как символ, не больше… Я запретил своим биологам даже думать об этом за пределами Лаборатории. Да что там думать! Я запретил им вообще выходить из Сектора биологии! Вот что… Ты уверен, что инженеры не смогут восстановить корабль?

Главный планетолог испытующе посмотрел на Главного биолога и резко сказал:

— Исключено.

Разговор сбивался на тему, касаться которой он не хотел. Как неспециалист с неспециалистом. Пустая болтовня, надоевшая и уже изрядно раздражающая. В последнее время даже кое-кто из главных попал под влияние психоза дилетантизма.

— Но почему, почему? — жадно спросил Главный биолог и пододвинулся с креслом поближе. — Что-нибудь принципиальное, так?

— Как будто ты не знаешь.

— Знаю — не знаю! Не о том речь. Я хотел бы сейчас услышать от тебя: почему? Что им мешает?

— Если настаиваешь, пожалуйста, — Главный планетолог не стал спорить, но перешел на менторский тон. — Факторов хватает, в том числе принципиальных. Чисто технические препятствия, например. Нет нужного оборудования. Нет материалов. Нет соответствующих специалистов. Технической документации, наконец! Ну и прочее в том же духе… Ты доволен?

— Времени, например.

— Да, конечно. Времени у нас тоже нет.

— Вот! Вот!.. А теперь скажи: не является ли фактор времени главным и решающим?

— В каком смысле?

— В том, что не будь мы ограничены временем нашей жизни, мы могли бы сами разработать соответствующую техническую документацию, смогли бы наладить добычу нужного сырья, создать необходимые приборы и оборудование… Что там еще? В библиотеке корабля найдутся любые учебники и научные труды, и, если от этого зависит наше спасение, мы все сможем стать инженерами.

— Постой, постой! Ты о чем?

— Теперь можно. Уже три дня, как можно.

— Не понимаю тебя, Главный.

— Минуточку, минуточку… Никак не мог начать, теперь не могу продолжить.

— А ты с середины. А лучше — с конца.

— Не надо, не смейся, пожалуйста, — жалобно попросил Главный биолог. — Не сбивай меня. Сейчас, соберусь немного.

Он отодвинул кресло и, откинувшись, закрыл глаза. Главный планетолог видел, как подрагивают в волнении его веки на дневных глазах.

За долгое время, проведенное рядом, он думал, что достаточно хорошо узнал Главного биолога. Он ведь помнил его еще с предыдущих совместных экспедиций — сначала Пятым биологом, потом Четвертым, Третьим. Потом они летали порознь, на разных кораблях, пока не встретились в этой экспедиции, оба в качестве уже главных специалистов. Дружбы между ними никогда не налаживалось, хотя конечно же Главный планетолог отдавал должное его уму, эрудиции, работоспособности. Личным качествам, наконец. Он хорошо знал, что Главный биолог испытывает к нему искреннюю симпатию, видел, как он тянется к нему, ищет его общества. Но сам оставался вполне равнодушным к его усилиям сблизиться еще больше. Его устраивали их хорошие, доброжелательные отношения, сложившиеся еще в молодости. Дружба ведь слишком ко многому обязывает.

Он вспомнил слова, с которыми Главный биолог вошел сегодня, и запоздало почувствовал себя неловко.

Он вошел и вместо приветствия сказал с порога: «Может быть, я и сейчас не ко времени, но, извини, мне больше не к кому. Так что — потерпи». И улыбнулся — вымученно, с какой-то горьковатой ноткой. Тогда его слова показались вполне уместными.

Главный планетолог вспомнил и свой ответ: «Заходи. Я всегда тебе рад». Слова в общем-то дежурные, ни к чему не обязывающие, ничего никому не говорящие.

А ведь он пришел уже взволнованным сверх меры. И сейчас он буквально не в себе. Что-то случилось… Хотя что еще могло случиться такого после того как уже случилось… Но разговор он затеял странный. Фактор времени, сожаления о давней планете, всем идти в инженеры…

— Так я тебя слушаю, Главный.

— Да-да, извини! Я задумался. — Главный биолог открыл глаза. В салоне было включено дневное освещение, и глаз ночного видения оставался закрытым, но его веко все так же трепетало от волнения. — Слушай. В общем, так. Тебе известно, что полное клонирование разумных существ категорически запрещено Законом. Это так. Этим методом мы получаем лишь различные органы для трансплантации, тогда отторжения тканей из-за их биологической несовместимости не наступает. Полное же клонирование — это получение особи с девственно чистым мозгом, со всеми вытекающими последствиями. Так что никакой нужды в такой процедуре не было и нет. Но! — Добравшись до сути, Главный биолог как-то сразу, почти мгновенно успокоился. — Но три дня назад мы в Лаборатории закончили одну из наших работ, и теперь я смело могу сказать, во всеуслышание заявить: мы нашли средство личного бессмертия!

Главный планетолог молчал.

— Ты слышишь? — Главный биолог поднялся и стал перед ним. — Ты слышишь меня? Личного. Понимаешь?

— Да. Кажется, понимаю, — медленно проговорил Главный планетолог. — Мне ли не понять. Я ведь самый старший в экипаже. В смысле — самый старый.

— Что ты, что ты! — Главный биолог растерялся. — Я совсем не это хотел сказать! Ты зря так… Напрасно, честное слово. — И повторил еще раз: — Напрасно.

— Извини. Я забыл, вы с Капитаном ненамного отстаете от меня. Не в этом дело! Не в этом!.. Как ты не поймешь? У нас же теперь появляется шанс вернуться!

— Каким образом?

— А фактор времени? Мы теперь могли бы оставаться на той планете как угодно долго, до тех пор, пока не отремонтировали бы корабль. А там — снова в путь! Понимаешь? Мы выводим фактор времени за скобки. И теперь время — не враг, а союзник… В конце концов, маневренные двигатели работают по-прежнему. Половину скорости света они дадут, я спрашивал у Главного инженера. Ну и пойдем от звезды к звезде, не торопясь, Словно на старинном фотонном корабле. Теперь для нас это не так уж важно. Подумаешь, — Главный биолог нервно хихикнул, совсем не в свойственной ему манере. — Подумаешь, придется поскучать три-четыре тысячи лет. Не страшно! Теперь не страшно… А иногда, позволю себе пофантазировать, можно будет делать небольшие скачки. Ну, если позволят техника и физика. Вот так, Планетолог! Вот так!

Главный планетолог поднял голову. Главный биолог стоял перед ним — напряженный, радостный. В волнении он даже не заметил, что оговорился, допустив тем самым большую бестактность, поскольку все же друзьями они не были — назвал его просто «Планетолог»… Но обижаться не хотелось. Усталость навалилась как-то сразу, вдруг. Она была неимоверно тяжелой и едва посильной, потому что он поверил, не сомневаясь, тут же, без долгих разговоров и каких-либо доказательств.

Сложив на груди все четыре руки, он смотрел поверх Главного биолога невидящими глазами и думал: как предугадать, как предвидеть, в какую сторону с этого мгновения перевернутся абсолютно все их представления о мире, друг о друге, о месте каждого из них в этом мире…

Ему стало жутко. На миг захотелось, чтобы все, о чем говорил Главный биолог, оказалось неправдой. Но только на миг.

Он смутно чувствовал, как непредставимо тяжело будут пересматриваться сами основы существования сложившегося за тысячи тысяч поколений их общества. И тяжесть эта ляжет на плечи всех его членов. Любого и каждого. В том числе его самого, тех, кто совершил это открытие, всего экипажа корабля. Значит, и всех живущих в этом мире.

Но следом пришла и другая мысль — вот теперь они совершенно не вправе не вернуться.

2

— У нас с Главным биологом есть к тебе очень серьезный разговор.

— Прямо сейчас, не откладывая?

— Даже если ты занят.

Капитан, подавшись к экрану, пристально всмотрелся в них, переводя взгляд с одного на другого, словно изучая их лица.

— Больше нам никто не понадобится? Скажем, Главный геолог. — Он помедлил. — Или… кто-нибудь из других главных?

Главный планетолог повернулся к Главному биологу. Тот отрицательно качнул головой.

— Тут такое дело… Мне кажется, тут нужен непредвзятый подход, некоторая свобода, раскованность мышления. — Главный планетолог говорил с расстановкой, тщательно подбирая слова. — Прежде чем выносить наш вопрос на обсуждение, прежде чем начать рассматривать его аспекты… Словом, Главный геолог, знаешь сам, слишком большой ортодокс.

— Та-ак… Хорошо, я вас жду.

— Мы идем.

— Идете? Почему… Впрочем, вам виднее. — Капитан бросил быстрый взгляд на Главного биолога. — Так я жду вас. — Он первым выключил экран.

Главный биолог по привычке направился к пассажирским кабинам, но Главный планетолог удержал его.

— Давай прогуляемся.

— Но Капитан ждет!

— Я же его предупредил, что мы пойдем пешком.

Каюта Капитана и командный пункт корабля примыкали к залу заседаний Совета, от Лаборатории планетологии это было сравнительно недалеко.

Неспешная прогулка по центральным переходам корабля помогла, как и надеялся Главный планетолог, привести мысли хотя бы в некое подобие порядка. Больше всего он боялся встретить кого-нибудь из экипажа. Но получилось очень удачно, ни в коридорах, ни на лестницах, ни в галереях не было ни души.

3

Очень быстро разговор вышел за рамки компетенции Главного планетолога. Но наблюдать за поведением собеседников, за беспрерывно меняющимися выражениями их лиц было не менее интересно, чем самому участвовать в нем.

Ему приходилось бывать на узкопрофессиональных встречах Капитана с некоторыми главными специалистами. Эрудиция Капитана поражала. С Химиком он разговаривал как химик, с Геологом как геолог; сейчас он был биологом и, судя по легкости, свободе и непринужденности разговора, биологом в высшей степени грамотным, из числа первой пятерки — не меньше.

Да, конечно, капитаном межзвездного корабля становился лишь тот, кто мог бы быть специалистом не меньшим, нежели любой младший специалист любой лаборатории или службы этого корабля. Об этом правиле на уровне закона знали все, однако же в повседневности данная истина с легкостью забывалась — на хорошем корабле с хорошим экипажем не так уж часты случаи, когда капитану приходится по своей ли, по чужой воле, по вынужденной ли необходимости вмешиваться в дела специалистов, демонстрируя свою профессиональную специфику — энциклопедичность…

— Что ж, идея мне понятна. — Капитан подумал, потом посмотрел на часы и поднялся. — Однако время обедать. Прошу!

От такого неожиданного приглашения Главный биолог чуть ли не вздрогнул и растерянно оглянулся на Главного планетолога. Тот сделал вид, что не понял его взгляда, и тоже встал.

Они прошли за Капитаном в соседнюю с кабинетом комнату.

Искусством вести застольную беседу Капитан тоже обладал незаурядным. Этикет напрочь отметал разговоры о чем бы то ни было, кроме самой еды, он же не позволял и молчать, уклоняясь от общей темы. Главному биологу пришлось поднапрячься и почти к месту привести рецепт какого-то экзотического блюда, вошедшего в моду на его родном Юго-Восточном архипелаге перед самым их отлетом. Капитан и Главный планетолог неожиданно и живо заинтересовались, и, к своему искреннему удивлению, Главному биологу удалось более или менее связно описать его специфический вкус. Его даже вынудили дать обещание синтезировать как-нибудь это блюдо на пробу, и он был вынужден пригласить сотрапезников к себе на обед через два дня…

Но лишь только грязная посуда и остатки обеда исчезли в люке обслуживающего автомата, он не выдержал.

— Капитан, как мне кажется, нас привели сюда не изыскания в области гастрономии!

Капитан еле заметно усмехнулся и неторопливо прошел в дальний угол. Подставив руки под струю воды, он полуобернулся к ним.

— Знаете, самые экзотические блюда, причем совершенно в неимоверных количествах, мне пришлось поперепробовать во время летной практики. Нас направляли на различные корабли младшими специалистами: один полет — штурманом, второй — химиком, третий — инженером и так далее. Словом, все испытали… Так вот, мало того что на каждом корабле был свой набор любимых блюд, мы, попадая на других планетах в любое поселение, набрасывались на местную кухню. Даже какое-то соперничество появилось: кто больше всех привезет в учебный Центр рецептов экзотических блюд. Разумеется, для их приготовления требовались только местные продукты, которых в Центре не достать, а карантинный контроль и тогда был достаточно строг. Ну, мы быстро выучились древнему ремеслу контрабандистов.

Капитан высушил руки под струей теплого воздуха, подержал их над ароматизатором и уступил место гостям.

— Продолжим, — сказал он, когда они снова заняли свои прежние места в его кабинете. — Ведь вы же требуете от меня ответа немедленно, сейчас же. Так?.. Тогда слушайте: все слишком хорошо, чтобы было истинным.

— Но я же объяснил…

— Нет-нет, я не о том! Вам, биологам, и лично тебе как Главному биологу я верю и ни в коем случае не сомневаюсь в вашей профессиональной добросовестности. Тут другое. На практике слишком часто самые блестящие теоретические предположения выглядят весьма непрезентабельно. Если не сказать — жалко. И второе: я даже боюсь подступиться к тем морально-этическим проблемам, которые вызовет к жизни появление среди нас бессмертных, простите за неуклюжий каламбур.

— Одну минуту, Капитан! — Главный планетолог жестом остановил Главного биолога, который порывался что-то сказать. — Я так понимаю, мы вплотную подошли к обсуждению самого открытия и того, что за ним последует. Но я также понимаю, что просто теория, пусть даже основанная на глубокой проработке фундаментальных исследований, вряд ли заставила бы Главного биолога начать этот разговор. Или я ошибаюсь?

Он в упор смотрел на Главного биолога.

— Должен же я сначала узнать ваше мнение, — нехотя проговорил Главный биолог, стараясь не встретиться глазами с собеседниками. Те выжидательно молчали, и он сказал: — Ну, хорошо. Старая истина: вышел в путь — не возвращайся с полдороги… Предлагаю продолжить в Лаборатории биологии.

Он поднялся и направился к выходу. Капитан и Главный планетолог понимающе переглянулись и тоже встали.

Пассажирскую кабину Главный биолог остановил прямо напротив своего кабинета. Он подождал, пока гости усядутся, и, извинившись, скрылся за внутренней дверью, ведущей в Лабораторию.

— Ну, что скажешь? — вполголоса спросил Капитан.

— Заманчиво поверить во все это. Ты не находишь?

— Да. Очень похоже на правду. — Капитан оглянулся на дверь, в которую вышел Главный биолог. — Я сижу и думаю, что он нам сейчас покажет? Ты понял, что ему есть что показать?

Главный планетолог улыбнулся.

— Я был в этом уверен, еще когда мы шли к тебе. И я, кажется, знаю, что, вернее, кого мы увидим.

— Думаешь, он решился?

— А что еще сможет тебя убедить? Да и меня. И всех нас. И поставить Совет перед свершившимся фактом.

— Довольно опрометчиво, — Капитан покачал головой.

— Почему же? Если он был уверен в полном успехе. Да с его любовью к экспериментам на себе…

— Стоп! Кажется, он идет!

— Ты хотел сказать — «они идут»?

Дверь дрогнула и сдвинулась на половину проема. Главный биолог задержался на пороге, потом быстрыми шагами прошел в глубь кабинета и сел. Дверь открылась полностью, в кабинет шагнули двое. Главный планетолог покосился на Капитана.

Тот тоже узнал их. Они были в парадной форме биологов, и в этом, разумеется, не было ничего странного. Но одинаковые знаки отличия Второго биолога в сочетании с одинаковыми эмблемами корабля вносили первую дисгармонию в их облик. А следом сознание отмечало невероятное, доходящее до неправдоподобия их внешнее сходство. Оно было даже не зеркальным, что сразу приходило на ум, а самым что ни на есть прямым: индивидуальные родовые черты одного абсолютно повторялись в другом.

Не нарушая общего молчания, Главный биолог поднялся, прошел за их спины и закрыл дверь. Потом стал с ними рядом.

— Ты прав, — Капитан повернулся к Главному биологу. — Главный геолог был бы здесь сейчас совершенно лишним.

— Судя по нашивкам, мы видим перед собой двоих… гм-м… двоих Вторых биологов нашего корабля. — Главный планетолог выпрямился в кресле. — Но кого мы видим на самом деле?

— Вопрос законный, — кивнул Главный биолог. У себя в Лаборатории он держался солидно и уверенно, как полагается ее руководителю. — Разрешите представить вам оригинал и клон-копию Второго биолога.

— Кто из них кто? — бросил Капитан.

Главный биолог широко улыбнулся. За ним следом улыбнулись и оба Вторых биолога, но тут же притушили свои улыбки.

— Вот уж чего не могу сказать, того не могу! — Главный биолог развел верхними руками и демонстративно вздохнул. — Они и сами, кстати, хотели бы это знать, да тоже никак не разберутся.

— Но ты-то их различаешь? — Главный планетолог подошел ближе, внимательно разглядывая двойников, стоящих по-прежнему навытяжку.

— Представь себе, нет. Различий не существует — ни на клеточном, ни на молекулярном уровне. В области психики, памяти, интеллекта адекватность тоже полнейшая. — Он торжествующе поднял голову. — Пять суток работы всей Лаборатории по контрольной сверке подтвердили их абсолютное тождество.

— Та-ак! — Главный планетолог вернулся на место. — Но ведь кто-нибудь может вполне однозначно их идентифицировать?

— Каждый эксперимент в первую очередь должен быть поставлен корректно, — уклончиво ответил Главный биолог.

— А если без экивоков?

— Гм-м… Эксперимент должен всегда ставиться корректно, — повторил Главный биолог. — Поэтому я — могу. Но только я. Перед самым внедрением психоматрицы оригинала в мозг одному из них я ввел изотоп железа. Но вот кому — оригиналу или клон-копии — даже вам не скажу… Кстати, Капитан, ты разрешишь им сесть?

Капитан приподнялся.

— Вторые биологи, можете сидеть, можете разговаривать с нами и между собой, — произнес он уставную формулу и снова сел.

— Да, — вдруг спохватился Главный планетолог, наблюдая, как Вторые биологи располагаются в креслах напротив. — Как мы будем их называть? Если я правильно понимаю, имена специалистов у них одинаковы. Впрочем, — он усмехнулся, — детские и родовые имена тоже.

— Мы бросили жребий… — хором сказали Вторые биологи, разом замолчали, переглянулись и рассмеялись.

Не удержался от смеха и Главный биолог.

— Пока шла контрольная сверка, они находились в максимально одинаковых условиях и, разумеется, не видели друг друга, — пояснил он. — А последние три дня они свободны в поведении и все равно никак не наберутся чисто индивидуального жизненного опыта. Наверно, потому, что буквально неразлучны… Говори ты, — Главный биолог указал на сидящего справа.

— Мы бросили жребий, — начал тот, покосившись на своего двойника, — и решили, что его будут звать Второй биолог, а меня Второй-бис биолог. Но это пока, — торопливо добавил он. — А потом мы придумаем что-нибудь поблагозвучней.

Глава 3

1

Среди лекарств, ему приписанных, наверняка были успокоительные, иначе он просто не мог объяснить свое отстраненное спокойствие. Был в этом и отрицательный момент, потому что покой в мыслях логически вел к равнодушию, а если не прямо к нему, то к состоянию очень близкому. Однако положительного было, естественно, гораздо больше. Все-таки приятно более или менее уравновешенно анализировать то, что случилось в последние несколько дней. Богатые событиями дни выдались, что говорить.

Рассуждая здраво и непредвзято, надо было в первую очередь признать, что они — Капитан, Главный биолог и он сам — допустили ошибку стратегического порядка. Может быть, стоило не торопиться, в кулуарных беседах выяснить осторожно отношение главных к личному бессмертию, подавая его па первых порах как гипотетическую возможность выхода из создавшегося положения. Потом попытаться как-то промоделировать их возможную реакцию… Ведь предвидели же они самое резкое неприятие открытия со стороны кое-кого из главных!..

Действуй они похитрее, подипломатичней, наверняка на Совете не обозначилась бы столь отчетливая оппозиция.

Одно хорошо — выговорились все. Вволю… И то, что Совет так резко размежевался, тоже неплохо в конечном итоге. При новом обсуждении гарантированно поднимется более широкий круг проблем, а это повысит шансы того, что решение будет правильным.

Ведь идея Главного биолога, что ни говори, идея безумная. Правда, тем и привлекает. А когда проходит шок, ею вызванный, от безумия мало что остается…

Впрочем, одернул себя Главный планетолог, это уже чисто субъективное. Это только в его восприятии идея личного бессмертия имеет под собой реальную основу. Только голова начинает кружиться от разворачивающихся перспектив… Не так, разумеется, как кружится сейчас.

Главный планетолог пошевелился, стараясь лечь поудобнее. К горлу вновь подступила тошнота, голова налилась тяжестью, а стены каюты дрогнули и медленно пошли вкруговую.

Еле слышно фыркнул медицинский автомат, на лицо опустилась мягкая маска, и Главный планетолог жадно вдохнул терпкий газ. Еще несколько глубоких вдохов — и комок в горле рассосался, стены обрели прежнюю неподвижность. Автомат убрал маску.

«Ну вот, — отрешенно, будто о ком-то постороннем, подумал он. — На этот раз пронесло. Лучше не двигаться. Ведь каждый раз, стоит шевельнуть пальцем…» Однако думать и вспоминать он еще в силах.

2

Главный биолог отлично провел первую часть заседания Совета. Он устроил настоящую экскурсию для главных, да такую подробную, что сразу дал им понять — следует ждать чего-то очень и очень важного. Ведь действительно, зачем Геологу, Инженеру или Штурману так подробно вникать в работу Лаборатории биологии? В общих чертах они вполне представляли себе, чем тут занимаются.

Под настороженными взглядами главных он вел их по своему сложному хозяйству.

— А вот здесь происходит выращивание различных органов и частей тела для членов экипажа на случай, если понадобится их замена. Каждый из вас через определенное время проходит профилактический медицинский осмотр, и вы знаете, что в его ходе мы регулярно берем у вас кое-какие биологические материалы для различного рода анализов. Операция штатная, безболезненная, вы о ней забываете, как только покидаете Лабораторию, а может быть, еще раньше… Посмотрите сюда. В этот комплекс поступает часть отобранного материала. — Главный биолог отступил на шаг, как бы приглашая присутствующих более внимательно рассмотреть установку. — Здесь выделенные из ваших организмов хромосомы проходят проверку их генетической чистоты и отправляются на хранение. Кстати, несколько дней назад к нам поступил Восемнадцатый инженер с травмой, полученной на ремонтных работах. Ему оторвало несколько пальцев и сильно помяло ногу.

Все невольно оглянулись на Главного инженера. Тот кивнул, подтверждая.

— Так вот, нога потребовала лишь хирургического вмешательства и последующего лечения, а пальцы руки мы ему вырастили методом неполного клонирования, пользуясь его генетическим кодом. Сейчас готовимся к трансплантации… Более сложный случай, например, произошел при семьдесят четвертом скачке. Помните, тогда при высадке на одну из планет пострадали два геолога? Одному из них мы трансплантировали более двадцати органов и частей тела. Он получил от нас все три глаза, правую верхнюю и обе левые руки, почти весь спинной мозг, сердце большого круга кровообращения… ну и еще кое-что по мелочам. Самое существенное то, что он по сей день жив и здоров. Да и большинство из вас, главные специалисты, прибегали, каждый в свое время, к нашей помощи. Кому мы заменили желудок или печень, кому сердце… Дело-то обычное. Медицина гарантирует каждому индивидууму прожить весь отпущенный ему природой срок. Но не более того. Когда дряхлеет весь организм, в комплексе, никакая пересадка уже не помогает… А теперь прошу вашего внимания, главные! Мы можем вырастить и целый организм, пользуясь набором хромосом одной-единственной клетки. Это гораздо проще, чем выращивать определенные, заданные органы или части тела. Мне бы хотелось сейчас на ваших глазах…

— Позволь!

Главный биолог замолк на полуслове. Стоящий рядом с Капитаном Главный геолог подозрительно смотрел на него.

— Позволь! — повторил он снова и нахмурился. — Ты хочешь сказать, что у вас в Лаборатории есть аппаратура для полного клонирования организмов? Может даже, вы вели полное клонирование?

— Н-ну, как тебе сказать, — замялся Главный биолог и оглянулся на Главного планетолога в поиске поддержки.

— Да или нет? Ведь именно это ты хотел нам показать?

Главный биолог мельком глянул на Капитана.

Тот едва заметно кивнул.

— Да! — громко сказал Главный биолог и с вызовом оглядел присутствующих. — Да, мы вели в Лаборатории биологии полное клонирование организмов и даже пошли гораздо дальше…

Его последние слова потерялись в возмущенных возгласах. Главный планетолог быстро осмотрелся и, сделав несколько шагов, постарался придвинуться поближе к Главному биологу.

— Вы… вы осмелились нарушить запрет Совета академии? — словно не веря в происходящее, переспросил Главный геолог.

— Я знаю об этом запрете.

— И ты так легко признаешься в совершении преступления?!

Главный биолог криво усмехнулся и развел всеми руками. Отвечать что-либо он даже не пытался, в общем шуме его мало бы кто услышал.

«Общество сильно дисциплиной и привычкой беспрекословно выполнять любые директивы — но только до тех пор, пока они не превращаются самими же исполнителями в догмы».

Главный планетолог, не делая попыток вмешаться, спокойно и деловито разглядывал Главных — кричащих, возмущающихся, недоумевающих или просто молчащих с растерянным видом…

Кто из них первым попытается разобраться в словах Главного биолога, выслушать его до конца? Ну, кто же?..

Он смотрел и пытался отвлеченно взвешивать поднимающееся чувство беспомощности и стыда, и не мог поверить, что эта сбившаяся воедино толпа и есть главные специалисты корабля, его ближайшие коллеги, носители высшего знания и высшей власти на корабле, руководители, от которых зависит жизнь и судьба десятков и сотен подчиненных…

Он повернулся к Капитану и тут же поспешил отвести глаза, потому что на его лице прочитал отзвуки своих мыслей.

— Стойте, главные! Прекратите! — громкий голос перекрыл возмущенный и беспорядочный гвалт толпы. — Вы забылись, главные!

Шум смолк, все невольно повернулись в сторону говорящего. Главный физик сделал шаг вперед, чтобы его видели все.

— Главные, мне непонятен ваш гнев и ваше возмущение. Совершенно ясно, что для нарушения любого запрета, тем более запрета Совета академии, у Главного биолога должна быть очень веская причина. Ничего не зная о ней, мы готовы уже искать наказание для преступника. Не рано ли?

— Преступление всегда остается преступлением! Оправданий никаких здесь быть не может! — выкрикнул из толпы Главный штурман под одобрительные возгласы.

— Спокойно, главные! Мое предложение: дадим Главному биологу высказаться до конца. И постараемся быть выдержанными и объективными, какие бы крамольные мысли и действия он ни излагал. Если он действительно виновен — Совет корабля всегда сможет решить его участь. — Главный физик перевел дыхание и продолжил уже не на такой высокой ноте: — Кроме того, помните, пожалуйста, о той ситуации, в которой мы все сейчас с вами находимся. — Он помолчал. — Я не знаю, в чем дело, но мне начинает казаться, что Главный биолог, в отличие от всех нас, думал — как нам вернуться домой. У меня все.

Ну вот и он, первый здравомыслящий!

Теперь самое время вмешаться Капитану. И Главный планетолог легонько придержал Главного биолога, пытавшегося что-то сказать в тишине всеобщего замешательства.

— Наша сегодняшняя встреча может показаться кому-то несколько необычной, — голос Капитана звучал размеренно и весомо. — Но именно поэтому она проводится — по согласованию с некоторыми членами Совета — совершенно неофициально, без протокольной видеозаписи, в порядке простой экскурсии по Лаборатории биологии. Хочу напомнить еще раз — мы являемся гостями Главного биолога. А поскольку находимся здесь в качестве гостей, а не инспекторов… Итак, Главный биолог! Продолжай, мы слушаем.

Главный биолог твердой походкой подошел к Капитану и, упрямо вздернув голову, стал рядом.

— Откровенно говоря, — начал он резким, возмущенным тоном, — я ожидал более сдержанной реакции от Совета. Более осмысленной. Извините меня, но это так… Сейчас я предлагаю прервать нашу экскурсию, как назвал ее Капитан, и перейти в зал заседаний. Мотивировка следующая. При таком резко негативном отношении к моим словам я хочу иметь на будущее протокольную видеозапись всех выступлений. Это, вы знаете, мое право. Но прежде я позволю себе обратиться к присутствующим здесь главным специалистам с одним вопросом, чтобы они успели немного подумать над ним по дороге… А вопрос такой: как относятся главные специалисты корабля к идее личного бессмертия? Я не оговорился. Прошу понять меня правильно. Я, Главный биолог настоящей экспедиции, официально заявляю об открытии в Лаборатории биологии корабля метода обеспечения каждого живого существа личным бессмертием. Никаких ограничений в области его применения не существует. Это значит, — пояснил он, бросив острый взгляд на Главного геолога, — личное бессмертие доступно каждому.

И повторил еще раз, громко и настойчиво:

— Каж-до-му!

3

Выплывая из легкого забытья, ставшего за последнее время таким привычным состоянием, Главный планетолог старался вспомнить, на чем он остановился в своих мыслях в прошлый раз.

…Нестройной толпой главные специалисты прошли из Лаборатории биологии в зал заседаний и, торопливо проглотив стимулятор, в полном молчании заняли привычные места за овальным столом. Главный биолог вопросительно поглядывал на Капитана, но тот не спешил ему на помощь и сидел так же молча, сохраняя свой обычный невозмутимый вид.

Главный планетолог вспомнил, как отвернулся сам, стараясь не встретиться взглядом с Главным биологом… Еще одна ошибка, теперь тактическая?

Может, надо было Капитану, или даже ему самому, Главному планетологу, взять ведение того заседания в свои руки?

Но Капитан намеренно самоустранился, демонстративно считая его продолжением «неофициальной экскурсии», а он, Главный планетолог, тоже вполне сознательно решил не ввязываться в спор сразу, с ходу, а прикинуть сначала, хотя бы в общем, расклад сил…

Напрягая голосовые связки — но все равно получался жалкий шепот — он приказал роботу-секретарю включить запись того последнего заседания Совета. Изображение секретарь проецировал под потолок, чтобы смотреть лежа…

— Ну что ж, — сказал наконец Главный биолог и криво усмехнулся. — Продолжим «экскурсию»… Итак, что мы, биологи, подразумеваем под личным бессмертием? По нашему мнению, если индивидуум в результате некоторых, вполне определенных и однозначных манипуляций, заблаговременно над ним проведенных и затем повторяемых через достаточно длительные промежутки времени, остается как угодно долго в том же физическом обличии, которое имел на начало этих процедур, а также сохраняет полностью свой интеллект, присущие ему привычки, наклонности, знания и навыки, он может считаться бессмертным… Что же входит в упомянутые манипуляции и процедуры? Первое: получение точной биологической копии индивидуума. Второе: перенесение в мозг копии биологического слепка с мозга оригинала…

Главный планетолог прищурился, всматриваясь в проходящие перед ним чередой изображения главных специалистов: Химика, Штурмана, Геолога, Физика, его самого, Инженера, Капитана… Снова выплыло объемное изображение Главного биолога.

— Я позволю себе еще раз обратиться к Совету. Главные! — он явно отбросил ту робость, которая раньше почти всегда сопровождала его выступления в этом зале. — Главные! Предполагаемая дискуссия, похоже, не получается. Откровенно говоря, я не совсем понимаю причину… Поэтому предлагаю обратиться к истории. Какая самая насущная проблема всегда вставала перед нами, во все времена? Это забота о сохранении своей жизни, жизни своих близких, наконец, окружающих. Каким образом это делалось? Добычей пищи, постройкой жилищ, то есть улучшением условий жизни. Но, улучшая ее условия, наши предки тем самым продлевали ее сроки. Медицина, частная область биологии, зародилась и развивалась именно в силу этих причин. Только сохранив жизнь как таковую, мы брались за следующие этапы — сделать жизнь индивидуума, а значит, и всего общества более хорошей, более насыщенной как физически, так и духовно… Но почему же мы боимся сделать следующий шаг? Ведь величайшей и наинесбыточнейшей мечтой всех времен была мечта о бессмертии. Именно бессмертием наши предки наделили богов, подчеркивая тем самым их главное отличие от самих себя. Наука и техника давным-давно сделали каждого из нас могущественней любого, самого могучего бога из древнего пантеона, и лишь в одном мы никак не могли соперничать с ними — в продолжительности жизни. Но только до сегодняшнего дня. Теперь мы можем полностью сравниться с теми легендарными, мифическими существами, которые были умозрительно созданы нашими предками как идеал разумного, мыслящего существа. Как идеал самих себя… Главные! Мне совершенно непонятны ваши колебания. Мало того, ваше явное неприятие такой перспективы. Главные! Наш сегодняшний Совет давно вышел за рамки тех традиций, которых придерживается любой Совет на протяжении вот уже десятков поколений. Но почему мы должны пугаться нарушения этих традиций не только в ведении Совета, но и в развитии науки? В развитии общества, наконец?.. У меня все.

Он опустил голову и устало провел ладонью по лицу.

— Какой метод лежит в основе вашего открытия?

Это спросил Главный физик. Он сидел вполоборота к столу и, опустив голову, смотрел в пол.

— Весь процесс осветить детально? — деловито осведомился Главный биолог.

— Думаю, это лишнее. — Главный физик поднял голову, и Главный планетолог увидел его глаза — усталые, глубоко ввалившиеся. — Мы не специалисты, удовольствуемся общей картиной.

— Хорошо. Вкратце история открытия такова. Как вы знаете, каждая лаборатория корабля не ограничивается лишь текущими исследованиями, связанными только с экспедицией. Они ведь большей частью чисто прикладные. Наша лаборатория тоже имеет тематику, в которой заложены фундаментальные работы и исследования. Одно из направлений связано с дальнейшим изучением телепатии. Совместно с Лабораторией физики, то есть с твоей, — он коротко кивнул в сторону Главного физика, — мы пытались модифицировать аппарат, усиливающий телепатическое излучение индуктора так, чтобы перципиентом мог быть любой, а не только тот, чьи резонансные частоты мозга по случайности достаточно близки к его частотам. Аппарат этот создан довольно давно и не нами, он громоздок, поэтому применяется лишь в стационарных условиях. Мы же поставили задачей разработать новое средство связи в электрически неспокойных атмосферах планет. В результате экспериментов с новой аппаратурой мы натолкнулись на любопытный эффект. Я поручил Второму биологу детально в нем разобраться. Суть его в том, что на некоторых режимах работы в мозг перципиента вносились отдельные моменты личного характера индуктора — воспоминания детства, знание каких-то заведомо неизвестных ему деталей жизни индуктора и тому подобное… Мы смогли разобраться в механизме этого явления. И в результате имеем теперь возможность практически мгновенно снять электробиохимический слепок с любого мозга и так же, практически мгновенно, внедрить его в другой мозг.

Главный биолог замолчал, но лицо его оставалось в изображении — сосредоточенное и напряженное.

— Самым трудным было, как ни странно, найти этому открытию практическое применение. Обмениваться физическими телами между собой, то есть перемещать электробиохимический слепок из одного мозга в другой, мы могли с легкостью. Так, например, я сам последовательно «побывал» в теле Второго биолога, Восьмого и Тринадцатого. В свою очередь они «побывали» в моем теле — мы проводили обоюдный обмен. Были у нас обмены пяти-, шести-, даже семикратные. Это значит, что я, мое сознание и разум «пребывали» в теле Второго биолога, он — в теле Двенадцатого, Двенадцатый — в теле Первого и так далее, пока цепочка не замыкалась. Поэтому я могу смело утверждать, что путем экспериментов в реальных условиях мы убедились в полном отсутствии каких-либо побочных или вредных последствий при пересадке электробиохимических слепков мозга в тело другого индивидуума. Но, как вы понимаете, наши манипуляции хоть и были экспериментами, оставались просто изысканным фокусом с применением самых последних достижений науки. Мало того, мы все прекрасно отдавали себе отчет, что наше открытие не должно выйти за пределы Лаборатории. Оно явно и недвусмысленно подпадает под определение, данное Советом академии открытиям вредным, опасным, аморальным и потому недопустимым к обнародованию. Точно так же, кстати, как и полное клонирование организмов разумных существ. Но — и тут я обращаю ваше внимание на двойственную сущность всякого явления нашего мира — соединение двух заведомо опасных и недопустимых к применению в практике открытий дает нам осуществление вековечной мечты: личного бессмертия!

Главный биолог поднялся. Нижними руками он опирался о стол, верхние раскинул в стороны, словно желая тут же одарить всех своим открытием.

Главный планетолог и тогда, и сейчас с волнением смотрел на его решительное, одухотворенное лицо. С запоздалым раскаянием он подумал о том, как мало мы все же знаем тех, кто живет и работает рядом, как непрост, оказывается, на поверку их внутренний мир, их внутренняя сущность, и те свойства души, черты характера, которые ты привык считать монопольно своими, вдруг оказываются свойственны и кому-то еще другому.

Запись показала его самого. Главный планетолог придирчиво вгляделся в свое лицо, перевел взгляд на морщинистые, даже на вид шершавые руки. Кожа на тыльных сторонах ладоней потемнела, сшелушивалась мелкими чешуйками… Он не рискнул пошевелиться, чтобы посмотреть их в натуре, и продолжал разглядывать свое изображение.

Да-а, зрелище… И такая развалина еще надеется жить и работать!

И не просто жить, но и учить, вернее — поучать. Чтобы учить, нужно приложить немало сил, чтобы поучать — можно обойтись самым их минимумом.

Он закрыл глаза и уже не смотрел, а слушал запись, узнавая говорящих по голосам.

Г л а в н ы й и н ж е н е р. Проводились ли эксперименты по передаче копии мозга клонированному организму?

Г л а в н ы й б и о л о г. Да. Мы вырастили клон-копию Второго биолога и внедрили в нее слепок мозга оригинала.

Г л а в н ы й х и м и к. Как вы смели?

Г л а в н ы й ф и з и к. У нас дискуссия или суд?

Г л а в н ы й ш т у р м а н. Что с настоящим Вторым биологом? Он жив? Что с ним?

Г л а в н ы й б и о л о г. Жив, разумеется. Жив и здоров. Капитан и Главный планетолог не смогли найти различий между ними.

К а п и т а н. Почему опыт был проведен именно со Вторым биологом?

Г л а в н ы й б и о л о г. Он с самого начала вел эту тему. Ему принадлежит идея о соединении двух разноплановых открытий — клонирования целого организма и передачи слепка мозга клон-копии. Было бы несправедливо отказать ему в просьбе быть первым. Мы в Лаборатории признали его право на эксперимент… Кроме того, он относительно молод, отменно здоров. Ко всему прочему у него нет семьи — ни родных, ни близких — там, дома. Это, как понимаете, облегчает ему существование, так сказать, в двух экземплярах.

Г л а в н ы й ш т у р м а н. Ты можешь показать их нам?

Г л а в н ы й ф и з и к. Нет, нет! Посторонние на Совете…

Г л а в н ы й и н ж е н е р. Что за чепуха! Какие могут быть посторонние на таком Совете!

Г л а в н ы й ш т у р м а н. Кроме того, тот, кто хочет, может считать их не членами экипажа, а, допустим, демонстрационным материалом.

Г л а в н ы й б и о л о г. Я хотел бы провести эту демонстрацию не здесь, а в Лаборатории.

К а п и т а н. Прошу членов Совета сохранить в тайне от своих сотрудников предмет сегодняшнего заседания. Совет внеочередной, трансляция заседания не ведется.

Г л а в н ы й и н ж е н е р. Причина?

К а п и т а н. Обсуждается потенциально опасное открытие.

Г л а в н ы й и н ж е н е р. Позволю себе не согласиться. Не кажется ли уважаемым главным, что мы слишком закоснели и за искусственно созданными и бережно сохраняемыми барьерами клановости специалистов теряем всякое представление о перспективах? Почему такую важную проблему, как личное бессмертие, мы должны скрывать от экипажа? Разве она касается только нас, главных специалистов? Может быть, деление на кланы было в свое время прогрессивным и служило интересам нашей цивилизации, нашего общества. Но сейчас, при наших экстраординарных обстоятельствах… Мы цепляемся за давно отжившие традиции, за установленные в незапамятные времена правила, мы дошли до того, что инженер не понимает физика, химик сторонится биолога, штурман с презрением относится к работе инженера…

Г л а в н ы й ф и з и к. Мы отошли от темы дискуссии. Мы обсуждаем сейчас не реформы нашего общества, пусть даже самые насущные, а открытие, сделанное в Лаборатории биологии. Что касается демонстрации так называемых Вторых биологов… Пока, мне кажется, достаточно самого факта и свидетельства очевидцев. Вот в каком смысле я сказал о посторонних на Совете.

Г л а в н ы й г е о л о г. У меня вопрос к Главному биологу. Я понимаю так, что технической проблемы личного бессмертия больше не существует. Однако даже в самом приближенном подходе к осмыслению этого открытия наталкиваешься на массу проблем морально-этического плана. Вы думали над их разрешением?

Г л а в н ы й б и о л о г. Морально-этические проблемы неизбежно возникают в связи с любым открытием — будь то изобретение колеса, открытие электричества, ядерной энергии, телепатии или межзвездных перелетов. Однако все они более или менее успешно в свое время решаются. Наши понятия этики и морали постепенно трансформируются, приходя в соответствие с теми изменениями внешнего мира и общества в целом, которые вызвали те или иные открытия.

Г л а в н ы й г е о л о г. Это не ответ.

Г л а в н ы й б и о л о г. Я не претендую на решение проблем подобного характера. Более того, я не рискую даже их выдвигать.

Г л а в н ы й п л а н е т о л о г. Я не теоретик, я эмпирик. На корабле вообще нет настоящего специалиста, работающего в такой области — философа или социолога, которым по плечу было бы не только ставить, но и решать подобные вопросы. Поэтому я предлагаю наше обсуждение вести только в свете практического применения этого выдающегося открытия. Эмпирика, практицизм, наши насущные нужды — вот с каких позиций мы должны рассматривать необходимость и своевременность открытия. Вдобавок область применения личного бессмертия волей-неволей будет пока ограничена стенками нашего корабля… Поэтому я призываю вас, главные, к разумному прагматизму, единственному средству в нашем с вами положении. Мы должны подойти к данному открытию лишь с одной стороны: в какой мере оно нам поможет оказаться дома, на родной планете. У меня все.

Г л а в н ы й х и м и к. Позиция Главного планетолога мне представляется весьма спорной. Но хорошо, принимая на время эту точку зрения, постараемся быть исключительно прагматиками… Любой ли мозг годится для снятия слепка?

Г л а в н ы й б и о л о г. Любой. Лишь бы он не был необратимо поврежден.

Г л а в н ы й х и м и к. Я имею в виду, можно ли снять слепок с мозга индивидуума, находящегося в бессознательном состоянии? У спящего, например.

Г л а в н ы й б и о л о г. Даже желательно. Перед снятием электробиохимического слепка мозга испытуемый усыпляется.

Г л а в н ы й ш т у р м а н. Я не могу уяснить, почему соединение клонирования с пересадкой слепка мозга дает бессмертие?

Г л а в н ы й б и о л о г. Схематично это представляется так. По достижении индивидуумом определенного возраста, когда вот-вот должно начаться необратимое общее дряхление организма, выращивается клон-копия, его клон-копия времени физического расцвета. На эту процедуру у нас уходит крайне малый срок, сравнимый с несколькими сутками. Далее в девственно-чистый мозг клон-копии пересаживается слепок мозга оригинала. Все. Стареет этот организм — мы выращиваем новую клон-копию, делаем новую пересадку слепка мозга. И так без конца.

Г л а в н ы й ш т у р м а н. А что происходит… как бы выразиться… со старым телом?

Г л а в н ы й б и о л о г. Этот вопрос мы решим на практике, в рабочем порядке. Кое-какие соображения у нас уже есть. Но сейчас мы пользуемся аппаратурой, не предназначенной для массового применения. Это опытный экземпляр, он нуждается в доводке. Поэтому я хотел бы просить Главного физика и Главного инженера о помощи. Необходимо будет совместно с вашими лабораториями…

Г л а в н ы й г е о л о г. Не уходи от вопроса! Главный штурман, как ни странно, попал в самую точку, в самый центр проблемы. От решения этой морально-этической проблемы никому из нас не отвертеться!

Г л а в н ы й ш т у р м а н. Да! Да! Именно это меня мучило с самого начала! Я чувствовал, подозревал, что-то здесь не так!

Г л а в н ы й г е о л о г. Узел проблемы — в моменте переключения сознания от оригинала к дублю, клон-копии… Ведь оригинал, рассуждая логично, должен быть физически вами уничтожен в тот самый момент, как только будет продублировано его сознание, его разум. Вы же понимаете, что если он будет продолжать существовать как личность хоть долю мига после того, как с него снят этот пресловутый слепок мозга, то речь в дальнейшем может идти только о двух совершенно различных личностях, существующих независимо друг от друга!

Г л а в н ы й ф и з и к. Совершенно верно! Пусть у них поначалу все общее, но тем не менее они будут различаться с самого начала на эту долю мига, и постепенно различие станет усугубляться.

Г л а в н ы й б и о л о г. Если оригинал будет в сознании…

Г л а в н ы й г е о л о г. Прошу не перебивать!.. Так вот, напрашивается лишь один выход — физическое уничтожение оригинала, без малейшего промедления. Но где гарантия, что передача слепка прошла удачно?.. Но даже в случае абсолютно качественной перезаписи физическое уничтожение оригинала — это ничем не прикрытое убийство. Да, убийство! Лишение жизни разумного существа. Тем более страшно, что оно будет совершаться с полного ведома и согласия жертвы, с полного ведома и даже согласия окружающих, на самом высшем научно-техническом уровне!.. Я боюсь подумать о возможных последствиях для нашего общества этого аморального открытия, предусматривающего массовые хладнокровные убийства себе подобных! Пусть даже с благородной целью. Пусть даже с целью достижения мифического бессмертия!

Г л а в н ы й ф и з и к. Да, таких запланированных убийств не избежать. Больше того, как я понимаю, без убийства не может состояться бессмертие.

Г л а в н ы й б и о л о г. Что ж, вы затронули вопрос, которого я опасался больше всего… Да, лишение жизни разумного существа — самое тяжкое преступление. Да, это так. И все же… Тут снова проявляется та самая двойственная сущность природы вещей! При помощи и посредством самой смерти мы отрицаем ее. И еще. Можем ли мы, имея реальнейшую возможность дать всем разумным существам бессмертие — реальное, не мифическое! — пусть даже проведя их через смерть, в то же время из-за каких-то реликтовых положений морали отказываться от него и со спокойной совестью наблюдать, как уходят безвозвратно в небытие близкие, родные, знакомые, друзья… пока и сами не уйдем следом. Подумайте, главные! И задайте себе каждый мысленно вопрос: сможем ли мы подняться до понимания парадоксальной истины, что именно с момента убийства индивидуума — да, запланированного, да, неизбежного! — начинается его личное бессмертие?!

…Вот оно, вот то место в дискуссии, ради которого он, может даже, неосознанно приказал секретарю включить запись заседания.

Главный планетолог открыл глаза. Он хотел приказать, чтобы секретарь еще раз повторил этот отрывок, но слишком резко повернул голову. Черная пелена, упавшая откуда-то сверху, закрыла от него и звуки, и свет.

Он уже не почувствовал ни новой порции живительного газа, рвущегося из маски, ни уколов сразу нескольких игл, которые медицинский автомат вонзил в его руки…

Глава 4

1

На этот раз сознание вернулось скачком, вдруг, словно повернули выключатель. Он осознал это и удивился. Осторожно скосив глаза, он увидел сидящего рядом Главного биолога и по его виду понял, что на этот раз пробыл без сознания дольше обычного. Похоже, что Главный биолог не спал несколько суток, иначе почему он так осунулся и резко постарел. Немало, видимо, сил потратил со своими помощниками, чтобы вернуть его к жизни еще раз…

Стоп! Стоп! А вдруг… Главный планетолог прислушался к своему телу… Нет, не похоже. А жаль.

Он сделал попытку пошевелиться. Пальцы рук слегка слушались. А сами руки?.. Нет, приподнять их или хотя бы просто двинуть ими он не мог. Но голову повернуть, кажется, удалось бы. Попробовать или не стоит?.. Разумней было бы подождать. Впрочем, чего ждать? Самому себе-то можно честно признаться — время пришло. А днем раньше, днем позже… Тут уж должна остаться лишь одна забота — переговорить с Главным биологом по душам.

Какие-то силы у него еще были. Хоть мало, но были, это он ощущал вполне определенно. А вот была ли возможность их использовать? И Главный планетолог медленно повернул голову набок.

Главный биолог внезапно вздрогнул, открыл глаза. И, улыбнувшись, заботливо склонился над ним. — Очнулся? Вот и прекрасно. Говорить можешь? Главный планетолог шевельнул губами, словно примериваясь.

— Ну-ну, пока не можешь — не пытайся. Скоро сможешь. Я в тебя влил сейчас столько стимулирующих и укрепляющих, что… Словом, состояние твое скоро улучшится. До вечера продержишься.

— Э-то как по-ни-мать? — с трудом, но достаточно внятно произнес Главный планетолог.

— А вот так и понимай. Не маленький, — сердито, как показалось Главному планетологу, ответил он. «Та-ак! Интересно. А Капитан знает?»

— Ты вот что, — с едва уловимыми виноватыми нотками в голосе сказал Главный биолог и поправил ему покрывало. — Ты лежи спокойно, приходи в себя. Ты мне нужен в здравом уме и твердой памяти. И по возможности физически бодрым… Ты меня понял? Главный планетолог на миг опустил веки.

Он лежал расслабившись и с внутренним, почти неосознанным удовольствием чувствовал, как постепенно крепнут мышцы, как кровь начинает, казалось, быстрее двигаться по телу, а нервы, словно заново восстановив связи с различными органами и частями тела, начинают все больше ощущать их, уверенно берут на себя управление организмом…

Ему пришло в голову, что лежать, полностью расслабившись, может только здоровый, но никак не больной. Потому что больной не хозяин своему телу, он просто подчиняется тому, как в тот или иной момент его тело само распоряжается собой. Он краем уха слушал размеренную, развлекающую по замыслу речь Главного биолога. Сначала тот говорил о каких-то пустяках, о которых обычно вспоминают у постели тяжелобольных, но потом не выдержал, все же перескочил на тему, что занимала его мысли целиком. Словно пытаясь убедить кого-то, — может, себя? — он говорил о том, что явления, на которых базируется, собственно, открытие личного бессмертия, известны не одному поколению биологов. Удивительней всего то, что его открыли именно сейчас, словно по заказу к сложившейся ситуации, а не много раньше. Природа, оказывается, сама позаботилась о своих питомцах, заложив в процессе эволюции в сложноорганизованные существа сам механизм личного бессмертия, то есть бессмертия каждой особи, но мудро не реализовав его до конца.

Когда был понят и осмыслен принцип снятия с мозга электробиохимического слепка, все были поражены тем, что мозг, казалось, сам помогает этот слепок снимать, в какие-то доли мгновения мобилизуя свои клетки для наиболее полной и безошибочной передачи всего спектра излучения. Второй биолог даже утверждал, что в сверхвысшей нервной деятельности мозга когда-нибудь удастся нащупать что-то вроде «спускового крючка», который сможет отдать приказ мозгу организоваться таким образом, чтобы мозг сам, без всяких приборов и аппаратов снял слепок с самого себя, передав его в другой мозг… Разумеется, пока это из области воображения, но кто знает, кто знает…

Может, мы пока просто не подошли по эволюционной лестнице к таким возможностям нашего организма, просто не умеем использовать такое его свойство. Быть может, в своем развитии как вида мы только-только подходим к той эволюционной точке, за которой оно будет реализовываться любой особью, независимо от того, хотим мы этого или нет… Мы просто-напросто будем вынуждены примириться с личным бессмертием каждого, как примирились в свое время, что на каком-то этапе эволюции наши предки лишились хвоста и обильного шерстистого покрова, что из сорока четырех зубов к настоящему времени у нас осталось лишь двадцать шесть. Зато взамен мы приобрели, скажем, цветное зрение. Анализируя древнейшие письменные памятники, мы узнали, что наши довольно близкие предки — в эволюционном смысле — различали только шесть цветов спектра. А сейчас? Только те, у кого имеются физиологические отклонения органов зрения, не могут основными глазами отличить ультрафиолетовый цвет от зеленого, желтый от инфракрасного. Они знают четыре-пять цветов и готовы скорее допустить мысль, что окружающие их мистифицируют, говоря о каких-то там девяти цветах спектра… Но и это не все! Уже несколько поколений биологов отмечают время от времени случаи, когда у самых обыкновенных наших современников третий глаз ночного видения начинает кроме черного и белого различать еще один цвет — у одних это зеленый, у других — желтый. И случаев таких, по статистике, становится все больше… Главный планетолог пошевелился и, сделав усилие, сел. Главный биолог прервал монолог на полуслове.

— Ого, да ты у нас совсем молодец! Все же постарайся резких движений пока не делать.

— Ты мне скажи вот что… Капитан знает?

— О чем?

Главный планетолог поморщился. С каждым мгновением он чувствовал себя лучше и бодрей.

— Как называется моя болезнь? А?

Главный биолог молчал.

— Смелости не хватает? — насмешливо спросил Главный планетолог. — Пожалуйста, могу избавить тебя от диагноза. Моя болезнь называется очень просто — старость.

Главный биолог кивнул. Он смотрел в сторону.

— Что показало обследование?

— Лавинообразные патологические изменения во всех главных органах. Процесс не локализуем и необратим.

— Вот я и спрашиваю, Капитан знает об этом?

— Я говорил ему.

— И что?

Главный биолог неопределенно пожал плечами.

— Да так, ничего, — уклончиво ответил он.

Главный планетолог с сожалением посмотрел на него и покачал головой.

— Из всего бы вам делать тайны… Впрочем, действительно, формально ему лучше пока ничего не знать. Раз я тебе понадобился в здравом уме и твердой памяти, у тебя, надо полагать, все готово.

— Да.

— Тогда поторопимся. Не хочется, чтобы кто-нибудь меня сейчас увидел.

2

У входа в Лабораторию биологии он придержал шаг.

— У меня просьба. Пусть тебе ассистирует не клон-копия Второго биолога, а оригинал. Хорошо?

Главный биолог молча кивнул в ответ.

В коридорах Лаборатории было пустынно, их никто не встречал, и Главный планетолог подумал, что если это специальный приказ Главного биолога, то… Такая забота с его стороны очень трогательна. И приятна.

Он чувствовал себя сейчас просто великолепно. Странно было сознавать, что действие тех снадобий, которыми его напичкали, кончится уже к вечеру, и он снова превратится в полукалеку, которым ощущал себя вот уже сколько суток. А что будет с ним к утру — об этом и думать не хотелось.

…Они оказались в помещении, памятном по недавней «экскурсии». В дальнем углу он увидел двоих. Это были, как он и ожидал, Второй и Второй-бис биологи.

— Побудь пока здесь, — попросил Главный биолог. — У меня еще кое-какие дела. Это ненадолго.

— Ну уж нет! — неожиданно вспылил Главный планетолог. — У тебя было вдоволь времени, пока я валялся там! — Он сделал неопределенный жест, долженствующий показать, как он лежал без сознания у себя в каюте.

— Я быстро!

— Кроме того, я тебя просил, помнишь? — Он выразительно посмотрел в сторону Вторых биологов.

Главный Биолог на миг задумался.

— Хорошо! Идем со мной. — Он повернулся и стремительно вышел.

Главный планетолог едва успевал за ним. Они прошли в кабинет Главного биолога, там их уже ждали несколько сотрудников Лаборатории.

Главный планетолог подумал, что, как ни странно, он никогда не видел Главного биолога за работой. Впрочем, как и других главных специалистов, за очень редким исключением. И теперь он удивлялся, до чего ловко все это время Главный биолог скрывал свой темперамент, свою властную, даже жесткую уверенность, с которой он сейчас отдавал последние указания и распоряжения.

Короткое совещание закончилось, и кабинет опустел. Главный биолог повернулся к пульту и включил экраны. Переключаясь на различные помещения Лаборатории, он придирчиво осмотрел их, изредка перебрасываясь малопонятными фразами с руководителями этих служб. Лишь один раз, оглянувшись на Главного планетолога, торопливо бросил:

— Подстраховываемся по всем направлениям! — И улыбнулся подбадривающе — не робей, мол.

Но вот, притушив экраны, он сосредоточенно замер перед ними на несколько мгновений, потом нажал кнопку, расположенную на пульте особняком.

— Внимание! На общей связи Главный биолог. Внимание!.. Всем группам приступить к проведению эксперимента. Конец.

Он подошел к Главному планетологу.

— Ну вот, теперь никто нам помешать не в силах. — И добавил многозначительно: — Даже Главный геолог.

— Подожди. Пока мы вдвоем… Как долго это будет длиться?

— Считай сам, сколько требуется времени лечь, укрепить на голове церебро-контакты и принять снотворное. Сама перезапись практически мгновенна.

— А как же клонирование?

— Твоя клон-копия уже готова, — просто сказал Главный биолог.

— Что? Как же так?.. А-а, понимаю, — Главному планетологу вдруг стало не по себе. — Значит, пока я…

— Да, да! — прервал его Главный биолог. — Твое присутствие при этом не обязательно. Мы все подготовили, пока ты… болел.

— Понятно, — Главный планетолог помолчал, раздумывая. — Скажи, пожалуйста, нельзя ли посмотреть… на него…

Главный биолог отрицательно качнул головой.

— Не надо, — сказал он неожиданно мягко и грустно. — Я и так уж рассказал и показал тебе слишком много. Обычному пациенту хватило бы и десятой части. Неспециалисту наша кухня резко противопоказана.

— А я, выходит, пациент не совсем обычный?

— Представь себе, — серьезно, не принимая шутливого тона, сказал Главный биолог. — Что можно было, я показал. А остальное… Лучше не надо, поверь.

— Спасибо, — Главный планетолог постарался улыбнуться, чувствуя, как непрошеный холодок медленно проникает к нему внутрь. — Не будем тянуть. Идем. — Но у самого выхода добавил, словно мимоходом: — Ты учти, завещания я не оставляю.

Главный биолог резко остановился и повернулся к нему.

— А вот за это — спасибо. Ты не представляешь, какое громадное спасибо.

3

Заботливо поддерживаемый кем-то из младших биологов, он неуклюже взгромоздился в высокое кресло.

Мешал, во-первых, огромный красный шлем, охватывающий всю голову и оставляющий свободным лишь лицо. За шлемом тянулась толстая связка проводов и уходила куда-то в стену. Под их тяжестью шлем норовил сползти, сильно натягивая крепящие ремни. Застежка на шее, слегка прихватив дряхлую кожу, содрала ее, и ссадина раздражающе побаливала. А во-вторых, Главного планетолога смущало то, что он был вынужден раздеться. Конечно, все присутствующие были биологами, то есть соответствующими специалистами, кроме того, они все старательно делали вид, что его здесь нет вовсе, деликатно старались не смотреть в его сторону, особенно когда он забирался в кресло. И все же…

Главный планетолог украдкой огляделся. Ни одного Второго биолога не было видно. Обстановка к веселью не располагала, но его неожиданно стал разбирать смех. Ловко выкрутился Главный биолог! Он без лишних хлопот и размышлений просто-напросто удалил из зала и оригинал, и копию, прозорливо лишая его шанса узнать в будущем, кто из них есть кто… Ай да молодец!

Из глубины зала появился Главный биолог и стремительно подошел к креслу.

— Ты чему смеешься? — подозрительно спросил он, делая знак стоящему рядом Седьмому биологу.

— Да так, своим мыслям, — уклонился от ответа Главный планетолог, сгоняя улыбку.

Седьмой биолог накинул на него легкую, почти невесомую накидку. Спинка кресла пошла вниз, он заерзал, стараясь устроиться поудобнее. Рука Главного биолога неотрывно была у него на шее, прослушивая пульс.

— Ну-ну, — только и сумел проговорить Главный биолог. Он попробовал, прочно ли держится шлем, мягким движением подоткнул свисающий край накидки. Потом принял из рук Седьмого биолога белую ампулу с зеленой полосой. — Значит, так. Настройка приборов закончена, все в порядке. Вот снотворное, подставляй руку. Нет-нет, нижнюю. Вот так… Сейчас ты уснешь. И, как говорится, до скорого свидания.

Главный планетолог в оцепенении смотрел, как он приставил к сгибу его руки ампулу и жидкость из нее стала на глазах всасываться сквозь кожу.

Никакого ощущения не возникло — ни приятного, ни неприятного. Только веки вдруг отяжелели, а тело непроизвольно расслабилось. Поле зрения независимо от его желания стало сжиматься. Лицо Главного биолога расплылось и пропало за краем. Главный планетолог медленно мигнул и с трудом повернул глаза, чтобы снова поймать его. Это ему удалось. Главный биолог стоял, склонившись над ним, придвинувшись почти вплотную, и что-то продолжал говорить, быстро-быстро шевеля губами. Главный планетолог заморгал, разгоняя застилающую пелену.

— …себя чувствуешь?.. Ты слышишь меня?.. Как ты себя чувствуешь?.. — словно издалека дошли до него слова.

Преодолевая тяжесть в голове, он собрался с мыслями.

— Слышу, — губы едва слушались. Отчаянно пытаясь склеить мерцающее сознание, он почти по слогам произнес: — Давай ско-рей… Не тя-ни…

— Все! Уже все! Перезапись окончена! Как ты себя чувствуешь? Отвечай!

«Как — все? Неужели — все?.. Нет, что-то не так. Что-то не то. Я же ничего не помню… Я же ничего не почувствовал! — Главный планетолог вдруг испугался до немоты. — Не получилось! Аппаратура не сработала, не вышло!.. А действие снотворного кончилось… И скоро вечер…»

Лицо Главного биолога снова пропало. К изгибу руки прикоснулось что-то холодное. Пелена перед глазами становилась прозрачнее и вот совсем исчезла. Главный планетолог попытался сесть, но рукам и ногам что-то не давало двигаться, да и шлем тянул голову назад.

— Лежи, лежи! — Он почувствовал на груди руку. Главный биолог, оказывается, никуда не пропадал, стоял рядом. Теперь ясно виден и он, и потолок, и часть стены с вмонтированными в нее приборами. — Не шевелись. Сейчас снимут шлем.

Изголовье и спинка кресла медленно приподнялись, заставляя его сесть. Чьи-то ловкие руки быстро освободили голову от шлема, протерли ее влажными, остро пахнущими тампонами.

Он смог осмотреться.

Несколько биологов стояли неподвижно в разных концах зала и смотрели на него. Еще двое суетились вокруг кресла. Главный биолог чуть в стороне склонился над каким-то прибором, от большого экрана по его лицу пробегали разноцветные сполохи.

Он попытался глубоко вздохнуть и почувствовал, что туловище туго укутано во что-то сплошное и плотное. Странно, он ведь полностью снял с себя одежду. На нем был только шлем да легкое покрывало… И тут до него дошло, что накидка превратилась из розовой в голубую. Он посмотрел на стол — шлем из красного стал синим. Он напряг мышцы — еще одно открытие! Руки и ноги крепко прихвачены ремнями к креслу.

— Главный! — Голос уже вполне повиновался ему, и он позвал громче: — Главный биолог!

Тот с досадой дернул головой и не обернулся. Главный планетолог, обмякнув телом, послушно принялся ждать, боясь подумать хотя бы о чем-нибудь, пусть даже совершенно постороннем, потому что мысли неминуемо сошли бы на то единственное, о чем он сейчас боялся думать.

Наконец Главный биолог выключил экран, повернулся и махнул рукой:

— Норма!

Тотчас уверенные руки Седьмого и Десятого биологов сдернули с него покрывало, расстегнули ремни, помогли встать на ноги. Плотный кокон на туловище оказался медицинским корсетом со встроенными датчиками. Вежливо, но властно его поворачивали в разные стороны, освобождая от корсета, под которым оказался легкий спортивный костюм без знаков отличия.

Он безропотно повиновался каждому жесту ассистентов. Но вот они отступили в стороны и назад, оставив его под взглядами остальных биологов, находившихся в зале.

Главный планетолог стоял в полной растерянности, не зная, что ему надлежит сейчас делать — то ли молча ждать, то ли спросить… Исподлобья он оглядел зал — вон и оба Вторых биолога пожаловали — и вдруг завертел головой по сторонам. Зал был явно не тот: абсолютно похожий, но в зеркальном отражении к тому…

Он беспомощно повернулся к Главному биологу. Тот стоял и улыбался. Главный планетолог откашлялся.

— Что, так и будем молчать? — ворчливо спросил он. — Я так понимаю, что все уже закончено?

Главный биолог сделал знак, и откуда-то сбоку Седьмой биолог подкатил тележку с большим зеркалом, таким большим, что Главный планетолог увидел в нем себя с головы до ног…

— Ну, как новое тело? — услышал он голос Главного биолога и увидел его отражение рядом со своим. — Нигде не жмет?

— Да, да, — невпопад ответил Главный планетолог. — Ты знаешь, я помню себя. Я был таким сразу же после учебы. Только худее.

— И не удивительно! — громко расхохотался Главный биолог. По залу тоже пробежал легкий смешок, но тут же смолк. — Выпускные экзамены кого угодно превратят в щепку! Но мы-то довели клон-копию до оптимального физического развития. Ты сейчас в самом расцвете сил.

Главный планетолог порывисто схватил его за руку.

— Так значит… Значит… удалось?

— А ты сомневался? И сейчас не веришь своим глазам?.. Ну ладно, идем. — Он осторожно подтолкнул Главного планетолога к выходу. — Все удалось, все в порядке. Ты же сам видишь. Теперь пойдем ко мне. Пойдем, пойдем…

Он покорно шел, увлекаемый Главным биологом сквозь строй расступившихся биологов, не видя и не слыша ничего вокруг, со смешанным чувством настороженности, запоздалого страха и острого любопытства, прислушиваясь к себе, к своему новому телу.

Глава 5

В кабинете Главного биолога, в комнате отдыха, смежной с рабочей, он увидел Капитана и Главного физика. Этому он уже не удивился. При его появлении Главный физик негромко сказал: — Результаты довольно убедительны. Ты не находишь? А Капитан ответил так же негромко: — Окончательные выводы делать рано.

Отдыха и привыкания к новому состоянию, как он втайне надеялся, не получилось.

Впрочем, ни в том, ни в другом, как оказалось, Главный планетолог не нуждался. Скорее, наоборот. По пути сюда он вдруг ощутил небывалый подъем. Физически он чувствовал себя великолепно, сверх всяких ожиданий. Он смутно вспоминал, что именно так в далекой-далекой молодости томились его мышцы, бывало, по простой и грубой работе. Он тогда просил Учителя сделать перерыв в занятиях и спешно уезжал на несколько дней в ближайший заповедник, где с ходу подключался к бригаде таких же, как он, жаждущих разрядки. Самыми примитивными инструментами они валили деревья, засоряющие леса, копали ямы под будущие посадки, разравнивали лужайки или насыпали холмы, облагораживая ландшафт, чистили пруды и озера, копали новые…

Под влиянием буйного восторга, вдруг охватившего его, он, бегло оглянувшись, подхватил Главного биолога в охапку и огромными прыжками помчался с ним по коридору.

У порога кабинета он опомнился и, осторожно поставив его на ноги, сказал, виновато потупившись:

— Извини! Извини, пожалуйста! Понимаешь, что-то такое нахлынуло, накатило… Не мог удержаться. Главный биолог задумчиво посмотрел на него и прерывисто вздохнул. — Чего уж там! Понимаю. Любой бы на твоем месте… — Извини! Мальчишеская выходка, больше ничего!

— А ты и есть сейчас мальчишка. По физическому развитию, конечно. Кстати, как сердце, дыхание? Ну-ка, наклонись. — Он положил пальцы на шею Главному планетологу. — Да-а, вот это пульс! Очень и очень неплохо. Ну и крепок же ты был в молодости. Бегом тащить такую тяжесть — и никаких сбоев!

Главный планетолог смутился еще больше. Его словно обдало жаром, он испуганно огляделся — не видел ли кто?

— Ничего, ничего! — успокаивал его Главный биолог. Он отступил на шаг и любовно оглядел Главного планетолога с головы до ног. — Крепок, ничего не скажешь! Думаю, теперь тебя из спортзала не выманишь… Ну ладно, пойдем. И пусть тебя ничего не беспокоит. Все нормально, все в порядке. Помни это. — Он открыл дверь кабинета и, пропуская его вперед, вполголоса добавил: — Еще неизвестно, что я сам начну вытворять на твоем месте.

— Что? — Главный планетолог остановился как вкопанный. — Ты? Когда?

— Я, я! — Главный биолог подтолкнул его в спину. — Кто же еще. Ну, что стал? Проходи.

Он вошел и увидел Капитана с Главным физиком.

…Втроем они устроили ему настоящий экзамен и не скрывали этого.

Они дотошно выспрашивали буквально обо всем. Они потребовали, чтобы он подробно описал свои последние чувства и действия в старом теле, потом — первые чувства и действия в теле новом. Дальше он перечислил все свои научные работы еще с ученических времен и дал каждой подробную описательную характеристику. Они заставляли его вспоминать прочитанные книги и слышанные истории, забавные или трагические случаи прошлых экспедиций. Он рассказал о своем детстве, учебе, семье и родственниках. Они интересовались даже моментами знакомства его с каждым из них…

Сначала они выслушивали его до конца, потом стали прерывать ответы на середине или в самом начале — переглядывались, кивали и задавали новые вопросы.

Главный планетолог с удивлением обнаружил, что они, оказывается, серьезно и тщательно готовились к этому допросу, потому что у каждого в информблоке оказался целый перечень вопросов.

Поначалу он сильно волновался. Особенно когда видел, с каким острым вниманием они выслушивали его ответы. Не то чтобы он сомневался в себе, в своей памяти, нет, он чувствовал себя совершенно самим собой — если не считать давно забытого ощущения здорового, сильного тела, равно и как необыкновенной легкости мыслей, тоже почти забытых.

Он вдруг подумал, а что будет, если они по каким-то причинам не захотят признать его самим собой. Тогда и другие главные не признают его. А как поведут себя планетологи из его Лаборатории?.. Эта мысль вдруг овладела им, заставляя волноваться еще больше. А близкие и знакомые, которых он оставил там, дома?..

Но время шло, и этот удивительный экзамен на самого себя он, похоже, выдерживал блестяще. Вопросы сыпались теперь реже, зато становились более заковыристыми.

— Что ты помнишь о Пятом штурмане из нашей с тобой первой экспедиции? — спросил Капитан.

Главный планетолог задумался, вспоминая.

— Та-ак… Помню Главного штурмана, Первого, Второго… Вспоминаю Третьего… Подожди, по-моему, у нас там было всего пять штурманов.

— Ну как же? — удивился Капитан. — Такой тихий, незаметный. Штурманское дело ему не нравилось, он все приставал к Главному инженеру с просьбами рассказать о его специальности. После полета намеревался подать заявку на переквалификацию.

Главный планетолог снова задумался. Тот экипаж он помнил, надо признаться, не очень четко. Он снова, специалиста за специалистом, принялся перебирать в памяти все лаборатории и службы того корабля, на котором ходил в свою первую экспедицию Девятым планетологом, надеясь, что фигура Пятого штурмана всплывет сама…

— Как же так? — Капитан даже привстал. — Ты вспомни! У него еще была странная привычка…

Капитан рассказывал о причудах и чудачествах Пятого штурмана, а Главный планетолог усиленно вспоминал — и не мог вспомнить!..

Капитан замолчал. Нет, в памяти не всплывало ничего, что позволило бы сказать: «Да, был такой». Главный планетолог почувствовал, что от долгого неподвижного сидения затекли ноги. Он встал и прошелся по комнате. Капитан, Главный физик и Главный биолог внимательно и требовательно смотрели на него, словно следили за каждым его движением.

Главный планетолог резко остановился перед ними.

— Нет, — он медленно покачал головой. — Нет, не помню.

Капитан улыбнулся и, привстав, толкнул его в грудь, усаживая обратно в кресло.

— Все в порядке. Ты и не можешь его помнить, я летал с ним еще в учебном рейсе. Потом он сменил специальность и в экспедиции больше не ходил.

— Ну что? — будничным тоном спросил Главный физик. — Будем считать инцидент исчерпанным?

Капитан повернулся к Главному биологу.

— Поздравляю от души. Если у кого из нас и оставались некоторые сомнения, то теперь…

— Прими мои поздравления тоже. И хочу предупредить, скоро твоя Лаборатория не вместит всех желающихl — Главный физик рассмеялся. — Нет-нет, мне-то рановато, а вот кое-кто, я думаю, уже готов.

— Спасибо! — Главный биолог встал и церемонно поклонился. Капитан и Главный физик ответили ему тем же. — А желающих мы, разумеется, примем в любое время. Вот только аппаратура у меня исключительно на ручном управлении…

— Понял тебя, понял! — снова рассмеялся Главный физик. — Завтра же и начнем. Отложим все дела, сам сяду за расчеты.

— Отлично! — Главный биолог не скрывал своего удовлетворения. — Однако… — Он бросил быстрый взгляд на Главного планетолога. — Однако мы не решили еще одну проблему.

Капитан и Главный физик посерьезнели и молча кивнули ему. Главный биолог повернулся к Главному планетологу.

— Речь идет о твоем старом теле.

2

Они стояли вчетвером в пустом зале, и Главный планетолог ловил на себе короткие взгляды Капитана и Главного физика. Но он никак не мог заставить себя сделать шаг вперед.

А ведь, казалось, все решили, обо всем договорились, согласившись единодушно, что путь решения этой проблемы один-единственный. Но как дело дошло до исполнения на практике… Не напрасно Главный биолог, заставив его поотстать, когда выходили из кабинета, спросил неслышно, одними губами: «Может, что-нибудь успокаивающее?» Тогда он решительно отказался. А вот сохранил ли он эту решительность сейчас — трудно сказать.

В медицинском кресле с откинутой спинкой лежал, закрыв глаза, глубокий старик. Серая, какая-то несвежая кожа на съежившемся лице ярко оттенялась розовой накидкой и белоснежной обивкой кресла. Шлема на нем уже не было. Старик мелко и часто дышал, короткие хрипы его дыхания можно было, наверно, услышать в любом конце пустого полутемного зала. Веко глаза ночного видения в такт дыханию судорожно подрагивало.

— Он не приходил в сознание? — негромко спросил Капитан.

— Нет! — торопливо отозвался Главный биолог. — Это исключено. Снотворное действует. Он спит и не просыпался.

— И ему осталось жить…

— До вечера. От силы — до утра завтрашнего дня. Сон перейдет в агонию. Дальше — все понятно…

Капитан еще раз мельком глянул на Главного планетолога и отступил на шаг. Следом шаг назад сделал и Главный физик.

Главный биолог протянул руку и медленно разжал кулак. На ладони лежали три ампулы: черная, голубая и белая с зеленой полосой. Каждая содержала сильнейший лекарственный препарат, сам по себе, в отдельности, совершенно безвредный — обезболивающее и снотворное. Но, введенные в совокупности, они убивали мгновенно и безболезненно.

Главный планетолог взял их и подошел вплотную к креслу. Он старался не смотреть на знакомое лицо спящего, но взгляд сам находил его. Он приготовил первую ампулу и остановился в растерянности. Главный биолог приподнял край накидки. Главный планетолог приложил черную ампулу к сгибу нижней руки — там, где участок кожи слабо пульсировал.

С легким свистом лекарство исчезло из ампулы. Точно такую же процедуру он проделал со второй, голубой, но третья ампула дрогнула и задержалась на половине дороги. Тотчас же рука Главного биолога легла поверх его руки, мягко и уверенно поддержала ее и легонько подала вперед. Ампула четко попала прямо в сгиб. Пальцы Главного биолога на короткий миг сильно стиснули его руку и исчезли, по пути одернув накидку.

Дыхание старика стало тише. Веко дрогнуло еще два-три раза и замерло в неподвижности.

— Все, — сказал Главный биолог. — Мы можем идти.

В том же порядке, как шли сюда, они покинули зал и, не сговариваясь, разом остановились за дверью.

— Приглашаю всех к себе, — сказал Капитан.

— Хорошая мысль! — торопливо отозвался Главный физик. — Посидим, поговорим… Ты не против?

Главный планетолог согласно наклонил голову.

— Нет, нет, я не могу! — Главный биолог даже замахал руками. — На меня, пожалуйста, не рассчитывайте!

— А в чем дело? — удивился Главный физик. — Ты у нас, можно сказать, главный виновник торжества.

— Нет-нет, я сейчас буду очень занят.

Все трое как по команде повернулись к закрытой двери.

— Нет, совсем другое! — почти испуганно вскрикнул Главный биолог и покосился на Главного планетолога. — Нет, совсем не то!.. Вот что, вы идите, а я скоро подойду. Очень скоро. Обещаю.

Капитан коротко кивнул и, взяв Главного планетолога за плечо, по-дружески склонившись, повел его по коридору к пассажирским кабинам. Главный физик задержался.

— Стало быть, ты…

— Да. Меня ждут, извини.

Главный физик покачал головой.

— Сумасшедший день… Ну, счастливо тебе! Удачи!

Он повернулся и быстро пошел, почти побежал, догоняя ушедших. Они уже входили в кабину, и он услышал, как Главный планетолог сказал Капитану: «Самое страшное — не само действие. Самое страшное — создавать прецедент без полной уверенности в своем праве на его создание».

3

Они сидели у Капитана, лениво и нехотя перебрасываясь малозначащими фразами. Изредка кто-нибудь, не выдержав напряжения, поднимался и, не находя себе места, начинал ходить из угла в угол. Но вспомнив, как кто-то другой точно так же только что мелькал перед его глазами, действуя на нервы, поспешно усаживался обратно.

Едва дверь приоткрылась, они разом повернулись к ней.

— Вот видишь, — сказал Главный биолог, остановившись на пороге и улыбаясь Главному планетологу. — Ты недолго был в одиночестве. Я спешил как мог. Ты доволен?

Главный планетолог ничего не ответил. Он встал, четко сделал три шага навстречу и склонился перед ним в глубоком поклоне — как ученик перед первым учителем, как сын-наследник перед завещателем-отцом…

Главный биолог подбежал и осторожно поднял его.

— Не надо, зачем ты так…

— Спасибо.

— Но ты доволен?

Главный планетолог улыбнулся и отступил на пару шагов, придирчиво смерил его взглядом сверху вниз, потом снизу вверх.

— А ты в молодости, оказывается, тоже был не из последних!

Капитан подошел к ним и сказал весело, беря их за руки:

— Послушайте, главные, а не позвать ли нам сейчас сюда Главного геолога, Главного химика… Кого еще?

— Главного инженера и Главного штурмана, — подхватил Главный физик.

— А не созвать ли нам весь Совет? — невинным тоном осведомился Главный биолог.

Все четверо посмотрели друг на друга, стоя кружком, и рассмеялись.

Они смеялись долго и весело.

Часть вторая. Сны во сне и наяву

Глава 1

1

Серебрясь под луной, рельсы паутинками сливались вдали, а она, невесомо ступая по насыпи, шла и шла вперед. Встречный поезд появился неожиданно и страшно. Ослепил прожектором, а в следующий миг сбоку уже мелькали вагоны и в завораживающем ритме, скачками, нарастал и уходил металлический грохот колес. Так же неожиданно вдруг на соседнем пути возник второй. Тугой ветер бил теперь со всех сторон, прижимал к полотну, клонил под всесокрушающие колеса. Она упала коленями на колючий гравий, отчаянно сопротивляясь неодолимой силе, что заталкивала в лязгающее мигание по-над самой землей… И вот она уже в узком промежутке между темными, лоснящимися шпалами, а вверху — и она чувствует это спиной — проносятся прицепленные зачем-то под вагонами острые, отполированные землей лемеха: с налипшими кусками чернозема, с приставшей сухой, бурой травой… Проминая железнодорожное полотно, справа и слева катились тяжелые дырчатые колеса, им в такт мигал яркий свет, а лемеха под новыми вагонами оказывались ниже и ниже, безжалостно уменьшая пространство над ней. В долгой судороге вжимаясь между шпал, она задыхалась удушливым мазутом, гравий больно впивался в щеку и лоб…

В свете торшера совсем близко она увидела лицо Юрия — со сна всклокоченного, с припухшими глазами. Он снова тихо, но настойчиво потряс ее за плечо.

— Что, опять? — вполголоса спросил он. — Ты так громко стонала…

Нина, не отвечая, прикрыла глаза рукой.

Совершенно напрасно он ее разбудил. Вполне рядовой, тривиальный ночной кошмар. Так, ничего страшного. Обыкновенный и несерьезный кошмар с обычными несуразностями… Правда, откуда ему было знать. Лучше, пожалуй, сделать вид, что повторилось то, другое. Пусть думает на то.

Последнее время его сочувствие раздражало, хотя она готова была поверить, что было оно не напускным. Не хотелось вообще никакого сочувствия, в том числе искреннего — какие бы соображения ни лежали в основе. Притворное даже лучше. Можно, по крайней мере, так же фальшиво отозваться на него, а потом благополучно забыть.

Юра подал ей стакан, где на донышке перекатывалась капелька коньяка. Она медленно, размазывая языком по небу жгучую, душистую жидкость, выпила, так же медленно, стараясь не делать резких движений, затянулась услужливо прикуренной сигаретой…

Он держал пепельницу над одеялом. Вот такая забота в принципе не обязывала к последующей благодарности и поэтому была вполне приемлемой.

Почти сразу полутемная комната приятно закружилась, кровать качнулась вперед, назад — и поплыла. Нина успела напоследок вспомнить невропатолога одной из московских платных клиник, куда она ездила позапрошлой зимой на консультацию, — симпатичного старичка с мохнатыми, абсолютно белыми бровями над глубокими и поразительно пронизывающими глазами, которые, казалось, только одни жили на его неподвижном, высохшем лице, — и подумала, какое все ж таки хорошее средство он посоветовал. Разумеется, абсолютно конфиденциально…

Она не слышала, как муж осторожно принял из ее расслабившихся пальцев дымящуюся сигарету, на цыпочках прошел в кухню докурить. Там, кося глазом на дверь, он плеснул коньяка в стакан на треть, быстро, одним глотком, выпил и, осторожно всхлипнув, перевел дыхание.

2

Начало лета с утра до полудня душило жарой, но после обеда, словно по расписанию, с близких отрогов наползали клочковатые тревожные тучки. Внезапные порывы ветра сбрасывали с деревьев слабые листья, сухие веточки и, перемешав их с мусором тротуаров и мостовых, швыряли с силой вдоль улиц. Оглушительно хлопали рамы и двери в домах, иногда где-то с мелодичным звоном сыпались стекла… И в четыре-пять часов начинал хлестать дождь — с молнией, иногда с градом, сначала теплый, потом холодный по-осеннему.

А через два-три часа небо снова очищалось.

Нервозность погоды сказывалась не только на людях. Казалось, на нее реагируют и механизмы, и электроника. Словно по чьему-то зловредному графику выходили из строя различные устройства. По нескольку раз за смену трезвонили раздражительные звонки из сектора подготовки информации или из машинного зала: то перегорел перфоратор, то заело карточный ввод, то барахлят лентопротяжки или печать. Регулярно, с убийственной методичностью, раз в два дня сбоил процессор на одной из ЭВМ.

Своего заместителя Нина недавно отпустила в отпуск, начальник ЭВМ № 2 вторую неделю болел, и ей как начальнику отдела техобслуживания приходилось отдуваться одной. В довершение наступило совершенно жуткое время колхозов-совхозов. Со смен людей убирать было нельзя, поэтому днем на обе ЭВМ и цех перфорации вместе с ней приходилось лишь пять человек: только-только на текущую профилактику. А тут такие ЧП за ЧП…

Сегодня утром ее вызвал директор и молча протянул две докладные. Одна из отдела эксплуатации, другая от программистов.

— Так что будем делать, Нина Васильевна?

В дежурной риторике явственно проглядывала и объяснительная к завтрашнему дню, и «ковер» на пятиминутке в ближайший понедельник, и тридцать процентов от прогрессивки, и масса других, более мелких неприятностей.

Если у главного инженера можно было бы еще поспорить, как-то побрыкаться, ссылаясь на объективные причины, то с директором такие штучки не проходят. У него в кабинете полагается молчать, кивать, со всем соглашаться — и обещать. Хоть черта в ступе, хоть луну с небес, хоть колесо от троллейбуса, но обещать. И с недельку придется уходить с работы не раньше, чем он. Иначе в самом неожиданном месте и в самое неожиданное время тебя настигнет его ровный, без малейших эмоций голос: «Да-а, Нина Васильевна, смотрю я, не болеете вы за производство. Вот вчера: где Нина Васильевна?.. А нет Нины Васильевны. Дома Нина Васильевна. Чай пьет, отдыхает. А ведь у Нины Васильевны ненормируемый рабочий день. Или вы устали? Может, вам трудно? Вы скажите — поможем…»

Полный завал!.. Один выход — стиснуть зубы и перетерпеть. Даже такие неприятности когда-нибудь заканчиваются. Правда, начинаются другие, но это уже отдельная статья.

Солнце цеплялось за крыши, когда Нина вышла из проходной. Пообедать по-настоящему сегодня не удалось, почти полдня выводили из «тяжелого останова» ЭВМ № 2. Хорошо, девочки-операторы сбегали в магазин, принесли кое-чего перекусить. Голова болела, слегка давило виски, а мир вокруг казался неестественно резок и четок в деталях.

После дождя сильно парило, мелкие лужи на асфальте съеживались на глазах. Она решила немного проветриться, пройти две остановки назад, на конечную.

Час пик миновал, автобусы ходили редко, даже на конечной собралась толпа. Но неожиданно повезло: дверь открылась прямо перед ней и чуть ли не первой ее буквально внесли в салон. При этом удалось сесть — у окна, слева по движению, как она любила.

Тяжело проседая брюхом почти до мостовой, автобус петлял по узеньким боковым улочкам — улица Мира была закрыта, ее уже месяца три расширяли, — и Нина не заметила, как задремала.

Страх был везде.

Он словно просачивался снаружи сквозь закрытые окна, таился за бесчисленными занавесями и портьерами, гнездился в сумрачно-темных углах. Даже великолепные пышные розы, срезанные ей самой на рассвете, пахли тревогой и беспокойством.

Она прошлась из угла в угол и обратно. Ковер мягко скрадывал шаги, но почему-то от этого тоже становилось не по себе. Шорох шелкового платья источал отчетливую угрозу. Густая тишина покоев тоже была не к добру. Она села на диван, потянулась за мешочком с вышиваньем, но рука бессильно упала, не дотянувшись — в который раз за сегодняшнее утро…

В стрельчатом узком окне виднелось яркое небо. Поперек окна медленно проплыло маленькое плотное облачко. Промелькнула птица: это белый мохноногий голубь из голубятни с заднего двора.

Напряжение росло, и страх не проходил.

Она знала, что все должно решиться сегодня до полудня. Вот-вот в окно заглянет солнце — у нее свои солнечные часы, кроме тех, что установили недавно при входе в замок.

Вдруг настороженное ухо уловило: в передней комнате открылась дверь. Сердце усилило стук. Колыхнулись занавеси — это открылась дверь в соседней комнате. Медленные неторопливые шаги… Кто это? Она совсем не знает этих шагов…

Она встала и пошатнулась, но тут же взяла себя в руки: распускаться нельзя, беда случилась раньше, ее уже не предотвратить, а сейчас приближается всего лишь расплата. Или — нет?.. Усилием воли она не позволила разгореться бессмысленной надежде.

Из-за откинутой портьеры появилась служанка — все это время она неслышно была там, в соседней комнате, — и тут же у входа опустилась на колени. Губы шевельнулись было в вопросе, но, опережая ее, глядя незнакомыми, загнанными глазами, девушка молча перекрестилась и опустила голову. Плечи ее обмякли, руки неподвижно замерли на пышных юбках.

Ну вот и все. Тот — или те? — почему-то медлили, не решались войти к ней. Чего они ждут? Или — кого?

Нина через всю комнату прошла к резному секретеру, достала из потайного ящика шкатулку красного дерева. Помедлив, открыла.

Витая рукоятка удобно легла в ладонь, большой палец крепко устроился на крупном нешлифованном изумруде и не скользил. Левой рукой она поднесла к губам золотой крестик, висевший на груди, но вдруг заторопилась. Крестик выпал, цепочка ласково протекла по пальцам. Сдерживая себя, стараясь не суетиться, острием кинжала она аккуратно проколола плотную ткань под левой грудью и нащупала промежуток между ребрами. Тонкий клинок дрогнул и уколол кожу. Нина скривила губу в усмешке — ничего, это минутная слабость, дрожание рук и ничего больше. Сейчас все пройдет. Пальцы левой руки плотно легли поверх правой. Она запрокинула голову и, как можно полнее вдохнув, всем телом подалась вперед. Сталь почти не встретила сопротивления, и руки ударили в грудь. Сзади тонко вскрикнула служанка. Лепной потолок стал удаляться, по телу прошла горячая волна. Голова закружилась. Нина хотела выдохнуть, но острая боль перехватила дыхание. Высокий потолок из белого превратился в красный и с нарастающим грохотом обрушился на нее.

Врач «скорой» не поскупился. Два укола, Нина помнила, сделали в машине, а третий, от которого она уснула, уже дома.

Пробуждение оказалось приятным. Дышалось легко, тело было свободным, не скованным, и душу ничего не давило, не жало, не тревожило. Нина уже забыла, что можно просыпаться вот так: спокойно и сама по себе, без будильника.

Сережка собрался сам и убежал на тренировку к девяти. Юра на работу не пошел. Он бросился было разогревать завтрак, но она хотела только кофе. Крепкий и сладкий — это первая чашка. Вторая — крепкий, но без крупинки сахара. И обе чашки — горячий, обжигающий.

Юра вполне даже прилично научился варить кофе.

Он заботливо соорудил ей опору из подушек, а кофе принес на подносе. Приятно иногда поухаживать за больной и слабой женой, зная, разумеется, что к вечеру она непременно будет на ногах.

Кофе приятно взбодрил. Но думать о чем-либо, если честно, было лень. Она потянулась к радиоле, выбрала пластинку с оркестром Поля Мориа. «Все капли дождя мои». Как раз под настроение.

Юра отнес чашки и пристроился на краешке кровати, хотя рядом стояла банкет-ка. Нина мельком посмотрела на него — он сидел и набирался решимости перед очередной гадостью. Он всегда улыбался так — слегка смущенно, и несколько выше обычного поднимал правый уголок рта — перед тем как сказать что-нибудь неприятное.

— Ниночка, ты, пожалуйста, только не волнуйся. Врач категорически запретил тебе волноваться.

— Я не волнуюсь. С чего ты взял?

— Да видишь ли, — он потянулся и взял с трюмо синенький листок. — Тут направление… Тебе надо будет туда сходить, там выпишут больничный… и все такое…

— К участковой? Или куда? — Нина протянула руку.

— Да нет, — он замялся и опять знакомо улыбнулся. — Тут, в центре. Ну, знаешь, на Московской. — И, видя, что она не понимает, скороговоркой добавил: — В психоневрологический диспансер.

— А-а! — Нина откинулась на подушки.

«Много ж ты чего наплел на меня этому врачу из „скорой“!»

— Если, конечно, будешь себя более-менее сносно чувствовать. А можно их и на дом вызвать. Тут записан телефон…

«И увезут тебя отсюда, милая, в рубашке с завязанными рукавами…»

— Хорошо, я схожу. Положи, я потом посмотрю.

— Ну вот и ладно. Вот и ладненько. Ты только не волнуйся. Лежи, не вставай. Отдыхай. Тебе какую-нибудь книжку принести?

— Нет, спасибо.

— Правильно, лучше поспи еще чуток. И ничего сегодня не делай — обойдемся. Сереге я рубль дал, он пообедает в столовой, чтобы тебя не беспокоить. А на ужин там еще котлеты со вчера остались. Так что лежи, ни о чем не думай. Хорошо?..

Послонявшись еще немного по квартире, он перенес телефон в спальню, к ней поближе, и ушел на работу, пообещав периодически позванивать.

Нина выключила радиолу и посмотрела на синенький листок.

Ну вот еще один, может, последний звонок… Она смутно удивилась себе: так спокойно воспринять эту новость. Хотя — что считать новостью.

Вчерашний приступ, а сомневаться, что случился именно приступ, не стоило, унес, казалось, способность чего-то страшиться, чему-то удивляться. Нина, естественно, не знала подробностей, но догадывалась, как это произошло.

Она задремала в автобусе и, похоже, сразу начала бредить или видеть сон. Один из тех снов, которых она боялась до холодных судорог в животе, один из тех, которые подводили ее к той неосязаемой грани, за которой начинаются элементарные истерики. Кому-то из пассажиров показалось, что ей плохо, а если видик у нее был такой же, как после, это совсем немудрено, — остановили автобус и вызвали «скорую».

Она помнила, что, очнувшись, назвала себя и свой домашний адрес. Врач спрашивал о сердце, о церебральных симптомах, но она через силу все отрицала и просилась домой. «Переутомление», — твердила она, с трудом ворочая языком. Собралась толпа, было стыдно за свою слабость и беспомощность, ведь даже приподняться на носилках не находилось сил. «Просто сильное переутомление, — твердила она. — Слишком много работы, скоро конец квартала. Это от усталости», — упрямо, раз за разом проговаривала она.

Врач, похоже, не очень поверил. Хотя привезли домой. И на том спасибо…

Однажды ей уже давали подобное направление.

Она сильно запаниковала тогда. И — не пошла. Решила прежде разобраться сама. Взяла у Зиночки справочник практического врача и поздними вечерами на кухне строго примеряла к себе клинику всего тамошнего набора нервных и психических болезней. (Позже, смущаясь и краснея, она даже купила в букинистическом «Курс психиатрии» и долгое время прятала книгу дома в туалетном столике.)

Ни одна болезнь ни по симптомам, ни по течению полностью не подходила. Это Нина выяснила вполне, вчитываясь еще и еще в отобранный круг чуть ли не наизусть заученных статей. Однако некоторые абзацы заставляли холодеть.

Боже мой, как страшно становилось тогда!.. Нет, нет! Это невозможно! Этого не может быть, твердила она себе. Это слишком страшно, чтобы быть в действительности. Не с каким-то мифическим больным Х., абстрактным и далеким, а с тобой, именно с тобой!.. Нет, нет, конечно же нет!.. Она шла под душ и подолгу стояла, глотая капли, сбегающие по лицу.

Привычный, налаженный образ жизни ломался на глазах. Ломалось привычное мышление.

Порой она спохватывалась, пыталась вернуть свое прежнее рациональное, абстрактно-точное видение мира, издавна такое привычное и спасительное в любых ситуациях: в школе, институте, дома, на работе… Еще с седьмого-восьмого класса за ней начала тянуться репутация холодной и рассудительной натуры, а она и не пыталась ее опровергать. Совершенно привычно и естественно для нее было прежде думать, а уже потом чувствовать или не чувствовать, делать или не делать, сказать или промолчать.

Она не представляла, как может быть иначе, и раньше, в юности и молодости, часто искренне удивлялась совершенно нелепым, с ее точки зрения, поступкам подруг, приятелей, да и знакомых взрослых. А стала взрослой сама — один только раз позволила чувствам одержать верх над рассудком и здравым смыслом.

Да и то, как сказать — позволила. Ей тогда просто из любопытства захотелось узнать, каково это — беспредельно отдаться им. И она усилием воли выключила рассудок на некоторое время. Ничего хорошего, разумеется, не получилось. В полной мере рассудок все равно не выходил на позиции стороннего наблюдателя, вмешивался в самые неподходящие моменты…

Но это было давно. Давным-давно, лет пятнадцать-семнадцать назад… Нет, поменьше, но все равно — очень и очень давно. И все. Больше такого не повторялось. До последнего времени. Но уже теперь рассудок мог выключиться вдруг сам по себе, не спрашивая на то позволения.

…Строго логически, рассудительно она пыталась доискаться до причин своих странных видений.

Непроизвольно она применяла к себе методику поиска неисправностей в устройствах ЭВМ — по косвенным признакам и точечным замерам характеристик триодов и ячеек, по прогонам тестов. Она прекрасно отдавала себе отчет, что в медицине, тем паче в психиатрии, она никакой не специалист, но упрямо верила, что объективная истина ей непременно откроется: ведь кто, как не сама Нина, может знать, что она чувствует в каждый момент. Специалисты, расспрашивая, только сравнивают ее ответы с тем, что написано в ученых книгах.

Так не лучше ли сделать то же самое самой, без посредников?

Итак: «Бред — это объективно ложное, абсолютно некорригируемое, обусловленное болезненными причинами суждение, возникающее без адекватных внешних поводов. Бредовые состояния наблюдаются при шизофрении, органических сосудистых и атрофических заболеваниях ЦНС, эпилепсии, психогенных и протрагированных симптоматических психозах»…

Продираясь сквозь частокол профессиональных терминов, одно она поняла абсолютно — ее сны под такое определение подпадали. Именно так: суждения, возникающие без адекватных внешних поводов…

И память, моментами уже не контролируемая той аналитической и рациональной частью ее существа, которая называется разумом и которой она так гордилась во всякое время, услужливо подсовывала Катьку-дурочку из безоблачного далека. Весело-дурашливая, в немыслимых обносках, она босиком бегала по их небольшому городку, выпрашивая копеечки, пестрые лоскутики, блестящие железки. Радостная улыбка никогда не сходила с ее безвозрастного лица, гладкого, без единой морщинки, и наивные по-младенчески, широко распахнутые глаза всегда с восхищением смотрели на мир. Она одинаково приходила в восторг от цветущей вишни, от головастиков в луже, от найденного на помойке помятого, дырявого ведра без ручки, от станиолевой обертки от эскимо, от праздничной демонстрации… Просто оттого, что кто-то мимоходом обратил на нее внимание, бросив: «Здорово, Катька! Как делишки?»

Мальчишки и девчонки из соседних домов, и Нина вместе с ними, подсовывали ей нагретые на спичках мелкие монетки, заставляли плясать за яркие шелковые лоскутики. А плясала Катька-дурочка с удовольствием, ей самой это нравилось. И не важно — под собственное пение, под ритмичные хлопки в ладоши окружающих или под музыку из радиоприемника.

А еще она никогда и ни на кого не обижалась, даже обжигаясь о пятак. Вскрикнув, бросала его на землю, плевалась, дула на пальцы, жалуясь своим маленьким мучителям на «нехорошую бяку», а потом, лукаво подмигнув, говорила обступившей детворе:

— А ну-ка, деточки, покараульте, чтоб она меня снизу не укусила! — И тут же посреди улицы, к великому их удовольствию, мочилась на монету. Поднимала ее, оглядывала со всех сторон и говорила торжествующе: — Ага-а! Утонула!

Она засовывала пятак куда-то в необъятные пространства своей одежки и пускалась в пляс: «По блату, по блату дала сестренка брату…»

3

Вывод напрашивался однозначный…

Ее хватило на то, чтобы так же холодно и отвлеченно, как она пришла к этому выводу, продумать линию поведения на будущее — до того самого конца, пока еще сможет совладать с собственным рассудком. Потому что в книгах писалось яснее ясного — «Прогноз: неблагоприятный».

Лучшим выходом казалось соорудить между окружающими и собой непроницаемую стену. Добиться полного отчуждения. Закуклиться, покрыться невидимой броней. Добиться, чтобы все поверили в ее абсолютную обособленность. Так будет легче всем, когда она на самом деле окажется по ту сторону логического. Ведь все загодя привыкнут к этому… А пока надо заставить уже сейчас пространство и время «схлопнуться» в ней, образовав прочную, неразрушимую капсулу.

Нине понравилось это словечко из давней статьи в «Знание — сила». Там говорилось, правда, о «черных дырах», красочно описывалась эволюция нейтронных звезд к гравитационному коллапсу, когда в итоге пространство-время на поверхности звезды «схлопывается», не выпуская наружу ничего, даже излучение, и звезда как бы исчезает, становясь невидимой. И недосягаемой. Превращается в абсолютно замкнутую систему…

Методично, шаг за шагом, планируя примерно на пару-тройку лет, Нина стала одну за другой гасить внешние связи. Гости, театры, просмотры, сослуживцы, знакомые, друзья. Праздники, дни рождения, вылазки на дачи, просто вечеринки…

Легче всего удалось с мужем. Он охотно вернулся в пучину домоседства. Гораздо быстрее, чем приучился в свое время выбираться на люди.

Она начала с покупки в кредит цветного телевизора. И теперь по пятницам сама подчеркивала в программке мало-мальски приличные передачи. Юра только молча хмыкал, вспоминая ее былую неприязнь к «ящику чудес в стране дураков». Но ничего не говорил: ему новые семейные порядки пришлись явно по душе… Старый же, допотопный «Рекорд» с маленьким черно-белым экраном перенесли на кухню. Там Нина приучала себя даже к хоккейным и футбольным матчам, даже к «А ну-ка, девушки!» и программе «Здоровье».

Потом потеснила серьезную литературу, перейдя на развлекательную. Трилогию о мушкетерах она перечитала дважды. «Графа Монте-Кристо» — трижды. Но философию — «ждать и надеяться» — воспринять все не удавалось. Тогда она переключилась на детективы…

С работой и сослуживцами вышло еще проще. Максимум педантичности, минимум человечности — и полный порядок! Начальник отдела, а тогда она была еще заместителем, уже через месяц стал звать ее не Ниной, а Ниной Васильевной, а следом к такому обращению привыкли другие — даже сверстники и те, с кем проработала не один год. Хотя с ними она по-прежнему оставалась на «ты»… Но чаепитий и дней рождений на работе в ее присутствии устраивать больше никто не пытался.

И везде одна. В столовую, по магазинам в обеденный перерыв — одна. На работу — одна. С работы — одна. Везде и всюду — одна.

Скоро Нина заметила, что телефонные звонки ей на домашний и на служебный телефоны заметно поредели. Значит, система действовала.

Жить стало тяжелее, но и — легче. Бездумнее. Дом, работа, муж, Сережка. Наутро снова — дом, работа, муж, Сережка… Вот и все.

Однако и это было немало. Ох как немало!.. Она иногда с ужасом чувствовала, что до конца отстраниться от всего ей никогда не удастся. Дом, работа, муж, Сережка. Это было все равно очень и очень много…

Она вспомнила Зиночку — как та однажды высказалась. Мужья уехали на рыбалку, а они устроили субботние посиделки: за тортом, кофе и коньяком — четыре старинные, еще первых послеинститутских лет, подруги.

«А что мне еще надо? — задорно воскликнула Зиночка и тряхнула черными как смоль кудряшками. — У меня все есть, девочки. Четырехкомнатная крыша над головой, муж, ребенок и любовник… А что еще, собственно, бабе надо? А?»

Так прошла осень и зима прошлого года. Потом весна этого.

Стена успешно строилась, становилась выше, толще. Крепче.

— Как ты изменилась!

Виталий смотрел на нее во все глаза. Он не пытался скрыть удивление. Забыл притвориться, растерявшись.

Она задержалась на работе, а этот глупый дуралей больше двух часов ждал на остановке. И неуклюже сделал вид, будто очутился здесь совсем случайно. Это на другом-то конце города от дома и работы!..

— Здравствуй, Виталий Федорович! Какими судьбами в наших краях?

— Ниночка!.. Здравствуй.

— Как живешь?

— Да так. — И он попытался пошутить: — Спорадически и крайне нерегулярно.

— Опять наговариваешь?

А он все смотрел на нее и не пытался скрыть удивление.

— Как ты изменилась!

Маленький, уютный скверик неподалеку и их знакомая скамейка никуда за это время не делись.

— Виталий Федорович, будь другом, дай сигаретку… Спасибо. Ну, рассказывай. Сколько мы не виделись? Год, два?

— Да, почти полтора.

— Так как ты живешь?

— По-прежнему, Нинок, по-прежнему… Лучше — как ты?

Она решила взять легкий, чуть игривый, чуть ироничный тон и, посмеиваясь, принялась болтать что-то о работе, о сослуживцах. Потом, смягчив иронию, переключилась на Сережку, на его школьные проделки — у Виталия сын был еще маленький, но дочь в этом году тоже заканчивала седьмой класс… Но он не слушал, а она знала причину и искренне жалела его. Нет, правильно, что они расстались.

Она говорила и смотрела, как он не слушает. Курит, рассеянно глядя перед собой, а пальцы его нервно подрагивают. Она знала, что вот-вот он скажет то, ради чего ждал ее на остановке. Вот сейчас… нет, через минуту… или чуть позже. Или сегодня не скажет, но спустя несколько дней опять, словно бы невзначай, попадется на пути — и снова будет длиться эта сладкая пытка…

Нина по-доброму, по-хорошему жалела его — ведь не был же он ей совершенно безразличен. Ни тогда, ни сейчас — как ни странно… Даже тот самый синдром, при котором чувства в личности преобладают, перебарывая аналитическое мышление, не казался таким уж смешным в нем.

— Нина!

— Да? — Она прервалась на полуслове и, если бы могла, сжалась бы в комочек… Господи, что ему ответить? Что?

— Послушай, Нинок, — он говорил нарочито спокойно и даже как-то равнодушно. — Извини, я хотел спросить… Тебе не очень мешает в жизни, что я люблю тебя?

…Он проводил ее до остановки и, пока автобус трогался, не сводил с нее глаз, закуривая на ощупь.

Не достроившись, стена рухнула.

Первой реакцией была досада. Вот ведь как, не хватило выдержки. Элементарной силы воли! А казалось, стоит только захотеть…

Второй была простая мысль. Простая до ужаса. До того, что поначалу Нина лишь удивилась — как до сих пор она не приходила в голову?.. Только потом сама ее простота заставила Нину задохнуться в отчаянии, заставила понять — это еще один звонок. Может быть, один из последних.

Что значит — отгородиться ото всех?

И Нина упрямо заставила себя додумать до конца: это и есть прямой и явный признак изменения психики. Это и есть очередное и следующее проявление того, что называется — «сходить с ума».

Она повторила открывшуюся истину вполголоса, теперь на слух выверяя ее точность и правильность:

— Сам факт появления мысли о необходимости полного ухода от окружающей действительности является проявлением начала изменения психики…

Вот так, оказывается. Вот так, оказывается, сходят с ума.

Теперь уже не за горами. Теперь уже скоро. Недели или месяцы. Или — дни?.. Ничего не изменить. Ни-че-го.

«Но если ты осознаешь, что сходишь с ума, значит, пока ты нормальная?.. Или — уже нет?»

Виталий поджидал ее возле работы во вторник.

В среду же ее домой привезла машина «скорой помощи».

4

Был славный, тихий вечер. Ласковое море мягко зализывало берег в нескольких шагах перед ней. У самой кромки, на границе воды и суши, копошился в песке и россыпи мелких ракушек кто-то маленький и верткий, весь в реденькой золотистой шерстке. Волна повыше иногда настигала его, он пугливо взвизгивал и отскакивал, оглядываясь на Нину большими, почти круглыми глазами. И столько в его повадках и ужимках было милого, радостного, близкого и родного, что она чуть не плакала от щемящего умиления и ласковой нежности — хотя какую нежность могла испытывать Нина к этому забавному зверьку, похожему отдаленно на небольших бесхвостых лемуров из телевизионного «Клуба путешественников» с Юрием Сенкевичем…

Но таких снов-видений, приятных и добрых, несмотря на странность, она могла вспомнить очень и очень немного. Буквально единицы.

После них тоже охватывало оцепенение и оставалась слабость, зато не было дикого, почти животного страха, ощущения разбитости и выжатости лимона. Нина была готова мириться с ними, лишь бы не снились те, другие…

Да только кто из нас способен управлять нашими снами?

5

Нина подняла глаза. Ветви близкого клена не закрывали неба — глубокого, прозрачного, густо-фиолетового южного неба. От бетонной стены дома тянуло жарой, но воздух успел остыть, стал по-вечернему приятно прохладен.

— Вы знаете, — сказала она, — голова у меня не болит.

— Знаю. — Баринов стоял чуть позади, она чувствовала его внимательный взгляд. — Вы хотели поскорее поговорить со мной.

— Да.

Баринов помолчал, ожидая продолжения.

— Вы очень пристально следили за мной весь вечер.

— Не следил. Наблюдал.

— Все равно.

— Пусть так… Но я вас слушаю, Нина Васильевна.

— Что вы хотите услышать?

— Все, что вы хотите рассказать… Ведь вам есть что рассказать? Кстати, меня зовут Павел Филиппович.

— Да-да, спасибо!.. Я, знаете, действительно забыла, извините… Вы психиатр?

Глаза привыкали к густеющим сумеркам, и боковым зрением она могла различить темный силуэт на фоне сероватой стены, дорисовывая памятью строгий костюм, белоснежную, с туго накрахмаленными манжетами и воротничком, рубашку. А лицо его ускользало.

Баринов негромко рассмеялся — добродушно и не обидно.

— Смешные предрассудки… Стоит людям сказать, что кто-то работает с человеческим мозгом, так его с ходу обзывают психиатром.

— Разве стыдно быть психиатром?

— А разве стыдно обращаться к психиатру за помощью?

На этот раз промолчала Нина.

— Вам нравится современная западная литература?

— Что?.. А-а, ну да, разумеется. Только я в последнее время мало читаю.

— Там все герои так или иначе, но регулярно посещают своего врача-психотерапевта. Помните?

Нина кивнула.

— Но и в жизни каждому из нас не повредило бы хоть изредка попадать к нему на прием.

— Вот я и… пришла.

— Но я же не психиатр. И не психотерапевт.

— Тогда я, наверно, должна извиниться, — Нина повернулась к нему. — Я отняла у вас много времени, Павел Филиппович, а случай мой, получается, не в вашей компетенции. Извините.

— Ваш случай? — Баринов оторвался от стены и подошел к перилам балкона. Теперь он стоял рядом. — Ваш случай… Ну, начнем с того, что «вашего случая» я пока еще не видел, не знаю. А во-вторых, понимаете, это было бы слишком откровенно и потому для меня неинтересно.

— Вы полагаете, что шизофрения…

— Нина Васильевна! Право слово, не считайте меня несерьезнее, чем я есть. Правда, мы видимся с вами впервые…

— Но мой муж…

— Обещал вам приличного психиатра?

Нина поежилась и с преувеличенным вниманием принялась рассматривать узенький серпик над черной верхушкой клена. «Денежку бы ему показать». Небо быстро темнело, теряя прозрачность, и на нем все ярче проступали звезды.

— Д-да, — с трудом произнесла она.

Баринов снова рассмеялся. Негромко и коротко, но суше, чем в первый раз.

— Вот потому я не люблю, когда меня представляют кому-то через третьи руки. А тут, видимо, даже через четвертые-пятые.

— Однако ж и вы, ничего обо мне не зная, даже не поговорив со мной хотя бы по телефону, сразу пригласили на прием.

— В гости, Нина Васильевна, в гости. Такая у меня, с позволения сказать, метода… А кроме того, я наводил о вас справки. Видите, я от вас ничего не скрываю. А то, что вы впервые в этом доме, в этом обществе… Вы же заметили, что я за вами наблюдаю?

— Да, я поняла. Тест на поведение в незнакомой обстановке.

Баринов пошарил по карманам.

— Сигареты в комнате. А вам бы не помешал сейчас небольшой допинг. Вы же курите?

Нина крепче стиснула балконные перила.

— Нет-нет, не надо. Спасибо.

— Я все-таки принесу.

Он не закрыл дверь, и Нина слышала, как в комнате низкий, чуть с хрипотцой голос — видимо, та полная брюнетка с короткой стрижкой — пел одну из тех самоделок, что удаются только под гитару и только в понимающей компании, заранее настроенной в унисон:

Всю ночь со звонницы

в слепой бессоннице

гремят колокола:

о нас с тобой, о нас с тобой —

о том, что ты ушел,

о том, что я ушла…

Нина снисходительно усмехнулась словам — так глобально, на весь мир объявлять колокольным звоном о личной трагедии двоих… Как говорится, по ком звонит колокол… Эдак никаких колоколов не напасешься.

Баринов появился быстро. Она спиной почувствовала его возвращение и лишь потом на перила упала тень, балконная дверь закрылась, отсекая свет и комнатные звуки. Нина повернулась. Баринов протягивал ей высокий узкий стакан с торчащей трубочкой из пластика.

— Вы ничего не пили. Я с вином не осмелился — не зная вашего вкуса. Коктейль, думаю, будет лучше.

— Спасибо.

Он помешал трубочкой в своем стакане. Тихонько тренькнули кусочки льда.

— Так вот, Нина Васильевна, давайте вернемся, так сказать, к нашим баранам… Я не психиатр, поэтому советовался по вашему поводу с профессором Метченко, побеседовал с вашей участковой — приятная женщина, не правда ли? И специалист оч-чень толковый… Так вот, со всей серьезностью говорю вам: не берите в голову. Забудьте все ваши фантазии. Шизофрения, психопатия, всякие там психопатологические синдромы — все слишком ординарно и нашего с вами внимания не заслуживают. В ваших симптомах мы трое не усматриваем повода обращаться к помощи психиатра. И вообще, если начистоту: меня не интересует патология… Вам это о чем-нибудь говорит?

Нина медленно покачала головой.

Сегодня, уходя на работу, Юра мимоходом бросил короткое: «Я тут договорился с одним весьма грамотным специалистом, доктором наук. Вечером идем к нему, так что не задерживайся».

Она настроилась на обычный визит к частнопрактикующему (может, подпольно) специалисту и единственно, что ее занимало, это размер гонорара и то, как этот гонорар передавать — даже после многих подобных визитов процедура передачи денег из рук в руки ее смущала и загодя нервировала.

Но здесь ничего не вязалось с прежним опытом.

Здесь неожиданно был стол с легкой закуской, веселая гурьба бутылок со спиртным в распахнутом баре — с названиями, большинство которых она и не слышала. Здесь, наконец, были люди, про которых каждый сказал бы, что они близкие знакомые или, что более похоже, друзья хозяев дома…

«Или они тоже больные?» — с растерянностью подумала Нина.

Какой-то поэт, Нина не запомнила его имени, читал стихи — свои и чужие. И те и другие были ей незнакомы. Из-за сумбура, царившего в голове, оценить их в полной мере Нина не могла, но кое-что понравилось. Потом говорили о только что вышедшем пятом номере «Нового мира», обсуждали программу венгерского цирка, с неделю как гастролировавшего в городе. Высокая седоватая женщина с приятным строгим лицом преподавателя весьма профессионально показала несколько карточных фокусов. Сам хозяин к месту подал пару не слышанных ранее анекдотов и повеселил всех имитацией диалога пьяного с попугаем. Кто-то вернувшийся на днях из Москвы рассказал о новой постановке «Гамлета» в оригинальной трактовке…

Для Нины такая обстановка оказалась настолько внове и так далека от того, к чему она привыкла на своих вечеринках с обильной едой и питьем, с оглушающей музыкой из лопавшихся от натуги шикарных акустических систем, с громкими несвязными разговорами — о работе, о спорте, о модах, о трудностях жизни… больше всего, конечно, о трудностях жизни, когда все наперебой уверяют друг друга в этих еле-еле преодолимых трудностях и взахлеб жалеют друг дружку, а заодно и себя…

Юрий, не разобравшись, с ходу вклинился в беседу и понес что-то о киевлянах и тбилисцах, о каком-то особенно некорректном судействе в последней встрече. Ему кто-то поддакнул — вежливо, так, чтобы не смутить, она очень остро почувствовала это! — и ненавязчиво перевел разговор на грузинский кинематограф.

Разговор то разбивался по группам, то становился общим, но оставался неизменно легким, интересным и, с удивлением отметила Нина, почти всегда нес какую-нибудь информацию. Не только для нее, а и для большинства, что было заметно… И она поняла: люди собрались здесь для общения. Для настоящего общения. И оно было для них по-настоящему приятно.

— Павел Филиппович, по какому случаю у вас гости?

— Ни по какому, Нина Васильевна.

— Или это… пациенты?

Баринов громко, от души рассмеялся.

— Тогда — кто они?

— Все гораздо проще, Нина Васильевна. Видите ли, второй четверг каждого месяца, если, конечно, я не в отъезде, я провожу с людьми мне приятными, то есть со своими друзьями. Иногда они приводят своих друзей и знакомых. Но сегодня все свои, из приглашенных только вы с мужем… Но вы, я вижу, и сейчас не пьете.

Нина послушно подняла стакан и втянула глоток пахучей, пряной жидкости.

— Ну как? Нравится, нет? — Баринов заглянул ей в лицо.

Прислушиваясь к ощущениям, Нина снова попробовала коктейль.

— Вы знаете, довольно неплохо. Такой вкус… необычный. Только немного крепко.

— О, это мой фирменный. Даже названия не имеет. Предупреждаю — рецепт не даю никому. Захотите еще — милости прошу ко мне… Ну что ж, Нина Васильевна, допивайте да пойдем в кабинет. Там вы мне все-все расскажете.

— Подождите, а как же… как же ваши гости?

— Ничего, Нина Васильевна, не беспокойтесь. Я же говорил — это не гости. Это друзья.

6

…Нина твердо знала, что дело, которым они занимаются многие бесконечные часы, должно спасти не только ее, но и всех остальных, всю ту общность, полноправным членом которой она ощущала себя в каждый миг. Должно быть, так же думали и чувствовали окружающие, и работали молча, сосредоточенно, экономно тратя силы, но не жалея их. Спину ломило, кисти рук — большие, грубые — не гнулись от холода, перехватывая дужки тяжелых ведер, набранных, словно бочки, из клепок и стянутых металлическими обручами.

Она стояла в цепочке вполоборота и, поворачиваясь всем туловищем, различала справа и слева женские фигуры. Прямо перед ней смутно просматривалась такая же цепочка, но из мужчин — бородатых, непривычно страшного вида, в длинных рубахах навыпуск, с непокрытыми головами. Они передавали справа налево полные ведра. По ее цепочке ведра шли обратно — слева направо — уже пустые, без воды, но все равно неимоверно тяжелые.

Три факела, укрепленные в той стороне, куда подавалась вода, чадно горели; в их скупом, пляшущем свете можно было разглядеть чуть в стороне неподвижную группу мужчин. Нина почти видела — или убедила себя в этом? — что все они в островерхих шлемах, в широких, накинутых на плечи плащах, с мечами и щитами…

Ветра не было. Падал крупными хлопьями снег. Он смерзался на ресницах, но ведра шли и шли бесконечной чередой, и нельзя было прерваться на миг, чтобы отереть лицо. Не то чтобы получше рассмотреть ту странную группу.

У ближнего факела полные ведра поднимали на подмостки, оттуда они на веревках уходили вверх, в темноту. И на веревках же возвращались, уже пустые. За подмостками угадывалась мощная, сложенная из громадных бревен стена… Не туда ли, на верх стены, подавались все новые и новые порции обжигающе-холодной, парящей светлым дымком на морозе, черной, студеной воды?..

— Есть сны, которые я бы не хотела рассказывать.

— Я некоторым образом врач, Нина Васильевна.

— Ну и что? Я говорю с вами как с врачом.

— Мне можно сказать все.

— Ах, нет, не то! Совсем не то, что вы думаете… Вы извините, Павел Филиппович, но зато я не врач. Мне просто, понимаете, очень неприятно их вспоминать. Противно до тошноты.

— Тогда ладно, оставим их пока в покое.

— Да-да!.. Может быть, когда-нибудь потом.

— Спокойнее, Нина Васильевна. Спокойнее. Рассказывайте то, что считаете возможным.

— Хорошо… Итак, есть сны непонятные. То есть они почти все непонятные, но есть такие, которые я даже для себя описать не берусь… Понимаете, весь сон — какое-то смутное ощущение. Иногда сильнее, иногда слабее. Ни действий, ни… как бы сказать… иллюстраций, что ли. Нет картинки… или образов — это точнее. Нет ничего, что бы напоминало сон. Даже мыслей нет, одно лишь смутно-понятное чувство, желание. Иногда чувство голода или жажды. Иногда страха. Иногда, извините, влечения к противоположному полу… А ведь я нередко ощущаю и вижу себя не женщиной, а мужчиной… Да, вот так, это чувство строго дифференцировано. Оно строго одно, словно кто-то искусственно выделил его из всего многообразия человеческих чувств. Или не человеческих, я не знаю. Но достаточно близко похожих на человеческие… Я вам рассказывала о лемуроподобном существе?

— Детеныш на берегу моря?

— Да, именно… Но я опять сбилась. Там другое. Там обычные, человеческие чувства в обличии не человека, а так сон как сон, с действиями, с картинками…

— Мы потом подумаем над этим, Нина Васильевна. Продолжайте, пожалуйста.

— Есть сны с продолжением. То есть в различное время я вижу сны, связанные между собой местом, действующими лицами… Вот, я уже начинаю оперировать чуть ли не драматургическими понятиями.

— Скорее, кинематографическими… Как вы отличаете эти сны от обычных? По каким признакам?

— Очень просто. Во-первых, обыкновенные сны по сравнению с этими очень плохо «сделаны».

— Сделаны?

— Н-ну, чтобы яснее… Понимаете, обыкновенные сны — это как киноленты начала века. Все прыгает, дергается, на глаза лезет что попало. Люди на ниточках, словно марионетки… И вдруг — широкий экран! Стереофильм или, по-современному, голограмма. Цвет, объем, звук, запах… Не знаю, понятно ли я говорю…

— Говорите, говорите. Будет непонятно, переспрошу.

— Так вот, те, другие сны всегда цветные и очень-очень ясные, словно и не сны вовсе. За исключением тех, где одни ощущения… Такие они — вроде бы внутри меня цветной телевизор.

— В них есть для вас что-нибудь знакомое? Какие-нибудь элементы пережитого, читанного, слышанного?

— Нет.

— Так категорично?

— Да, конечно. Ведь я, Павел Филиппович, сама много размышляла над ними. Поэтому так категорично — нет.

— Понятно.

— Я хотела разобраться сама… Вот еще такая деталь: ничего и никогда в снах я изменить не могу. Случается, что несколько раз подряд вижу один и тот же сон — вот как, например, смотришь уже виденный фильм.

В одном из них я играю в кости на каком-то восточном базаре, может, современном, может, средневековом. Я мужчина. Одежда самая простая: халат, чалма, пояс, из-за которого я достаю мешочки с деньгами — золотыми и серебряными монетами необычного вида, есть даже квадратные, даже с дырками посредине. Я проигрываюсь в пух и прах, что называется. Я сама, то есть именно я, а не он, играть не хочу, я помню, чем все кончится. Но тот, чьими глазами я вижу, входит в азарт, который я прекрасно чувствую, и, сам взвинчивая ставки, проигрывает. Над ним смеются, а он встает, спускается с помоста, на котором сидел вместе с другими игроками и любопытными, и сразу оказывается на базарной площади. Женщины в паранджах несут какие-то тюки, мужчина верхом на осле чуть не наезжает на меня. Тут ко мне подскакивает маленький, грязный, полуголый мальчишка, протягивает руку, просит что-то, видимо милостыню, а я, то есть он, изо всех сил даю ему затрещину. Мальчишка летит прямо под ноги толпе, а я оборачиваюсь, злобно грожу кулаком в сторону чайханы. А там смеются, показывают на меня, то есть на него, пальцами. Тут мне что-то перехватывает грудь, в районе сердца словно вспыхивает огонь — так становится горячо! — и сон заканчивается… Или вот еще. Я сижу у огня — небольшого, экономного костерка, окруженного аккуратно уложенными неровными камнями. Рядом со мной еще кто-то…

— Одну минуту, Нина Васильевна. Кассета кончилась, я поставлю другую и продолжим.

Несмотря на открытое окно, в кабинете было жарко и душно.

Кончилась еще одна магнитофонная кассета, и Нина почувствовала, что силы ее на исходе. Но спать не хотелось — слишком много кофе, слишком много сигарет — и заканчивать она не стремилась. Впервые она рассказывала все. Или почти все. Ей вдруг встретился такой заинтересованный слушатель, что хотелось высказаться как можно полнее, а там — будь что будет! Если он даже не поможет, то хотя бы выслушает.

…Эти трижды проклятые сны начали сниться ей лет с четырнадцати. Первый сон она уже точно вспомнить не могла, но хорошо помнила, как сразу испугалась его — до онемения, до потных ладоней.

И началось. Ни с того ни с сего, вдруг, появились сны, наполненные странным. Она сразу отличила их от простых, привычных и незамысловатых снов, которые легко смотрятся и так же легко забываются. Иногда несуразные, иногда интересные, но всегда незлобивые, смешные своей нелепостью, где все-все как бы понарошку.

Так, забавная и нелепая чересполосица.

К тому времени Нина уже знала, что человек во сне переживает только то, что с ним случилось наяву, а значит, ничего «лишнего» видеть не может и не должен. В очередной научно-популярной книжке она прочитала про человека, который вдруг во сне увидел, что на крыльце дома, где он жил, вместо стеклянного шара появилась большая еловая шишка из меди. Наутро домашние слушали его «вещий» сон и пожимали плечами, переглядываясь. Действительно, несколько дней назад вместо разбитого шара установили новое украшение, ну и что? А то, что этот человек, объяснялось в брошюре, занятый своими мыслями, ходил мимо, но не обращал явно на это внимание. Однако в мозгу тот факт запечатлелся и однажды во сне вдруг всплыл из подсознания.

Нина помнила, как поразил ее тогда этот пример связи сознания и подсознания. Но она-то видела в своих снах нечто иное! Да такое, с чем в реальной жизни столкнуться никак не могла. Ни под каким видом.

Наутро после таких странных и страшных снов сильно болело сердце, а хуже всего то, что под гнетом сновидений Нина ходила несколько дней.

Долго, года полтора-два, она ничего никому не говорила. Однако ж сны не кончались, даже, как ей казалось, становились ярче, конкретнее, продолжительнее, и она рассказала о них матери. Не вдаваясь, впрочем, в подробности, а о многом попросту умалчивая.

Пошли в поликлинику. Возрастное — авторитетно заявила участковая, но все же направила к кардиологу и невропатологу. Сердце нашли в норме, однако легкий невроз все же присутствовал. Попить бромчику, побольше свежего воздуха, заняться активными видами спорта.

«У девочки развитое воображение. Она много читает?»

Читала Нина много.

И, веря без оглядки брошюрным популяризаторам, пыталась понять, откуда все же ворвались в ее сны жуткие сцены казней и пыток, сражений и драк, насилия и убийств. Уже тогда она догадывалась, что и сны мирной тематики, но из той же категории, она согласно науке видеть тоже не имела права. Не говоря уж о снах, от которых она наедине с собой багровела от стыда и смущения…

— Вы устали, Нина Васильевна. Все, хватит.

— Ничего-ничего! Я могу еще.

— У вас очень утомленный вид. Вот уже круги под глазами, извините… Да-а, замучил я вас.

Она через силу улыбнулась в ответ.

— Машина у меня внизу, у подъезда. Я вас отвезу.

— Не стоит, Павел Филиппович, вы ведь тоже устали. Лучше вызовите такси, пожалуйста.

— Я привык работать по ночам. Отвезу вас, заодно проветрюсь. А вернусь — заново прослушаю все это. — Баринов выключил магнитофон и указал на лежащие рядом кассеты. — Вон сколько интересного вы мне рассказали. Чтобы все осмыслить, тут надо поработать!

— Вы думаете… — Она помедлила. — Вы думаете, что это излечимо?

— Во-первых, я думаю, что лечить здесь нечего и некого. Это не болезнь. Слушая вас сегодня, я только утвердился в этом. А во-вторых… Во-вторых, вас послал мне сам господь наш Саваоф, не боюсь в этом признаться. В общем, будем работать вместе. Согласны?

— Да, но… но я ничего не понимаю!

— Все-все-все! Больше никаких разговоров! С ума сойти — четвертый час! А вам завтра на работу… Вот что, хотите больничный? Я утром позвоню главврачу вашей поликлиники.

— Нет, что вы, что вы! Спасибо, Павел Филиппович, это лишнее. Я завтра могу выйти во вторую смену.

— Ну, как хотите. Тогда созвонимся в субботу. А дома примите вот это. — Баринов пошарил в ящике стола и достал пластмассовую коробочку. — Хорошее венгерское снотворное, вам сейчас надо… И — давайте руку на наше дальнейшее сотрудничество. А?

Нина машинально пожала протянутую руку — по-женски небольшую, но сильную и энергичную.

…В углу гостиной светилось одинокое бра. Все уже, конечно, разошлись. Юрий спал в кресле у журнального столика. Нина подошла к нему и еле сдержалась. Позабытое глухое бешенство от его загульного пьянства в первые годы вдруг снова подкатило, пеленой застлало глаза.

Она беспомощно оглянулась. В дверях стоял Баринов со связкой ключей в руках, легонько покачивая брелоком на цепочке. Глаза его были серьезны и полны сочувствия.

Глава 2

1

Старенькая стиральная машина плевалась пеной, надрываясь от перегрузки. На кухне шипели конфорки, булькали кастрюли. По всей квартире резко пахло подгоревшим луком.

Нина спешила.

Сегодня, в субботу, обещал позвонить Баринов, но вот во сколько, они не договаривались. Надо поскорее, с утра, переделать великое множество дел, ведь воскресенье она давно отвела для отдыха, заявив домашним, что имеет полное право устроить себе единственный выходной в неделю.

Сережка выпил стакан молока и, прихватив бутерброд, побежал во двор. Она тоже наскоро перекусила. Юра проснется, как обычно, не раньше десяти, а раскачается как раз к обеду.

Она закладывала новые порции белья в машину, торопливо прополаскивала в ванне уже выстиранное, под визгливый вой центрифуги гадала, к каким выводам пришел Баринов после их встречи.

Вчера она почти не думала об этом — работа, работа, работа!.. С ума сойти, как она выматывает, если что-то не заладится. Домой пришла за полночь, но снова приняла снотворное. Спалось на удивление хорошо. Она вполне прилично выспалась, снов не видела вообще никаких и сейчас чувствовала себя свежей, бодрой и готовой ко всему.

Но что скажет Баринов сегодня? Ведь фактически она не услышала прошлый раз ничего конкретного. Он слегка обнадежил ее двумя-тремя фразами, и все. Другое дело, что видом, манерами он внушает доверие к себе, к своим словам. И все же, убеждая, что никаких нарушений в психике у нее не находит, был предельно осторожен в выборе выражений.

Ох, если бы можно было ему поверить!..

Она снова строго одернула себя. Нельзя распускаться! Что вернее верного ломает и скручивает любого человека, так это несбывшаяся надежда. Ломает в одночасье! Единственно, что совершенно непереносимо, — это разочарование. И поэтому от него надо беречься всеми силами. Поэтому любая вера и надежда — только в крайнем случае…

Сквозь гул машины прорвалась телефонная трель. Тяжелый от воды пододеяльник с плеском полетел в ванну; она бросилась в кухню, споткнувшись в коридорчике о пылесос и схватив мокрой рукой трубку, несколько секунд не могла перевести дыхание. Звонил Баринов. Нина попросила сорок минут на сборы.

Когда через час с небольшим она сбежала с третьего этажа, его сиреневый «москвич» уже стоял перед подъездом. Нина торопливо нырнула на переднее сиденье и, лишь здороваясь, разглядела Баринова.

— Павел Филиппович! — не удержалась она от восклицания.

Контраст был поразителен. Позавчера она видела перед собой абсолютно безупречного джентльмена, теперь за рулем сидел хиппующий молодчик. Потертые джинсы, тонкий реденький свитерок с кожаными нашлепками на локтях, сандалии на босу ногу…

— Что-то случилось, Нина Васильевна?

— Да, собственно… нет, ничего. Вы говорили, что поедем в ваш институт…

— Ну да. Покажу вам лабораторию, поговорим. — Трогая с места, он скосил на нее глаза, и Нине показалось, что в них проблеснула изрядная лукавинка.

Петляя по узким дорожкам, выехали из микрорайона. Баринов пошарил сбоку сиденья, надел наимоднейшие темные очки. Нина снова не сдержалась и смешливо фыркнула — приглушенно, почти про себя, но он услышал.

— Веселитесь?

— Вы уж извините, Павел Филиппович, но ваши перевоплощения… Как в цирке, честное слово.

— Да-а? — как-то странно протянул он. — Ничего, привыкайте.

— Снова тест?

— «Встреча по одежке»?.. Согласен, идея перспективная, да только не новая. Кстати, вы цирк любите?

Машину он вел хорошо. Плавно притормаживал перед перекрестками, одним движением выводил ее на нужную полосу, но не лихачил, не старался обогнать всех и вся. Тогда, ночью, на пустых улицах Нина не могла оценить его шоферское искусство. Она всегда с опаской относилась к незнакомым водителям, но тут буквально через несколько минут совершенно успокоилась и просто наслаждалась быстрой ездой.

Пересекли Ленинский проспект, миновали центральный рынок. По сторонам замелькали частные домики с куцыми приусадебными участками за мощными заборами. Разбитый асфальт заставил сбавить скорость. Нина удивилась: насколько она знала, академические институты располагались в центре, но промолчала. Обогнав окутанный сизыми выхлопами «Беларусь» с вихляющейся тележкой, машина свернула в неприметный переулок и через квартал остановилась у небольшого трехэтажного дома в глубине.

На опрятном фасаде в десять-двенадцать окон, прямо над подъездом, красовался слегка выцветший плакат про славу советской науке. Двор, обнесенный высокой металлической сеткой, был чист и уютен. Перед домом густо толпились деревья, посреди двора уютно устроился небольшой розарий. Под деревьями вились узенькие асфальтированные дорожки, в художественном беспорядке стояли лавочки с гнутыми спинками — небольшие, на троих-четверых, совсем непохожие на тех неопрятных мастодонтов, что распиханы по паркам и скверам города.

Баринов своим ключом открыл ворота и проехал неширокой аллейкой справа от дома. На заднем дворе, тоже зеленом и аккуратном, выстроились в ряд несколько небольших беленых флигелей в два этажа и гараж с красными воротами. Чуть в стороне стояло странное здание — приземистое, без окон, с бронированной дверью, как в бомбоубежище. Баринов затормозил прямо перед ним. Слева от двери на гладкой стене выделялась синяя стеклянная табличка «Лаборатория сна. Киргизский филиал НИИЭМ АН СССР».

Если Баринов ожидал священного трепета неофита, то напрасно. Нине по роду занятий не привыкать к электронике. Собственно, ей приходилось временами даже скрывать невольную улыбку: до такой степени примитивно выглядело большинство приборов, которые с гордостью демонстрировал Баринов. Памятуя про чужой монастырь, она вежливо слушала объяснения, невольно отмечая непрофессиональный лексикон, когда он вдруг пытался рассказать принцип действия какого-нибудь прибора.

С гораздо большим интересом она разглядывала обстановку места отдыха, «дежурку», как назвал ее Баринов. Занимала она три небольшие комнатки анфиладой в дальнем углу здания, единственные, кстати, с окнами. Во всем же здании окна были заложены кирпичом, заштукатурены и забелены и угадывались только по нелепо торчащим из стен подоконникам. Как пояснил Баринов, по всем стенам, по потолку, даже под полом была проложена металлическая сетка, надежно экранирующая от наружных электромагнитных полей.

«Дежурка» Нине понравилась.

То, как обставлялись, оборудовались комнаты отдыха в учреждениях с круглосуточным режимом работы, прямым образом говорило об отношении руководителей к своим сотрудникам, об атмосфере, в них царившей. Уж Нина-то прекрасно знала об этом на примере не только своего вычислительного центра, случалось бывать в ВЦ многих городов и ведомств.

Здесь все было по высшему разряду. Две задние комнаты с мягкими диванами, шкафами, столами и стульями служили спальнями. Передняя была разделена функционально на две части. На одной половине стояли цветной телевизор, круглый стол с мягкими полукреслами, небольшой книжный шкаф. На другой — кухонный уголок за ширмой, оборудованный двухконфорочной электроплиткой, электрическими самоваром и кофеваркой, двумя холодильниками и сервантом с посудой. Симпатичные обои, шторы на окнах им в тон, общие светильники на потолке и настенные бра, палас на полу… да чем не домашняя обстановка?

Нина не удержалась и, когда выходили из «дежурки», спросила словно мимоходом:

— Коллектив у вас женский?

Баринов прекрасно ее понял, хмыкнул, но ответил почти исчерпывающе:

— В основном — да. Но присутствуют и особи мужского пола, например, ваш покорный слуга, а с ним еще одиннадцать человек.

Пока ходили по комнатам, воздух заметно посвежел. Нина догадалась, что Баринов включил кондиционер.

— Ну вот, Нина Васильевна, основное мое хозяйство, которое представляет для вас непосредственный интерес, мы осмотрели. Остальные лаборатории, а также операционная, виварий с собачками и парой обезьян, мастерская располагаются в домиках по соседству. Захотите — при случае посмотрите. Для вас вход везде свободный. Мой кабинет, архив и библиотека — в административном корпусе… Что скажете?

— Что я могу сказать? — Она пожала плечами. — Я, собственно, никогда не бывала в таких местах… Интересно, конечно.

— И все?

— Не только. Кое-что даже понятно.

— Это же прекрасно! — Он смотрел прямо и открыто и улыбался, прищурив глаза. Нина подумала, что смутить его не так-то просто.

Они сидели в самой большой комнате, главной, как догадывалась Нина. Ее назначения она не знала: в самом начале экскурсии они прошли через нее не задерживаясь. Задняя стена была задернута от потолка до пола пестренькими занавесками, за ними угадывались небольшие кабинки, словно в физиопроцедурном кабинете поликлиники. По двум углам стояло несколько письменных столов, стены занимали стеллажи и глухие шкафы, а оставшееся место посредине — длинные массивные лабораторные столы с приборами.

— Ну-с, начнем, пожалуй! — Баринов нервно потер руки, и Нина удивленно посмотрела на него — он явно волновался, что было на него не похоже…

Хотя — почему не похоже? Она видит его всего второй раз, какие можно делать выводы о его привычках, натуре, склонностях? Да и вообще, с какой стати озабочиваться его самочувствием? Это он должен думать о ее самочувствии, она — больная, он — врач…

Но тут же пришла в голову мысль, что за последний час она ни сном ни духом не вспоминала о том, что привело ее сюда, и она несколько смутилась. И испытующе бросила на него взгляд: не догадался ли? Но Баринов был занят своими мыслями, пришлось кашлянуть, чтобы напомнить о себе.

— Да, так вот, — он тряхнул головой, словно прерывая раздумья, но начал бесцельно перекладывать на столе листы бумаги, блокноты, карандаши. — Так вот, Нина Васильевна, такая получается штука… Я так понимаю, вам нужно серьезно обследоваться. Здесь, у меня. В этой лаборатории.

«Вот так! — Нина почувствовала, как у нее внутри зародился противный холодок и колючим онемением разбежался по телу. — Вот так!..»

А следом за холодным онемением ее охватила такая слабость, что невозможно было пошевелить даже пальцем. Нечто подобное она уже однажды испытывала…

Да, это случилось на первом году после окончания института. Попутным грузовиком она возвращалась от родителей в деревню, где работала в школе. Весенний раскисший грейдер чуть присыпал свежий утренний снежок, и вдруг прицеп, подпрыгнув на ухабе, попал задним колесом в кювет. Нина видела, как змейкой по льду глубокого кювета пробежала вперед трещина. Грузовик дрогнул, вильнул вправо, потом влево, снова вправо и как-то по-особому мягко, осторожно лег на бок. Хрустнул лед, ржавая, жгуче-холодная вода хлынула с ее стороны в кабину. Водитель, ухватившись за баранку, болтался где-то высоко вверху, его глинистые сапоги беспомощно елозили по ветровому стеклу. Из-под скособоченного сиденья вывалились тяжелые инструменты в промасленной тряпке и ударили ее по голове, сбив беретку. Страха не было, была отстраненность мышления и напряженность тела.

Потом она не могла вспомнить до подробностей, до деталей, как выбиралась из кабины. Отчетливо помнила себя лишь с момента, когда, поддернув узкую юбку, спрыгнула с нелепо торчащего переднего колеса на развороченную, скользкую глину грейдера, прошла несколько шагов назад и — села прямо на груду красного кирпича, вывалившегося из кузова… И вот тогда, точно как сейчас, холод, зародившийся в груди, слабостью и онемением прошел по телу.

«Господи, да что же со мной делается?» — подумала она растерянно и вдруг, словно отдав последний долг рационально-холодной и аналитической части своего разума, испугалась невыносимо — до последней клеточки тела, до последней молекулы мозга.

— Но как же так?! Ведь вы… вы же говорили…

— Что я говорил?.. Что с вами? Страшного ничего нет, я же не предлагаю вам ничего экстраординарного, — Баринов встал и, заложив руки за спину, отошел к стеллажам. — Просто я хочу, чтобы между нами не было никаких неясностей, — добавил он уже оттуда.

— Павел Филиппович! Но я же… — У нее перехватило дыхание. — Но вы же говорили! Вы же обещали помочь!.. Помогите мне! Помогите!.. Прошу вас…

«На коленях прошу!» — простонала она про себя, даже сделала движение вперед, туда, к нему, но удержалась, ощутив внезапно такой резкий стыд, что слезы моментально высохли, не успев появиться.

И тут же отчетливо поняла — где-то там, в затаенных уголках сознания, что все равно не верит в самое страшное, что должно случиться с ней, иначе без всякого стыда грохнулась бы сейчас на колени. Но там же, в тех же самых закоулках сознания, возникла и ехидная мысль, что просто сработал тормоз хомо сапиенса, заговорило ее истинное «я», проявилась гордость в чистом виде, такая никчемушная и смехотворная в ее теперешнем положении. Ну что ж, так тебе и надо, дуре набитой, на, получай, превращайся в недоумка, в бездумную, слюнявую идиотку, сходи с ума… или же проси его, умоляй, кидайся в ноги. Ну же! Где твой инстинкт самосохранения?.. Ну!.. Стиснув зубы, она невольно застонала — громко, протяжно.

Баринов стремительно повернулся от стеллажей и шагнул к Нине. Резко остановился почти вплотную, хотел что-то сказать, но, увидев ее лицо, замер. Несколько мгновений они смотрели в глаза друг другу.

— Нина Васильевна!.. — Баринов словно поперхнулся. — Нина Васильевна… Что с вами? Вам нехорошо?.. Это я, я должен просить вас — помогите мне!.. Одну минутку, погодите, я сейчас!..

2

В странных снах была чужая, неведомая жизнь.

Сейчас, наедине с собой, она иногда усмехалась и думала, что часть странностей, похоже, перекочевала из снов в явь. С той ли памятной субботы, то ли еще раньше, с вечера четверга, но как бы то ни было, жизнь третий раз делала крутой поворот, выходя на новую дистанцию.

До сих пор ей становилось не по себе, она испытывала пронзительное и неприятное чувство душевного дискомфорта, если ненароком вспоминала ту субботу. Ничуть не утешало, что Баринов наверняка с похожей внутренней неловкостью вспоминает тот нелепый день, когда они так блестяще запутались в трех соснах, не понимая друг друга, но взывая друг к другу о помощи.

Первый и последний раз Нина видела его растерянным и суетящимся. По совести, видик у нее, должно быть, был неприглядный, когда Баринов выволок ее, бьющуюся в элементарной истерике, на свежий воздух, усадил на скамейку, а сам ринулся назад за шприцем… Потом, слава богу, она довольно быстро пришла в норму. Умылась в душевой лаборатории, причесалась, заново накрасилась.

Настоящий разговор состоялся уже у Баринова в кабинете.

Беспрестанно поддергивая растянутые рукава свитера, он быстро сварил кофе, достал из шкафа чашечки тончайшего фарфора, печенье курабье… Но долго не мог подобраться к теме, все ходил вокруг да около, пытаясь развлечь ее историйками институтского фольклора.

Случаи он рассказывал, бесспорно, забавные, массивное кожаное кресло было удобным, кофе просто великолепным… Но Нина, перебив на полуслове, спросила в лоб:

— Значит, Павел Филиппович, вы гарантируете?

Баринов улыбнулся и покачал головой.

— Полную гарантию, это знал еще Бендер, не дает даже страховой полис.

Но она, поставив чашку на разделяющий их журнальный столик, смотрела строго и требовательно, и он собрался, стал серьезным.

— Все, Нина Васильевна, все, больше не буду… Еще кофе?

— Нет, спасибо.

Он откашлялся.

— Если откровенно — генезис ваших снов для меня совершенно неясен. Но! — Он смотрел ей в глаза. — Будем до конца откровенны и в другом: психика ваша абсолютно в норме. Аб-со-лют-но! — подчеркнул он голосом и жестом. — В том качестве, в каком вообще можно говорить об абсолютно нормальной психике. Поэтому давайте договоримся сразу: думать на данную тему больше не будем. И затрагивать ее тоже. Никогда. Эту гипотезу мы отметаем как несостоявшуюся.

Нина послушно кивнула.

— Вот и хорошо, вот и славно. Теперь так, — Баринов на минуту задумался, глядя в сторону, и Нине представилось, как он читает лекции студентам. Если читает, конечно.

— Павел Филиппович, вы преподаете?

— Что?.. А-а, да, у меня спецкурс в мединституте. Восемьдесят часов, на большее нет времени. А раньше читал — курс психологии. Но это не важно. Ваши сны… Фантасмагория, честное слово! Я все забросил, несколько раз прослушал ваши записи… Ну, об этом потом. Итак, сон — вообще одна из величайших загадок природы. Последние пятнадцать-двадцать лет я занимаюсь главным образом и исключительно механизмом сна и сновидений в частности. Вот почему мне так важна ваша помощь, Нина Васильевна. Вы видели, в лаборатории за ширмами стоят пять кроватей. На сегодняшний день мы имеем неплохую статистику: почти восемьсот человек в общей сложности набрали здесь свыше двадцати тысяч, так сказать, «человеко-ночей». Приходят добровольцы, спят, а мы обвешиваем их датчиками и ночи напролет пытаемся выяснить, что же все-таки происходит с человеком во время сна… Да, конечно, сон — это глубокое торможение, наступающее в коре головного мозга. Это вы еще в школе проходили. Но уверяю вас, ни одна монография в мире не скажет о сне ничего более конкретного. Частности — да, но конкретно — нет… Ведь сон — это далеко не общий отдых организма. Напротив, активность мозга во время сна зачастую многократно превосходит дневные уровни бодрствования. То, что мы называем сном, — это сложнейший непрерывный процесс, и он характеризуется особыми фазами, которые сменяют друг друга. Кстати, искусственный сон, вызванный препаратами, совершенно неравноценен сну естественному. И последнее, что обязательно надо сказать. Видеть сны жизненно необходимо. Сон без сновидений приводит к серьезным нарушениям психики… Вообще можно выделить пять фаз сна. Сначала это переход от бодрствования к первому легкому сну, через несколько минут начинается нормальный сон, а примерно через полчаса наступает первый глубокий сон. В следующей стадии бессознательное состояние становится глубже. И через какое-то время вдруг возникает новая фаза, сопровождающаяся повышенной активностью мозга. Мало того что мозговая деятельность усиливается, у человека повышается кровяное давление, учащается пульс, увеличивается частота дыхания и соответственно расход кислорода. Наступает так называемая фаза «парадоксального сна». Именно в эти минуты человек видит собственно сон. Если его разбудить, он сможет рассказать, что ему снилось. Если же он проснется спустя какое-то время после окончания этой фазы, то почти всегда забывает большую часть того, что видел… В сущности, парадоксальный сон настолько далек от наших представлений о ночном отдыхе организма, что впору говорить о трех состояниях сознания человека: сон, бодрствование и парадоксальный сон. Вот как они далеки друг от друга!.. Я не утомил вас своей лекцией?

— Нет-нет, Павел Филиппович! В конце концов, — она улыбнулась, — все это некоторым образом меня касается.

Нельзя сказать, что Нине эти сведения были совсем уж в диковинку, но временами казалось, что все это она слышит впервые: одно дело — узнавание из книг, совсем другое — из живого рассказа специалиста.

— Впрочем, это вам должно быть знакомо, — Баринов словно читал ее мысли. — Не такой вы, мне кажется, человек, чтобы не поинтересоваться, отчего видят сны. Небось, и Павлова, и Сеченова проштудировали, до Бехтерева добрались, весь наш современный научпоп изучили.

— Что? — не поняла Нина. — Какой «поп»?

— Научно-популярная литература то есть. Читали ведь?

— Естественно. И даже до солидных трудов добиралась. Мало что поняла, конечно, образование не то.

— Так-так, молодцом, ей-богу… Но побоку популяризаторщину, ближе к делу. Думал я, думал, Нина Васильевна, над вашими прекрасными видениями и, каюсь, заподозрил поначалу самую обыкновенную буйную и неконтролируемую фантазию. Однако по зрелым размышлениям эту гипотезу благополучно, так сказать, похерил… И вынужден был под давлением фактов, извините, признать, что все достаточно серьезно и заслуживает самого пристального внимания и изучения. Поэтому давайте-ка мы с вами сейчас сообща порассуждаем… Итак: сны ваши вполне реальны и объективны как явление — никакой мистики, никакой фальсификации. Принимаем за основу, иначе работать смысла никакого. Но если мы имеем дело с нечто реальным и объективным, значит, это нечто можно изучать так же реально и объективно… Само содержание снов, боюсь, мало что нам даст. Разве что богатейшую пищу для сногсшибательных гипотез во внерабочее время. Я считаю, что главная работа должна вестись в области физиологии и биохимии. Сначала возьмемся за самое простое. Первое — выясним фазы вашего сна, обычного сна, нет ли каких отклонений от нормы. Не берусь загадывать, но вдруг все аномалии из-за нарушения, скажем, цикличности этих фаз? У взрослого человека в среднем сновидение, то есть фаза парадоксального сна, составляет около двадцати процентов. Вот и выясним, нет ли отклонений здесь. Второе. Попытаемся выявить фазу сна, ответственную за ваши сновидения… Кстати, не мешает их обозвать как-нибудь по-научному, а то начнем путаться с терминологией… Дальше. Алкоголь, снотворные, разного рода успокаивающие средства вызывают обычно резкие нарушения в соотношениях фаз — в основном сокращают парадоксальный сон по времени. Наблюдается, так сказать, разбалансировка. Попробуем их. Четвертое. Есть кое-какие препараты, что, наоборот, увеличивают его продолжительность. И их попробуем… Кстати, не боитесь? Препараты-то довольно известные своей скандальностью, особенно диэталамид лизергиновой кислоты. Слышали?

— Нет, не приходилось.

— Ну, а мескалин?

— Что-то припоминаю. Вызывает галлюцинации, да?

— Точно так. Мескалин, псилоцибин — очень сильные галлюциногенные вещества, собственно говоря, наркотики, получаемые из мексиканского гриба. А диэталамид — это ЛСД-25, попросту — ЛСД.

— Вот оно что! Но о нем пишут совершенно жуткие вещи.

— Правильно пишут. ЛСД — исключительно мощное и на сегодняшний день самое точное психотропное оружие. Но одновременно и отличное лекарство. И совершенно невероятной силы наркотик.

— К нему тоже привыкают?

— Не беспокойтесь, Нина Васильевна, не в моих интересах делать из вас наркоманку. Кроме того, я сам его пробовал.

— Ну и как?

— Страшная штука, доложу я вам. Налицо полный распад личности и сознания, шизофрения чистейшей воды, как мы ее представляем. Поразительнейшие по силе галлюцинации, совершеннейшая потеря всякого представления о пространстве и времени. И учтите, все это на фоне крайней эйфории… Ты свободен от всех забот и обязанностей, от тревог, для тебя нет ни долга, ни сомнений, любое уродство прекрасно, любая какофония — райская музыка… Словом, живым на небо попал. Но зато потом… Ох, потом не возрадуешься! Из рая — прямиком в ад. Тоска, беспричинный страх — и это еще цветочки. Тебя охватывает предчувствие чего-то ужаснейшего, что произойдет с тобой вот-вот. Оно неотвратимо приближается, ты это твердо знаешь, но не в силах ничего изменить. Оно все ближе и ближе, и наконец ты валишься в пропасть. Она засасывает тебя в свою бездну долгие миллионы лет, ты чувствуешь, что и это еще не все, что главный ужас впереди… А потом — полнейшая апатия. Ко всему.

— И вы через это прошли? Зачем?

— Не могу же я пользовать своих добровольцев тем, чего не попробовал сам. Нечестно как-то, знаете ли.

— Да-а, приятные перспективы…

— Ну-ну, Нина Васильевна, не принимайте слишком близко к сердцу. Пугать я вас не собирался. Все эти ощущения чисто индивидуальны. Кроме того, мне показалось, что вы предпочитаете иметь глаза открытыми.

Нина улыбнулась.

— Теперь мой черед вас успокаивать?

Баринов напряженно кивнул. По его скованности, по тому, как он быстро отвел глаза, Нина поняла, насколько важен для него сегодняшний разговор, будущая работа. Правда, неизвестно, принесет ли это хоть какую-то пользу непосредственно ей… Но если есть хотя бы ничтожный, маленький шанс…

Нина помнила, что о ней самой Баринов не сказал ни единого словечка. Вернее, он ни разу не забылся и не пообещал не то что исцеления, но даже сколько-нибудь облегчения в ее ситуации.

Что ж, судя по всему, разговор пора заканчивать. Вот только прояснить для себя еще пару принципиальных моментов.

— Можно вопрос?

— Да, конечно, Нина Васильевна. Ваше право. Хоть сто.

— Павел Филиппович, меня привело к вам, как вы понимаете, одно-единственное желание. Сами вы захвачены наукой, а что достанется мне? Что дадут мне ваши исследования? Извините, я без всяких экивоков, напрямик, но для меня… Вы понимаете?

— Да-да, разумеется! Понимаю и принимаю. Спасибо за откровенность, Нина Васильевна, за то, что вы сами вот так — быка за рога. Я как-то… Боялся, что ли… Отвечу так же откровенно: не знаю. Если бы знал, сказал бы сразу, не дожидаясь вопроса. Повторю: не знаю. Но — надеюсь узнать. Очень хотелось бы сказать: «Успокойтесь, Нина Васильевна, через два-три месяца будете спать сном младенца». Но сейчас — не могу. Вообще ничего не могу сказать, поверьте. Надо сначала понять причину, корень, суть явления. Потом — искать средство, ликвидирующее причину. Все очень и очень непросто. Во-первых, мы можем не найти причину. Во-вторых, даже найдя ее, можем не отыскать средство. Поэтому — вам решать. — Он вздохнул и энергично хрустнул пальцами рук. — Настоящий врач, я имею в виду лечащего врача, а не такого, как я, научного дятла, обязан в силу гуманности профессии быть великим утешителем и правдивым обманщиком. А я так не умею. Мне даже кажется, что в большинстве случаев человеку следует говорить только правду. И без умалчиваний, ибо умалчивание — наихудшая ложь… Ну вот, а теперь решайте. Сколько вы потребуете на размышления? День? Два? Неделю?.. Я подожду.

— Мне выбирать не из чего.

— Стоп, стоп! Альтернатива есть всегда. Здесь, со мной — работа на полном серьезе, в перспективе — возможное понимание себя. В другом месте — лечение наобум Лазаря, которое тем не менее может случайно помочь. И третий вариант: оставить все как есть. Ведь вы, в конце концов, не больны.

— Именно этого-то мне и не хочется! Ни лечения вслепую, ни тем более продолжения прежней жизни. Хватит, сыта по горло… Так что, уважаемый Павел Филиппович, — она напряженно улыбнулась, — не оставьте своей милостью. Не будем ждать ни недели, ни даже дня. Согласна с вами работать, согласна глотать ваши таблетки и обвешиваться датчиками. Обещаю быть примерным и послушным кроликом. Если нужно где-то что-то подписать — давайте.

— Спасибо, Нина Васильевна.

— Но одно условие…

— Да-да, конечно, я вас слушаю.

— В общем, так, Павел Филиппович… Я, разумеется, не специалист, десятой доли не пойму, но все же… Словом, я прошу ничего от меня не скрывать. Хорошо?

Баринов встал.

— Обещаю вам. Моего слова достаточно?

— Да.

— Слово я вам даю. Ни один вывод, вас касающийся, от вас скрыт не будет… А теперь — еще по чашечке кофе, и наметим, с чего начнем.

— Завтра?

— Нет, с понедельника.

Нина была достаточно умудрена жизнью, чтобы ждать чего-то необычного и особо интригующего от начала их совместной работы. К словам по поводу их именно «совместной» работы она с самого начала отнеслась скептически. Какая тут работа с ее стороны! Подопытная морская свинка, уважительно именуемая добровольцем — вот какие ее функции.

Люди в лаборатории Баринова подобрались на удивление неплохие, по крайней мере, на первый взгляд. Собственно, Нина не по-женски всегда предпочитала видеть в человеке с самого начала что-то хорошее, зачастую даже закрывая глаза на какие-то не нравящиеся черты характера или манеру поведения. Нередко это выходило ей, как говорится, боком, но она не слишком огорчалась: все мы люди, все мы человеки, и ничто человеческое нам не чуждо. Если в принципе какие-то недостатки могут быть у людей вообще, то почему бы им не оказаться у данного, конкретного человека?.. Поэтому она большей частью предпочитала мириться с таким положением, стараясь уживаться со всеми людьми, с которыми вынужденно сталкивала жизнь, чем бессмысленно сетовать на неприятное соседство. Принимать окружающих как они есть — это и проще, и спокойнее.

«Работа» поначалу казалась нетрудной, даже приятной. Тем более что за нее, оказывается, еще и платили: по пять рублей за ночь.

…К половине одиннадцатого вечера Нина появлялась в лаборатории. Через полчаса, опутанная проводами, оклеенная датчиками, она ложилась спать в персональной кабинке. Больше от нее ничего не требовалось — только семь-восемь часов крепкого, здорового сна.

Утром она минут на сорок появлялась дома, кормила Сережку и мужа. Удивительное дело, у нее почему-то появилось даже немного свободного времени — по сравнению с прошлым. На Юру она переложила только два дела: вымыть посуду и проследить вечером, как Сережа уснет, а укладывала сына в постель она сама.

Ночи на субботу и воскресенье Нина проводила дома и кошмарно не высыпалась, хотя старалась все равно взять свои восемь часов сна.

Глава 3

1

Новизна быстро кончилась, настали будни нового образа жизни.

Юре уже через неделю приелось заглядывать сочувственно в глаза, лишь только она переступала утром порог, и спрашивать проникновенно, чуть не со слезой: «Ну как? Выяснили, в чем дело?»

Баринов вышел проводить ее к автобусу.

Утреннее солнце сидело на крышах домов. Розы в цветнике пахли все сильнее, наполняя ароматом небольшой, закрытый со всех сторон кустарниками и деревьями двор.

Вопреки уверениям, что работать он привык в основном по ночам, выглядел Баринов неважно. Нина про себя даже пожалела его. Чего ради так изводиться? Неужели мало сотрудников, или он им не доверяет? Или думает прямо вот так, с ходу, понять и объяснить то, что с ней происходит?..

Они шли неторопливо, перебрасываясь округлыми, ничего не значащими фразами — небо сегодня будто вымытое; а дышится-то как хорошо ранним утром; да, жары пока нет…

На безлюдной остановке он, не дожидаясь автобуса, протянул руку:

— До свидания, Нина Васильевна.

— До свидания, Павел Филиппович. До вечера.

— Да, до вечера. Только я хочу вас попросить — приходите сегодня пораньше, пожалуйста. На часик. Сможете?

— Конечно.

— Вот и прекрасно. — Он улыбнулся, кивнул и пошел назад.

Нина смотрела ему вслед. Усталой походкой он шел по свежеподметенному и вымытому асфальту, слегка сутулясь и чуть заметно приволакивая правую ногу.

В его кабинете появился узкий и высокий шкаф.

Демонстративным движением Баринов открыл перед ней глухую полированную дверцу, из шкафа противно дохнуло новой мебелью. В темном и пустом чреве на средней полке сиротливо приютились две небольшие картонные коробки и красная коленкоровая папка для бумаг.

— Этот глубокоуважаемый шкаф для вас, Нина Васильевна. Вернее, для материалов вашего обследования. А вот и первые ласточки.

Внутри коробок лежали рулоны линованной бумаги из самописцев.

— Итак, что мы имеем на сегодня, — развязывая тесемочки папки, Баринов опустился в кресло. — Ваш сон, как вы знаете, мы фиксируем по тридцати двум каналам телеметрии. Пишем ваши энцефалограммы, кардиограмму, замеры температуры и биопотенциалов на отдельных участках тела, еще кое-что. Словом, почти полный набор параметров, которые мы можем не только замерить, но и худо-бедно понять и объяснить. Мы с вами отработали двенадцать ночей, в общей сложности около ста часов чистого сна. Здесь, — он похлопал ладонью по красной папке, — здесь протоколы. Помня наш уговор… Будете сами читать, или мне лучше коротенько прокомментировать, что и как?

Нина неопределенно пожала плечами.

— Ну, хорошо, — он раскрыл папку и, повернув, пододвинул ее по гладкой поверхности стола к Нине.

«Протокол № 1, опыт 24/84», — прочитала она. — «Испытуемый: Афанасьева Нина Васильевна, 34 года. Ответственный за опыт: ст. лаборант Костикова Л. Начало: 23 часа 11 минут 24 мая. Конец: 7 часов 02 минуты 25 мая».

Дальше шел перечень аппаратуры, потом сплошная таблица с десятком граф. Понятны были только две — «Время» и «Примечания». Шапка протокола и графы таблицы были заполнены одним почерком, по-школьному округлым и аккуратным. Нина наугад прошлась по примечаниям, выхватывая отдельные фразы: «повернулась на правый бок», «левой рукой поправила одеяло», «два раза кашлянула»…

— За мной наблюдают? — Нина подняла голову.

— Да, конечно. Разве я не говорил? Кроме снятия телеметрии на первых порах ведется и непрерывное визуальное наблюдение.

— Впрочем, — Нина облокотилась о стол, — какая разница. Назвался груздем… Рассказывайте, Павел Филиппович, что уж там.

— Разрешите, — Баринов осторожно потянул папку из-под ее рук. — Вот здесь, в конце, выводы. И вот какая закавыка получается, дорогая Нина Васильевна: ничего интересного мы у вас не обнаружили. Ни-че-го!.. Абсолютно все в норме — начиная от артериального давления и кончая режимом потоотделения. Во время сна, разумеется. Нормальней нормального, хоть в космонавты! Отклонений никаких. На энцефалограммах совершенно четко прослеживаются все пять фаз, включая и фазу сна парадоксального. Косвенным путем это подтверждает и другая телеметрия. Будить вас, чтобы получить прямое подтверждение, на начальном этапе не стали. Вы за это время не видели ни одного «вашего» сна?

— Нет. Я бы сказала.

— Нет-нет, это я так, чисто риторически… Так вот, «ваших» снов вы не видели, все они были обыкновенными. Однако сто часов — уже статистика. Поэтому я решаю первую серию экспериментов на этом закончить. Контрольную, тоже из двенадцати ночей, проведем позже, а сейчас начинаем следующий этап. Попробуем воздействовать на вас химией.

— ЛСД?

— Нет, пока рановато. Пока более приятное. Или — менее неприятное, формулировку выбирайте сами, — усмехнулся Баринов. Он посмотрел на часы. — Итак, двадцать два тридцать пять.

Он достал из тумбы стола широкогорлую мензурку. Из холодильника появилась бутылка апельсинового сока, блюдечко с нарезанным лимоном и колба с бесцветной жидкостью. Все это он поставил перед Ниной и, сделав приглашающий жест, сказал:

— Прошу вас.

— Что это?

— In vino veritas[1]. Перевести?

— Не надо. Но зачем?

— Требуется немного расшатать вашу нервную систему. Начинаем с самого простого, но эффективного — алкоголя. Мы говорили об этом. Так вот, в программе второй серии вы будете в течение двух недель принимать по пятьдесят граммов спирта за полчаса до сна. А даже легкое алкогольное отравление резко нарушает работу головного мозга, вот мы этим и воспользуемся. Как говорится, начинаем гонять ваш мозг на разных режимах.

— Я ведь предупреждала, Павел Филиппович, сны мне иногда не снятся месяцами, а иногда я вижу их по два-три за неделю.

— Ничего, ничего, Нина Васильевна. Мы люди терпеливые, будем работать — результат появится… А тут не беспокойтесь, все по науке. Чистейший спирт, медицинский.

— Я вообще-то…

— Тогда я вам разбавлю. Фифти-фифти, пятьдесят на пятьдесят.

Серия «пьяных» ночей закончилась тоже ничем. Нина стала даже чувствовать определенную неловкость своего положения, чуть ли не вину, что вот, мол, отвлекает она занятых людей от дела, а результатов — ноль. К Баринову с такими мыслями она обратиться не посмела, но как бы ненароком, «кстати, о музыке», поделилась ими с Александрой Васильевной, его заместителем.

Нину готовили ко сну — оклеивали датчиками, брали кровь из пальца, измеряли давление… Александра Васильевна стояла, наблюдая, рядом.

— Ниночка, успокойтесь, пожалуйста, и не берите в голову, — строго и внушительно сказала Александра Васильевна, сразу все поняв. — Мгновенных результатов в науке не бывает. Наработаем статистику — тогда и поговорим.

2

Следующая неделя была объявлена контрольной. Ночь на вторник прошла обыкновенно, а утром в среду Нина смогла по протокольным записям узнать, как это выглядит со стороны.

…Дежурила Сталина Ивановна, пожилая полноватая женщина. Она работала у Баринова с незапамятных времен и слыла самой опытной лаборанткой. С первых дней она почему-то прониклась к Нине неприкрытой симпатией, окружила ее такой заботой и вниманием, что поначалу это даже настораживало. Однако довольно быстро Нина научилась воспринимать ее достаточно безболезненно, в том числе и в больших дозах. Сталина Ивановна любила и умела поговорить, и, говоря обо всем, талантливо умела не сказать практически ничего. А Нина и раньше замечала, что люди избыточно, так сказать, разговорчивые вызывают больше доверия, чем молчуны. Пусть их зачастую меньше уважают, но зато и меньше опасаются — трудно предположить, что у болтунов могут быть еще какие-то мысли, кроме тех, что они беспрерывно исторгают.

Нина уже не испытывала неловкости от того, что спать приходится ложиться не дома, не в гостинице или пансионате.

Две молоденькие лаборантки закончили свои дела и ушли. Сталина Ивановна прервала очередной обзор последних событий, еще раз проверила крепления датчиков, заставив Нину поворочаться с боку на бок, запустила самописцы и, пожелав спокойной ночи, выключила верхний свет. Сама же монументально устроилась в кресле у столика вблизи изголовья кровати, поправила ночник, чтобы он светил только на раскрытый лабораторный журнал, налила из громадного термоса свою первую чашечку крепчайшего кофе без сахара…

В два часа двадцать четыре минуты пополуночи она сидела в той же позе, когда заметила, что дыхание Нины резко участилось. Следом за дыханием стал меняться пульс. Почти стенографически она делала записи в журнале, аккуратно фиксируя в соответствующей графе время — с точностью чуть ли не до секунды, и не забыла дать сигнал в «дежурку», что происходит нечто выходящее за рамки обычного.

«…Повернулась с правого бока на спину. Кулаки сжаты, мышцы тела напряжены. Лицо заострилось и неподвижно. Кожные покровы на руках побелели, на лице появляются области покраснения — на скулах и на лбу. Дыхание частое и прерывистое. Впечатление нарастающих каталептических явлений. Испытуемая стонет — длительно и протяжно. Веки плотно сжаты, глазные яблоки неподвижны… Продолжительный громкий стон… Резко меняется ритм дыхания — до 5–7 вдохов-выдохов в минуту. Пульс — примерно 130–140… Тело напряжено и неподвижно… Испытуемая делает глубокий выдох и открывает глаза. Зрачки на свет реагируют, испытуемая в сознании. Мышцы полностью расслаблены, кожные покровы постепенно приобретают естественный цвет. Общая слабость, испарина.

С трудом может пошевелить пальцами рук. На вопрос: „Как себя чувствуете?“ — шевелит губами, пытается что-то ответить. Пытается улыбнуться, поднять правую руку. Вялость и незавершенность движений… Закрывает глаза. Мышцы лица расслаблены, глазные яблоки подвижны… Открывает глаза, еле слышно просит позвать П. Ф. Баринова…»

Дальнейшее Нина знала без «Примечаний» и запомнила, несмотря на состояние, прекрасно.

Разогнав темноту, вспыхнули неяркие матовые светильники, лаборатория наполнилась движением. Нина и не подозревала, сколько людей ночи напролет ждут ее снов. Баринов оказался тут же. Он не командовал, а неподвижно стоял за входом в кабинку, его сотрудники знали свое дело.

Уже потом, задним числом, Нина поняла, что суета вокруг нее была обманчива, казалась таковой лишь для непосвященного. Ее осмотрели и обстукали со всех сторон, проверяя рефлексы и еще что-то, быстро и точно взяли кровь из пальца и из вены — и все это не снимая датчиков.

Она едва успевала повиноваться коротким приказам: «Дышите… Не дышите… Повернитесь… Теперь направо… Закройте глаза… Откройте… Руки вперед… Ноги согните в коленях…» Так же внезапно, как появились, сотрудники лаборатории исчезли, остались только Баринов и Сталина Ивановна.

Нина в изнеможении лежала навзничь, из-за дикой слабости не в состоянии двинуть пальцем. Однако эта слабость была настолько хорошо знакома по прежним подобным пробуждениям, что на нее можно было не обращать внимания. Морально же она чувствовала себя на редкость неплохо и подумала, что дело, видимо, в том, что сон пришел на этот раз тут, в лаборатории, под наблюдением. Прежние страхи куда-то делись, хотя, если вдуматься, ровным счетом ничего не изменилось. И где-то глубоко теплилась наивная надежда — вдруг сейчас, сию минуту все станет на свои места. Вот-вот Баринов улыбнется, наклонится к ней и скажет: «Поздравляю, Нина Васильевна! С вами все ясно. Завтра начинаем курс лечения — и через месяц как рукой снимет!»

Она постаралась улыбнуться и спросила слабым голосом:

— Ну как, Павел Филиппович? Успели зарегистрировать? Или придется еще один сон смотреть?

— Да-да, конечно! — торопливо и невпопад ответил он и, пододвинув стул, сел у изголовья. — Как вы себя чувствуете?

— На редкость паршиво, если честно, — помедлив, призналась она. — То есть как обычно в такие моменты. Словно всю ночь на мне черти воду возили… А который час?

— Около трех. Скажите, есть разница по сравнению с прежними случаями?

— Как вам сказать… Объективно — ни малейшей.

Баринов пристально посмотрел на нее.

— А вот субъективно… Понимаете, Павел Филиппович, — она понизила и без того слабый голос так, что ему пришлось наклониться, чтобы расслышать. — Понимаете, сегодня я первый раз не боюсь этих снов.

Баринов выпрямился и посмотрел на Сталину Ивановну. Та встала, закрыла журнал, подошла к Нине, заботливо поправила подушку и вышла, плотно задернув за собой занавеску. Баринов взял Нину за руку и легонько пожал.

— Понимаю, Нина Васильевна. Спасибо… Вот и не верь в предчувствие. Сегодня ведь не мое дежурство. Но я отпустил Александру Васильевну и остался сам. К счастью… А теперь… — Он поколебался, глядя на ее осунувшееся, бледное лицо, но все же продолжил: — Вы не возражаете, если мы с вами сейчас немного поработаем? Совсем чуть-чуть.

Искорки смеха мелькнули у Нины в глазах. Она слегка приподнялась на локте и оглядела себя.

— Хорош же у вас работник!.. Спрашивайте, Павел Филиппович. — Она подумала, прислушиваясь к себе, потом добавила просительно: — Только не очень долго, хорошо?

— Да, конечно! Я приду минут через пять-десять.

Пока он ходил, Нина с помощью Сталины Ивановны привела себя в относительный порядок и, закутавшись в халат, устроилась в углу кровати, подоткнув под спину подушку.

Баринов вернулся, держа в руке шприц.

— Слегка поддержим ваши силы, — ответил он на ее немой вопрос и жестом попросил закатать рукав.

Сильными пальцами он разминал место инъекции, а Нина подумала, что у него, оказывается, «легкая рука» — не всякая медсестра может похвалиться таким безболезненным уколом.

— Ну вот, сейчас вы немного взбодритесь… А теперь — по горячим следам. Как все было?

Этот сон снился Нине впервые, поэтому многих подробностей она не помнила. Главное, что осталось от него — это совершенно невероятное чувство голода. И еще — холод.

…Резко, словно нарисованный на холсте, она видела противоположный берег реки, заиндевевшие черные ели на крутом косогоре. Себя она ощущала сидящей на куче хвороста, опирающейся спиной на толстый ствол.

Она сидела здесь много дней, но река никак не становилась. Темные полыньи — куда хватало глаз направо и налево — парили отчетливым белым дымком, особенно заметным при косом свете стоящего по-над верхушками елей маленького, четко очерченного диска солнца. Торосы у берегов отбрасывали неяркие тени. Воздух был прозрачен и неподвижен. И все вокруг казалось неподвижным — неяркое солнце, на которое можно было смотреть, не щуря глаз, припорошенные инеем кусты травы, матово поблескивающая гладь замерзающей реки…

Нина нагнулась и подняла небольшой окатанный водой голыш из кучки таких же камней у ее ног. С минуту почти невидящими глазами смотрела на него. Голыш был серый, с красноватой прожилкой посредине, и весил около килограмма. Ладонь на вид казалась раза в три больше той, что была у Нины на самом деле. Свежий шрам, начинаясь от места, где должны были быть мизинец и безымянный палец, тянулся через ладонь, подныривал под голыш и скрывался за запястьем под рукавом из грязного, свалявшегося меха. Нина крепко сжала камень, почувствовав боль в отсутствующих пальцах, медленно размахнулась и бросила. Звука удара она не слышала. И вообще, почему-то этот сон оказался беззвучным. В месте падения лед слегка прогнулся, в стороны брызнули короткие светлые трещинки. Камень отскочил, оставив белесый след, и заскользил по льду.

Она встала и, прихватив несколько камней, подошла к торосам.

Раз за разом она бросала камни на лед — так, чтобы следующий падал на несколько шагов дальше. Последний упал за серединой речки, но и там не смог пробить корку льда. Нина облегченно вздохнула и снова почувствовала нечеловеческий голод, заставляющий терять последние силы. Напрягая волю, она попыталась подавить его. Но голод не уходил, забыть или прогнать его не удавалось. Он только на время, пока она бросала камни, затих, притаился, и теперь обрушился на нее в полной мере так, что закружилась голова и в глазах поплыли багровые червячки. Нина тяжело осела на торчащую льдину.

Круговерть в голове постепенно улеглась.

Нина вышла по пологому берегу к куче хвороста, где сидела раньше, подняла с земли запорошенную инеем молодую елку с обломанной верхушкой. Она перехватила ствол наперевес и, вперив глаза в тускло-желтый солнечный диск, что-то яростно прокричала ему — раз, другой, третий… Смысла беззвучного крика Нина не запомнила, но твердо знала, что трижды кричала одну и ту же фразу… Она почувствовала, как наполняются мышцы прежней силой, которой должно было хватить для задуманного.

Легко перемахнув через торосы, она оказалась на гладком льду. В черной прозрачной воде под ним стелились причесанные течением водоросли и пучки длинной прибрежной травы. Нина на полусогнутых ногах медленно зашагала вперед.

Лед прогибался все сильнее, каждой ступней Нина чувствовала, как что-то лопается внутри него. Заросшее дно отдалилось и исчезло. Нина осторожно опустилась на колени, потом легла на дышащий под ней лед. Она не смотрела далеко вперед — только на пять-десять шагов, но знала, что пройдена едва ли треть пути. Полуобняв ствол, она ползком продвигалась дальше и дальше, поочередно подтягивая то правую, то левую ногу, стараясь, чтобы большая часть тяжести тела приходилась на елку. Сквозь бесцветную корочку льда просвечивала та же черная вода. Ползти было тяжело, еще тяжелее было передвигать елку. Она скользила плохо, приходилось всем телом распластываться по льду и одной рукой подталкивать ее вперед.

Струйки пота текли по шее и спине, затекая на бока. Стало жарко. Она приостановилась, переводя дыхание, и первый раз глянула вдаль перед собой. Берег казался рядом. Она осторожно оглянулась, перевалившись на бок. Так и есть, больше половины осталось позади. И тут ее охватило нетерпение, да такое, что она до дрожи стиснула зубы, понимая, что именно сейчас торопиться никак нельзя. Она заставила себя двигаться так же медленно и размеренно, как раньше.

Почти у кромки берега она все же приподнялась на колени, отпустив на миг ствол деревца. Правая нога ощутила слабый хруст и, не встречая больше сопротивления, ушла вниз. Нина дернулась в сторону, но вслед за правой ушла и левая. Ноги сразу стали неимоверно тяжелыми, неуклюжими и потянули за собой остальное. Нина взмахнула руками, пытаясь дотянуться до елки, но та неожиданно оказалась далеко. Лишь тонкая веточка скользнула между пальцев, слабо уколов хвоинками, и рука схватила пустоту.

«Крутой берег! — мелькнула мысль, первая отчетливая мысль, которую Нина восприняла за весь сон. — Стрежень около него, а не на середине!..»

Нину завернуло на спину. На короткое мгновение она увидела синий осколок неба, в нос и рот хлынула вода. На месте неба заскользили мутные зеленовато-голубые тени с темными разводами — все быстрее, быстрее, быстрее… Они размазались в одну сплошную грязноватую зелено-синюю полосу, полоса вспыхнула, ослепила, и Нину словно выстрелили в эту ярчайшую, ярче солнца, вспышку…

Баринов выключил магнитофон.

— Все, Нина Васильевна, все. Достаточно. Спасибо… А теперь так: Сталина Ивановна даст вам микстурку, ложитесь и досыпайте. Уже пятый час.

— Да, правда. Мне сейчас бы полезно поспать… А вы?

— А я в кабинет, и — работать, работать, работать… Кстати, на завтра, нет, уже на сегодня бюллетень вам обеспечен. Нет-нет-нет, не спорьте, пожалуйста! — Он предупреждающе поднял руку, хотя Нина не сделала и попытки возразить. — По вашим показаниям вам на работу нельзя денек-другой. На основную работу, разумеется, а сюда, в эту кроватку — милости прошу нынче же вечером.

Результативной оказалась и следующая ночь.

Когда Нина открыла глаза, ее тесноватая кабинка снова была наполнена людьми. Снова были осмотр, обстукивание, пробы для анализов…

Снова она испытала ставшие традиционными и привычными слабость, полную разбитость в теле, жуткое сердцебиение. Новым было то, что в этот раз непривычно долго в сознании присутствовало ощущение из сна — голода, тоски, смертельной усталости и жестокого зноя.

Дежурил Игорь, аспирант Баринова и неофициально его второй зам. Сам же Баринов появился, когда Нина заканчивала диктовку.

«…Так что практически я ничего не видела все это время. Может, это каменоломня, может, какое-то строительство. Но скорее каменоломня, потому что я словно на дне небольшого карьера. Справа и слева краем глаза угадываются люди. Разглядеть я их не могу, потому что знаю, что не имею права прерваться ни на секунду. Не то чтобы оглянуться по сторонам или передохнуть, но даже чтобы отереть пот с лица. Только долблю, долблю, долблю проклятый камень, эту чертову скалу. Знаю, что от нее требуется отделить большой кусок, и я бью, бью по ней чем-то вроде медного или бронзового топора или кайла, углубляю уже вырубленную бороздку. Солнце в зените, жжет невыносимо… пыль, духота… свинцовая усталость в руках, ногах, во всем теле… И вот наступает момент, когда я уже не в силах поднять топор. В глазах расползается плотная багровая пелена, я ничего не вижу. Не выпуская рукоять, падаю на колени, потом заваливаюсь на бок — и все. Все исчезает, а я просыпаюсь…»

Игорь выключил магнитофон и встал, уступая стул Баринову. Тот отрицательно качнул головой.

— Вы закончили?

— Да, Павел Филиппович.

— Тогда материалы ко мне, посидим, посмотрим. — Он повернулся к Нине. — Как себя чувствуете?.. Ну-ну, вижу, вижу… Вам — спать. Глюкоза, снотворное и — спать. До упора.

3

Заседание у директора затянулось. Нина изнервничалась и изозлилась под бесконечное пережевывание одного и того же: нестабильная работа ЭВМ, нехватка перфораторщиц, плохое качество подготовки первичных документов — и так далее, по старому, наигранному сценарию. Под конец, когда все облегченно задвигали стульями, начальник планового отдела вдруг вспомнил о не подписанных процентовках по 307-й задаче, и вновь пришлось рассаживаться по местам и слушать занудную перепалку между главным инженером и начальником отдела эксплуатации. И снова ничегошеньки не было решено, вот что удивительно! Так и разошлись, оставив и этот вопрос решаться «в рабочем порядке». А в итоге — по два часа у каждого украдено самым беспардонным образом, причем минимум по часу времени личного, послерабочего…

Имитация бурной деятельности, сокращенно ИБД, — вот единственная задача, с которой их директор справляется вполне успешно. Производство-то давно налажено, ВЦ функционирует по своим внутренним законам и, как всякая жизнеспособная система, будучи единожды запущена, сама себя подпитывает, исправляет внутренние ошибки и сбои, находит новые сферы деятельности — независимо ни от кого и ни от чего. Роль начальника в такой ситуации проста, как табличный интеграл, — не мешай! Не суйся со своими идеями, «рацухами» и кадровыми перестановками, особенно если в деле ты ни уха ни рыла. Не способен помочь, хотя бы не мешай… И все тебе за это спасибо скажут!

В итоге домой она попала только под вечер.

Юра опять задерживался, а ей пора в лабораторию. Сережка крутился здесь же на кухне, путаясь под ногами, но не прогонять же его. В последнее время им редко удается побыть наедине. Чувствовалось, что ему тоже недостает общения с ней. В летние каникулы он вообще остался один-одинешенек. В пионерский лагерь отправить не удалось, в зиму о путевке не побеспокоилась, а теперь уже поздно.

Может, к родителям отвезти? Дед работает, но бабушка-то на пенсии, присмотрит. Но это, в первую очередь, конечно, дорого — через полстраны, за четыре тысячи километров. Одного не отпустишь, а отвезти, затем приехать за ним… Нет, никак не получится. Да и что делать мальчишке в Волжском — в чужом городе, без приятелей, летом, в квартире на третьем этаже панельного дома? Ну, Ахтуба рядом, так ведь это еще хуже — повадится бегать один, мало ли что и как…

В довершение у родителей в этом году свои сложности. Отцу до пенсии года полтора, но он уже заранее психует — что, мол, я буду делать, чем заниматься, куда свободное время девать? Сдохну, мол, в этом панельном курятнике без дела!

Понятно, что на нынешней должности главного энергетика завода его не оставят, а переходить в рядовые монтеры — и возраст не тот, и здоровье не то. Да и самолюбие срабатывает: всю жизнь, считай, на руководящей работе, высококвалифицированный специалист — и вдруг окажется наравне со вчерашними пэтэушниками!.. Вот и ударился в панику.

Советовали ему дачу купить, заняться рыбалкой, еще что-то в том же духе… Сам он тоже принимался перебирать самые разные варианты, строить разнообразные планы дальнейшей жизни. И, кажется, придумал. Правда, этот последний вариант изрядно отдает авантюрой, требует немалых моральных издержек и материальных затрат, однако при известной удаче вполне может удовлетворить и его, и буквально всех домашних. Он запланировал ближе к осени проехать на своем старом «жигуленке» Черноморское побережье примерно от Тамани до Геленджика и присмотреть там какой-никакой домик с участком земли, обязательно с виноградником. Трехкомнатную кооперативную квартиру в Волжском и машину продать, а домик купить. И поселиться там уже до конца жизни.

В этом году у Нины отпуск был в марте, слетала проведать их на пару недель. Под большим секретом отец поделился с ней своим планом. Младшую-то сестренку, Светлану, он считал несерьезной девицей, тем более жила она еще дальше, аж на Камчатке, а к Нине с недавних пор относился не просто как к старшей дочери, а как к взрослому человеку, равному себе. Особенно после того, как она стала начальником отдела в вычислительном центре одного из республиканских министерств.

Нина в принципе план одобрила, прикинув, что парой-тройкой тысяч рублей они родителям помочь смогут. Да и Светланка в стороне не останется. А так, во-первых, на старости лет родители переберутся в более благодатный климат, во-вторых, отец получит круглогодичное занятие на свежем воздухе, причем работать уже будет не на чужого дядю, а на себя, в радость и удовольствие. И наконец, что тоже немаловажно, у нее и у Светланы появится реальная возможность отдыхать летом не где-нибудь, а на берегу Черного моря. И не в санатории, не в доме отдыха, не дикарями, а у собственных родителей!..

Ну, а пока придется потерпеть. В том числе и Сережке. Жалко его. Посмотришь — ведь буквально изводится мальчишка от ничегонеделания. Во время учебы-то волей-неволей загружен по макушку: школа, общественные мероприятия, бассейн, фехтование… А сейчас, летом, когда многие одноклассники разъехались на каникулы, а отец с матерью целыми днями на работе, парню и свихнуться недолго!

Нина попыталась представить себя на его месте: чем заняться тринадцатилетнему подростку? Ну сбегает в кино, ну посмотрит телевизор, ну почитает книгу… И болтается на улице день-деньской.

— Сережик, ты чем сегодня занимался?

Сын сидел у холодильника, жевал бутерброд, не дожидаясь, пока она накроет на стол: опять забыл пообедать!

— Да так, ничем особенным. Сидели у Витьки, слушали новые записи.

— У какого Витьки?

— Ну… у Витьки, у Безбородько, — смутился Сережка.

— Я же говорила тебе, не надо с ним связываться.

Этот Безбородько жил в соседнем подъезде, учился вместе с Сережей, но был на год старше. Почему-то видом и манерами он казался Нине малосимпатичным, впрочем, как и его родители. Правда, с ними она знакома весьма поверхностно, просто здоровались при встрече.

— Да-а, — обиженно протянул Сережка. — Знаешь, какие у него мировые записи! Ни у кого таких нет!

И начал сыпать названиями каких-то ВИА, рок-групп, именами певцов и певиц — наших и зарубежных. Нина только диву давалась, как он не перепутает, кто из них что поет и что играет.

— Мам, а мам! — Сережка исподлобья, насупившись, посмотрел на нее. — Давай купим магнитофон, а?

4

Опыт по воздействию ЛСД Баринов постарался провести совершенно для нее неожиданно.

В пятницу она проснулась словно по будильнику, без четверти семь, и привычно чуть виновато улыбнулась лаборантке Любочке, словно извиняясь за то, что и в эту ночь ее не посетили нужные сновидения.

Пока Любочка хлопотала по своему обширному хозяйству, выключая приборы, сматывая провода и убирая датчики, Нина быстро привела себя в порядок и принялась по заведенному здесь обычаю варить кофе. Тем более что она прихватила с собой двойную порцию бутербродов, наметив позавтракать в лаборатории и отсюда ехать на работу. Но тут Любочка вспомнила, что поздно вечером, когда Нина уже спала, звонил Баринов. Он просил ее утром сразу не уходить, обязательно дождаться его появления. А с ее работой обещал все уладить сам.

Но у Нины в запасе имелось два отгула. Она только пожала плечами, усмехнувшись про себя его самоуверенности — как это он сможет уладить такие вопросы в абсолютно чужом ведомстве, — и позвонила дежурному инженеру, что сегодня ее на рабочем месте не будет.

За легкой болтовней о том и о сем Нина откровенно отдыхала.

После бессонной ночи Любочка выглядела свежей и румяной, была, как с вечера, весела и смешлива. Нина с тайной грустью вздохнула, глядя на нее, подумала, что прошли времена, когда и она могла, не отдохнув после дневной смены, работать ночь напролет, зачастую в авральном режиме, и не чувствовать при этом большой усталости, и выглядеть после всего вполне нормально.

«Или укатали Сивку крутые горки?.. Рановато».

Баринов появился после десяти в сопровождении незнакомой женщины лет пятидесяти с небольшим дипломатом в руках. Она оказалась врачом-невропатологом областной клиники, и Нина слегка встревожилась. По тому, как Баринов мелко покашливал и часто поправлял очки, знакомя их, Нина поняла, что он волнуется, и встревожилась еще больше.

Любочка попрощалась и упорхнула.

И тогда Баринов небрежным тоном, словно речь шла о пустяках, заявил, что пришла пора попробовать «немного расшатать» ее психику галлюциногенными препаратами. Он посмотрел на Нину и торопливо добавил:

— Ну, вы же помните, Нина Васильевна, мы с вами предусматривали эту необходимость с самого начала.

Женщина, имя которой у Нины от волнения сразу вылетело из головы, профессионально быстро осмотрела ее. Баринов на это время деликатно вышел. Процедура обследования несколько успокоила, дала возможность внутренне собраться. Женщина уложила инструменты в дипломат, холодно кивнула Нине и вышла из комнаты. Минутой позже появился Баринов.

— Ну вот, Нина Васильевна, карт-бланш на опыт получен, — несколько возбужденно, чуть ли не суетливо сказал он. — И не волнуйтесь, пожалуйста. Врач рядом, в соседнем кабинете, а оперативный контроль за вашим состоянием буду вести я сам.

Из внутреннего кармана пиджака он достал небольшой пузырек из светло-коричневого стекла с этикеткой, наискось перечеркнутой красной полосой, а из бокового — коробку с обыкновенным легкорастворимым сахаром-рафинадом.

Следом за ним, но не вслух, а про себя, она невольно считала капли: раз, два, три, четыре… Жидкость на вид казалась желтоватой, слегка маслянистой и мгновенно впитывалась в сахар.

— Итак, Нина Васильевна, — Баринов осторожно протянул ей блюдце с потемневшим от влаги кусочком. — Кладите в рот, но не раскусывайте. Пусть постепенно растворяется и впитывается слизистой. Садитесь сюда и постарайтесь направить себя, свои мысли и чувства на какой-нибудь из ваших снов. Может быть, на тот, который вам приятен или лучше всего запомнился… Да, вот что, препарат начинает действовать минут через десять-пятнадцать. Эмоции сдерживать не пытайтесь, не надо, магнитофон пусть вас не смущает. Все материалы этого эксперимента идут под грифом «секретно», так что с ними буду знаком только я и очень ограниченный круг моих сотрудников.

Пресловутый ЛСД оказался совсем безвкусным или же его вкус перебивался сахаром — Нина не поняла. Она украдкой, пока Баринов готовил магнитофон, посмотрела на часы, засекая время. Потом, ощущая постепенно расползающуюся во рту сладость, послушно принялась вспоминать один из снов. Нине он даже нравился — едва ли не один-единственный из всех. В нем была широкая, без конца и края, степь, и Нина ехала среди высоких кустистых трав навстречу восходящему солнцу. Длинные тонкие ноги гнедого жеребца оставляли на росистой траве темные полосы, то там, то здесь в предвкушении грядущего дневного зноя раскрывались бледно-розовые, красные и ярко-алые маки. Стояла умопомрачительная тишина, вокруг не было ни-ко-го! — только степь, только утренний ветерок, только невесомые розоватые перья облаков в невообразимой вышине. И среди всего этого великолепия разливался, усиливаясь на глазах, свет невидимого еще солнца…

Нина мысленно почувствовала даже запах, исходивший от коня — резкий, терпкий, горький, — и погрузилась в эту картину, будто в реальные воспоминания…

«Что ни говори, а моими предками наверняка были степняки, кочевники», — подумала она и открыла глаза.

Пододвинув кресло почти вплотную, Баринов сидел напротив и пристально вглядывался в ее лицо.

Что это он, слабо удивилась Нина. Ах да, идет же опыт, эксперимент! Но почему он так на нее уставился? Это же неприлично!.. Стоп! Подождите! А кто он, собственно, такой? Ах да, это же Баринов! Павел Филиппович Баринов, профессор, доктор наук, заведующий лабораторией. Но почему у него такой странный вид?

Его лицо непонятным образом деформировалось. Верхняя половина вполне нормальна, а вот подбородок вдруг начал прямо на глазах расти, увеличиваться в размерах совершенно необъяснимо, но совсем не пугающе. Стало даже интересно, до какой же величины он сможет дорасти. Она ощутила неподдельное любопытство. Подбородок уже закрывал приспущенный узел галстука, уже подбирался к верхней пуговице пиджака. Нине показалось странным до нелепости, что кроме подбородка у Баринова больше ничего не меняется. А это было обидно. Но тут же поняла, что надо хоть на мгновение отвлечься, проверить, допустим, как ведут себя предметы в комнате, а потом, неожиданно для Баринова, снова перевести взгляд на него. Они, эти изменения, конечно же просто опасаются проявить себя, когда за ними так пристально наблюдают.

От спинки кресла голову оторвать не удалось. Голова еле-еле, с большим трудом смогла повернуться вправо, но мгновенно закружилась и очень сильно. Пришлось скомандовать ей вернуться на прежнее место. Очень неохотно голова повиновалась, строго предупредив, что это последний раз, но Нина легкомысленно отмахнулась — еще чего!.. Ее поджидал сюрприз: подбородок Баринова уменьшился до нормального. Нина до слез огорчилась — что же получается, стоит лишь на секунду выпустить его из-под присмотра, как он начинает делать что хочет!.. А сам Баринов! Вон как губами шевелит, словно поет. Или же изъясняется на чужом языке, который плохо знает. Старается выговаривать слова как можно правильней, тщательно отрабатывает артикуляцию, да только смех один получается: словно рыба — губами двигает, а ничего не слышно…

О-о, о-о, а вот это уже — смешней некуда! Очки спрыгнули с носа и повисли в воздухе в полуметре от его лица. И надо же, все равно он как-то умудряется смотреть сквозь стекла. Ну и цирк! Ну и штучку он отмочил! Как тут сдержишься?

Она рассмеялась — так, слегка, только чтобы не казаться надутой. Рассмеялась — и тут же замолкла. Он ведь может не так понять, он может подумать, что она смеется не над ним, а над сбежавшим вчера из вивария подопытным псом по кличке Клоун. Тот на прогулке погнался за кошкой и уволок в своем мозге на круглую сумму золотых электродов, на такую же круглую, как физиономия недавно принятого садовника, хотя дураки в наше время все чаще не круглые, а скорее продолговатые, иногда с такими вот мелкими крапинами, но они, разумеется, тем не менее абсолютно толерантны, потому что запирающий эффект пограничного слоя в полупроводнике всегда имеет такую тенденцию, чтобы электрон не смог попасть в дерево, а струился бы по веткам, наталкиваясь на листья и образуя огни святого Эльма, потом он уходит по металлу в самую сторону середины, через ватерлинию к рулю и, наматываясь на винт, спиралью растворяется в верхушках электромагнитных волн синусоидального вида, где горизонтальная составляющая состоит из железнодорожных составов, составленных из состояний ста семейств Европы, Америки и Гренландии, выраженных в шестнадцатеричной системе счисления, при каждом превышении разрядности стреляющих плавкими предохранителями от полюса к полюсу скачком напряжения по параллелям через вулканы к подводным меридианам на тему лунного света, когда он отблесками ложится на березовые языки пламени степных маков ярчайшей вспышкой расплывающегося по стеклянным горам и пригоркам гигантским грибом по обугленным жителям срединной поверхности тороидального тела внутренней пирамиды…

Вторично испытать действие ЛСД Нина категорически отказалась. Слишком недобрые воспоминания остались у нее от той недели, которая последовала за приемом препарата. А отголоски давали знать о себе и дней десять спустя.

Самым страшным и неприятным было то, что Нина до подробностей помнила не только свое состояние, но и те чувства, те мысли и образы, которые возникали в ее отравленном мозгу. Чего стоило только ощущение, прочно завладевшее ею дня на три, едва она попыталась встать. Ее ноги внезапно удлинились на десятки километров, но тем не менее ходить она могла, правда, напряженно следя за ногами и контролируя каждый шаг. Дверной порожек представлялся чуть ли не горным хребтом, трещина в линолеуме — бездонной и широкой пропастью, которые она, впрочем, вполне легко преодолевала. Нужно было лишь сделать над собой усилие. Остальные же предметы вокруг, как ни странно, сохраняли привычные масштабы как сами по себе, так и относительно друг друга.

Баринов рассчитал точно, наиболее черные ощущения подкатили к вечеру…

Уснула она быстро, почти как обычно, но спала пятнадцать часов подряд. Проснулась разбитая, совершенно не отдохнувшая и не могла заставить себя подняться с постели. Даже против обыкновения пожаловалась дежурной лаборантке: «Господи, впечатление, словно в голове черти горох молотили»…

Вдобавок надежды не оправдались: ни наяву, ни во сне она тех снов не видела. Нина помнила, что кошмары душили всю ночь, однако ж то были кошмары, так сказать, обыденные, самые нормальные, несмотря на то, что, как выразился Баринов, многие связи в ее мозгу под воздействием ЛСД смялись, перепутались и искорежились до предела.

Но Баринов все же спросил, почти мимоходом, не вдаваясь в подробности:

— Как, похоже?

— На что?

— Действие ЛСД на ваши сны.

— Ну, знаете ли, Павел Филиппович! Это уже слишком!

— Да-да, вы правы, Нина Васильевна, извините. Конечно же ЛСД — типичная шизофрения…

Еще сутки она провела в лаборатории под присмотром медсестры из психоневрологического диспансера. Потом ее снова обследовала давешняя врач-невропатолог, сухо заявившая, что «ремиссионные явления имеют ярко выраженную клиническую картину». В переводе это означало, что все идет штатно, как положено по науке, и Нину тотчас же отпустили домой, вручив бюллетень до конца недели.

Она с удовольствием отдыхала, приводила в порядок запущенные домашние дела, а вечером ехала в лабораторию. Однако снов, как, впрочем, она и предполагала, не видела ни одного. Баринова это, похоже, беспокоило, хотя он старался не показывать виду. Нину не покидала мысль, переходящая в уверенность, что те сны надолго ее оставили.

…Так прошла неделя, потом другая.

Нина вышла из своей кабинки и задержала шаг.

Баринов сидел задумавшись за большим лабораторным столом над развернутыми лентами самописцев, видимо, сегодняшними, и ее не заметил. Нина с минуту понаблюдала за застывшим выражением его усталого лица, потом тихонько спросила:

— Павел Филиппович, вы когда в последний раз были в отпуске?

Он поднял голову, слабо улыбнулся и снял очки. Строгие и внимательные за стеклами его глаза сделались близоруко-мягкими, по-детски наивными, почти беспомощными. Он сильно провел ладонью по лицу, как бы стирая признаки усталости и беспокойства.

— Ах, Нина Васильевна, Нина Васильевна! И вы туда же! Лиза каждый день пилит: «Когда в отпуск?», «Когда в отпуск?» Позавчера встретил приятеля, сто лет не виделись, и он ту же песню завел… Неужели и впрямь у меня вид такой отвратительный?

— Лето в самом разгаре, Павел Филиппович.

— Э-э, чепуха! Одно время очень даже популярна была песенка со словами: «Трудовые будни — праздники для нас!» Помните?.. С тех пор мы так и живем.

Нина оглянулась на лаборанток, занятых в другом конце комнаты, и, понизив голос, спросила:

— Что-то не ладится, Павел Филиппович?

Он не ответил, надел очки и встал. Глаза снова смотрели иронично, остро и только самую малость устало.

— Вы домой, Нина Васильевна? Я подвезу.

Она молча кивнула и отошла. Баринов неторопливо смотал в тугие рулоны голубоватые ленты самописцев, уложил в коробки.

В машине он сразу включил приемник, словно отгораживаясь от возможных расспросов. Под голоса веселых затейников из «Опять двадцать пять» доехали до ее дома, и здесь он сказал, не глядя на нее:

— Держу пари, что будете рады. Даю вам, Нина Васильевна, двухнедельный отпуск — прямо с сегодняшнего вечера. Отдохните от нас, мы отдохнем от вас. Но увидите сон — звоните мне домой или в лабораторию в любое время суток. Появлюсь незамедлительно.

Глава 4

1

Неловко прижимая сумочку локтем левой руки, в которой держала зонт, Нина на ощупь набрала код замка, и калитка послушно отворилась. Узкой дорожкой, стиснутой высоким, ровно подстриженным кустарником, она прошла во двор. Прямо под фонарем стоял сиреневый «москвич», и струи дождя выбивали маленькие фонтанчики из его глянцевой поверхности.

Нина удивилась. Обычно Баринов ставил машину на заднем дворе, у черного хода. Она замедлила шаги, всматриваясь. На месте водителя кто-то был. Свернув с дорожки, она подошла к машине вплотную. Баринов сидел, склонившись на руль, положив голову на руки. Нина секунду помешкала и открыла дверцу.

— Павел Филиппович?

— А я вас жду. — Он поднял голову, щурясь на свет в салоне. — Здравствуйте, Нина Васильевна.

— Вы случаем не заболели? — с беспокойством спросила Нина. — Добрый вечер, Павел Филиппович.

— Нет-нет, ничего. — Он улыбнулся — с трудом, как-то вымученно. — Устал я что-то сегодня, да и погода… Вы идите сюда, дождь-то какой.

Нина обошла машину и торопливо юркнула на переднее сиденье. Складывая зонт, приглушенно ойкнула — холодные струйки с него неприятно обожгли ноги.

— Кладите зонтик назад.

— Да он мокрый!

— Ничего, положите на плед… У меня для вас приятная новость: сегодня вы спите дома.

— Что-нибудь случилось?

— Ничего серьезного. Что-то с аппаратурой. Думали к вечеру наладить, однако… Соня звонила вам домой, на работу — но не застала. У вас есть здесь какие-нибудь дела? Нет? Тогда поехали.

Дождь заканчиваться не думал, хотя лил с обеда. Для конца лета он был редкостной силы, «дворники» не успевали смахивать потоки воды, и Баринов вел машину медленно, пристально всматриваясь. Нина глянула на часы, подумала и решилась.

— Павел Филиппович, раз уж так вышло, не подбросите меня к ВЦ? Тут почти по дороге.

— Сейчас? На ночь глядя?

— Ну, наша контора круглосуточная.

— Понятно, — Баринов на мгновение перевел взгляд с дороги на Нину. — Внезапный визит начальства?

— Что-то вроде, — согласилась она, улыбнувшись. — У меня вторая ЭВМ уже неделю барахлит, а электронщик сегодня в ночь не очень… Вы меня высадите, а сами поезжайте.

— Я подожду.

— Вы же устали. А я вызову такси, не первый раз.

— Ничего, Нина Васильевна, ничего. Посижу на воздухе, подышу. Чем лезть в душную квартиру… Все польза.

Он подрулил к самой проходной, развернувшись правым боком, так что Нине осталось пробежать под дождем всего метра три. Вахтер, поднявшись от телевизора, солидно поправил на поясе тяжелую кобуру и потребовал пропуск. Работал он второй, если не третий год и не знать Нину никак не мог, но спорить не хотелось. Пришлось вернуться к машине за сумочкой.

Темными коридорами она прошла в машинный зал.

На первый взгляд работалось нормально. Четыре оператора — по паре на ЭВМ — занимались делом, и за плотным, забивающим уши гулом, который ночью, казалось, еще больше усиливался, не слышали, как она вошла. Стол для входящей информации был тесно уставлен коробками перфокарт и контейнерами с магнитными лентами, а на соседнем столе, для информации выходящей, уже лежали перевязанные бечевками первые рулоны табуляграмм. Печатающее устройство ближней ЭВМ деловито тарахтело, выпуская из своих недр бесконечную бумажную ленту.

Нина подошла к старшей смены, сидевшей за дисплеем.

— Здравствуй, Валюша! Как дела?

— Здравствуйте, Нина Васильевна! Вы разве в ночь?

— Нет, забежала на минутку — как тут у вас?

— Пока по графику. Триста восьмую задачу просчитали, теперь вводим бухучет. А на той машине всю ночь пойдет сортировка и слияние массивов для складского учета.

— Ошибок много?

— Просто удивительно, Нина Васильевна, прямо кот наплакал! Вот, гляньте протокол, — среди бумаг на приставном столике она нашла сложенную в несколько раз табуляграмму.

Действительно, на этот раз цех подготовки постарался. Протокол ошибок длиной метра четыре, значит, не более двухсот-трехсот выброшенных позиций. То есть меньше половины процента!.. Нина выборочно просмотрела распечатку. Похоже, большинство ошибок из-за нечеткого заполнения первичных документов. Молодцы перфораторщицы, надо завтра узнать, кто готовил информацию, и отметить в «молнии». На пульте вспыхнула сигнальная лампочка, по экрану поползли строки очередного сообщения. Валя повернулась вместе с креслом и, поглядывая в потрепанную инструкцию, принялась вводить в ЭВМ следующую директиву.

Нина неторопливо обошла машинный зал. Кондиционеры работали нормально, температура в шкафах и устройствах держалась в пределах. Как всегда, ночью напряжение в сети вышло на стабильный уровень. Она заглянула в журнал сдачи-приема смен — один дисковод и два накопителя на магнитных лентах остановлены на профилактику, к остальным устройствам замечаний не оказалось.

Она снова подошла к Вале.

— А где сменный инженер?

— Василий Никифорович до половины десятого был здесь, потом поднялся к себе.

— Как — Василий Никифорович? Сегодня в ночь Сахненко.

— Не знаю, — пожала плечами Валя, не отрываясь от дисплея. — Его я не видела. Может, девочки?

Нина поднялась на второй этаж. В коридорной полутьме разносился голос Челентано — в комнате дежурных электронщиков крутили магнитофон. Она взялась за ручку, дверь оказалась закрытой.

«Спит, что ли?»

Она достала из сумочки связку ключей, привычно нашла нужный. Предохранитель не был спущен, замок открылся.

Ее и тут не заметили.

Сахненко сдавал карты. Напротив него сидел Живицкий, механик ее же отдела, спиной к двери — системный программист Трофимов. Посреди стола лежал разграфленный на ЭВМ лист бумаги для преферанса и три авторучки. Перед игроками стояло по пепельнице и по стакану, на соседнем столе Нина увидела три пачки сигарет и аккуратно разложенную закуску: хлеб, светло-коричневые ломтики копченого сала, помидоры, вареную картошку.

— Бог в помощь! — перекрывая Челентано, сказала она от порога.

Все трое дернулись и повернулись к ней.

— А где Василий Никифорович?

— Д-домой ушел, — Сахненко понуро встал, бросил тоскливый взгляд на соседний стол, потом себе под ноги. Убирать улики было поздно.

— Та-ак! — Нина прошла в глубь комнаты, выключила магнитофон, демонстративно открыто заглянула под стол. Рядом с Сахненко на полу стояли графин и литровая банка. Нина молча указала на нее. Сахненко послушно наклонился и подал банку. Нина сняла полиэтиленовую крышку, взболтнула содержимое. Запах спирта в комнате стал явственнее.

— Значит, так, Сахненко. Ты какой ВЦ меняешь за последние три года?

— Да я, Нина Васильевна! — Его раскрасневшееся лицо побагровело, на носу и щеках еще резче проявились синевато-пурпурные прожилки. — Нина Васильевна! Ей-богу, больше не повторится! Ну, честное слово!

— Зимой ты уже давал такое слово. Помнишь?

— Да тогда ж… Нина Васильевна! Тогда ж у меня день рождения был!

— А сегодня? Твой день рождения, Живицкий? Или ваш, Геннадий Александрович? — повернулась она к системному программисту.

Трофимов нарочито громко вздохнул и потянулся за сигаретами. Весь вид его говорил — да, попались, да, придется отвечать, но ты, к счастью, не мой начальник, так что, будь добра, распекай своих, а меня не трогай…

— Что ж, картина ясная, прямо по Репину — «Приплыли!», — сказала Нина. — Значит, делаем так. Ты, Живицкий, завтра утром положишь мне на стол объяснительную. В лучшем случае — плакала твоя прогрессивка за квартал, да и пол-тринадцатой тоже. А ты, Сахненко, выбирай: или завтра я пишу докладную, или сегодня ты пишешь «по собственному».

— Нина Васильевна!

— Я понятно выражаюсь? Или — или.

— Да я ж…

— Статья тридцать третья, Сахненко, пункт седьмой.

Она повернулась и вышла, аккуратно прикрыв за собой дверь. Коротким кивком попрощалась с вахтером и, садясь в машину, почувствовала, как ее колотит нервная дрожь.

— Можно сигарету, Павел Филиппович?

— Неприятности? — негромко спросил, выдержав паузу, Баринов.

Нина не ответила. Она до половины опустила боковое стекло и, глубоко затянувшись, выпустила дым струей в дождь. Потом спросила:

— Отчего люди пьют? И никакие указы им нипочем.

— Сложный вопрос. — Баринов помолчал. — Если субъективно… Кто — от горя, кто — от радости, кто — из желания забыться, уйти от себя или от окружающей действительности. Кто — из стремления, пусть на время, почувствовать себя другим: умней, смелей, добрей… в его понимании, разумеется. И все они при этом хотят получить удовольствие. А на деле, объективно — от собственной дури, от внутренней распущенности и бескультурья. И опять же, чтобы получить удовольствие… Это я так понимаю, извините. Что касается указов, запретов, постановлений… Страх перед наказанием еще никого не останавливал, если речь идет об удовольствии. Султан турецкий даже на кол сажал за табак, однако ж — курили! И курят!.. Лечить надо болезнь, а не симптомы.

2

Прошедшие два с половиной летних месяца представлялись Баринову одной длинной, нескончаемой ночью. Дней он почти не помнил, перестроив рабочий режим так, чтобы ни в коем случае не пропустить моментов Нининого пробуждения. Благо, время года тому способствовало: отпуска, каникулы, колхозы — всякая деловая жизнь в городе традиционно притухала, если не замирала вообще.

Сложным сплавом удивления, недоумения, некоторой растерянности, предчувствия чего-то очень важного он констатировал свое отношение к Афанасьевой как к объекту исследования. Интуитивно он чувствовал, что столкнулся на этот раз с явлением неординарным, таким громадным, что масштабы его явно выходили за масштабы известных явлений. Конечно, интуиция дело хорошее, но на одну интуицию Баринов, разумеется, не полагался. Опыт профессионального экспериментатора подводил к мысли о том, что судьба дала ему шанс узнать нечто такое, с чем мало что может сравниться в его науке. Да что там в науке, могут открыться такие грани сущности человека, его естества, которые окажут влияние на жизнь каждого, без исключения.

Да, конечно, теория не была его коньком, он это усвоил со времен студенчества, когда умудрялся не только учиться, но и работать в настоящих лабораториях, причем сразу в двух — в институтской, на кафедре общей физиологии, и в некой «хитрой», занимавшей целый особняк на Большой Дорогомиловской, неподалеку от Смоленской площади.

И там, и там он работал на полставки лаборанта, но если в институте получал зарплату официально, через кассу, то на Большой Дорогомиловской деньги в конверте каждое первое число ему вручал руководитель лаборатории Иванов-Барковский, причем расписываться нигде не надо было. Баринов сильно подозревал, что Кирилл Витольдович просто-напросто платит ему из собственного кармана, но по этому поводу не комплексовал, полагая с юношеским максимализмом, что академик от такой малости не обеднеет. А сорок рублей разбегались за неделю-полторы, и все практически шли букинистам и книжным «жучкам» на Кузнецком мосту или же «Дому книги» на улице Кирова, где у Баринова были «прикормлены» две молоденькие продавщицы.

Баринов уже тогда прекрасно понимал, как ему необыкновенно повезло. Если в институте и на кафедре он постигал науку официальную, жестко регламентированную, строго разграниченную на теорию и практику, с четко очерченными границами и рамками и не допускающую даже намека на попытку сомнения в самих своих основах, то на Дорогомиловской было наоборот.

Если на кафедре добытые факты любовно укладывались в прокрустово ложе теории, то на Дорогомиловской теорию пробовали на прочность добытыми фактами.

И если теория вдруг не выдерживала их тяжести и весомости, если прогибалась или даже рвалась, то не горевали, а строили новую. Впрочем, это строительство не афишировалось ни статьями в научных журналах, ни докладами на конференциях, ни в приватных разговорах. (К слову, за время работы там Баринов ни разу не слышал от сотрудников даже упоминания о готовящихся кандидатских или докторских диссертациях.) Такое условие в достаточно жесткой форме сразу же, в первый день поставил перед Бариновым сам Иванов-Барковский. Поначалу Баринов удивлялся, от того разговора у него даже несколько дней держался неприятный осадок «тайн мадридского двора», но по прошествии месяца он и сам бы не решился на вольные беседы с посторонними. Между прочим, тогда, при разговоре, он нахально и даже с вызовом спросил у Барковского: «Может, мне где-нибудь расписаться, что, мол, обязуюсь не разглашать и об уголовной ответственности предупрежден?» На что тот ухмыльнулся в усы и сказал с какой-то странной, пугающей интонацией: «Мы, товарищ Баринов, привыкли устанавливать степень доверия к сотрудникам не по количеству подписанных ими бумажек об ответственности. Мы сами устанавливаем степень ответственности наших сотрудников. И степень доверия им тоже устанавливаем сами, без ненужных формальностей». Слова, а особенно интонация долго помнились. Потом как-то затушевались, заретушировались последующей захватывающей работой. (Его определили ассистировать в исследованиях парадоксального сна, в их группе пытались вычленить набор биоритмов, наиболее полно и исчерпывающе характеризующих эту фазу.) Вспомнились своим страшноватым смыслом только спустя два года.

…Слякотным октябрьским вечером шестьдесят седьмого он спешил в лабораторию.

В подворотне на подходе его перехватил Николай Банник, руководитель группы и фактический заместитель Барковского.

— Все, парень, финита, — сказал он. — Отработались. У шефа обширный инсульт, он сейчас в Склифе, на всем принудительном. Ты медик, тебе все понятно, не так ли?.. Личные вещи у тебя в лаборатории есть?

— Н-нет, — растерянно ответил Баринов, кутаясь от подворотного сквозняка в тоненький плащик. — Ну, чашка там, ложка… Полбанки кофе растворимого, сахар… Все.

— А дневники, записи какие-нибудь?

— Да нет, только лабораторные — дневники опытов и журнал наблюдений… А своих записей я не веду.

— Ага, понятно… Словом, дуй «на хауз», а через четыре дня, в воскресенье, ровно в четырнадцать ноль-ноль жду тебя в лаборатории. Запомнил? В воскресенье, в два часа. Будь здоров, не кашляй! — Он мягко, но сильно развернул Баринова за плечи на сто восемьдесят градусов и подтолкнул в спину. — Не дрейфь, старик, все там будем.

Воскресный визит в лабораторию оказался последним, и он поразил Баринова даже сильнее, чем скоропостижная смерть шефа, человека, что ни говори, возраста преклонного.

Во-первых, лаборатории уже не было. То есть помещение-то оставалось там же и тем же, но оно сделалось вдруг совершенно пустым — ни аппаратуры, ни кабинок для сна, ни даже мебели не было и в помине. Пустые комнаты, пустые коридоры…

Во-вторых, всюду успели сделать ремонт: стены и потолки побелены, линолеум блистал девственной новизной и удушливо вонял химией, оконные рамы и двери только-только не брались краской…

Лишь в кабинете Иванова-Барковского, бывшем его кабинете, тоже отремонтированном, сиротливо приютился в углу старый защитного цвета сейф, да посредине мастодонтом громоздился покрытый зеленым сукном письменный стол еще нэповских, а то и дореволюционных времен. Не стало старинных из черной кожи кресел, громадных, до потолка, застекленных книжных шкафов. Кресла заменили три современных стула с полумягкими сиденьями и слегка гнутыми ножками, совершенно новые, прямиком из магазина или сразу с фабрики. Даже в полупустом кабинете они казались нелепыми и неуместными. Этот контраст тоже запомнился, и его ощущение какое-то время присутствовало в Баринове, добавляя лишний душевный дискомфорт и усиливая тягостное недоумение происходящим. Как после наждака по пальцам…

Вахтера не было, на входе его никто не встретил. Он беспрепятственно прошел через всю лабораторию, поднялся на второй этаж и везде видел стерильную чистоту готовой к приему сотрудников конторы — то ли домоуправления, то ли строительно-монтажного треста, то ли главка средней руки…

Поражала скорость ремонта и полное отсутствие при этом традиционных следов маляров-штукатуров — емкостей с засохшим раствором, пустых банок из-под краски, обрезков линолеума или другого строительно-ремонтного мусора.

Так, озираясь по сторонам, заглядывая в комнаты через настежь распахнутые двери, он дошел до бывшего кабинета шефа. Здесь из-за неплотно прикрытой двери на него пахнуло табачным дымом. Это тоже показалось диким — шеф табачком не баловался и для сотрудников ввел жесткое, зимой даже жестокое правило: курить только в дворовой беседке.

Баринов заглянул в узкую щель. Банник стоял у окна и наверняка наблюдал, как тот входил в лабораторию. Баринов нарочито громко откашлялся и потянул на себя массивную дверь.

— Можно, Николай Осипович?

Привычный и знакомый Банник выглядел тоже как-то и непривычно, и незнакомо. Что-то в его манере держаться, разговаривать, смотреть на собеседника вызывало настороженность и желание соблюсти дистанцию.

Они и раньше не были запанибрата, отношения сложились вполне нормальные — как еще могли общаться студент-лаборант и его непосредственный начальник: старший научный сотрудник, руководитель темы, кандидат наук… В другом месте разницей в возрасте можно было бы и пренебречь — лет пять-шесть, не больше, но только не здесь. И все же, то были отношения коллег — старшего и младшего, начальника и подчиненного, но — коллег. А сейчас… Создавалось впечатление, что Банник внезапно оказался вообще не в той плоскости, в которой некогда пребывал вместе с Бариновым и всеми остальными, сейчас он казался «над» или «вне» того мира, в котором они продолжали обитать. Отстраненность и отчужденность сквозили во всем — как он поздоровался, как пригласил сесть, как выдержал паузу перед разговором, как предложил сигарету… Даже курево у него оказалось не из этой жизни. Таких сигарет Баринов и не видел, только слышал о них или читал: твердая коробочка с желтым верблюдом и надписью буквами экзотической формы — Camel. А ведь раньше курил «Яву» в мягких пачках, правда, именно «явовскую», не «дукатовскую», тогда как Баринов смолил болгарскую «Шипку» или «Солнце», а если повезет, «Дерби».

Душистый, ароматный табак, довольно крепкий, Баринову не показался — слишком душист и ароматен, слишком много в нем химии… словом, непривычен, а потому и пришелся не по вкусу. Так, ничего особенного.

А после нескольких минут замешательства и растерянности Баринов вдруг осознал, что и в манерах Банника тоже не было ничего особенного — обыкновенное желание «держать мазу», на дворовом жаргоне, а на языке привычном это называется «пижонство» и «фасон».

Стало просто любопытно. На своей работе в лаборатории он уже мысленно поставил крест, а увидев пустоту помещений, лишь утвердился в догадке. Так что и Банник с сегодняшнего дня — пройденный этап. Может, больше с ним и не встретимся никогда, подумал он, и от этой мысли почувствовал какое-то непонятное облегчение… Шеф умер, похороны завтра на Ваганьковском, об этом он прочитал вчера в «Вечерней Москве». Теперь, выходит, и лаборатории кранты. Шефа, конечно, жалко по-человечески, серьезный был старикан, еще той, старой закваски. Однако как-то выходило, что Баринов больше переживал по поводу работы. Досадно, тема уж больно интересная, перспективная, только-только начал разбираться и входить во вкус…

Банник сидел по одну сторону стола, Баринов — по другую. Курили молча. Спохватившись, Банник пододвинул Баринову поближе в качестве пепельницы чайное блюдце, дико смотревшееся в данном качестве на зеленом сукне стола.

— Значит, так, Павел Филиппович, — весомо и значительно проговорил, наконец, Банник, с видимым удовольствием затягиваясь заморской сигаретой и пуская в потолок изящные струйки дыма. — Как вы, должно быть, поняли, нашей с вами совместной работе настал конец. Может, для вас и к лучшему. Все ж последний год, сможете больше сосредоточиться на учебе… Я в курсе, что вы работали, не состоя в штате, а по личному приглашению Кирилла Витольдовича, поэтому обойдемся без формальностей.

Он достал из внутреннего кармана пиджака конверт и, слегка перегнувшись через стол, положил его перед Бариновым.

— Это мне?

— Вам, вам. Здесь зарплата за октябрь и выходное пособие. — Банник слегка скривил губы, обозначая улыбку. — Согласно КЗоТу при увольнении в связи с ликвидацией учреждения обязаны выплатить. Кстати, суммой не смущайтесь, все правильно, вами заработано… Вот, пожалуй, и все. Я вас больше не задерживаю, Павел Филиппович, будьте здоровы, всех благ.

— Ну что ж, раз так — значит, так, — Баринов демонстративно пожал плечами, встал, сунул конверт в карман плаща. — И вам не хворать, Николай Осипович.

Тут-то и вспомнились ему слова Барковского о степени ответственности и степени доверия.

Он не смог удержаться напоследок и, уже открывая дверь, оглянулся.

— Николай Осипович, я полагаю, что о работе в лаборатории Кирилла Витольдовича, равно как о самом содержании данной работы, мне распространяться не рекомендуется?

Банник, сидя за столом, улыбнулся на этот раз привычной улыбкой, только голос его оставался новым — сухим и размеренным:

— Я всегда предполагал у вас, Павел Филиппович, крепкие нервы и на редкость логически организованный ум. Очень рад, что не ошибся.

…В первой же подворотне с горящей лампочкой Баринов остановился и заглянул в конверт.

— Ни черта себе! — не удержался он от возгласа. В конверте обнаружились пять новеньких стольников и два таких же хрустящих червонца.

«Значит, зарплата за месяц… плюс выходное пособие… Это что же, — сообразил он, — выходное пособие за целый год?.. Да-а, дела-а… А ведь дешево купили, ей-богу, дешево!.. Ну и ладно, ну и хорошо. Главное, Лиза-то как обрадуется!»

3

В один из вечеров Александра Васильевна, заглянув к Нине в кабинку, протянула ей ведомость и деньги.

— Ниночка, распишитесь вот здесь, пожалуйста. Это за два месяца, сорок восемь ночей.

Сложилось очень удачно, из квартальной премии не придется ничего выкраивать. Незапланированные деньги, как правило, подворачиваются очень даже вовремя.

Помнится, в студенческие годы она работала на станции наблюдения за искусственными спутниками Земли при институте, там тоже платили — по рублю за каждую точку с координатами спутников, отправленную в Астросовет. У среднего наблюдателя, как, например, у нее, в месяц набегало до двадцати — тридцати рублей, считай, еще одна стипендия. И как-то она поддалась искушению и купила транзисторный приемничек «Гауя». Мечталось, правда, о «Спидоле», но та была раза в три дороже, да и достать ее можно было только по блату, или как сейчас называют стыдливо — по знакомству.

…Магнитофон был, по большому счету, паршивенький, четвертого класса, тяжел и не очень удобен в управлении, но гордо звался «Протон-401». Зато он был кассетным, приемлемым по цене, и на его поиски она потратила всего вечер, объехав шесть или семь магазинов с отделами радиотехники. Пока Сережа поучится на нем, потом можно будет купить что-нибудь приличнее.

А у мальчишки просто загорелись глаза, когда она, выставив покупку на стол, позвала сына.

— Это… это наш? — с надеждой спросил он, не смея дотронуться до темно-коричневого ящичка из пластмассы.

— Это твой. А вот к нему пять чистых кассет. Пиши, слушай и изредка позволяй нам с папой тоже им пользоваться, — она обняла сына, поцеловала в выгоревшую на солнце макушку. И не удержалась от назидания: — Только помни: через неделю в школу — на первом месте должна быть учеба, а не музыка.

Несколько дней спустя она сама воспользовалась новым приобретением.

Накануне, смущаясь, Нина попросила Баринова дать ей прослушать то, что она наговорила на пленку тогда, при первой встрече. Зачем это ей понадобилось, она и сама не знала. Но допускала, что и с покупкой поспешила из-за постепенно формирующегося желания прикоснуться к тем своим рассказам. Баринов не выразил удивления, не спросил, зачем, просто на следующий вечер принес четыре кассеты, предупредив, что это оригиналы, что копий не существует.

«Если хотите, Нина Васильевна, можно переписать их на лабораторном оборудовании — специально для вас. А эти вы мне обязательно верните, хорошо?»

На работу надо было во вторую смену, и утром она осталась дома одна. И все же через минуту-другую переключила звук на наушники. Во-первых, как-то неприятно было слушать свой собственный голос, доносящийся со стороны. И опять же: сделаешь потише — ничего не разберешь, погромче — вдруг услышит еще кто-то… И еще — вроде свой голос, а незнакомый: и тембр, и интонации какие-то не те, обороты речи неуклюжие, бесконечные повторы, и слова какие-то вымученные… Неужели она действительно так говорит?.. Странно, очень странно было слушать свой голос. Сначала пришлось привыкать к его звучанию, не очень-то вникая в содержание. Она часто останавливала ленту, отматывала назад и слушала заново…

Когда закончилась вторая кассета, Нина поймала себя на том, что забыла, а что же было на первой?

Дня два-три она обдумывала, прикидывала, соизмеряя желания с возможностями, и решила, что лучше бумаги носителя информации не существует. А хотелось ей — ну, пришла внезапно фантазия! — зафиксировать все сны, которые она когда-либо видела. Ну если не все, то уж большинство. Сделать, так сказать, Полное Собрание Снов. Обкатывая мысль так и эдак, она постепенно наработала и форму, и способ, и технику исполнения своих желаний. И чем дальше, тем больше эта мысль ей нравилась, становилась абсолютно правильной. Зачем ей понадобилось ПСС, она как-то особо не акцентировала. Захотелось — вот и все. Дело за воплощением. А отправной точкой она выбрала те самые кассеты.

Все свободное и не очень время Нина стала посвящать своим записям. Когда было невозможно взяться за авторучку — по дороге на работу, домой, в лабораторию, в магазине, в не очень загруженные рабочие минуты — она вспоминала очередной сон, мысленно проговаривала его, подбирала слова и фразы, укладывая в памяти, чтобы потом можно было сесть и писать, как с листа.

Стопка бумаги накопилась быстро, однако читать и перечитывать рукописный текст оказалось затруднительным. Пришла мысль о пишущей машинке. Печатать ей приходилось по долгу службы — календарные планы, отчеты, инструкции — и машинкой она худо-бедно владела. Закрываясь после работы в комнате дежурных электронщиков, Нина перепечатывала то, что написала днем.

Сны получались как маленькие рассказы от первого лица, всем им Нина придумала названия. Она вдруг почувствовала интерес к литературной работе, старалась каждый эпизод описать не только с документальной точностью, но и красочно, и по возможности литературно грамотно — в той степени, в какой она себе это представляла. В общем, неожиданное занятие ей нравилось. Но его она держала в секрете ото всех, даже от Баринова. Может быть, позже, но пока работала исключительно для себя.

И как-то раз, перечитывая собранные в скоросшиватель отпечатанные листы, она вдруг подумала о том, что, занявшись описанием снов, стала относиться к ним резко по-другому. В первую очередь — перестала бояться их!..

Мысль показалась интересной и неожиданной. Нина отложила скоросшиватель и принялась додумывать ее до конца.

Ну да, так и есть! Она больше не вспоминает о своих снах с содроганием, не думает о них как о кошмарах и ужасах, как о чем-то противоестественном и чужом.

Двадцать лет она до жути, до судорог боялась снов, в отчаянии ожидала прихода следующего — получается, от их необычности. Получается, мучила себя от незнания, от невежества, ведь то, чего не понимаешь, всегда пугает. Теперь же она знает, что есть у нее такое свойство: видеть сны из чужой жизни. Очень редкое, неординарное, в науке не описанное — ну и что из того? Достаточно взглянуть на факт снов в другой плоскости, и окажется, что это просто-напросто весьма интересное и любопытное явление!

Тем более что за двадцать лет они, по большому счету, не причинили ей ни физического, ни морального вреда, и психику, похоже, оставили в неприкосновенности. Значит, стоит окончательно перестать их бояться, и слабость и разбитость после них исчезнут сами собой…

Но если так, стало быть, она вылечивается, вернее, она сейчас, в эту вот минуту сделала первый шаг к излечению!..

И это здорово, просто отлично! Сны не кончились, кончился страх перед ними. Все правильно и логично: сначала ситуация владеет тобой, потом ты владеешь ситуацией… Но надо отдать должное: если бы не Баринов, не исследования в лаборатории, ей самой и в голову не пришло записывать и систематизировать сны, тем более отнестись к ним не как к патологии, не как к несчастью, а как к редкому дару. Да-да, именно дару! Ведь это дар — прожить, пусть во сне, десятки и сотни жизней за одну, тебе отпущенную!

…Нина сидела за столом в комнате дежурных электронщиков, часы показывали половину первого ночи, кругом стояла тишина, а в ее душу, избитую, израненную, многолетне истерзанную собственными мыслями, возвращалось спокойствие, тихая радость и что-то похожее на умиротворение.

Она словно раздвоилась в ощущениях вековой усталости и одновременно необыкновенного прилива сил.

«Наверное, именно так выглядят покой и благодать», — спокойно и чуть отрешенно подумала Нина.

Больше не надо было строить бетонных и каменных стен между собой и окружающими, больше не надо было замыкаться в себе, не надо было стремиться к тому, чтобы сознание «схлопнулось» в ней…

4

Коробок с лентами самописцев прибавилось, это Нина заметила, когда Баринов доставал из шкафа знакомую красную папку.

Достал — и положил перед ней. Нина улыбнулась и покачала головой.

— Своими словами, Павел Филиппович. Своими словами!

— Понял, — не смутился он. — Итак, восемьдесят ночей — девять снов. Ваших снов. Статистика — не ахти, ни один серьезный экспериментатор не стал бы даже думать над обобщением, тем более делать выводы, даже предварительные. Но мы — люди несерьезные, — Баринов прищурил правый глаз, — поэтому… Одним словом, мы убедились, что ваши сны имеют место быть. Они — объективная реальность, данная нам, вернее, вам в ощущениях. А нам, естественно, в показаниях приборов.

— А вы сомневались? — не выдержала Нина.

— Лично я — нет. Но ряду моих коллег присущ здоровый скептицизм, что нормально и правильно, и показаниям приборов они верят больше, чем себе. Ваши же энцефалограммы, Нина Васильевна, могут убедить любого. Они четко и однозначно указывают на шестую фазу сна — при абсолютном совпадении во всех девяти случаях. Поверьте специалисту: такого еще не наблюдал никто. Или скажу осторожнее: никто и никогда не публиковал подобных биоритмов человека — ни в спящем, ни в бодрствующем состоянии. Причем флуктуации фиксируются буквально во всех ритмах, которые мы умеем уловить, начиная от альфа- и кончая каппа-ритмом. Мои гвардейцы уже успели окрестить это явление «эффектом Афанасьевой». Будьте уверены, оно так и закрепится официально в научном мире.

— А почему не «эффект Баринова»?

Баринов демонстративно преувеличенно развел руками.

— Мы не физики-химики: закон Ньютона, число Авогадро, теорема Ферма — это не про нас. Нам подобные вольности не положены.

— Ну, понятно: «больной икс», «больной игрек»…

— Нина Васильевна! — Баринов так укоризненно посмотрел на нее, что она невольно рассмеялась.

— Все, все, Павел Филиппович! Больше не буду, извините!

— Смотрите, ваш первый сон — протокол № 12 — длился двадцать две минуты, второй — протокол № 13 — четырнадцать минут. Третий — восемнадцать, четвертый — одиннадцать и так далее… Вы смогли бы реально, наяву «проиграть» их в уме? А я прохронометрирую. У меня такое чувство, что сны вам снятся в реальном ритме и уже тем отличаются от остальных. В тех, обычных, сплошь и рядом перепутаны не только причинно-следственные связи, но и в протяженности отмечается такая же чехарда. Бывает, за две-три минуты человек насмотрится такого, на что в реальности нужны десятки минут. А бывает, получасовой сон уложился бы, утрирую, в полминуты.

— А ведь я, Павел Филиппович, уже думала над этим! — почти обрадованно воскликнула Нина. — Как интересно получается… Я пыталась вспомнить кое-какие сны, как вы говорите, «проигрывать» про себя. Я почти уверена, что они снятся мне именно в режиме реального времени, онлайн.

— Как-как? — не понял Баринов.

— On line. Это термин программистов и электронщиков.

— Отлично, мы друг друга поняли. Значит, на следующей неделе назначаем «вечер воспоминаний» вкупе с хронометражем… Теперь далее. Полагаю, что у вас индивидуальная непереносимость галлюциногенов, ЛСД в частности, и на сегодня мы их выводим за скобки. Снотворные трех групп — названия вам ни к чему, равно как и алкоголь, угнетают вашу способность к сновидениям. Не скрою, именно в этой области может лежать метод лечения, но кто знает, какая реакция последует в будущем на применение снотворных препаратов? Не исключено, что они не купируют сами сны или способность их видеть, а просто временно подавляют, загоняя внутрь, и спустя какой-то промежуток времени мозг отреагирует совершенно адекватно, словно сжатая пружина: кончится действие препарата — и пружина развернется с тем большей силой, чем сильнее мозг угнетался.

— Хорошенькая перспектива, — Нина представила, как в течение одной ночи ей приснится три-четыре-пять ее снов, и невольно поежилась.

— Не то слово!.. Мы это учитываем и пока — пока! — химическое воздействие на ваш мозг прекращаем. И вот вам второе задание: попробуйте скоррелировать свое состояние с появлением снов. То есть попробуйте соотнести их появление с физическим, психологическим своим состоянием, со временем года, с атмосферным давлением, с температурой окружающего воздуха, с солнечными и лунными затмениями, наконец!.. Грубо говоря: после чего или же перед чем? Чувствуете ли вы их приближение, можете ли предугадать — по каким-либо косвенным признакам. И не отвечайте с ходу, подумайте, проанализируйте.

Нина очень серьезно посмотрела на Баринова и отрицательно покачала головой.

— Я дорого бы дала за то, чтобы заранее знать или предугадать. Слишком многих неприятностей мне бы тогда удалось избежать.

Баринов поднялся из-за стола, походил по кабинету, достал из холодильника бутылку сока, из серванта пару высоких стаканов.

— По причине позднего времени кофе не предлагаю. Курить хотите? А то мне одному как-то неудобно, а жутко хочется. И вообще, давайте-ка переместимся вон туда.

Они перешли в «гостевой угол», в удобные, хоть и современные кресла у журнального столика. Закурили.

— Когда-то давным-давно, в период щенячьего восторга от причастности к большой науке, работал я в некоей «хитрой» лаборатории. Много интересного там происходило, потому как занимались в ней человеческим мозгом. — Баринов говорил негромко, пристально следя, как растет сероватый столбик пепла на его сигарете. — Выискивали по городам и весям массу занимательной публики: ясновидцев и гадалок, лозоходцев и телепатов, людей-счетчиков и людей-магнитов, прорицателей, колдунов, целителей, гипнотизеров, гениальных дурачков и сумасшедших гениев… Пытались исследовать физиологию сна и природу сновидений, доискивались причин феноменальной памяти, таланта и способностей в самых разных областях науки и искусства… много чего значилось в ее тематике. Был я там нулем без палочки, лаборантом: «кушать подано», «подай — принеси», и меня нередко одалживали другим группам — помочь в подготовке эксперимента, помочь прибрать после него. Так что пришлось повидать…

Баринов аккуратно затушил догоревшую до фильтра сигарету, сделав в общей сложности не более трех-четырех затяжек, тут же достал новую, прикурил, положил на край пепельницы и словно забыл про нее.

Пауза затягивалась, но Нина не смела пошевелиться, чтобы не нарушать его мыслей.

Она чувствовала, что перед ней открывается нечто такое, что недоступно не только широкой общественности, но и официальной науке, что ее краешком, по касательной подвели к знаниям посвященных, и эти знания могут быть опасными для их обладателя — всерьез и на самом деле.

— У человека под местным наркозом удалили часть височной кости и обнажили мозг, — снова заговорил Баринов и остро глянул на Нину. — Человек в полном сознании, боли практически не ощущает. Прикосновение электрода со слабым током к одной из точек правой височной доли, вот сюда, — он показал на себе пальцем, — и человек вдруг слышит давно забытый блюз. Он видит давно забытую маленькую, тесно заставленную громоздкой мебелью комнату, яркую бахрому тяжелой плюшевой скатерти на кругом столе посредине. На диване сидит мама — молодая и красивая, в вечернем нарядном платье, а рядом с ней на столике с гнутыми ножками стоит патефон и бесконечно играет одно и то же. Мама снова крутит ручку, снова ставит иглу на начало пластинки. Молча сидит — и слушает… Электрод перемещается в другую точку, и из глубины детства всплывает запах ландыша, любимых духов тети Риммы — она снова приехала в гости, привезла в подарок модель яхты и толстую книжку сказок Андерсена… Все отчетливо и ясно, может, даже отчетливей и яснее, чем наяву… Человек дает себе отчет, что идет операция, что он сидит в кресле и ему трепанирован череп… но сквозь призрачную обстановку операционной властно пробивается залитая весенним солнцем карусель, зелень парка, медная бравурность духового оркестра, а его кулачок крепко обхватывает большой палец отцовой руки…

Баринов говорил совсем не в своем стиле: медленно и размеренно, перемежая фразы паузами, а голос у него стал каким-то серым, бесцветным. И Нина вдруг безотчетно испугалась, да так, что холодок пробежал по спине.

— Павел Филиппович, зачем вы это мне рассказываете? — с нервными нотками в голосе вклинилась она в очередную паузу. — Вы меня к чему-то подготавливаете, да?

— Мир наш многомерен и непредсказуем, Нина Васильевна. — Было заметно, как усилием воли Баринов снова стал почти самим собой. — И бесполезных знаний в нем быть не может. Praemonitus praemunitus, что означает: «Предупрежден — значит, вооружен»… Однако мы с вами засиделись. Почти одиннадцать, вас ждут.

У самой двери Нина обернулась.

— Там ставили опыты над людьми?

Баринов ответил, ни на секунду не задумываясь:

— Претенденты на роль властелина мира всегда пристально интересовались людьми. В первую очередь — людьми, и ничем больше, кроме людей. Ведь чтобы властвовать над людьми — их надо знать. А чтобы знать — изучать.

Той же ночью Баринов улетел в Москву, неделю они не виделись.

А по его возвращении оба держались так, словно этого разговора не было вообще, ни взглядом, ни словом, ни намеком не возвращаясь к нему. Нина понимала, что раз инициатива прошлый раз исходила от Баринова, то ей предписано просто ждать. Будет ли продолжение или нет… будущее покажет.

Глава 5

1

«Стенограмма неофициального совещания в лаборатории сна Киргизского филиала НИИЭМ АН СССР, состоявшегося 31 октября 1984 года, г. Фрунзе.

Присутствовали: сотрудники лаборатории П. Ф. Баринов, А. В. Аксельрод, И. С. Лебедев, а также д-р мед. наук, профессор, проректор Ташкентского мединститута И. Б. Моисеев.

Стенограмма расшифрована и обработана 1 ноября 1984 года, сокращений и изъятий нет. Кол-во машинописных страниц — 15. Отпечатано в 3 экземплярах.

Б а р и н о в: Итак, я собрал вас, господа… Ну да ладно, все свои, предмет разговора ясен. И очень хотелось бы, чтобы он получился. Кто первый?

М о и с е е в: Э-э, Паша, послушай… эта штука, пожалуй, лишняя будет.

Б а р и н о в: По свидетельству Геродота, скифы тоже устраивали „мозговые штурмы“: собирались старейшины, пили от души и в полную глотку. По пьяни мысли высказывались разные, вплоть до бредовых, а трезвые секретари их записывали. Наутро, похмелясь, все прочитывалось, и оптимальное решение находилось. Так что извини, Илья Борисович, магнитофон — не роскошь.

М о и с е е в: Мы ж не по пьяни.

Б а р и н о в: Могу налить.

М о и с е е в: От тебя, жлоба, дождешься!

А к с е л ь р о д: Ну, опять! Разрезвились!

М о и с е е в: Все-все-все! Все, Шурочка, все! Я серьезен, трезв и готов, как пионер.

Б а р и н о в: Итак, начнем. Мы трое непосредственно работаем с Афанасьевой. Илья Борисович по приезде получил от меня все материалы, провел с ней беседу и тоже в курсе. Хочу, чтобы вы помнили: в сегодняшней дискуссии нет места науке биологии — мне не надо знать, каков механизм передачи возбуждения от синапса к синапсу, меня не интересует биохимия клеток мозга в стадии парадоксального или иного сна, мне до лампочки каталептические явления на периферии нервной системы. Все это исследуется в лаборатории. Мне необходимо понять — откуда у нее эти сны? Правомерно ли называть их снами? Но тогда — что это? Грезы? Видения? Галлюцинации? Миражи? Морок?.. Наводятся ли они извне, или зарождаются у нее в мозгу? Фантазия или отражение действительных событий?.. Ваше мнение, коллеги. Игорь, ты младший, тебе начинать.

Л е б е д е в: Ну, во-первых, о содержании снов мы можем судить исключительно со слов испытуемой, так что вполне допустима просто буйная фантазия. Правда, сам факт снов подтверждается объективными показаниями приборов… Теперь по существу. Первое, что бросается в глаза, — явная чужеродность виденного. Простой советский инженер по ночам вдруг преображается в средневековую даму, кончающую самоубийством у себя в замке. Или — в эскимоса на Чукотке, на Аляске, а может, в Гренландии. Или — в чернокожего юношу-раба при дворе, допустим, царя Соломона или Хаммурапи. Или — в древнекитайского мудреца, которому за какие-то повинности рубят голову… Ну не ее это сны! Стреляйте меня из поганого пистолета, не ее! Ну не может она владеть столь разнородной информацией, да еще в таких объемах, да еще столь правдоподобной! Это — навязанные, внушенные ей сны.

М о и с е е в: Ага, съела что-нибудь.

Б а р и н о в: Илья, кончай паясничать!

А к с е л ь р о д: Действительно, Илья, что за балаган!

М о и с е е в: А это я принимаю твои условия, Павел Филиппович!.. Балаган, театр, цирк, Вольф Мессинг, Ури Геллер, Роза Кулешова — вот что здесь происходит!.. Ладно, проехали. Материалы я внимательно просмотрел, против методики и техники экспериментов возражений не имею. То, что вы в тупике — согласен. Ты, Паша, тысячу раз прав: не поняв, не уяснив генезис ее снов, не понять и их механизм. То, что это не сны, Игорь, согласен — сто процентов! Найдите какой-нибудь другой термин, что-нибудь ученое, по латыни. Ты, Шурочка, сможешь. Я же как профессор психологии, врач-психиатр с многолетней практикой официально заявляю об абсолютной адекватности Афанасьевой, комплекс Франциско Гойя в данном случае отсутствует напрочь. Я имею в виду его офорт „Сон разума рождает чудовищ“. И Иероним Босх тут ни при чем, заранее заявляю. Она не страдает патологической фантазией, маниакальным психозом или раздвоением личности. А если вспомнить сюжеты снов, то даже растроением, раздесятерением и так далее. Я бы с легким сердцем доверил Афанасьевой кнопку пуска стратегических ракет или управление ядерным реактором. Если необходимо мое заключение — пришлю на официальном бланке, как только вернусь. Приватно скажу: ребята, ищите истину совсем в другом направлении.

Б а р и н о в: То есть это не галлюцинации? Тогда что?

М о и с е е в: Аналогов в литературе не припоминаю. А так навскидку, скорее, мираж. Галлюцинация — продукт мозга, мираж — информация посторонняя. Наведенная.

А к с е л ь р о д: Разрешите мне. Я уже указывала Павлу Филипповичу, что если отталкиваться от содержания снов, то тему надо либо переоформлять, либо закрывать, потому что она получается непрофильная. Не вписывается ни в какие каноны современных представлений о природе сна и сновидений.

Л е б е д е в: Закрывать-то зачем?

А к с е л ь р о д: Из формальных соображений. Лаборатория исследует природу сна, а не его содержание.

М о и с е е в: Ну, по-моему, вас это волновать не должно. Укажите в отчете, что в ходе экспериментов получены интересные результаты, обоснуйте необходимость новых направлений — вот и все.

А к с е л ь р о д: Это понятно, Илья, обычно так и делается. Но дело-то в том, что тогда мы как бы отходим от изучения собственно мозговой деятельности. Вторгаемся в область нам не свойственную.

М о и с е е в: Паша, а ты что думаешь?

Б а р и н о в: Формально, конечно, Александра права, не наш это профиль. С другой же стороны, явление как факт существует и напрямую связано с высшей нервной деятельностью. Ergo — наша епархия… А дальше уж как на это посмотреть — мистика ли с точки зрения науки, наука ли с точки зрения мистики…

А к с е л ь р о д: Вот чего я и опасаюсь. Какая, извините, моча кому и как в голову стукнет.

Б а р и н о в: Ладно, ребята, как говорится, чем дальше в лес, тем толще партизаны. Вот и мы: заберемся в чащу и постараемся не высовываться. А пока вернемся к Афанасьевой. Итак, что в первую очередь вам показалось странным в ее снах?

А к с е к л ь р о д: Лично мне странно все. Начну с такой детали: она видит себя то женщиной, то мужчиной и чувствует себя в каждом образе одинаково комфортно.

М о и с е е в: Кстати, ты обратила внимание, что она никогда не видела себя ребенком?

А к с е л ь р о д: Это так. Хотя косвенно… Помните „смутные“ сны? Когда ни образов, ни действий — одни ощущения.

Л е б е д е в: Ребенок уже на первом месяце жизни умеет распознавать образы — в цвете и контурах. Вот если до рождения, в эмбриональном состоянии… Но детских снов у нее нет, это точно.

М о и с е е в: А я, коллеги, позволю себе обратить внимание не только на содержание, но и на форму. Согласен, содержание поражает многообразием, многовременьем, многосюжетьем, так сказать. Абсолютно разные люди, разные судьбы, разные ситуации, но, как правило, фиксируются исключительно эмоциональные моменты. Практически всегда присутствует состояние аффекта, сильнейшего стресса.

А к с е л ь р о д: Бедная девочка! Ведь это началось у нее с четырнадцати лет! Пережить, пусть даже во сне, столько трагедий, столько личных смертей…

Л е б е д е в: Да, почти ни одной ординарной ситуации.

Б а р и н о в: Ладно, свои эмоции оставим для беллетристики. Где мысли, коллеги? Мыслей не слышу, идей.

Л е б е д е в: Надо абстрагироваться от информационной составляющей.

М о и с е е в: Наоборот, именно от нее придется отталкиваться. Иначе кроме факта шестого состояния ничего не остается.

Б а р и н о в: Но это же бред!

М о и с е е в: Скорее, буйная фантазия. С такой фантазией книжки писать.

Л е б е д е в: Не может она оперировать таким объемом информации, тем более выстраивать ее в законченные, строго логически организованные сюжеты. Да, Афанасьева начитана и образована, но совершенно в других областях. Она не гуманитарий, она естественник. Это — не ее.

Б а р и н о в: То есть, Игорь, в самостоятельности, так сказать, ты ей отказываешь и считаешь, что сны — продукт не ее мозга.

Л е б е д е в: Да. Она перципиент, а не индуктор.

А к с е л ь р о д: Но если ее видения не генерируются ее же мозгом…

М о и с е е в: …Они есть объективная реальность, данная ей в образах и сюжетах. Так?

Л е б е д е в: Так. Повторю и настаиваю — они генерируются и навязываются ей извне.

Б а р и н о в: Ага. „Властелин мира“ Александра Беляева. Злой дядя-изобретатель внушает на расстоянии картинки из чужой жизни.

Л е б е д е в: Почему — злой дядя? Почему — на расстоянии? А тысячи тысяч ее предков? Почему бы не считать ее видения генетической памятью?

Б а р и н о в: С логикой плохо.

Л е б е д е в: Это как, Павел Филиппович?

Б а р и н о в: Память поколений — фактор внутренний, и это подкупает: не надо притягивать за уши сумасшедших изобретателей… Но вспомните: девять снов из десяти кончаются гибелью главного действующего лица. Вот если бы ей снился момент зачатия, а не смерти…

А к с е л ь р о д: А-а, ну да, конечно… Герой гибнет и память о своей кончине, естественно, передать потомкам не успевает чисто физически.

Б а р и н о в: Словом, генетическая память даже на гипотезу не тянет. Обратимся к внешним источникам.

Л е б е д е в: Слушайте, а если это аберрация памяти? Передача информации на генетическом уровне, но другого человека. Кто-то видел смерть главного героя, представил себя на его месте — и передал своим потомкам.

А к с е л ь р о д: Натяжки, Игорь, натяжки. Во-первых, какой жуткий стресс нужно испытать, чтобы так в деталях запомнить смерть даже близкого человека! Далее, абсолютно неординарно, что кто-то будет представлять себя на месте этого человека. Да еще в полной правдоподобности ощущений.

М о и с е е в: А еще, Шурочка, во многих снах герой гибнет без свидетелей. Помните? „Беспалый“ тонет в таежной речке, охотника с поломанным копьем задирает медведь, женщина в ожерелье из зубов срывается со скалы, лодку „рыбака“ из Океании штормом разбивает о камни… Ну и много других, похожих сюжетов.

Б а р и н о в: Принято. О внутренних факторах говорить не приходится. А внешние?

Л е б е д е в: То есть идею самогенерации видений закрываем? Так, Павел Филиппович?

Б а р и н о в: Похоже, она себя исчерпала. А жаль, откровенно говоря.

А к с е л ь р о д: Почему?

Б а р и н о в: Придется выходить за пределы обособленной системы, именуемой мозгом. Выдумывать новые сущности, привлекать я уж даже не знаю какие механизмы… Словом, подумаем о внешних факторах-причинах.

Л е б е д е в: Ясновидение?

А к с е л ь р о д: Источник информации, действительно, возможен внешний, но причина все же внутренняя, зависит от перципиента.

Б а р и н о в: Осторожнее, коллеги, здесь начинается мистика.

А к с е л ь р о д: Павел Филиппович, вы причисляете к мистике все, что не относится к понятному и объясненному.

Б а р и н о в: Хорошо, пусть метафизика. Устроит?

М о и с е е в: Не будем лепить ярлыки, ребята. За нас это успешно сделают другие. Явление, с которым вы столкнулись, явно относится к паранормальным. Вы хотите найти ему цельное, непротиворечивое объяснение. Так пусть начальная теза будет как угодно фантастична или бредова — но все остальное должно быть логически безупречно. Тогда это гипотеза, а не чушь собачья.

Л е б е д е в: Чем вам не нравится ясновидение?

А к с е л ь р о д: Я, например, всегда думала, что ясновидение направлено из будущего в настоящее. Нострадамус там, гадалки всякие. А Афанасьева снов из будущего не видит. Только из прошлого.

Л е б е д е в: Это-то и говорит в пользу генетической памяти.

М о и с е е в: Опять за рыбу гроши!.. „Ясновидение“ — термин довольно емкий. У цыганок — помните? — „что есть, что было, что будет, на чем сердце успокоится“… Показывают ясновидящей фото, а она говорит, что, мол, этот человек жив, ищите его там-то и там-то. Или — человек мертв, а труп находится, скажем, в воде или в лесу, среди деревьев. И даже примерное место укажет на карте. Если есть у людей такой дар, почему бы у Афанасьевой не оказаться дару видеть окружающий мир глазами другого человека? Герберт Уэллс, „Замечательный случай с глазами…“ то ли Дэвидсона, то ли Мэйсона…

Б а р и н о в: Понимаешь, Илья, психологически легче поверить в ясновидение сиюминутное, в способность видеть глазами другого, но строго в настоящий момент, в сию секунду. Назовем своими именами: односторонняя телепатическая связь. Но представить — и поверить! — в прием информации от человека давным-давно умершего… Извини, мозги закипают.

А к с е л ь р о д: А если это наши современники? Сколько на земле укромных уголков, где люди в шкурах ходят, на медведей с копьем охотятся?.. Еще возможен такой косвенный штрих: у этих детей природы еще проявляются атавистические способности к телепатии, вот они и „телепают“ что попало и на какое угодно расстояние. А у цивилизованного человека их уже нет.

Б а р и н о в: Ну да, а еще эти „дети природы“ в каменоломнях бронзовым кайлом орудуют, на галерах под веслами и парусами ходят, в глинобитных дворцах живут: по стенам золото и парча, а не то что электричества, элементарной канализации не знают!.. Это где же такие „укромные уголки“?

А к с е л ь р о д: Павел Филиппович, я немного не в тему. Вы обещали Афанасьевой ничего от нее не скрывать. Значит ли это, что наш сегодняшний разговор будет ей тоже известен?

Б а р и н о в: Ну-у, Александра Васильевна, все зависит от того, к каким выводам мы придем. И придем ли.

А к с е л ь р о д: Что-то кроме ясновидения ничего больше не вырисовывается. Другие мысли есть?

Л е б е д е в: Чувствуется, Александра Васильевна, вам эта гипотеза не по душе, не нравится.

А к с е л ь р о д: Я так вопрос не ставлю: нравится — не нравится. Просто предпочитаю иметь альтернативу.

Л е б е д е в: Чтобы потом из двух зол выбрать третье.

М о и с е е в: Друзья мои, не будем отвлекаться!.. Что мы имеем с гуся? Афанасьева видит картинки прошлого глазами тех людей, что жили когда-то в самых разных местах. Давайте пройдемся по всему спектру, может, это что даст. Итак, кое-что мы можем угадать: Ближний Восток, Средняя и Центральная Азия, Сибирь или Канада, тропическая Африка, юго-восток Азии, океанические острова… То есть практически все регионы Земли как планеты… Конечно, сцены средневековья, первобытной жизни и каменного века географически можно привязать только исходя из климата, рельефа местности, растительности и животного мира. Дома, дворцы, здания и сооружения, тем более пещеры и хижины, с ныне существующими мы отождествить не можем. Но разброс колоссальный: от тропических лесов, саваны, пустыни, берегов теплых морей до полярной тундры, тайги, подножий гор и высокогорья… А вот теперь обращаю ваше внимание, друзья, на такой факт: ведь это все не цель, это фон, на котором разворачиваются основные события. То есть нечто второстепенное, не главное — но как четко проработано!

Л е б е д е в: И это косвенно подтверждает правдоподобность видений. Как мираж — ты видишь призрак, но все это где-то есть на самом деле.

А к с е л ь р о д: Мы дилетанты. В этих пейзажах специалист обнаружит информации много больше. Может, увидит и несуразицу.

М о и с е е в: Да, если они надуманные. А если подлинные? Натуральные?.. Лично мне кажется, что последнее. Помните сон про нападение на оазис? Явно Африка или Ближний Восток средневековья: бедуины, верблюды, жара, песок, пальмы… Или каменистая пустыня, где человек в непонятной хламиде копает колодец на дне высохшего русла реки? Явно Центральная Азия. Впрочем, может, и Мексика, Аргентина… Мы не специалисты.

А к с е л ь р о д: Ты предлагаешь подключить географа, историка… Так, Илья?

М о и с е е в: Негласно, ребята, негласно. Исключительно на личных контактах.

Л е б е д е в: Но, Илья Борисович, о нас и так уже по городу легенды ходят!

А к с е л ь р о д: Да-да! Я ведь недаром обеспокоилась тематикой. В таких условиях расширять круг посвященных… Того и гляди обвинят в самых разных смертных грехах.

М о и с е е в: Понятно… А у тебя, Паша, за плечами — и экстрасенсы, и знахари, и лозоходы, и телепаты…

А к с е л ь р о д: Обязательно припомнят!

Б а р и н о в: Плевать, переживу. Одной легендой больше, одной меньше… Не отвлекайтесь.

А к с е л ь р о д: Я так понимаю, что ясновидение из прошлого, то есть ясновидение со знаком минус, большинством не принимается. Не нравится, что оперируем сдвигом во времени. А в пространстве? Допустим, существует система параллельных миров с бесконечным множеством планет под названием „Земля“. Пусть половина из них — наше прошлое, половина — наше будущее. Мы — посредине. И именно оттуда, из параллельных миров Афанасьева черпает информацию, которая трансформируется у нее во сны. То есть сейчас, сию секунду существует и средневековье, и каменный век, и наше сегодня.

Л е б е д е в: Противоречие первое: почему она видит сны только из прошлого? По теории вероятности, половина снов ей должна идти из прошлого, половина — из будущего… Если, конечно, оно есть, это будущее. Прошлое-то уж точно существовало.

М о и с е е в: Действительно, если есть информация из десятого века, то почему нет, скажем, из двадцать первого?

А к с е л ь р о д: Может, человеку недоступно знание будущего… Хотя как тогда быть с Нострадамусом? А может, ее мозг настроен только на прошлое. У Нострадамуса — только на будущее. А Ванга, например, одинаково легко проникает и в прошлое, и в будущее, и в настоящее конкретного человека.

Б а р и н о в: Не знаю, не знаю… Параллельные миры, множественность Земель, сдвиг по времени… Глобально все как-то. Сложно. Из факта необычных снов одного человека мы выстраиваем космогоническую теорию. Несопоставимо как-то. Мегатонной бомбой по кузнечикам. Вот, скажем, пересохла речушка, а мы уже талдычим о глобальном потеплении, об изменении наклона земной оси, о парниковом эффекте. А объяснение тривиальное, под боком: какой-то дурак осушил луговину, где эта речушка начиналась родничком, и понизил тем самым уровень грунтовых вод. Попутно исчезли еще несколько родничков, что подпитывали ту речушку. А дальше по цепочке — обезводились болота, засохли рощицы, на лугах трава зачахла, торфяники гореть стали… А мы — климат-де меняется!

М о и с е е в: Дурак-мелиоратор — это впечатляет. Но множество Земель в эн-мерном пространстве со сдвигом по фазе впечатляет не хуже… А если действительно попроще, а? Земля наша, как была одна-единственная, так и останется… Знаю, знаю, вы меня сейчас с туфлями, со шнурками, с пуговицами съедите! А если и вправду — переселение душ?

Б а р и н о в: Не ново, Илья, не ново! Реинкарнация, Атлантида, древние цивилизации, Гондвана, Шамбала… а также НЛО, зеленые человечки, контактеры-гуманоиды, жизнь после смерти… Что-нибудь пооригинальнее, пожалуйста.

М о и с е е в: Ну вот, что я говорил!

А к с е л ь р о д: Погодите, коллеги! Мы же условились. Высказываем любые, самые дикие и бредовые идеи, откровенно шарлатанские, скандальные или набившие оскомину, глупые до безобразия — лишь бы они внутренне были логичны и непротиворечивы и полностью объясняли известные нам факты. Ваши слова, Павел Филиппович?.. Кстати, реинкарнация объясняет практически все.

Б а р и н о в: И это-то как раз особо и настораживает… Хорошо, предположим. Но тогда мы такой клубок проблем получим, что никому не позавидуешь! Куда там ясновидение с телепатией!.. Во-первых, что значит душа? Во-вторых, как она „переселяется“? То есть механизм. В-третьих… Впрочем, для начала хватит и этих двух моментов.

А к с е л ь р о д: Ну да, раз она „переселяется“, значит, должна быть материальна.

Л е б е д е в: Кстати, не помню где, но промелькнуло сообщение, что группе медиумов, по-моему, в Вирджинии удалось „взвесить“ душу. В момент смерти, в том числе клинической, человек теряет от тридцати до пятидесяти граммов веса.

М о и с е е в: А источник?

Л е б е д е в: Сейчас не помню, Илья Борисович. По-моему, в какой-то газете.

М о и с е е в: „Правда“, „Труд“, „Сельская жизнь“? Или даже — „Аргументы и факты“? Оч-чень авторитетный источник, коллега!

Б а р и н о в: Ладно, Илья, отстань от человека. Есть свидетельства посерьезнее. Ну, не по душе, разумеется, а по явлению.

М о и с е е в: Например?

Б а р и н о в: Лет восемь или десять назад, кстати, в Вирджинском университете опубликована статья канадского профессора Стивенсона под названием, если не путаю, „Двадцать случаев реинкарнации“[2]. Довольно интересная работа, я бы сказал.

Л е б е д е в: И что там, Павел Филиппович?

Б а р и н о в: Надо поискать, где-то у меня должна сохраниться фотокопия на микропленке. На английском, разумеется. А тебе, Игорь, я ее, по-моему, давал почитать. Для общего развития.

Л е б е д е в: Не помню, честное слово!

Б а р и н о в: Или хотел дать… Ну, не важно, найду. Сам Стивенсон биохимик и психиатр, за сенсацией, как я понял, не гонится, полагает, что концепция реинкарнации могла бы помочь современной медицине понять различные аспекты развития человека и его поведения в условиях меняющейся внешней среды. Идею перевоплощения он трактует как выживание личности после смерти и особо указывает, что даже не берется связывать это явление с каким-либо физическим процессом.

М о и с е е в: Паша, не тяни кота за хвост! Суть давай, факты! Статью, надо будет, найдем.

Б а р и н о в: Да ради бога! Работал он с детьми от двух до четырех лет, которые „помнили“ о своих предыдущих жизнях. Доказанным случаем считал тот, для которого потом получал документальные подтверждения происшедших в прошлом событий. Важен такой нюанс: Стивенсон никогда не платил деньги как вознаграждение семьям этих детей. Дальше он отмечает, что наиболее ярко дети помнят события, связанные со смертью прежней личности, как правило, насильственной, трагической — убийство или несчастный случай.

М о и с е е в: Это серьезно, это может коррелироваться с нашим… вернее, с вашим случаем. А как насчет фактов? Факты Стивенсон приводит?

Б а р и н о в: Я их, естественно, не помню, но статья базируется как раз на конкретных фактах и ситуациях. О событиях прошлой жизни дети рассказывают, находясь в самых обыкновенных бытовых обстоятельствах, не в трансе или под гипнозом. Где угодно и когда угодно — во время прогулок или игры, за едой или в обычном разговоре, случайно оказавшись в местах, где жили или бывали в прошлой жизни, и так далее…

Л е б е д е в: Но не во сне, Павел Филиппович?

М о и с е е в: А когда дети вырастают?

Б а р и н о в: Ну, я так и знал! Теперь вы за это дело ухватитесь, не оторвешь… Да не помню я всего! Заинтересовались — найдите труды Стивенсона, проштудируйте. А по поводу сна… По-моему, Стивенсон нигде не говорит, что кто-то во сне видел себя в прошлой жизни. Но он упоминает, что после шести-восьми лет дети перестают вспоминать об этом.

Л е б е д е в: Ну да, видимо, перерастают, старая информация забивается новой, приобретенной…

М о и с е е в: Стоп, Игорь, стоп! Не увлекайся. Ты забыл, мы просто рассматриваем различные гипотезы.

А к с е л ь р о д: Ту работу я знаю. И еще кое-что читала.

М о и с е е в: И как?

А к с е л ь р о д: Не знаю, Илья, что и сказать… Стивенсон еще и другие доказательства приводит, что-то связанное с родимыми пятнами.

М о и с е е в: Спиритизм, астрал?

А к с е л ь р о д: Нет-нет, ничем таким он, по-моему, не оперирует. Скорее, наоборот.

Б а р и н о в: Ну-у, договорились!.. Не-ет, коллеги, дело, похоже, пахнет не сдвигом Земли по фазе, этот сдвиг намечается лично у меня. Нам бы теперь еще каким-нибудь образом присобачить сюда спиритизм, ведьм, привидения и домовых с русалками…

М о и с е е в: К слову, работает в Москве профессор по фамилии Миркин, Иван Александрович, по-моему. Доктор физико-математических наук, между прочим. Его лаборатория, рассказывают, очень плотно занимается изучением телепатии, телекинеза, полтергейста, ясновидения… вообще паранормальных явлений, к коим я склонен относить и сны Афанасьевой.

Б а р и н о в: Прикажешь свозить ее на консультацию?

М о и с е е в: Сам справишься, Пашенька.

А к с е л ь р о д: А что, Миркин и реинкорнацией занимается?

М о и с е е в: Нет, что вы, ребята! Едва ли кто у нас в Союзе на такое отважится… кроме тебя, Баринов.

Б а р и н о в: Пошел ты!..

А к с е л ь р о д: И правда, давайте-ка закругляться, третий час бодягу разводим.

Б а р и н о в: Кому бодяга, а кому от этих снов и жизнь не в жизнь. Удариться в мистику просто, а выбраться… „Вход бесплатный, выход — рупь!“

М о и с е е в: Шурочка, ты среди нас самая благоразумная, подводи итоги. Остальное порешаете в рабочем порядке.

А к с е л ь р о д: Хорошо. Значит, определились две группы гипотез, разнящихся в вопросе: откуда в мозг Афанасьевой поступает информация для ее снов? Итак: генетическая память, ясновидение со знаком минус, параллельные миры, переселение душ…

Л е б е д е в: Мистер Икс.

М о и с е е в: Кто-кто?

Л е б е д е в: Злодей-изобретатель со своим аппаратом. „Властелин мира“.

М о и с е е в: А я-то думал, что ретрансляцию в ее мозг тщательно выстроенных и отрежиссированных сцен из неизвестных пьес неизвестных авторов мы с негодованием отвергли.

А к с е л ь р о д: Илья Борисович!

М о и с е е в: Понял, понял!.. Итак, пятое — мистер Икс. Все, иссякли?

А к с е л ь р о д: Павел Филиппович, я бы дополнила список неким неизвестным фактором. Скажем, „фактор икс“. Или лучше — „фактор игрек“, во избежание путаницы.

Б а р и н о в: Понимаю. Женская интуиция или интуитивная осторожность? Мы вроде бы и так рассмотрели все мыслимые ситуации.

А к с е л ь р о д: Мыслимые — да. Но случаются и немыслимые.

Б а р и н о в: Гм-м, резонно, однако. Принимается. Итак, шесть гипотез, шесть направлений. „Цели ясны, задачи определены — за работу, товарищи!“ Или же строимся в колонну по одному и с бодрыми пионерскими песнями шагаем прямиком в Чым-Коргон[3].

Л е б е д е в: Павел Филиппович, если источник информации внешний, первым делом надо подумать над поиском агента, несущего информацию в мозг. Ну, не радиоволны же, понятно!

Б а р и н о в: А почему не они? Докажи!.. Ладно, все, финиш. Всем спасибо, большой привет!»

2

Утром в понедельник первым делом Баринов бросил взгляд на журнальный столик, а он был пуст. Значит, ночь на субботу прошла без снов — в противном случае, как он просил, все материалы немедленно несли сюда, в кабинет…

В пятницу он устроил для Ильи Моисеева «отвальный» обед в банкетном зальце «Ала-Тоо». Пригласил еще шестерых: троих из мединститута, двоих из Академии, одного из Минздрава — все свои, все давние приятели, коллеги. Посидели славно и уютно, тем более конец недели, тем более давно не подворачивался повод встретиться вот так, накоротке. Поболтали, посмеялись…

Поначалу Баринов опасался, не проговорится ли Илья о цели своего нежданного и скоротечного визита, но тот на любые вопросы отвечал анекдотами — и в тему, и не в тему. Отделывался только так, что от лобовых, напрямик, что «из-за угла». Слава богу, проникся ситуацией!

Потом всей компанией на двух такси поехали провожать его на вечерний ташкентский самолет… Правда, в середине обеда принялись хором уговаривать сдать билет да задержаться на недельку — съездили бы всем гуртом в пансионат на Иссык-Куле или в академический дом отдыха в предгорьях неподалеку, или просто в горы диким образом… Но Илья хотел ноябрьские праздники отметить дома, с семьей. «А уж после Нового года, ребята, гадом буду — приеду покататься на лыжах!»

Сам Баринов за обедом больше помалкивал, играл в благодушие, почти не пил. После проводов компания решила задержаться в аэропортовском ресторане, но он, решительно отказавшись, поехал прямиком домой. Вечер, конечно, удался, можно было и продолжить, но хотелось элементарно выспаться, хотя бы раз за последние полгода. Да и неделя выдалась не из простых.

…Хотя бы раз в полгода Баринов старался побывать в Новосибирске. А на обратном пути, как правило, наносил визиты в Томск, Барнаул, Казань или Алма-Ату — лично пообщаться с коллегами. Из этой командировки он возвращался через Ташкент.

Профильных институтов или лабораторий, впрямую занимающихся изучением мозга, в республике не было, но при здешнем мединституте сложился неплохой коллектив психиатров, как практиков, так и теоретиков. Впору даже говорить о ташкентской школе.

Был, конечно, соблазн поговорить по душам кое с кем из местных корифеев, «провентилировать», так сказать, интересующие вопросы… Однако прилетел он сюда с другой целью.

Во время войны в Ташкент эвакуировалась масса не только творческой, но и научной интеллигенции. В том числе оказалась здесь почти в полном составе харьковская группа по изучению высшей нервной деятельности человека профессора Омельченко. Она с середины тридцатых занималась экспериментами в области, как бы сказали сейчас, нейрофизиологии, здесь впервые делались попытки неконтактной регистрации электрических потенциалов глубинных участков мозга. От собачек и кроликов в качестве экспериментального материала группа принципиально отказалась, работала исключительно с приматами.

Коллектив был небольшой, шесть-восемь научных сотрудников и до десятка лаборантов, но работал успешно и продуктивно, накопив огромный экспериментальный материал. В сорок восьмом или сорок девятом году лабораторию ликвидировали, почти всем сотрудникам «отвесили по червонцу» с последующим поражениям в правах и, по слухам, отправили в спецлагерь то ли на Урале, то ли за Уралом. След их затерялся.

Самого же Богдана Спиридоновича Омельченко расстреляли тут же, в Ташкенте, жену с двумя детьми выслали под Кызыл-Орду. Там они и жили, пока в конце пятидесятых Верховный суд СССР не реабилитировал Богдана Омельченко «за отсутствием состава преступления», и они перебрались в Киргизию. Младший сын, Борис, пошел по стопам отца, окончил Ташкентский мединститут. Одно время он работал у Баринова, и отношения у них сложились самые дружеские. Потом его пригласили в Новосибирск, и сейчас он занимал должность заместителя директора НИИ общей физиологии СОАН. Именно к нему летал Баринов — посоветоваться, проконсультироваться, да и вообще, ввести друг друга в курс своих сегодняшних проблем.

Он-то и посоветовал обратиться к ташкентским товарищам за помощью — вдруг сохранились архивы той лаборатории. Тематика похожая, может, найдется что стоящее… Хотя, конечно, надежд мало. Материалы наверняка либо уничтожены, либо в спецхране под разными грифами, хрен выцарапаешь… Но попытаться стоит. За спрос не дают в нос. «Хотя как раз за такой спрос и схлопочешь наотмашь по сопатке, запросто», — как выразился Борис Омельченко.

Про архивы, конечно, ничего узнать не удалось. Даже от лаборатории документальных следов не осталось. Ни в республиканской Академии, ни в Минздраве, ни в горисполкоме слыхом о ней не слыхивали. Баринов подключил к поискам своего однокашника по Первому медицинскому, ныне проректора местного мединститута Илью Борисовича Моисеева, с которым все годы поддерживал если не дружеские, то вполне приятельские отношения. Попутно пришлось, конечно, рассказать, для чего это все ему, и Илья неожиданно заинтересовался. Пусть ёрничая и подхихикивая, но заинтересовался.

Задерживаться в Ташкенте Баринов не стал. Прошелся по старым знакомым, завел новых, обменялся телефонами, договорился кое с кем, что по приезде к себе пришлет официальные запросы. И со всей возможной убедительностью просил, чтобы к поиску отнеслись не формально. Словом, постарался на личных контактах дать делу ход, а на большее он, откровенно говоря, и не рассчитывал. Теперь осталось ждать результатов.

На прощанье Моисеев преподнес-таки сюрприз.

Они сидели в его черной «Волге» на площади перед зданием аэропорта, до начала регистрации время еще оставалось, беседовали.

— Слушай, Паша, а не слетать ли к тебе на пару-тройку дней? — неожиданно сказал он. — Развеяться охота. А заодно посмотрю твою подопытную.

— Думаешь, надо?

— Нет-нет, я знаю, ты в своем деле дока. Раз говоришь, что психика в норме, значит, так и есть. Мне самому любопытно. А вдруг и я на что сгожусь?

— А вдруг и ты на что сгодишься! — засмеялся Баринов. Он совсем не прочь был заполучить нечаянно такого консультанта. — Когда сможешь?

— Да хоть сейчас! Вернусь к себе, выпишу командировку — и в ближайший понедельник я у тебя.

Поначалу-то Илья настроился явно легкомысленно, впрямую хиханьками и хаханьками встретил бариновский конспективный обзор. Слушал — и комментировал, слушал — и комментировал… Однако ж по мере того как вчитывался в протоколы опытов и стенограммы рассказов самой Афанасьевой, просматривал ее электроэнцефалограммы и записи показаний сопутствующих приборов, придирчиво изучал результаты разного рода анализов — он становился все язвительнее, все ироничнее, почти до сарказма, но шуточки оставил. С ним так бывало всегда, если что-либо прочно и всерьез его озадачивало, вгоняло в недоумение, в непонятность.

Беседу с Афанасьевой он провел, конечно, виртуозно. В стиле светской беседы «ни о чем». Баринов сам временами забывал, что это разговор врача с пациентом, а уж той-то он голову заморочил изрядно! Мастер, что еще скажешь!.. И она, похоже, осталась в приятном неведении об истинной роли ташкентского профессора, случайно оказавшегося в кабинете Баринова. Просто хорошо посидели за чашкой чая перед очередной ночью в лаборатории, мило поговорили, причем даже касались серьезных вещей… но и только.

По крайней мере, наутро и потом у нее никаких вопросов не возникало.

А вот у Моисеева после ее ухода куража заметно поубавилось, зато прибавилось озабоченности. Особо распространяться он не стал, только мимоходом подтвердил убеждение Баринова, что в данном случае психиатр абсолютно не нужен. Психотерапевт — под вопросом, поскольку дело не в личности, дело в сущности. Пока — в субъективной, в виде ее снов. Но подхода к этой самой сущности он не видит, даже навскидку, что его и раздражает.

— Ничего того, чего бы ты не знал, Павел Филиппович, не скажу. Психика нормальна, дай бог каждому ко дню рождения. Классические доминанты четко выражены, сексуальная составляющая слегка подавлена. Мышление ясное, конкретное, адекватное. Индивидуальные качества — пожалуйста. Афанасьева устойчива к внешним раздражителям, ничем посторонним не отягчена. Эрудированна, с чувством юмора, эмоционально несколько заторможена, в рассуждениях логична, с хорошей реакцией. Ощущается романтический уклон, зато с ясно обозначенным прагматизмом… Вот, собственно, и все. Экстерьера не касаюсь.

— Уж больно картина благостная, ты не находишь?

— Ага! И ты на это внимание обратил?

— Практика такая. Если все абсолютно нормально — значит, что-то не так.

— Вот-вот. Ищи зацепку. Обнаружишь — дай знать. А теперь — в гостиницу. Отвезешь?

По дороге он непривычно молчал, не по ситуации. Из чего Баринов сделал вывод, что озадачен его консультант не на шутку. И пока сам не разберется, хотя бы приблизительно, обсуждать вплотную эту тему не будет.

Поначалу в «мозговом штурме» Моисеев участвовать отказался, мотивируя тем, что столь малым и разноречивым объемом информации он оперировать не привык, потому собственных мнений и суждений не имеет. А «свадебным генералом» выступать — нет уж, увольте!.. Пришлось разубеждать и уговаривать, чуть ли не «на слабо» брать… Пожалуй, пронял его один-единственный довод: что он своим присутствием послужит своеобразным катализатором идей и мыслей его, Баринова, сотрудников.

Наконец он махнул рукой:

— Ладно, черт с тобой! Собирай свою гвардию. Или они у тебя мушкетеры?

На «мозговом штурме» его изредка прорывало, однако в целом Илья вел себя корректно, соблюдая хороший тон. Баринов отлично видел, что тот как будто бы все время держит себя за шиворот.

Может быть, штурм еще потому ничего и не дал или дал очень мало, что и остальные участники себя сдерживали, не давая свободы мыслям и воображению. Или действительно не хватало допинга?.. Все, что говорилось, более-менее связно озвучивалось раньше, в приватных или общих разговорах. Никаких подвижек, в сущности. Ничего нового. А Баринов откровенно надеялся, что в процессе родится что-нибудь оригинальное, неординарное.

Стало быть, наступила пора честно признаться себе и окружающим — это тупик. По-настоящему. Надо отходить назад, на прежние, на исходные позиции, и выбирать новый, уже другой путь… А может, не торопить события, не пороть горячку, а сначала до конца, до упора использовать традиционные, классические методы…

В дверь кабинета постучали.

— Разрешите, Павел Филиппович?

— Да-да, Игорь, проходи, садись. Что у тебя?

— Закавыка одна получается, — Игорь выложил из портфеля журнал, папку с описаниями хода эксперимента, несколько рулонов из самописцев. — Я тут вчера и позавчера поработал, еще раз пригляделся к биоритмам Афанасьевой. Более предвзято, попристальнее, каждый сантиметр. Но не шестой фазы, а обычные. И вот на каппа-ритме в фазе глубокого сна обнаружились небольшие флуктуации. Совсем незначительные, но все же… Да вот, посмотрите сами.

Игорь развернул один за другим три рулона, разложил их на приставном столе, придавив специальными грузиками.

— Вот, вот и вот. Я взял подряд ночи начальной серии и на седьмой — вот, пожалуйста. А это пятнадцатая и восемнадцатая. Тех, своих, снов она тогда не видела, так что ночи нейтральные. Отклонения мизерные, но четко локализуемы и повторяются в определенном интервале времени. Смотрите, Павел Филиппович: мелкое дрожание пера на полусекундном плато похоже вроде бы на сбой, но через пять-шесть всплесков оно повторяется, потом снова и снова — и так от трех до пяти раз. А через четыре — шесть минут после последнего тремора наступает парадоксальный сон… Видите?

— Интересно… — Из верхнего ящика стола привычным движением Баринов достал сильную лупу, масштабную линейку и измеритель. — Интересно, и даже весьма… Действительно, похоже на легкий тремор пера. Но — периодичность. Значит — импульсы? За пределами погрешности, нет?

— На пороге.

— Любопытно, любопытно… Как же проглядели-то?

— Их немного, Павел Филиппович, по два-три на восемь часов сна, и не в каждую ночь. Я просмотрел девятнадцать рулонов и обнаружил их только на трех.

Они просидели, не разгибаясь, до полудня, пока зубчатые фиолетовые кривые на разграфленных лентах самописцев не принялись плясать и расплываться перед глазами.

Пообедать решили в «Сеиле» — ближе всего и вполне съедобно. За руль Баринов усадил Игоря. «Я сзади посижу, поразмышляю. А обратно сам поведу, хорошо?» Они поднялись на второй этаж, но только за столиком выяснилось, что в ресторане с недавних пор стали практиковать в дневное время комплексные обеды. Баринов недовольно поморщился.

— Салат из одуванчиков и шорпо из верблюжьих мослов?

— Обижаете, Павел Филиппович! — кокетливо улыбнулась официантка. — Салатик «Столичный», суп харчо, сосиски с капустой и компот из сухофруктов.

Баринов вопросительно глянул на Игоря. Тот кивнул в ответ.

— Ладно, Надюша, неси свой комплексный, раз порционных не дождешься. И два по пятьдесят коньячку, только фирменного. — Он остановил жестом Игоря. — Сегодня — можно. А за руль я сам сяду, как обещал.

Официантка склонилась к Баринову, коснувшись его плеча налитой грудью:

— Завезли чешское пиво, «Будвар». Если хотите, я принесу… только в бокалах, извините.

Баринов расхохотался.

— Надюша, милая, плюс два на дворе, дождь моросит!

— Ну, летом-то, в жару, у нас и обычное в дефиците, сами знаете.

— Нет, пожалуй, обойдемся коньяком. Впрочем… Заверни-ка нам пару бутылочек с собой. И по парочке бутербродов. — Он повернулся к Игорю. — Работа предстоит долгая, пригодятся.

После обеда поработать не удалось. Накануне из институтской бухгалтерии притащили ворох бумаг, а лаборантка, которая по совместительству выполняла у Баринова роль делопроизводителя, разобраться с ними не смогла. Да и не в ее компетенции они были.

Скрепя сердце Баринов отправил Игоря к себе.

— А я превращусь на время в злобного администратора и прижимистого хозяйственника, — с глубоким вздохом сказал он. — Представь, вместо заказанного микротома прислали черт знает что и требуют принять на баланс. Да я от этого барахла отпихивался еще два месяца назад!.. Ладно, разберусь. А завтра с утра продолжим.

За последнее время поднакопились и другие вопросы примерно такого же плана.

До конца рабочего дня пришлось звонить-перезванивать в разные концы города, даже побеспокоить Москву, переговорить с добрым десятком должностных лиц самого разного ранга, дать задание Александре Васильевне подготовить новую заявку, теперь уже напрямик в союзный Академснаб, попутно решить еще кое-какие более мелкие, внутрилабораторные, но такие же бумажные дела…

Домой он решил не ехать, поработать сегодня до упора. Подушку и плед достал из нижнего отделения серванта, переоделся в спортивный костюм и прилег отдохнуть и поспать хотя бы пару-тройку часов на диване в кабинете.

Да только сон не шел. Стоило закрыть глаза, как всплывали широкие росчерки из-под перьев самописцев: характерные кривые биоритмов спящего человека, а на них, наложением — слабые, с еле заметной амплитудой, колебания, которых быть не должно. Однако ж они существовали, и первое, что напрашивалось, — это четко локализовать их появление на различных фазах сна…

Его, Баринова, первое упущение: нет у них полноценной записи биоритмов Афанасьевой в бодрствующем состоянии.

Нет, конечно, эталонные, контрольные записи делались перед началом эксперимента — в состоянии покоя физического, эмоционального, интеллектуального, потом при физической нагрузке на велотренажере, при эмоциональном возбуждении, когда ей демонстрировались слайды, сюжеты которых должны были вызывать нежность, радость, страх, ненависть, ужас, брезгливость и так далее, а также при нагрузке интеллектуальной во время решения ею различного рода задач — простых арифметических, логических, дедуктивных, а также размышлений вслух на стандартные темы: бытовые, научные, религиозные, политические, служебные… Словом, обычные контрольные образцы биоритмов бодрствования, главным образом для того, чтобы заведомо исключить патологию любого рода — от эпилепсии до явлений посттравматического характера.

А вот провести полную запись, набрать статистику, чтобы потом можно было сравнить, сопоставить ее бодрствующую с ней же спящей — это раз! — да постараться выявить возможные аномалии в ее биоритмах не только во сне, но и наяву — это два! — не додумался. Вернее, посчитал наличествующее достаточным.

И это непростительно. И дает повод усомниться в чистоте эксперимента.

Частично оправдывает то, что в контрольных записях не нашлось даже намека на какие-либо отклонения, настолько классически выглядели все ритмы энцефалограммы, ну просто в учебники помещай! Да и нацелен он был прежде всего на сновидения, на изучение процессов, которые проходили именно в спящем мозгу…

Есть и второе упущение, посерьезнее — проглядели флуктуацию при первичном, самом основном просмотре рулонов ЭЭГ. Оправдание тоже можно найти, только стоит ли искать… Игорь молодец, проявил здоровую дотошность и тщательность.

Ладно, ошибки ясны, исправить их довольно легко и еще не поздно. Наработкой контрольных биоритмов займется Александра Васильевна со своим сектором. У Игоря задача тоже понятная — вычленить обнаруженные флуктуации, методом сравнения постараться найти аналоги или схожие явления по картотеке.

Они ведь что-то напоминают! Нет, разумеется, полной аналогии нет и, скорее всего, не будет… Однако ж, Баринов готов был поклясться, что где-то когда-то он что-то наподобие уже встречал. И не очень давно.

Знание в данном моменте отсутствовало, работала интуиция, а ей Баринов вообще-то умел доверять. Казалось, что стоит успокоиться, расслабиться, начать думать о чем-то другом — и в памяти всплывет: где, когда и что…

Нет, определенно уснуть не удастся. Баринов поднял руку, посмотрел на часы. Ну и ладно, полтора часика все же отдохнул.

Он поднялся, собрал постель, переоделся.

Походил по кабинету, посвистывая в ожидании, когда вскипит самовар, и, прихватив чашку кофе, уселся за стол. И как по команде, зазвонил телефон — Игорь справлялся, не освободился ли шеф.

— Давай заходи, чего уж там! — Было слегка досадно, что не удалось поработать в одиночестве, но что-то в его голосе насторожило. Не иначе, раскопал что-нибудь. Дай-то бог!

Дверь открылась почти сразу, видно, звонил он из своего кабинета через стенку, который делил с завсектором биохимии. Баринов не ошибся, в руках Игорь нес запыленную коробку с рулонами ЭЭГ и пару десятков личных дел из архива — старых, десяти-, а то и пятнадцатилетней давности.

Он свалил их прямо на стол и отряхнул руки, а на лице его проглядывало с трудом скрываемое удовлетворение.

— Ты чего? Рабочее время кончилось.

— Вот, Павел Филиппович. Узнаёте?

Баринов сидел откинувшись в кресле и, не прикасаясь к скоросшивателям, узнавал каждый. И вспоминал без труда все, что было в них, а не только надписи на обложках — фамилию, имя, отчество, год рождения, место жительства, род занятий…

— Ты как на них вышел? Догадался? Вспомнил?

— Нет, счастливый случай! Пошел я от вас, значит, прямо в архив. Пока Татьяна Андреевна готовила подборку из картотеки, решил посмотреть оригиналы — все же в карточках только образцы и описания энцефалограмм. А ноги сами понесли к стеллажам, самым дальним. Взял первую попавшуюся коробку — Давлетовой из Романовки. Поднялся к себе и — не поверите! — во втором рулоне: нате вам! Тремор — как две капли воды! Когда знаешь, что искать, оно само в глаза лезет… Ну, до завтра ждать не стал, вы все равно еще здесь.

Игорь выглядел таким счастливым и довольным, что язык не повернулся попенять — субботу и воскресенье работал, и сегодня без отдыха!.. Впрочем, молодость и азарт, и здоровое желание опередить всех… Нормально!

— Кофе хочешь?

Баринов сам навел ему чашку растворимого, положил сахар, достал нераспечатанную пачку печенья.

— Различия, конечно, налицо — амплитуда, продолжительность и так далее, — Игорь говорил не останавливаясь, чтобы уж выложить все сразу. — Но сходства гораздо больше — форма кривой, фаза, частота и вообще… Я просмотрел еще двоих, по аналогии, флуктуаций, правда, не обнаружил. Отобрал, тоже по аналогии, двадцать два дела, надо будет детально изучить. Да и другие, похожие, придется проштудировать. Как, Павел Филиппович?

Баринов перекладывал скоросшиватели, начиная с верхнего: «Давлетова Мария Осиповна, 1904 года рождения, село Романовка, пенсионерка», «Зощенко Ольга Дмитриевна, 1953 года рождения, Кызыл-Кия, домохозяйка», «Лифшиц Роза Львовна, 1944 года рождения, село Чон-Арык, заведующая оранжереей», «Тлеулинова Канат Джумабековна, 1937 года рождения, село Кочкорка, домохозяйка»…

— Та-ак, вижу… Все мануальные целители, ни одного чистого «травника». У всех, как помню, природные задатки гипноза, все лечат возложением рук, заговорами, обрядами…

— Именно так, Павел Филиппович. За образец я взял Давлетову. Мужиков только двое — Коршунов из Токмака и ваш Коровников.

— И насколько я помню — ни у кого в анамнезе нет нарушений сна, тем более странных сновидений.

Они помолчали.

— Ну что ж, — прервал молчание Баринов. — Вари настоящий кофе, а эту бурду выливай. И садись. Раз такое дело.

3

К полуночи ясности не прибавилось, но хотя бы можно было сориентироваться в дальнейших действиях.

Игорь предусмотрительно взял ключи от архива и уже несколько раз привозил из подвала на тележке тяжелые коробки с бумажными рулонами электроэнцефалограмм тех людей, чьи личные дела он положил днем на стол Баринову.

Мини-флуктуации в каппа-ритмах обнаружились еще у двоих.

Странно и непонятно, почему до сих пор никто не обратил на них внимания. То, что они были лишь вкраплениями в общую картину, не извиняло. Все же работали с целителями достаточно плотно в свое время, должны были скрупулезно и тщательно просмотреть каждый сантиметр бумажных лент самописцев, на которых фиксировались энцефалограммы. И все же…

Что ж, и из этого факта тоже надо сделать соответствующие выводы. Следовало теперь заново проверить ЭЭГ чуть ли не по всей картотеке, а вот это уже адский труд. Архив накопил тысячи таких энцефалограмм: целителей и лозоходцев, провидцев и телепатов, гадалок и прочих экстрасенсов, вплоть до медиумов-спиритов, йогов и прочих лиц, которые считали себя причастными к паранормальным явлениям и соглашались когда-либо пройти обследование у Баринова. Все они обмерены и описаны, занесены в учетные карточки, по ним сделаны какие-то выводы.

Но флуктуации и здесь прошли незамеченными… или их посчитали сбоем, помехой, накладкой… Вот и остались они «вещью в себе».

Впрочем, так бывает частенько. В экспериментах, как правило, стараются фиксировать максимально возможный объем материала, а уж выбирают из него только то, что относится к заявленной или поставленной задаче. До остального или руки не доходят, или оно считается второстепенным, или оставляется «на потом»… Да что греха таить, иногда просто списывается на ошибки эксперимента, сбой или дефект оборудования и так далее…

И случается, что на материале старых опытов делаются открытия. Или, анализируя старые данные, находят подтверждение новым идеям. И зачастую это делает не сам экспериментатор, а тот, кто приходит следом. Нередко — через много лет.

Коробки с «пустыми» ЭЭГ складывали на диване, на журнальный столик выставляли те, в которых обнаруживался хотя бы намек на флуктуацию. Любую, не обязательно схожую с энцефалограммой Афанасьевой. На стол попадали абсолютно все ЭЭГ, в которых глаз усматривал хотя бы малейший намек на отклонения от нормы. В сущности, Баринов с Игорем шли сейчас мелкоячеистым бреднем, вели быстрый и грубый отбор, а детально разбираться еще предстояло. Все впереди.

Даже на первый взгляд все выявленные флуктуации разнились между собой, не попадалось ни одной похожей, не то чтобы одинаковой.

…Ровно в двенадцать решили на сегодня заканчивать.

Выключив верхний свет, они сидели за приставным столом при свете настольной лампы. От кофе уже першило в горле, и Баринов вспомнил, что сверточек, который собрала им официантка, так и остался нетронутым.

Бутерброды оказались с копченой колбасой, а «Будвар» приятно взбодрил.

— Вся беда, что на ЭЭГ мы фиксируем излучение верхних слоев коры головного мозга, снимаем, так сказать, пенки. А что творится там, в глубине?.. Думаю, что вот эти «веретенца» или «тремор», как ты их назвал, это особо сильные импульсы, которые прорываются иногда наружу. И еще не вопрос, характеризуют ли они способности перципиента. Как ты считаешь, Игорек, а?

— Не знаю, дядя Паша, не знаю. — В такие вот неофициальные моменты он, сам того не замечая, переходил на более привычное обращение. Игорь приходился Баринову родным племянником, правда, мало кто об этом знал. Свою родственную связь они не афишировали, Игорь даже наедине обращался к нему по имени-отчеству и на «вы». Обращением по-родственному, по-простому он не злоупотреблял даже в домашней обстановке. А тут вдруг вырвалось, впрочем, осталось оно незамеченным как Бариновым, так и самим Игорем. — Не вживлять же им электроды, не так ли?

— Ну да, ну да, — рассеянно согласился Баринов и продолжил: — Надо искать методы. А пока давай искать людей… Завтра у меня день биохимии, сразу после праздников — операционный. Орозбек собачку уже готовит, будем ей ставить электроды по «ленинградской» схеме. А ты возьми двух-трех лаборанток — согласуешь с Александрой Васильевной — и ищи. При малейшем намеке — до кучи! Не беда, если отберешь лишнее, лучше перебдеть, чем недобдеть. Думаю, человек десять-пятнадцать наберется в доступном радиусе. В Кызыл-Кию, Ош, Джалал-Абад, вообще на юг пока лезть не будем. В понедельник возьмешь машину с водителем, дня за три объедешь их всех. Вопрос один — не видят ли они странные сны?.. Да что я говорю, сам понимаешь, о чем спрашивать. При малейшем подозрении — уговаривай на повторное обследование, зафиксируй сюжеты и темы сновидений. С собой бери институтские бланки командировок, официальные письма в сельсоветы с просьбой о помощи, наличные под отчет — словом, как обычно в свободном поиске. Только теперь поиск будет целевым и конкретным. Город не включай — тут я сам. Тем более что здесь под подозрением только трое — Залыгина, Верочка Малова и Коровников. Прокопец и Бикбова, по-моему, «пустышки», но для порядка…

— А сама Афанасьева отрицает свои способности к экстрасенсорике? К целительству или, допустим, к биолокации?

— Понимаешь, при общем опросе я на этом внимание заострял, но не акцентировал. Главными все же оставались ее сновидения. По ее словам, больше ничего особенного с ней не происходит.

— Могут быть латентные, нереализуемые возможности и способности.

— Вот это и надо выяснить… В четверг мы с ней по заведенному порядку беседуем о результатах прошедшей недели, тогда постараюсь и этот вопрос затронуть… Ну что, оставляем в кабинете все как есть и — по домам. Надо немного и отдохнуть. День, как мне кажется, прошел плодотворно.

— Так в среду же — Седьмое ноября! Послезавтра… вернее, уже завтра, — вдруг спохватился Игорь.

— Ах, черт! И верно… — Баринов с досады даже пристукнул кулаком по столу. — Ну что за невезуха! Я и забыл, три дня праздников, «веселится и ликует весь народ»… Значит, сдвигаемся на следующую неделю. Досадно.

…Перед тем как ехать домой, Баринов наведался в лабораторию на заднем дворе, Игорь с ним.

Через темный двор шли с остановками, не торопясь, после закрытого помещения наслаждаясь свежим, холодным и влажным воздухом. Дождик уже не моросил, однако и звезды не просматривались.

В «сонную» комнату не заходили. В эту ночь там спали четверо: Афанасьева, два очередных студента-добровольца и мужчина лет сорока после перенесенной трепанации черепа. Его Баринов не знал, но согласился проконсультировать по просьбе профессора Метченко из республиканской клиники.

В комнате отдыха дежурная бригада из трех человек пила чай, по телевизору передавали ночные новости. Визиту начальства не удивились. Необходимости в нем не было, просто уж такая сложилась традиция.

От чая они отказались, выслушали доклад, что все в порядке, все в норме и, попрощавшись, пошли к машине.

Ноябрьские праздники благополучно закончились. Теперь, слава богу, до Нового года никаких вынужденных перерывов не просматривается.

В ожидании девяти часов, когда должна была появиться Афанасьева, Баринов снова и снова перебирал стопку скоросшивателей. За эти дни Игорь отобрал двадцать три кандидата на дополнительное обследование.

Сегодня после обеда они вдвоем их еще раз профильтровали, наметили первую очередь из одиннадцати человек, живших сравнительно неподалеку. Пятерых городских Баринов взял на себя. На долю Игоря пришлось шестеро — в Чуйской долине и на Иссык-Куле. Юг республики, а также Таласскую и Нарынскую области решили пока не трогать. И сейчас он еще раз просматривал протоколы опытов, образцы энцефалограмм, прикидывал, с кого начать.

Но прежде всего, конечно, следовало поговорить с Афанасьевой, и вопросы к ней теперь должны быть более целенаправленными и вполне определенной тематики.

…Верхние два скоросшивателя он отложил в сторону после небольших раздумий.

Разумеется, с Еленой Сергеевной Прокопец поговорить надо, вот только будет ли толк? Мутная какая-то тетка, в общении тяжелая. Притворяется дурочкой, мало что понимающей, глазки хитрые прячет по сторонам, так и снуют они туда-сюда, ни за что особо не цепляясь. Хорошо усвоила, что у нас с дурака — какой спрос?..

Как же она насторожилась, когда Баринов заявился к ней якобы за помощью — болеет он, мол, а знающие люди посоветовали к тете Алене сходить, вдруг поможет. И напоролся на полную «несознанку» — я не я, и лошадь не моя, и сроду-то я никаким знахарством не баловалась, да и мало ли что люди со зла скажут, им, людям, и сбрехать недолго, а вот так-то честную пенсионерку и под монастырь-то подведут, и глазом моргнуть не успеешь. И зачем ей знахарство, у нее пенсия, слава богу, и вполне хватает. Государство не обидело, за сорок два годочка трудового стажа хорошую пенсию дало, вон даже дочери может помогать, да и сейчас она работы не боится, полы в соседнем магазине моет, и участковый может подтвердить, что ничем таким она не занимается… Явно опасалась, что Баринов «из органов» и прищучит ее за незаконное врачевание.

Его красное удостоверение завлаба академического института напугало еще больше, даже смотреть его не хотела. Еле-еле уговорил обследоваться, пришлось всякую наживку пробовать, а сработала самая элементарная. Как только она поняла, что надо просто приходить и спать в тепле и уюте, а за каждую ночь отвалят ей по пять рубликов, моментально согласилась. Вот только в ведомости никак не хотела расписываться, чтобы, значит, следов не оставлять… С ней, пожалуй, нужного разговора не получится.

Вторую, Евгению Алановну Бикбову, Баринов помнил плохо. С ней работала Александра Васильевна, она ее и нашла. Дама оказалась солидной и респектабельной, с высшим техническим образованием. Видимо, и по сей день работает в своем КБ, проектирует сельскохозяйственные машины типа пресс-подборщиков и сеялок-веялок. А в свободное время подрабатывает гаданием, снимает и наводит порчу, занимается приворотами, а заодно и исцеляет «от женских болезней» — вплоть до бесплодия. Особая статья — криминальные аборты без хирургического и медикаментозного вмешательства, просто словом и возложением рук. Только их она, естественно, категорически отрицала…

На обследование пошла охотно, быстро уяснив, что ничего ей за незаконное врачевание, гадание и привороты не будет.

Хваткая баба постаралась вынести для себя максимальную пользу: выпросила письмо на официальном бланке института, в котором он, Баринов, как заведующий лабораторией, доктор медицинских наук благодарит Е. А. Бикбову за «личное участие в экспериментах, направленных на изучение мозговой деятельности человека, чем принесла определенную пользу науке»… Пожалуй, и к ней, кроме вопросов, Баринов ничего не будет иметь…

Антонина Серафимовна Залыгина — доморощенная гадалка (снимала и наводила порчу, разбрасывала карты на «червовую даму» и «благородного короля», толковала сны, варила приворотные зелья, приторговывала травками, собранными в городских парках и скверах) — обладала ясным и практичным умом, несмотря на семьдесят с гаком.

«Люди любят, когда их дурят, — откровенно заявила она при самой первой встрече, сразу поняв, кто такой Баринов и что неприятностей от него ждать не надо. — Причем не забесплатно. Денег брать не будешь — никто тебе не поверит. Они думают, чем дороже — тем надёже. Я их силком не волоку, сами приходят»…

В узких кругах ее прозвали «киргизской Вангой». Держалась она со всеми надменно и отстраненно, а с клиентами разговаривала двусмысленно и намеками, порой даже грубовато, на грани хамоватости. Похоже было, что с властями отношения у нее налажены на прочной и деловой основе. Легко призналась, что никакими способностями, кроме как заморочить человеку голову, не обладает, даже гипнозом, вроде цыганок, не владеет. От платы за «ночные смены» категорически отказалась, пришлось направить ей деньги почтовым переводом. Тогда она принесла в подарок новенький дефицитный палас два на три метра, стоивший впятеро больше, чем заработала, и собственноручно постелила перед «своей» кроватью в «сонной лаборатории». Сотрудники смеялись: «Это что, баба Тоня, вроде взятки? За что, за какие такие заслуги?», а она посмотрела внимательно и строго и изрекла: «Я науку люблю. И научных людей очень даже уважаю. И потому желаю науке помочь, как могу». А у самой образование — три класса довоенные да курсы швеи-мотористки…

На нее самою Баринов не рассчитывал, надеялся на другое — людей к ней за помощью обращается много, вдруг симптомы у кого-то напомнят «эффект Афанасьевой», вдруг кто-то из ее клиентов-пациентов тоже мучается такими же непонятными снами?

Ну а Верочка Малова, хорошенькая полукровка (отец цыган, а мать русская), молоденькая «ведьмачка» из Рабочего городка, обладала несомненным даром воздействия на животных (на людей — отрицала, не признавалась, хотя о таком поговаривали). Была она замужем за разбитным и веселым парнем, который в ней души не чаял, только что на руках всюду не носил. Работал он слесарем в железнодорожном депо и каждый раз привозил ее вечерами в лабораторию на стареньком «горбатом» «запорожце», а по утрам встречал у ворот. Не из ревности, как поначалу решили, просто-напросто ни минуты не мог без нее обойтись. И она, похоже, отвечала тем же: «Мой Валечка, у моего Валечки, моему Валечке…» — не сходило у нее с языка. Завидная пара, было приятно на них смотреть…

Дар ее, как она сама была уверена, происходил от прабабки по отцовской линии, цыганки из табора, в котором Верочка лет до десяти воспитывалась.

Несмотря на молодость, она нигде не работала, занималась домашним хозяйством. Смеялась: муж, мол, жутко ревнивый, на работу не пускает!..

Хоть и слыла она среди соседей «натуральной ведьмой», никто и ни в чем ее упрекнуть не мог. Улыбчивая, доброжелательная, ничем она, кроме красоты, на гоголевскую панночку не походила.

Животные слушались ее неукоснительно — что лошади, что коровы, что собаки: по ее мысленному приказу куда надо шли, что надо делали. Даже кроликов в вольере на своем дворе она могла одномоментно поднять на задние лапы и заставить прыгать. А злейшего и свирепейшего на вид цепняка она так же мысленно принудила взять в зубы полуведерную миску-тазик, ползком принести и положить перед ногами Баринова… «Вот только кошки меня не слушаются, потому как сами ведьмы!» — пошутила она однажды в разговоре. И на овец в массе, в отаре, она воздействовать не могла. Зато, выбрав их вожака, могла повернуть его в любую сторону — без взмаха руки, без голоса! — а уж ему подчинялись и все остальные. В кошару ли, из кошары, по правильному кругу ли на пастбище — три, четыре, пять полных кругов без остановки: «Хватит, Павел Филиппович, или пусть еще кружок нарежут?»

Лечила она животных во всей округе. Здесь, на городской окраине, почти у предгорий, где можно было пасти на неудобьях скот, хозяйства держали многие. Лекарств не признавала, излечивала нашептыванием, поглаживанием, иногда приказывала поить отварами тех или иных трав, причем хозяин сам должен и травы собрать, и отвар приготовить, и животное напоить…

Никоим образом к «эффекту Афанасьевой» Малова тоже не подходила, но в ее электроэнцефалограмме тремор на каппа-ритме просматривался весьма отчетливо, вдобавок по всем параметрам был очень близок. Ближе, чем у кого бы то ни было.

Поговорить, порасспрашивать стоило, да и просто узнать, что нового, что интересного. С приятным человеком всегда приятно общаться…

А вот у Коровникова на ЭЭГ тремор вообще не просматривался, но Баринов все же включил его в список. И очень надеялся на его существенную помощь. Дело в том, что Василий Петрович, в отличие от большинства, не только не таился, сам охотно шел на контакт. Его скоросшиватель был по крайней мере впятеро толще остальных.

Знакомился с ним Баринов дважды.

Первый раз сам, можно сказать, стихийно.

Горы Баринов не любил, в том плане, что не видел никакого смысла по ним лазить из чисто спортивного интереса. Когда уж сильно приставали друзья-альпинисты, шел с ними на восхождения, даже маршрутами третьей-второй категории сложности, но особого удовольствия от самого процесса не испытывал. Приятно постоять на вершине, полюбоваться ледником, моренными озерами, другими высокогорными красотами — но не более.

Отдыхать они с Лизой предпочитали в бесхитростных вылазках в отдаленное ущелье. Как правило, доезжали машиной до предела, где техника становилась бессильной, иногда уходили пешком дальше на километр-два, а чаще оставались прямо на месте. Даже в таких, довольно диких, местах бывало восхитительно красиво и экзотично: скалы, хрустальная речушка с ледяной прозрачной водой, тянь-шаньские голубые ели, горный разреженный воздух, перепады температур на солнце и в тени — все, что нужно, чтобы отключиться от городской обстановки. А дальше — по возможностям и желанию: шашлык или бешбармак, коньяк или водка, ужение форели или тривиальное ничегонеделание…

В таких вылазках «на природу» встречались им лишь аборигены — чабаны, лесники, егеря или просто местные жители из недалеких аилов. Редко-редко — городские рыбаки или охотники: по двое, по трое.

И вот как-то, компанией на двух машинах, они забрались в очередное ущелье в районе то ли Новороссийки, то ли Ак-Тюза. И там, в двух десятках километрах выше устья, на открытой поляне противоположного склона увидели одноместную палатку, оборудованное кострище-очаг, а рядом — большой брезентовый тент, под которым пучками были развешаны свежесобранные травы. Всякое подобие дороги здесь кончилось, и они расположились через речку, почти напротив.

Вскоре появился хозяин — коренастый мужчина лет пятидесяти с полотняным мешком за плечами. Какое-то время они присматривались друг к другу через ущелье, а когда намерения компании стали очевидны, мужчина перешел речку вброд — знакомиться. Назвался Василием Петровичем Коровниковым. Пришел не с пустыми руками, принес три рыбины килограмма по полтора и пучок каких-то трав (когда их заварили в котелке, получился восхитительный напиток вместо чая). От коньяка он вежливо отказался, водки выпил пару стопок, с удовольствием закусил шашлыком. Признался, что за неделю соскучился по мясу. Рыба надоела, консервы он в горы не берет — тушенка и дороговата, и тяжело тащить банки на горбу. «В принципе, подножной еды тут хватает».

В профессиональном плане он тогда Баринова не заинтересовал — обыкновенный «травник», ничего особенного. Но запомнился как фигура колоритная. И рассуждал он здраво, и, как выяснилось, медицины был не чужд — имеет фельдшерское образование, работал, как выразился, всю жизнь в глубинке, сейчас на пенсии. На удивленные возгласы скромно ответил, что это на вид ему полста, а на самом деле — шестьдесят три. Травы он собирает, сушит, потом сдает в специальный приемный пункт аптечной конторы, с которой имеет договор. Платят хорошо, жаловаться грех. Заготавливает, в зависимости от сезона, душицу, чабрец, зверобой, мяту, корни солодки, более редкие травы, а также плоды боярышника, кизила, шиповника. Здесь, в горах, они особенные, целебной силы в них куда как больше, чем, скажем, в долинных.

Уехали они под вечер воскресенья, пробыв здесь двое суток, оставили новому знакомому хлеб, сахар, крупу. От рыбных консервов он вежливо отказался, а остальному был искренне рад. Одарил тремя полотняными мешочками — по числу пар — со смесью сушеных трав, проинструктировал, как правильно заваривать, как пить. Такой травяной настой, по его словам, ни от чего не лечит, но поднимает жизненный тонус и в качестве профилактики для всего организма хорош, в чем зимними вечерами Баринов убедился самолично.

А год спустя их познакомили второй раз.

Методично выискивая по республике людей «с отклонениями от обычности», в частности лозоходцев, людей, способных к биолокации, Баринов через третьих лиц вышел на главного геолога геофизической экспедиции Управления геологии.

У Шварцмана ему сразу понравилось, выглядел достаточно необычно и кабинет его, щедро сдобренный геологической экзотикой. Хотя основой своей ничем не отличался от служебного кабинета любого начальника средней руки — те же казенные стеновые панели из ламинированной ДСП, типовой двухтумбовый письменный стол с приставным столиком, полумягкие стулья. Но за спиной хозяина половину стены занимал ручной работы застекленный шкаф-стеллаж, объемом претендующий на музейную экспозицию, где в ячейках виднелись разнообразные минералы, вторую половину — громадная топографическая карта Киргизии, испещренная цветными значками, линиями и пятнами. На тумбочках в двух углах громоздились необработанные каменные глыбы солидных размеров и, стало быть, веса, по стенам развешены величиной с хороший плакат цветные фотографии Иссык-Куля и других горных озер, виды ледников, ущелий, вершин и отрогов Тянь-Шаня…

С неожиданным пониманием Юрий Вениаминович отнесся к его специфическим изысканиям, не только не удивился, оказался, пожалуй, рад заинтересованному, хоть и нечаянному собеседнику. И тут же объяснил причину. По его словам, геология, по крайней мере полевая, по сей день оставалась в большей степени не столько наукой, сколько искусством. Она всегда опиралась не просто на знания, но прямиком на интуицию, а порой была связана и с откровенной чертовщиной. «Ведь там, где интуиция, недалеко и до суеверий, не правда ли, Павел Филиппович?»

Уяснив тему разговора, хозяин пригласил пересесть на диван, за журнальный столик, налил из термоса по чашке душистого кок-чая, поставил пепельницу…

С ходу, почти не задумываясь, главный геолог пообещал свести его с людьми, которые сами «баловались» биолокацией, считали себя в ней специалистами и знали людей, которые тоже с не меньшим успехом владели рамкой. Тем более что сейчас, в конце зимы, все сидели по домам, готовясь к полевому сезону. Отчеты по предыдущему написаны и защищены, планы и графики на будущий сданы и гуляют по инстанциям в ожидании соответствующих резолюций, отпуска практически отгуляны… Очень в удобное время попал уважаемый Павел Филиппович!

А по существу вопроса… Шварцман, например, твердо уверен, что две линзы пресной воды на глубине около полукилометра в восточной части Чуйской долины, открытые в конце семидесятых, найдены именно на основе биолокации, а не научных данных и геофизических исследований.

Токмак, второй по величине город северной Киргизии, постигла, можно сказать, катастрофа — пласт, из которого качали воду в город, неожиданно иссяк, а дополнительно разведанных запасов не оказалось. Куда вода делась — никто не знал. Чертовщина, одним словом… На полив годилась ледниковая, текущая по арыкам с гор, да и Чуйский канал неподалеку, а вот питьевая… «Киргизбурвод» разводил руками, застигнутый врасплох, и никаких обнадеживающих прогнозов не давал, ведь даже предварительную разведку они в том районе не проводили, считалось, что воды хватит лет на полтораста. Тогда кто-то из руководящих в ЦК проявил «политическую волю» и директивно обязал геологоуправление в течение полугода открыть месторождение воды в окрестностях города. На прорыв направили буквально всех — от «золотарей» и «редкоземельников» до «сейсмиков» и «гравиков». А Шварцман в геофизической экспедиции заправлял тогда сейсмо- и гравиразведкой.

«Партия сказала: надо! Комсомол ответил: есть!»

Обложились картами, подняли все геологические данные по этой части долины, пригорюнились. Как ни крути, а чтобы организовать масштабную разведку, снять полноценные профили да потом скважины бурить — клади год, не меньше. И без гарантии, что вода здесь имеется. Ну, сделали грависъемку, провели серию взрывов на прямые и отраженные волны, но признаков водоносного слоя не просматривалось. Было подозрение, правда, на характерную складочку в десяти километрах на север, но гарантию на воду дать никто не решался. Сроки же поджимали, а с ними и соответствующие оргвыводы.

И вот пришел к Шварцману его геофизик Борис Алин, последнюю неделю по своей инициативе исходивший с металлической рамкой предполагаемый район вдоль и поперек. Сказал: «Юрий Вениаминович, давай команду на бурение. Есть вода, и много». И положил на стол кроки, на которых явственно прорисовал две линзы по 40–50 кубокилометров каждая… Не прерывая основных работ, рискнул Шварцман — а что оставалось? — и на глубине пятьсот тридцать метров получил прекрасную воду. Ту артезианскую водичку и пьет по сей день пятидесятитысячный город.

Кроки Бориса он, конечно, держал в секрете — с ним по договоренности. Потом, когда традиционными способами и методами оконтурили месторождение, подсчитали запасы — вернулись к ним…

Словом, на поиски водички затратило геологоуправление без малого год, вбухало десятки миллионов рублей и почти пятьсот человеко-смен квалифицированных специалистов. А Борис получил то же самое, на своих на двоих обойдя местность, в общей сложности, за полторы недели и посидев потом за столом в камералке еще пару-тройку дней.

Вот тогда Шварцман окончательно и бесповоротно поверил в биолокацию, сиречь в лозоходство, даже пытался сам крутить рамку под руководством Алина. Получалось слабо, поэтому сам он Баринову не помощник, а вот с Борисом сведет обязательно!

На контакт Алин пошел охотно, ему самому было интересно — что там в мозгу происходит, когда рамка начинает вертеться в его руках? Работал заинтересованно, находил и время, и силы, а ведь по полгода дома не бывал!..

А потом он защитил диссертацию, и переманили Бориса Алина на Урал. Перед отъездом он пригласил Баринова к себе домой, обещал познакомить с интересным человеком.

И тут-то неожиданно оказалось, что давнишний знакомец Баринова приходится Алину родным дядькой по матери. «Это что же, — не смог удержаться от вопроса Баринов, — семейное, что ли? Дядька — травник, племянник — лозоходец?» И осторожно осведомился, а нет ли в семье еще кого-нибудь с необычными способностями?.. Вторая неожиданность его ожидала, когда оказалось, что травами Коровников занимается постольку-поскольку, основной же его профиль — целительство, причем мануальное. «Ну, ребята, — не удержался от возгласа Баринов, — не зря говорят, что на ловца и зверь бежит!» Коровников ему был симпатичен с первой встречи в горах, и симпатия, к счастью, оказалась взаимной.

Секрета из своей целительной практики Коровников не делал и к Баринову сразу проникся уважением, граничащим с почтением. Хотя, как оказалось, у него имелся печальный опыт общения с людьми науки. «Я к ним с открытой душой, да только ничегошеньки эти доктора с кандидатами не поняли. И — с потрохами сдали меня прокуратуре». Этот негативный опыт он приобрел еще в шестидесятых, когда только-только почувствовал и понял свои способности и попытался применить их на практике. О тех временах он вспоминал неохотно и на одну доску ставил ученых, милицию, важных и не очень «шишек» из горздрава, а также соседей-«доброжелателей»… А вот для Баринова сделал исключение.

В теперешней практике Коровников никогда не соглашался лечить детей, только и исключительно взрослых. В приеме никому не отказывал, но за лечение принимался, только будучи уверенным в стопроцентном результате. Малейшее колебание, сомнение трактовал в свою пользу и тогда уж без обиняков заявлял — идите, мол, в больницу, а если не хотите к врачу, так к другому целителю. И страшно не любил, когда его называли знахарем или лекарем. «Я — целитель, — гордо заявлял Коровников. — Лекари — вон в больницах. Я людей исцеляю, а знахарством отродясь не занимался».

Исцелял он голыми руками, в необходимых случаях не чурался достижений медицины — использовал различные мази и растирания, асептики, бинты, вату. Но странным образом как бы зациклился лишь на наружных средствах. Таблетки, микстуры, порошки, тем более инъекции — не то чтобы не признавал, а категорически из своей практики выбросил. Хотя и был профессиональным медиком, дипломированным фельдшером, и на пенсию ушел с должности заведующего фельдшерско-акушерским пунктом в каком-то далеком заполярном поселке.

При малейших намеках на инфекцию он сразу и категорически отсылал пациентов в поликлинику. Ему вполне хватало последствий травм — переломов и ушибов, гематом, вывихов и растяжений, а также бронхитов, зубной боли, астмы… да мало ли по каким причинам можно было к нему обратиться и получить помощь. Причем вполне реальную — Баринов убедился на собственном опыте. Давным-давно, в самые первые годы в Киргизии, он, катаясь на лыжах, упал, ушиб правое колено. Принцип: «врачу: исцелись сам!» — помог мало. То ли недолечился, то ли еще что, однако на погоду нога в суставе начинала ныть, тянуть, словом, беспокоить.

И однажды, явившись в лабораторию на очередную запись биотоков, Коровников, сидя в кабинете Баринова, на правах старого знакомого осторожно заметил, а не сможет ли он, Коровников, чем-нибудь помочь Павлу Филипповичу? Баринов удивился. Он никогда не упоминал о травме, а тут как раз второй день испытывал дискомфорт в колене — атмосферное давление менялось, из Казахстана пришел обширный антициклон. Согласился он охотно — скорее из любопытства, чем из желания избавиться от неприятных ощущений, веря и не веря, но — «испытано на себе!»

Коровников легко, одними кончиками пальцев прощупал сустав, согнул-разогнул его несколько раз. Потом мягкими, плавными движениями прошелся по всей ноге — от бедра до щиколотки — словно массируя и поглаживая, на этот раз ладонями: вверх, вниз, снова вверх…

Субъективно в мышцах ощущалась слабая волна тепла, однако Баринов был склонен относить это ощущение за счет самовнушения, а более ничего он заметить не смог.

Процедура заняла минут пятнадцать, на следующий вечер повторилась. «Эх, Павел Филиппович, раньше надо было бы, — посетовал Коровников. — А так — запустили вы коленку-то. Придется третьим сеансом закрепить»… И надо отдать должное, колено перестало беспокоить — ни на погоду, ни просто так, без причины. Только привычка осталась — при сильной усталости чуть приволакивать ногу.

Травами, что собирал, Коровников пользовал практически всех пациентов. Советовал и приписывал различные сборы — традиционные, проверенные, что и в аптеках продаются, но какие-то придумывал и составлял сам. Набор трав был всем вполне понятен и немудрен: душица и зверобой, солодка и чистотел, чабрец и девясил, валерьяна и мята, шалфей и алтей и еще десятка три-четыре других растительных средств — шиповник, ромашка, липовый цвет, анис, пижма…

Специально пациентов Коровников не искал. Земля, как говорится, слухами полнится, к нему ехали из Казахстана и Узбекистана, с Алтая и Урала, даже из Сибири… Власти в лице правоохранительных органов, то есть руками участкового, несколько раз пытались пресечь его незаконную и антинаучную деятельность. Но когда он своими методами полностью восстановил после серьезных травм местных футбольных звезд — двух нападающих и вратаря «Алги», — последовало негласное распоряжение оставить его в покое.

До поры до времени, разумеется, пока не случится что-нибудь резко неординарное: пациент, скажем, умрет, или в высокие инстанции прикатит авторитетная «телега», или просто «наверху» покажется, что «знахарь» вышел за пределы дозволенного.

…А Игорь — молодец. Раскованно мыслит. Значит, принимаем в качестве рабочей гипотезы такую инверсию: не у тех экстрасенсов флюктуации в ЭЭГ, как у Афанасьевой, а наоборот, у нее — такие же, как у них.

И тогда вырисовывается интересная картина. Поскольку они ничего похожего на ее увлекательные и поражающие воображение сны не видят, так не обладает ли она какими-нибудь их особенностями?..

Вот и проверим. Не торопясь, исподволь, не раскрываясь. Чтобы и себя, так сказать, не дискредитировать, и ее зря не настраивать «на заумь», не нервировать раньше времени всякими посторонними идеями.

А начать с самого простого: выяснить поначалу у Афанасьевой до максимально осознанного ею самой предела — не проявлялись ли раньше, в далеком или близком прошлом, ее способности к паранормальным… ну, скажем, штучкам самого разного рода?

4

— И подумайте, вспомните, нет ли у вас каких-то странностей, отклонений от общепризнанных норм… не поведения, нет, а сознания. Мышления. Образа жизни. Мировоззрения. Мироощущения. Ведь что-то в рассуждении других вам кажется наивным и бессмысленным, что-то смешным, непонятным, странным… Ведь так, Нина Васильевна?

— Самым странным в жизни для меня являются мои сны. — Нина вымученно улыбнулась. — Да еще рассуждения мужа… по поводу: как тут не выпить с друзьями, если душа просит.

— Нет-нет! Это не то. Как бы вам объяснить… — Баринов в задумчивости поддернул рукава свитера и принялся чуть-чуть насвистывать сквозь зубы. Нина уже знала его привычку в состоянии напряженного раздумья что-нибудь насвистывать про себя и для себя, что-то без мотива, без особого ритма.

— Ну, хорошо! — Он внезапно оборвал свист. — Зайдем с другой стороны. Как вы относитесь к людям, способным заговаривать зубную боль, останавливать кровь, вылечивать от родимчика младенцев и так далее?

— Почему вы об этом спрашиваете?

— Вы не удивляйтесь. Я еще и не об этом могу спросить.

— Я… я не знаю даже. На мой взгляд, шарлатаны они.

— Вы с ними сталкивались? — быстро спросил Баринов.

— Н-нет, нет! Просто понаслышке…

— Ой ли? Извините.

Нина смущенно опустила голову.

— Смелее, Нина Васильевна, смелее. Дальше этого кабинета ваши слова не уйдут. Вы же знаете.

Историю эту по разным причинам Нина вспоминать не любила и начала издалека…

Она заканчивала пединститут, а Юре оставался еще год, он учился на факультете промышленного и гражданского строительства в институте городского хозяйства. Поженились они за неделю до комиссии по распределению, наивно полагая, что дадут ей «свободный» диплом, не заставят же его, без пяти минут инженера-строителя, ехать за нею в деревню!

Однако муж-студент комиссию не впечатлил, и направили ее в сельскую глубинку учителем физики средней школы. Спасибо недалеко, всего за двести километров от Волгограда, пять часов автобусом по грейдеру и проселочным дорогам.

А через год Юру распределили — так вообще к черту на кулички, в Киргизию, технологом на новый домостроительный комбинат. Правда, с предоставлением квартиры в течение года… Отпускать ее в школе никак не желали, требовали отработать три года полной мерой. Помогла справка о четырехмесячной беременности, и то пришлось потрепать нервы, побегать по кабинетам районо и облоно.

С квартирой, слава богу, не обманули, хотя до рождения Сережи пришлось жить в общежитии, в малосемейке. Поначалу нелегко пришлось, конечно, чужой город, ни родных, ни знакомых. Юре тогда досталось, несмотря на загруженность по работе он и обед варил, и пеленки стирал-гладил, и на молочную кухню бегал…

А потом Сережа заболел, и сильно заболел. Есть перестал, почти не спал — все кричал и кричал. Особенно при кормлении. Как наступало время кормить — начинались обоюдные мучения, и его, и ее. Врачи ничего понять не могли — или не хотели. Отделывались традиционными предписаниями — укропная водичка, теплая пеленка к животику, легкий массаж по часовой стрелке: «Не беспокойтесь, мамочка, перерастет!» А ребенок заходился, синел в крике…

Нинина мама смогла взять отпуск за свой счет, приехала за три тысячи километров. Послушала, посмотрела и решила — сглазили. Даже вычислила, кто. И бабку нашла, что от «сглаза» заговаривает.

— В общем, понесли мы Сережку к той знахарке. Как сейчас помню: деревянный дом где-то на Пишпеке, длинный такой, черный, на барак похожий, но двухэтажный. Единственный подъезд с торца, скрипучая деревянная лестница, длинный темный коридор… Бабка дверь открыла, а я позади мамы держусь, стыдно. И Сережа орет, заходится в крике. А бабка эта — ну, какая там бабка, женщина лет пятидесяти! — как посмотрела на меня, так у меня сердце остановилось, руки сами разжимаются, вот-вот ребенка уроню. Мама что-то пыталась ей сказать, а она на пороге отстранила ее рукой — вот так, властно, бесцеремонно — в меня глазищами впилась, вгляделась, а потом и говорит: «Уходите отсюда. Я вам не помощница. А ты, голуба, — это я, значит, — сумела дитя до такого довести, так сумей и вылечить. А как вылечишь — никогда болеть не будет, пока с тобой живет». Это она мне так сказала и дверь захлопнула.

— Так-так-так! — Баринов даже наклонился в кресле. — Любопытно!.. А дальше?

Нина пожала плечами.

— Полгода ходили по врачам, потом вроде все наладилось. Мама у нас месяца три жила, если бы не она, я уж и не знаю…

— Та-ак!.. Вы можете вспомнить, как лечили сына, какие препараты назначали, процедуры?

— Какие там препараты! В поликлинике выписывали ему легкие успокаивающие да укропную водичку. Из процедур — обтирание, купание, свежий воздух… Вы знаете, он спал только на руках или в постели рядом со мной. Я даже придумала специальные приемы, как его успокоить, чтобы он уснул. Квартира новая, холодная, так я в маленькой комнате, где мы с ним спали, нагрею электрокаминами, раздену его догола и медленно-медленно глажу. Вроде как массирую. Он начинает засыпать, глазки закрывает, а я тогда руки отнимаю и только вожу ладонями над ним. Если вдруг прикоснусь нечаянно или перестану водить — сразу просыпается. С полчаса, минут двадцать я его так помассирую на расстоянии — животик, грудку, головку — и он спит спокойно, хорошо.

Нина прерывисто вздохнула, лицо ее словно осунулось, даже складочка появилась возле губ.

— Ох, Павел Филиппович, я по сей день с ужасом вспоминаю тот год…

— Ну, а как он потом? Как сейчас?

— Все прошло, и без последствий. А сейчас… Вот он простынет, готовится заболеть, настроение у него плохое, кислое. Я сразу вижу, что ему нездоровится. Сразу чаю с малиной, массаж и — спать. Наутро он уже в норме, здоров и весел.

— А что за массаж? Вы обучались ему, да?

— Нет, конечно! Такой массаж, доморощенный. Сама выдумала, вижу — помогает.

— То есть без прикосновения, не традиционный?

— Почти. Сначала поглажу ладонями, вроде для разогрева, а потом вожу, вожу руками над ним — сантиметрах в двух-трех… Голову, плечи, грудь…

— Вы чувствуете сына, когда его нет рядом?

Нина задумалась, слегка наморщив лоб. Баринов смотрел на нее неотрывно.

— Это трудно объяснить… Да я и не задумывалась над этим. По-моему, каждая мать чувствует своего ребенка. Так и я. Например, знаю, чувствую, когда ему больно, когда у него неприятности. Вот недавно во дворе он подрался с соседским мальчиком, своим одноклассником, кстати. Так получилось, что оба упали и напоролись на колючую проволоку. Вадик себе только руку наколол, а Сереже три шипа вонзились. Один в ладонь, а два — сюда, в ногу. — Она нагнулась и показала место на голени. — Вот сюда, причем распорол глубоко. Так вы представляете, Павел Филиппович, не поверите, только я в тот самый миг на работе уже знала, что с ним произошло что-то нехорошее. И что интересно, я иду домой, а у меня нога в этом месте болит. По-настоящему, даже ступить больно! Прихожу, а он перевязанный. Ему скобки наложили, а укол уже прошел, и началась самая боль. Он меня просит: мама, помассируй ногу, больно! Я помассировала. Сначала ногу, потом голову — вот так, от висков к затылку. Он успокоился и уснул.

— А как идет заживление?

— Вы знаете, неплохо. Врач считает, что даже отлично. Организм молодой, заживает быстро.

— Да-да, организм молодой, — задумчиво повторил Баринов. — Но массировать вы продолжаете?

— Конечно. Раз ему легче становится.

— Так-так… А с кем-нибудь еще, кроме сына, вы такие опыты проводили?

— Опыты?

— Ну, я не так выразился. Кого-нибудь пробовали массировать?

Нина засмеялась.

— Вы к чему клоните? Думаете, я колдунья?

— Нет, что вы. Дело не в этом. Дело в том, что я сейчас откровенно вам скажу, цепляюсь за все. И вы должны меня понять…

— Хорошо… Так вот, — она на секунду замялась, потом тряхнула головой и продолжила: — Так вот, у меня есть… был один знакомый. Очень хороший человек, мы с ним были очень дружны. Так он говорил, что я своими руками снимаю у него усталость и негатив за всю прошедшую неделю, и на неделю вперед. Шутил, конечно. А вот головную боль… Он очень сильно страдал от приступов мигрени, иногда до потери сознания, и несколько раз я ему помогла, когда оказывалась рядом.

— Как?

— Таким же массажем. Обхватывала ладонями голову — от висков к затылку — и легонько, легонько начинала массаж: на себя и в стороны, на себя и в стороны. — Нина движениями рук перед собой показала — как именно. — Вы знаете, помогало. Я сама удивлялась.

— Для этого вам нужен какой-то настрой? Особая обстановка?

— Нет. Нужно помочь человеку — и я старалась помочь. Вот и все.

— А у себя можете снять боль?

— Головную? Нет, как ни пыталась. Если болит, стараюсь перетерпеть, а нет — хватаюсь за таблетки… Правда, зубы у меня никогда не болят. Вернее, как только заболят, я ложусь на диван лицом к стене и начинаю себе внушать: все нормально, все в порядке, боль уходит, боли уже нет. Но к стоматологу потом все же приходится идти.

— Та-ак! — Баринов, похоже, был удовлетворен. На минуту задумался, по обыкновению глядя куда-то в сторону, но спохватился: — Заговорил я вас, Нина Васильевна, а время уже позднее. Отправляйтесь-ка к себе в кроватку, вас уже заждались. И желаю сегодня снов ваших не видеть, ибо надо хорошенько отдохнуть и набраться сил для завтрашнего визита. Вы же завтра, если не ошибаюсь, во вторую смену?.. Как, сможете?.. Завтра с утра я собираюсь представить вам некоим образом мага, знахаря и колдуна, чернокнижника и травника, моего хорошего знакомого.

Решение это пришло Баринову неожиданно, прямо сейчас.

Вообще-то познакомить Нину с Коровниковым в его планы входило, только попозже, после предварительного разговора с самим Василием Петровичем. С дальним, пока до конца не определенным прицелом. Интуитивно он чувствовал какую-то их внутреннюю схожесть, вероятно, из-за цельности и наполненности натур, хотя, с другой стороны, что могло их объединять, толком он и сам не смог бы внятно выразить. Просто чувствовал некую родственность душ этих совершенно разного типа людей.

Ничего объяснять Нине он не стал, отговорился, что она, мол, сама все поймет. Как только увидит этого интересного человека…

Чета Алиных жила как бы на три дома. Полевой сезон Борис проводил в экспедициях где-то по северу, в Заполярье, жена работала в его партии. Камеральной послесезонной обработкой они, как правило, занимались в ленинградском институте, а во Фрунзе появлялись наскоками — по пути из отпуска или в отпуск, который проводили, конечно, на югах, преимущественно в Кисловодске, Пятигорске, разных Ессентуках, словом, в районе Кавказских Минеральных Вод. За тылы они были спокойны — Коровников и квартиру караулил, и за их сыном-студентом со всей ответственностью присматривал.

Как только за Ниной закрылась дверь кабинета, Баринов потянулся к телефону. Время, конечно, позднее, двенадцатый час, но Коровников относился к ярко выраженным «совам» и раньше часа-двух ночи, по его собственным словам, не ложился. А вечера посвящал не телевизору, а «толстым книгам серьезных авторов».

«Не довелось мне в молодости соприкоснуться с мудростью, накопленной нашими предками, так хоть сейчас сподобился, слава богу!» — сказал он как-то Баринову в минуту откровения.

Глава 6

1

Знаменитый маг, чародей и знахарь оказался маленьким бородатым и плешивым мужичком в годах, одетым в потертую на сгибе воротничка пеструю рубашку и линялые джинсы местного пошива. Баринова он встретил с каким-то просто невероятным почтением, некоторая доля его автоматически переносилась и на Нину.

Усадив гостей, он суетился у накрытого стола, и Нина ловила на себе его быстрые, испытующие взгляды, каждый раз брошенные как бы ненароком. Баринов сидел на диване забросив ногу на ногу. От его глаз это не укрылось и, казалось, вполне устраивало. По крайней мере, вид у него был довольный.

— Василий Петрович, у тебя сегодня, кажется, прием. А водочка-то на тебя плоховато действует в этих случаях, или забыл? — посмеиваясь, сказал Баринов и скосил глаза на Нину.

— Так ведь я же для гостей! И потом, Павел Филиппович, водочка водочке рознь. Прямо из магазина — дело одно, а в моих руках побывала — от нее окромя пользы никакого вреда. Вы же знаете.

— Василий Петрович ее на травках, на корешках настаивает, — обращаясь к Нине, пояснил Баринов. — Говорит — лекарство.

— Это точно, настой целебный. Ну и для профилактики годится. Ее и пьют как лекарство, не стаканами же.

— Ладно, Петрович, пить мы все равно не будем. У тебя когда прием?

Коровников поддернул рукав, блеснул браслетом электронных часов, помолчал.

— Через час сорок две.

— А люди уже во дворе сидят, ждут.

Лицо Коровникова вдруг осунулось и вытянулось, словно эти слова его как-то огорчили.

— Да я знаю, Павел Филиппович, — вздохнул он. — Так ведь… Поздненько вы позвонили, извините. Не успел я их предупредить, пришли к назначенному. Но они люди хорошие, с понятием. Я их попросил, чтобы подождали маленько.

— А-а, так ты из-за меня прием перенес?

Коровников совсем сник, присел на стул.

— Оно, конечно, нехорошо, людям-то ждать, дело ясное. Я ж не поликлиника и не гастроном, чтобы в очереди стоять. Да только, извините, Павел Филиппович, вас мне заставлять ждать уж совсем негоже. Вы человек занятой, несвободный, и такой у меня редкий гость стали…

— А мы не в гости, Петрович.

Коровников повернулся к Нине и посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом.

— Чего-то не пойму я, — медленно протянул он и снова повернулся к Баринову.

— Нет-нет, Василий Петрович, Нина Васильевна не пациентка. — Баринов встал, прошелся вдоль дивана. — Помнишь, ты мне как-то говорил: найти бы тебе хорошего ученика…

Коровников мгновенно просиял, но секунду спустя он с недоумением оглянулся на Нину. Потом посмотрел на Баринова, снова на Нину.

— Или не рад?

— Как не рад, Павел Филиппович! Только вот… неувязочка выходит, я так понимаю.

— Какая? Не нравится, что ли?

— Нет, отчего ж.

— Или тебе мужика надо?

— Не-ет, женщина-то, извините, лучше, качественней. Женщины-то восприимчивей, они, знаете, чутче все улавливают.

— Тогда в чем дело?

Коровников засмущался.

— Говори, говори, — поторопил его Баринов, и Нина почувствовала, как он напрягся в ожидании ответа. Видно, не такие уж простые отношения были между ними, как показалось Нине сначала. Или он чего-то очень важного ждал от их визита. — Ты же мечтал учить, передать кому-нибудь свое умение.

Тот громко вздохнул и сказал на выдохе, словно выдал некую тайну:

— Не верит она!

— С чего ты взял?

— Чую я, — Коровников несмело улыбнулся. — Вы уж меня извините, вы ж меня как облупленного знаете, Павел Филиппович.

— А ты ей покажи — поверит.

Коровников заерзал на стуле, сердито посопел. Потом коротко глянул на Нину и, отведя глаза в сторону, сказал негромко:

— Вы вот что, гражданочка… Вы уж выдьте отсюдова на пять минуток, а? В кухне посидите пока.

Нина растерянно встала, спрашивая глазами у Баринова — что ей делать?

— Гм… Может, действительно… Извините, Нина Васильевна, вы посидите, а мы с Петровичем выйдем, объяснимся.

— Нет-нет, лучше я сама.

Нина поспешно вышла в огромную прихожую и в недоумении остановилась перед четырьмя одинаковыми дверьми, не считая входную и оставшуюся за спиной. Она осторожно дернула одну, вторую, невольно прислушиваясь к разговору в комнате.

— …Не сможет она, Павел Филиппович.

— Почему так думаешь?

— Образованная она. Не верят они ни во что. А если верят, то с оглядкой да опаской. Для других верят, не для себя. У таких же краев нет, одна серединка. Им бы все пощупать, да потрогать, да понюхать… Да и то! — Нина представила, как Коровников безнадежно махнул рукой. — Что с них взять — книжные люди, матерьялисты!..

Третья дверь вдруг поддалась, и Нина даже не успела улыбнуться такой наивно-доморощенной характеристике, потому что из-за двери ее форменно ударила волна травяных запахов — острых, пряных, терпких, горьких запахов, которые заставили остановиться на пороге с перехваченным дыханием.

Собственно, травяными этими запахами была насквозь пропитана вся квартира, только гораздо слабее. Нина вспомнила, что уже на лестничной площадке, выйдя из лифта, она уловила этот странный для городского кирпично-бетонного жилища букет. Но здесь, за дверью, запах стоял абсолютно одуряющий, бил из темноты наотмашь, легким туманом обволакивая мозг.

Она нашла сбоку косяка выключатель. Неяркая лампочка с трудом просвечивала сквозь навешанные под потолком просторной кладовки снопики разнообразных трав. Нина пригляделась и узнала зверобой, душицу, мяту… Собственно, на этом ее познания в ботанике почти исчерпались. Разве что вон те снопики напоминают крапиву, те — бессмертник, а те — чабрец, но в этом она уже не была уверена. Остальное же травяное изобилие представлялось совершенно незнакомым.

Она огляделась по сторонам. На глубоких стеллажах по трем стенам от пола до потолка лежали тугие матерчатые мешочки, стояли рядами самоклееные пакеты из плотной оберточной бумаги, закупоренные бутылки, банки темного стекла… «Вот таким и должно быть жилье настоящего знахаря!»

Вдыхая пьянящий и будоражащий аромат, Нина постояла еще немного и, спохватившись, закрыла кладовку. За следующей дверью оказалась искомая кухня.

Долго ей скучать не пришлось. Почти следом появился Коровников и молча поманил за собой.

Угощение со стола было убрано. Баринов сидел на стуле у стены и легким жестом указал ей на соседний. Она села, вспомнив свое решение ничему не удивляться, ни на что не обижаться, а ждать дальнейших событий.

Коровников проворно достал из шкафа большую клеенку и простыню, застелил диван. Потом облачился в белый халат с обрезанными полами, смахивающий на куртки, которые Нина видела у поваров. На нее и на Баринова он уже никакого внимания не обращал. Лицо его стало неожиданно сосредоточенным и слегка отрешенным, и он показался Нине гораздо симпатичнее того суетливого и хитроватого мужичка, каким был всего несколько минут назад.

Он внимательно оглядел комнату, будто проверяя, не забыл ли чего, растопыренными пальцами причесал-пригладил седоватую бороду, глубоко вдохнул и выдохнул, вышел на балкон и что-то крикнул вниз, во двор…

На робкий звонок в дверь он поспешил в прихожую. Разговор, донесшийся оттуда, был невнятен и недолог, но можно было разобрать, что разговаривали Коровников и другой мужчина. Коровников спрашивал, мужчина отвечал. Потом входная дверь хлопнула, и вслед за хозяином в комнату вошла молодая женщина с худым, почти изможденным лицом. Щеки ее лихорадочно пылали, даже на неискушенный Нинин взгляд температура у нее была явно повышена. Женщина была в строгой темной юбке и белой блузке с короткими рукавами. Нелепым выглядел большой пуховый платок, который крест-накрест плотно и бесформенно укутывал ее. Она мельком глянула на Баринова, на Нину и сразу отвела взгляд, но в ее глазах Нина успела рассмотреть и страх, и растерянность, и боль.

По знаку Коровникова женщина села на стул, одиноко стоящий посредине. Сам он стал перед ней, склонив голову, заглянул в лицо.

— Ну, голубушка, что с тобой приключилось-то? — голос Коровникова прозвучал неожиданно мягко, даже ласково, что совсем не вязалось с его сосредоточенным видом.

— Грудница у меня, Василий Петрович, — прошептала, потупившись, женщина.

— Что ж, показывай.

Неуклюже, путаясь пальцами, женщина развязала платок и засмущалась, искоса поглядывая на Баринова и Нину, перебирая перламутровые пуговички блузки. А Нина с неловкостью почувствовала себя в театре — в первом ряду партера.

— Не стесняйся, милая, не стесняйся, — Коровников потянул платок с ее колен. — Это врачи, им можно.

Женщина расстегнула блузку, и Нина чуть не вскрикнула. Правая грудь, раза в полтора больше левой, была словно полита чем-то красно-фиолетовым и поблескивала глянцем.

Баринов наклонился к Нине и шепнул:

— Лактационный мастит, возможно, гнойный.

Нина кивнула, завороженно глядя на больную. Та сидела, опустив глаза, только пальцы ее, судорожно сжав края блузки, заметно подрагивали. В комнате было тепло, однако женщину бил озноб, она с трудом сдерживала дрожь.

Коровников нацепил очки и осторожно помог ей снять блузку.

— Как же ты, голуба, дошла до жизни такой? — Он достал из шкафа пожелтевшую от частых стирок простыню, свернул косынкой и набросил женщине на плечи. — На-ка вот, завернись.

Срывающимся голосом женщина принялась рассказывать. Пятимесячный сынишка заболел воспалением легких, еле-еле выходили. И на тебе — только стал поправляться, заболела она сама. Застудилась, наверное, но ей-то когда лечиться? Пока могла, кормила малыша одной грудью, слабенький он еще после болезни, а теперь вот стало совсем невмоготу. Муж вернулся из рейса, он у нее водитель на междугородном автобусе, накричал, отругал — и в больницу. А там…

Она всхлипнула, но сдержалась, закусив губу.

— Что в больнице-то?

— Резать, говорят. А я, — она с надеждой посмотрела на Коровникова, — как же я своего Игоречка оставлю? С кем? У нас в городе никого, сами на квартире живем. А меня в больницу без него ложат.

Коровников хмыкнул.

— Тебя, милая, не резать — пороть надо. Да только поздновато пороть-то, раньше надо было. Ишь, довела себя, дуреха! Неделей бы раньше покололи бы пенициллинчиком — и всего делов… Ну ладно, ладно, не реви, чего-нибудь сообразим… Операцию на когда назначили?

— Завтра надо идти. Завтра у них койка освободится.

— Ага. Ну-ну, — Коровников внимательно осмотрел ее грудь, потом поманил к себе Нину. Когда она, оглянувшись на Баринова, робко подошла, спросил отрывисто: — Ну, что думаете?

Нина растерянно пожала плечами.

— Сюда гляди, — он почти ткнул пальцем левее соска. — Видишь?

Кожа в этом месте была натянута сильнее, чем вокруг, и отливала уж совершенно неестественным и страшным фиолетом.

— Вот отсюда надо всю гадость нутряную, то есть гной, выпустить. Тут дело такое: наружу прорвется — выздоровеет человек, а если внутрь… Тогда плохо дело. Тогда действительно резать придется. Поняла?

Нина кивнула.

— Значит, мы с вами должны помочь организму, чтобы наружу прорвало. Идем.

Она послушно направилась за ним в хирургически стерильную ванную, где яркая лампочка стократно умножалась сиянием ослепительно-белого кафеля по стенам и полу, и так же тщательно, как он, вымыла руки, высушив их потом горячим воздухом настенного фена.

Вернувшись в комнату, Коровников приказал женщине сбросить простыню, сесть прямо и завести руки за спинку стула, обхватив пальцами запястья.

— Сиди — и не двигайся, — строго предупредил он. — Сейчас больно будет, но терпи. Резать больнее. И не оборачивайся. Обернешься — пеняй на себя. Я тогда тебе не помощник.

Нина должна была стать перед женщиной и ни во что не вмешиваться. «Смотри и разбирайся. И себя слушай — как там у тебя внутри отзовется».

Отдав распоряжения, он уже знакомым придирчивым взглядом снова обвел комнату, зашел женщине за спину. На несколько секунд закрыл глаза, словно расслабляясь или, наоборот, сосредоточиваясь. Руки его висели по бокам, лицо обмякло. Казалось, даже бороденка поникла. Очки он снял еще раньше.

Но вот Коровников открыл глаза, медленно поднял руки ладонями вниз, плавно провел их над плечами женщины… Нина смотрела во все глаза. Не касаясь тела, он принялся ладонями словно разглаживать плечи пациентки. От основания шеи к плечам он вел их на почти неприметном расстоянии от тела, при обратном же движении промежуток заметно увеличивался. Постепенно ладони стали переходить на переднюю часть туловища, опускаясь с каждым проходом все ниже. Вот они дошли до груди, и Нина, мельком взглянув на Коровникова, вздрогнула. Его лицо стало мертвенно-неподвижным, глаза закатились, виднелись лишь белки и небольшая часть радужной оболочки. Дыхание его учащалось — напряженное, но ровное, оно было почти неслышным на вдохе и чуть хрипловатым на выдохе. Однако ладони не ускоряли плавного хода, их движение оставалось мягким и вкрадчивым, за все время они ни разу не коснулись обнаженного тела… Вот они перешли на правую сторону, теперь уже почти не покидая в беспрестанном движении воспаленной области. Вдруг ладони на мгновение задержались, обхватив по воздуху грудь с двух сторон. Женщина глухо вскрикнула, не решаясь, однако, скосить глаза вниз. Нина, потрясенная, увидела, как дрогнула грудь, слегка отклонившись в сторону, потом в другую, а ладони Коровникова по-прежнему не прикасались к телу… Коровников задышал часто-часто, он, видимо, устал, а пальцы его казались вылитыми из пластика. Женщина уже не переставая стонала, сильно вжимаясь в спинку стула — так, что тот поскрипывал.

Внезапно Коровников резко убрал руки — вперед и в стороны — женщина громко вскрикнула, а вслед за ней легкий вскрик вырвался и у Нины, ощутившей в тот самый миг сильный, горячий удар, который волной прошел через нее от запястий до головы: такой силы, что она невольно ухватилась за виски и пошатнулась.

Коровников боком, по-крабьи, отошел в глубь комнаты, за стол, и прислонился к шкафу. Взгляд его ничего не выражал и казался мутным. Баринов вышел и вернулся со стаканом воды. Коровников кивком поблагодарил, стал пить, переводя дух после каждого мелкого глотка. Теперь пальцы его заметно подрагивали.

Женщину, потерявшую, похоже, последние силы, сообща уложили на диван. Коровников прикрыл ее простыней, постоял, склонившись, вслушиваясь в дыхание. Потом тыльной стороной ладони прикоснулся к ее лбу. Она открыла глаза.

— Полежи, полежи маленько, — ласково пропел-проговорил он. — Даже подремать можешь. А если что — зови, мы рядом, за стенкой.

…В кухне он первым делом поставил чайник на газ, достал три большие чашки, затейливо расписанные красными маками. Двигался он с усилием, преодолевая какую-то внутреннюю инерцию, и все время как бы прислушивался к чему-то. В большом заварочном чайнике под нарядной куклой томился крепкий чай. Себе и Нине хозяин налил почти по полчашки одной заварки, Баринову плеснул едва на донышко, и долил кипятком до краев. На нерешительный протест Нины, традиционно опасавшейся за цвет лица, он сердито буркнул: «Это не для удовольствия, это — силы восстановить!»

С наслаждением, как после тяжелой работы, он отхлебнул несколько глотков, жестом пригласив и их взять свои чашки.

Запаха у этого «чая» почти не оказалось, но зато вкус… Нет, такого напитка Нина еще никогда не пробовала. Она и не пыталась угадать, какие травы заваривались в том чайнике, ясно было, что настоящего чайного листа не водилось и щепотки. Она просто пила и наслаждалась незнакомым, странным и таким бодрящим питьем.

Коровников допил чашку, плеснул себе еще и с удовлетворением откинулся на табурете, привалившись спиной к стене.

— А ты молоде-ец! — он ласково и любовно посмотрел на Нину и улыбнулся. — Молодец! У тебя получится. — Потом он повернулся к Баринову. — Вы видели, Павел Филиппович, как она мне помогала?

— Спасибо, Петрович, — Баринов держал чашку между ладонями, словно грел руки. — Дай-то бог, чтобы не ошибся.

— Да что вы, Павел Филиппович! Да когда ж я ошибался-то? Сами ж видели, как она мне помогала!

Баринов кивнул.

— Да она ж почти сразу в меня включилась! Ай, молодец! — Коровников смотрел на Нину, и от избытка чувств — или от выпитого чая? — глаза его слегка увлажнились. — Ты ж в двух метрах меня чувствовала! Да еще и помогала.

Нина покачал головой.

— Ничего я не чувствовала, — тихо сказала она и поставила пустую чашку на стол. — Вы извините, Василий Петрович, только я ничего не чувствовала, честное слово.

— Хе-хе-хе! — негромко рассмеялся Коровников, показывая мелкие ровные зубы. — А за голову кто хватался? — довольным тоном спросил он. — А кричала почему, а?

Ответить Нина не успела. Короткий вскрик, полный страха и боли, словно ударом гонга прозвучал у нее в мозгу. Она вздрогнула и обернулась. Баринов резко поставил чашку, расплескав чай.

— Что с вами? — быстро спросил он.

— Н-не знаю… Что-то такое… Что-то там, — она слабо махнула рукой в сторону двери.

Коровников резко сорвался с табурета и бросился из кухни. Баринов и Нина поспешили следом. На пороге комнаты Нина приглушенно охнула, ухватившись в испуге за Баринова. Он успокаивающе сжал ее пальцы.

Нарыв прорвался. Женщина, спустив ноги на пол и опершись на правый локоть, полулежа склонилась с дивана. Брызги крови и гноя разлетелись далеко. Они были на простыне, на юбке, на руках женщины, даже на ее лице. Грудь сплошь заливало кроваво-гнойное месиво.

Нину замутило, она еще крепче ухватилась за руку Баринова. А Коровников неожиданно показал себя весьма квалифицированным медиком. За другой дверцей шкафа у него оказались в развернутом состоянии принадлежности неплохого процедурного кабинета. Он быстро, без суеты и лишних движений, обработал рану, наложил повязку. Нина и Баринов оставались молчаливыми свидетелями его мастерства.

Наскоро подтерев грязной простыней пол, он выскочил на балкон и призывно махнул кому-то, как догадалась Нина, мужу женщины. Тот появился буквально через десяток секунд и моментально оценил обстановку, обменявшись с женой одним коротким взглядом.

— Ну вот, молодой человек, — обратился к нему Коровников. Было видно, что он доволен собой. — Забирай свою красавицу и береги получше. Завтра свозишь в поликлинику на перевязку. И что врачи предпишут — все делайте: антибиотики там, физиопроцедуры… А я, — он картинно развел руками, — я сделал все что мог.

Женщину усадили к столу. Чашку того же крепчайшего чая, которую принес Коровников, она выпила залпом. Ей явно полегчало. И лицо уже не так горело, и в глазах больше не плескался страх пополам с болью.

— Все, все, голубушка, — Коровников подошел к ней и провел ладонью по волосам. — Резать-то каждый может! Ты попробуй не резать… А сейчас домой — в тепло и спать! Спать.

Она послушно встала, ее пошатывало. Нина поспешила помочь ей одеться, укутала в платок, сказала что-то ободряющее.

Парень достал из кармана заранее, видимо, приготовленную двадцатипятирублевку.

— Спасибо вам, Василий Петрович, — он неуклюже стал совать новенькую, хрустящую бумажку ему в руки. — Если бы не вы…

Коровников заложил руки за спину.

— Не спеши, — мягко сказал он. — Я сейчас квитанцию выпишу.

Он отошел к своему универсальному шкафу, стал что-то писать в блокнотике, проложив между листами копирку. Потом подозвал парня.

— Вот, распишись, — и подал ему авторучку.

Тот послушно поставил подпись. Коровников вырвал листок и, улыбаясь, протянул ему. Парень прочитал раз, другой, обежал глазами жену, Баринова, Нину и растерянно обратился к Коровникову:

— Василий Петрович, это что?

— Разве непонятно? — И Коровников прочитал по своему экземпляру: — Бинты — 64 копейки, вата — 12 копеек, мазь — 38 копеек, перекись водорода — 5 копеек. Итого — один рубль 19 копеек… Если можно, без сдачи. — И добавил ворчливо: — У меня, ребята, не поликлиника, мне медикаменты самому покупать приходится.

2

Подвозя Нину домой, Баринов тактично вел разговор о пустяках. Она тоже старалась не затрагивать тему визита к Коровникову.

Как всегда, он остановился прямо у подъезда, вышел из машины, прощаясь.

— До свидания, Нина Васильевна, Жду вас вечером в понедельник, не раньше. Отдохните немножко от нас. Тогда и поговорим, хорошо?

…За четыре дня до понедельника передумалось многое. И вспомнилось многое, все в тот же ряд.

Отправной точкой служил, конечно, знахарь — или экстрасенс? — Коровников и его манипуляции, а еще — ее собственные ощущения в те минуты.

Что скрывать, как личность он и удивил, и поразил. Раньше она не сталкивалась с подобными людьми, ну, не доводилось. Не вписывались они в круг ее общения…

В принципе, каждый вольно или невольно сам формирует собственную среду обитания. В той, конечно, степени, в которой способен влиять на выбор окружения. И старается включить в него людей более или менее понятных, объяснимых и предсказуемых. В большинстве своем это удается. В итоге складывается приблизительное равенство и подобие в интеллекте, образовании, в стиле и способе мышления, в поведении, в моральных и нравственных началах… иногда даже во внешности. Своеобразный паритет.

Не выбирают только соседей, но, опять же, усредненно и они подбираются единого склада и положения: в совминовском доме квартиру токарю не дадут, в жилищно-строительный кооператив «Академик» ткачиху не примут, в заводское общежитие преподавателя музыкального училища не поселят.

Правда, случаются коллизии, вплоть до драматических, которые лишь подтверждают правило.

В свое время очень поразили Нину жители пятиэтажки почти в центре Волгограда, на Рабоче-Крестьянской. Отцу институтской подруги, кадровому военному, после увольнения в запас дали квартиру в доме, куда переселили обитателей снесенных бараков, мазанок и халуп с окраин… И попали они, словно кур в ощип, потому как подобрался там контингент еще тот. И по внешнему виду, и по поведению, и соответственно по общему уровню… Достаточно было беглого взгляда на обитателей того дома, облепивших лавочки у подъездов, а лавочки не пустовали с раннего утра до поздней ночи.

Приходя к подруге, Нина старалась как можно незаметнее проскользнуть мимо, что, конечно, было совершено бесполезно. Полной мерой получала она и ощупывающие взгляды, и оценивающие высказывания, и прочую словесную мерзопакость — и в лицо, и в спину. А иной раз приходилось даже отпихивать с дороги особо настойчивых и, как правило, неустойчивых на ногах человекообразных особей… А уж что творилось в подъезде, и вспоминать не хотелось.

Новые жильцы перенесли в многоквартирный дом — с водопроводом и канализацией, горячей водой, газом и центральным отоплением — барачный образ жизни, обусловленный привычкой к водопроводной колонке на соседней улице, к щелястому нужнику из горбыля, выгребной яме посреди двора, к дровяной печи для отопления, сформировав и здесь свою собственную, привычную среду обитания…

Да что там говорить, непохожими могут быть и вполне благополучные на вид дома, в которых живут тоже на вид вполне благополучные люди. Например, сравнить дом, где получил квартиру Юрий, и дом академический, в котором жил Баринов. В подъездах одного — кошачий и табачный дух, облупившиеся потолки и стены, щербатые ступеньки и тамбур без одной двери, в другом — свежебеленые потолки и бежевые блестящие панели, художественно обитые светло-коричневым дерматином двери квартир, плети декоративных цветов в кашпо между площадками…

К разделению и расслоению начинают привыкать с детства: школы элитные, школы обычные, школы с уклоном. А внутри них — сильные классы, слабые классы, а также классы с углубленным изучением чего-то. Высшее образование, если, разумеется, сподобился его получить, разводит подрастающее поколение еще дальше. В провинциальных пединститутах, сельхозах и политехах — один контингент, в МГУ — другой, в МГИМО — третий, в «Бауманке» — четвертый, в иностранных языков имени Мориса Тореза — пятый…

С одной стороны, среда заставляет человека выбирать сферу деятельности, с другой — выбранное занятие почти автоматически вводит его в определенное общество. Кто-то становится продавцом, а кто-то — инженером-конструктором, кто-то — программистом, а кто-то — бетонщиком. Лаборантом в НИИ или дояркой в колхозе. Военным или рабочим. Учителем, прядильщицей, маляром, врачом, фрезеровщиком, журналистом, водителем, космонавтом… Со своей сферой жизненных интересов, со своим кругом общения, со своим социальным статусом и нишей обитания.

Так вот, ее среда не предусматривала существование таких людей, как Коровников. Хотя допускала, что они вообще-то есть. Имела право на жизнь гипотеза о наличии где-то там разных телепатов, гадалок, целителей, провидцев и лозоходцев. Равно как заведующих отделами ЦК, академиков, лауреатов государственных премий, киноактеров, олимпийских чемпионов, дикторов Центрального телевидения… Просто-напросто их жизненные пути нигде не пересекались. С Нининой средой скорее могли соприкасаться выходцы из других сфер обитания — бичи, нищие, «алкашащиеся трудящиеся», колхозники из сельской глубинки…

В экстрасенсорику она не верила и ни с чем похожим никогда не сталкивалась. Сидел, правда, мелкой занозинкой тот случай с бабкой, к которой они с матерью носили маленького Сереженьку для «снятия сглаза», да мало ли у каждого подобных мелких занозинок! Если их все учитывать, неизвестно, в какие дебри можешь забрести…

А уличных цыганок — «Позолоти ручку, красавица! Всю правду скажу!» — считала элементарными мошенницами и воровками и обходила стороной, торопливо прибавляя шаг. Ее знакомые такую позицию, как правило, разделяли. Скажем, когда к Юре на улице подкатывала цыганка: «Дай закурить, яхонтовый!» — он, попыхивая сигаретой, коротко бросал: «Некурящий!» — и независимо следовал дальше, не обращая внимания на проклятия вдогонку, на угрозы всяческих бед и напастей на его голову.

Как сугубый «технарь» Нина привыкла мыслить категориями точными, доказуемыми и исчисляемыми и искренне считала: если что-то можно измерить — это существует непосредственно и объективно. Все остальное — от лукавого. Обладая среднестатистическим набором знаний и умений, согласно полученной специальности, звезд с неба не хватала, карьерным ростом озабочена не была, в науку не стремилась, и такое положение, в общем, ее вполне устраивало. По поводу своего общего уровня развития она тоже не комплексовала, смело причисляя себя к интеллигенции. Поскольку, как шутили в ее кругу, интеллигентный человек обязан отличать Гегеля от Бебеля, Бебеля от Бабеля, Бабеля от кабеля, кабеля от кобеля, а кобеля от сучки. Ну а не интеллигент соответственно мог отличить лишь последнее от предпоследнего.

Телепаты, лозоходцы, гадалки и предсказатели значились у нее в одном реестре с ведьмами, кикиморами, Кащеем Бессмертным, домовыми, лешими, мануальными целителями, Вангой, Джуной и маленькими зелеными человечками…

Нет, конечно, интеллектуальный и квалифицированный треп о «порче» и «сглазе», о «конце света в 2001 году» и «вертящихся туннелях», которые описывают вышедшие из клинической смерти, спиритизме и ясновидении, мыслящих дельфинах и снежном человеке, инопланетных базах на оборотной стороне Луны и переселении душ у них тоже практиковался. Главным образом — «за рюмкой чая». И иногда даже считался «высшим пилотажем».

Да вот только конкретных лозоходцев, медиумов, похищенных и возвращенных внеземными гуманоидами, свидетелей падения Тунгусского метеорита, участников Куликовской битвы, умельцев наведения и снятия порчи или специалистов по «кожному зрению» среди ее знакомых как-то не находилось…

И вообще — Нина удивилась пришедшей вдруг мысли! — за свою жизнь мы встречаем не так уж много людей, а знаем более-менее близко и того меньше!..

Она постаралась навскидку подсчитать свой теперешний круг знакомых, заведомо беря по максимуму. Включая тех, кого она знала в лицо, не обязательно по имени-отчеству.

Во-первых, нынешние сослуживцы, а их больше всего — человек 250–300. Сослуживцы по прежнему месту работы — около двух сотен. Во-вторых, соседи по дому — человек 40–50. Далее приятельницы, однокашники, хорошо знакомые, другие люди, не входящие в эти категории — не более сотни. А еще — учителя и ученики в школе, где учится Сережа. Сослуживцы и приятели мужа. Знакомые, приятели и соседи родителей. Продавщицы в соседних магазинах, врачи и медсестры в поликлинике, почтальонша, дворник, кассир в сберкассе, кондукторы в автобусах ее маршрута… на это кладем еще сотню человек. Совсем уж шапочные знакомые — еще сотня-другая… Дикторов телевидения, популярных киноактеров, политических деятелей, писателей и поэтов считать не будем.

И что же — даже тысячи не набирается?

Это среди шести миллиардов жителей Земли. Да ладно — Земли! Среди двухсот восьмидесяти миллионов населения Советского Союза, среди шестисоттысячного города, где живет она сама!.. Это какая же доля процента получается?

И если уж на то пошло, контингент этот очень и очень ограничен и весьма односторонне представлен: у нее нет знакомых музыкантов и композиторов, художников и артистов, летчиков и космонавтов, шахтеров и сталеваров, лесорубов и олимпийских чемпионов, лауреатов госпремий и воров-рецидивистов, генералов и механизаторов, хлопкоробов и депутатов Верховного Совета, оленеводов и водолазов… А также экстрасенсов.

То, что продемонстрировал Коровников, резко выбивалось из общепринятых понятий ее круга общения. Не укладывалось в каноны их мировоззрения.

В принципе к тридцати пяти каждый человек представляет собой уже вполне сформировавшуюся личность — со своими привычками, характером, мироукладом, моралью. Все в сознании устоялось, уложилось, зафиксировалось. Ничего принципиально нового от него ждать уже не приходится. Пересматривать свои взгляды он если и согласен, то в пределах тех доктрин, которые вошли в него, как говорится, с молоком матери.

Научно-популярные журналы типа «Техника — молодежи», «Знание — сила», «Наука и жизнь» время от времени подпитывали интеллектуальную часть общества некоторыми робкими попытками заронить сомнения в железобетонный монолит материализма, публикуя заметки то о телепатии, то о лозоходстве, то о кожном зрении, то о тайне Тунгусского метеорита. А газеты «Труд», «Комсомольская правда» и «Гудок» помещали сообщения о девочке, которая без рентгена видела «червячков» у дяди в желудке, о появлении НЛО над Петрозаводском, о том, как болгарская Ванга помогла соседке найти заблудившуюся козу, а потом предсказала пятого мужа для очередной голливудской кинозвезды… Это в доступной печати. А изустно передавались «верные сведения» о том, что на какой-то особой иконе в дальнем монастыре выступили капли миро, что в соседней области на поле пшеницы за одну ночь появились какие-то странные круги диаметром по нескольку сотен метров, что в забайкальской тайге охотник подстрелил снежного человека, но его добычу КГБ засекретил…

Все это были темы скорее для интеллектуальной застольной беседы, когда каждый в меру сил и способностей старался блеснуть широтой и непредвзятостью мышления, способностью отойти от официальной идеологии. Словом, демонстрировал эдакое легкое фрондирование, своеобразное мировоззренческое диссидентство.

Но одно дело — околоинтеллектуальный треп, другое — реальность настоящего дня. И реальность не кого-то постороннего, не тети Клавина или дяди Петина, а именно твоя…

…Они снова сидели у журнального столика в его кабинете, пили по всем правилам заваренный чай. Баринов выжидательно посматривал на нее, терпеливо и спокойно. Просто ждал, когда же она выскажет свои впечатления, а пока поддерживал разговор ни о чем. Ей почему-то ничего не хотелось говорить, рассказывать, снова бередить то, что она старательно хотела бы не вспоминать. Просто даже касаться вчерашней темы.

Наконец он не выдержал.

— Ну что, Нина Васильевна, каков мой знакомый? Не правда ли, колоритная личность?

— Как личность — безусловно, — согласилась Нина. — Интересный человек. Только не пойму, Павел Филиппович, чем он может помочь лично мне?

— Нина Васильевна, а вы не находите ничего общего между вами? Не чувствуете некоторой внутренней схожести?

— Павел Филиппович, вы заставляете меня чувствовать себя кем-то особенным, отличающимся от нормальных людей. Чуть ли не уродом. Монстром каким-то. Кадавром, — вспомнила она подходящую фигуру из творчества братьев Стругацких.

— Та-ак! — Баринов откинулся в кресле и с каким-то новым выражением посмотрел на нее. — Вы уверены, что человек, отличающийся от среднестатистического гражданина, обязательно должен считаться уродом?

— Смотря по степени его отличий.

— Аристотель, Ньютон, Эйнштейн, Павлов, Куинджи, Майя Плисецкая, Леонардо да Винчи, Чайковский… Перечень подобных «уродов» и «монстров» в человеческом обличии можете продолжить сами.

— Да нет же, я не об этом! — с досадой сказала Нина. — Как вы не понимаете?

— Нет, почему же? Как раз очень хорошо понимаю. Услышав имена Баха и Льва Толстого, мы восклицаем: «Снимите шапку, перед нами — гений!», а узнав, что некто Алин Борис Ильич способен почувствовать нефть на глубине трех-четырех километров, мы чаще всего презрительно кривимся: «Шарлатан! В психушку его!»

— Но гениальность — это тоже отклонение от нормы!

— Отклонение — да, но не болезнь, хотя, конечно, многие по-обывательски склонны считать ее таковой. Гений может болеть, причем теми же болезнями, что и «нормальный» человек. Ну и что это доказывает? Только то, что он такой же человек и никак не монстр, не урод. Кстати, в обществе масса шизофреников, но только единицы из них написали гениальные романы, масса эпилептиков, но только единицы были способны на озарения в области химии или математики, масса карликов, но только единицы стали гениальными художниками или чемпионами мира по тяжелой атлетике, масса оглохших, но только один сочинил гениальную музыку…

— Павел Филиппович, вы же ученый! Вы же медик, биолог! И верите в сказки об экстрасенсах? О телепатах и ясновидящих? О гадалках и приворотных зельях? Об исцелениях наложением рук?

— Во-первых, Нина Васильевна, не странно ли, что инженер-электронщик пытается уличить биолога в биологической ереси?.. А во-вторых, в старину, когда путешественник вычерчивал карту неизвестных краев, где сам не бывал, а только слышал рассказы о них, то писал на полях, предупреждая: «Здесь могут водиться тигры»… В науке под названием «биология» тоже могут водиться тигры. А также динозавры и огнедышащие драконы.

— И что из этого?

— А если я скажу вам, что биология находится сейчас на уровне средневековой химии, сиречь алхимии, что тогда? И тигры здесь могут водиться буквально за каждым поворотом. Как говорится, «еще не миновало время ужасных чудес»!..

Шпильку по поводу электронщика и биолога Нина восприняла довольно спокойно. Какая-то доля истины в его словах содержалась. Уж так заведено, что в политике лучше всего разбираются пенсионеры, в здравоохранении и образовании — домохозяйки, в футболе и хоккее — болельщики… А в биологии — электронщики.

— Мой, как вы говорите, «дар» — это отклонение от нормы. А всякое отклонение — это уродство. Я не хочу ощущать себя не такой, как все, я не хочу быть ни уродом, ни монстром. Пусть — экстрасенсорным, но — уродом… Со своими снами я худо-бедно сжилась. Да, они отравляют жизнь, но опять же, в немалой степени потому, что заставляют думать, что я не такая, как все… Я не хочу.

— Но куда прикажете девать Коровникова с его способностями к целительству? Алина — с его способностью видеть сквозь землю месторождения полезных ископаемых? Малову — с ее способностью внушать животным нужное поведение? Афанасьеву — с ее способностью видеть сны из чужой жизни?.. Прикажете закрыть глаза и отвернуться?

— Но насколько я знаю, Павел Филиппович, официальная биология экстрасенсорику не признает.

Баринов остро взглянул на нее, потом отвел глаза, размышляя.

— Да, вы правы, — он все же решился. — Наука наша порядком идеологизирована, это так. Пресловутая сессия ВАСХНИЛ и сегодня довлеет над умами, хотя вроде бы и Лысенко разоблачен, и «лженаука» генетика в почете. Даже вон бионика в государственном приоритете.

— То есть и экстрасенсорика не лженаука, так?

— Нина Васильевна, дорогая, мы с вами прекрасно знаем, что ясновидения и телепатии не существует. К чему нам с вами убеждать в этом друг друга? Мы с вами вместе и порознь обладаем убийственными доводами, которые убедительно доказывают их антинаучность, а следовательно, ни телепатия, ни ясновидение, ни лозоходство в природе существовать не должны. Поскольку вы специалист совсем в другой области, смогу дополнить набор ваших доводов, почерпнутых в основном из научно-просветительной литературы и здравого смысла, доводами научного характера, как раз той самой области науки, куда вторгаются и ясновидение, и телепатия.

— Так в чем же дело?

— Едем дальше. Вы, Нина Васильевна, человек с физико-математическим образованием. Поэтому не хуже меня знаете, что в конце девятнадцатого века в физике сложилась весьма благостная ситуация: все кирпичики идеально подходили друг к другу, выстроив величавое здание классической физики. Вот только пара бетонных блоков-кубиков лежала на стройплощадке, и прорабы никак не могли найти им применение. Выглядели блоки абсолютно ненаучно, а потому никак не укладывались в общий ряд!.. Однако ж нашлись люди, которые смогли непредвзято подойти к этим фактам, и — появилась на свет квантовая физика, которая вобрала в себя классическую как один из частных случаев.

— Павел Филиппович, согласитесь, аналогия уж очень натянутая.

— Соглашусь. И зайду с другого бока. Мы с вами, уважаемая Нина Васильевна, твердо убеждены, что камни с неба падать не могут, ибо это не научно. Так вот, давайте экспериментальным образом докажем, что все те метеориты, все те камушки, которые нам принесли люди в качестве доказательств, имеют не небесное, а чисто земное происхождение. И тем самым постараемся закрыть вопрос — если не навсегда, то надолго.

— Хорошо, известная логика в ваших словах есть. Но почему надо начинать с целительства?

— А потому что мы не знаем, с чего надо начинать.

— То есть налицо «метод научного тыка»?

— А почему бы и нет?.. Спорили до посинения — поверхность Луны твердая или покрыта слоем пыли? Прилетели, посмотрели — и данный вопрос благополучно разрешился вполне однозначно.

— Ну, хорошо, Павел Филиппович, положим, я прониклась важностью грядущих экспериментов… А как быть с тем, что я не верю в свой, как вы говорите, дар? Я — не целительница. Я даже не предполагаю, как вообще такое возможно!

— Вас не убеждает опыт? Вас не настораживает то, что произошло с вами на демонстрации у Коровникова?

— Я не умею, в конце концов!

— Уметь не надо. И думать об этом тоже не надо. Надо чувствовать. Чувствовать себя, прислушиваться к себе, делать то, что подсказывает вам ваше естество. В конце концов, отключите разум на какое-то время! Вы человек разумный, homo sapiens, вы это сможете.

Нина задумалась.

Не то чтобы анализировала все то, что было сказано. Нет, она вдруг принялась представлять, как это можно — «отключить» этот самый пресловутый разум. То самое, что, по словам Баринова, не давало ей ощутить свой «дар», «экстрасенсорные способности»… как там их еще можно назвать…

Она прекрасно отдавала себе отчет, что Баринов на этот раз не уговаривал, не подводил ее к нужному решению, даже не подталкивал деликатно — он откровенно и явно давил на нее, понуждая, по большому счету, отказаться от некоторых, пусть второстепенных, принципов, взглядов, убеждений… системы мировоззрения, в конце концов.

И она прекрасно понимала, что Баринов знает о том, что она это понимает, и знает, что она знает, что он это понимает… и так далее, почти до «дурной бесконечности» в системе логических посылок и связях второго, третьего и более высших порядков. N-мерных порядков.

— Почему для вас, как и для многих, невинный термин «экстрасенсорный» превратился чуть ли не в какой-то жупел? Загляните в словарь иностранных слов: «экстра» означает «сверх», или «вне», а «сенсорный» — «чувствующий». В итоге «экстрасенс» — человек, обладающий сверхчувствительностью. А может быть, повышенной чувствительностью? То есть он может чувствовать то, что не удается другим. Но вы же не станете утверждать, что наши пять чувств целиком и полностью отражают окружающий мир, нашу действительность?.. Как быть с радиоактивностью? — ведь мы ее не чувствуем. Как быть с радиоволнами? — мы их не ощущаем. Как быть с магнитным полем? Электрической напряженностью? Световым спектром за его красной и фиолетовой областями?.. Считать, что если что-то не дано нам в ощущениях, значит, того и не существует — верх наивности, согласитесь. Я пытаюсь выявить у вас экстрасенсорные способности, а выявленные — максимально развить, но не для того, чтобы удивлять ими малосведущих людей. Я вообще не люблю цирковые номера, в науке тем паче… Заставляя ваш мозг работать на новых, неизвестных режимах, мы тем самым заставляем его более полно проявить себя, свои способности и особенности. Косвенно — и механизм ваших снов… Опять же, вы не будете отрицать, что подавляющему большинству людей ваши сны покажутся выдумкой, фантазией, шарлатанством и так далее? А между тем они — сугубая реальность. И опосредствованно даже могут быть измерены, записаны и предъявлены любому желающему. Я имею в виду шестую фазу, «эффект Афанасьевой».

— Кажется, я вас понимаю, — медленно, через паузы, сказала она наконец. — Иногда разум бывает просто лишним. Как в той притче о сороконожке — она задумалась, с какой ноги начинает свое движение, и больше никогда в жизни не смогла сделать ни шагу.

— Есть и другая притча — о том, что не надо зарывать свой талант в землю, надо пускать его в оборот. То есть активно его использовать.

Они помолчали.

Чай у Нины давно остыл, но хороший чай можно пить и холодным. Она залпом осушила чашку — от долгих разговоров пересохло во рту. Баринов потянулся к чайнику, но она отрицательно махнула рукой.

— То есть, Нина Васильевна, если я правильно понимаю, вы отказываетесь верить в собственные способности.

Нина неопределенно пожала плечами.

— Я не отказываюсь, Павел Филиппович. Я просто-напросто не верю.

— Та-ак!..

Баринов снова задумался. Потом встал и отошел к шкафу. Нина с беспокойством следила за ним, ей почему-то не понравилось выражение его лица и то, как он сказал последнее: «Та-ак!». Что-то неприятное, чуть ли не зловещее проскользнуло в его голосе.

Еще больше не нравилось ей, что он что-то делает там, за нарочно прикрытой дверцей шкафа, так, чтобы ей не были видны его руки. По спине можно было догадаться, что он что-то ищет. Вдруг в его руках что-то металлически звякнуло, спина чуть заметно дрогнула.

— Что вы делаете? — испуганно вскрикнула Нина, ощутив вдруг одномоментно левой ладонью то ли укол, то ли щипок, а он уже повернулся от шкафа к ней. Левая рука от запястья и ниже была завернута в салфетку, и на белом фоне медленно расплывалась влажная краснота.

Нина порывисто вскочила с места.

— Спокойно, Нина Васильевна, спокойно, — проговорил он, подходя. — Садитесь и демонстрируйте свое искусство. Вот. — Правой рукой он достал с полки стопку газет, положил на журнальный столик. Сверху он примостил левую руку и, помедлив, развернул салфетку.

— Что вы наделали?! — У Нины на миг зашлось сердце и кровь отлила от головы. Мякоть у большого пальца была располосована от края ладони почти до запястья.

— Так надо. Начинайте скорее.

— Что?

— Останавливайте кровь. Массируйте, массируйте! И побыстрее, пока она не остановилась сама.

Нина растеряно оглянулась по сторонам.

— Нужен йод, бинт…

— Не нужно! Массируйте! — приказал Баринов. — Ну! — И добавил мягко: — Массируйте, Нина Васильевна. Пожалуйста, мне ведь больно…

Крепко сжав губы, выпрямившись в кресле, Нина протянула руки вперед ладонями вниз, почти накрыла кровоточащую рану. И постаралась напрячь, собрать в них воедино всю свою волю.

— Продолжайте, продолжайте! — не просил, а требовал Баринов.

И она старалась изо всех сил, концентрируя свою волю, свое желание, чтобы кровь наконец прекратилась, а рана затянулась. Она напрягала мысль об этом как могла, ощущая, что лоб становится влажным, а на верхней губе от усилия выступают мельчайшие капельки.

Она видела, что кровотечение действительно останавливается. Вот только удивления от этого почему-то не ощущала. Может, потому, что не спешила отнести это на свой счет. Да, она старалась, да, что-то при этом чувствовала — будто бы легкий туман наполнил голову и стал распирать ее изнутри, а затем он собрался, уплотнился, перетек в руки, пальцы, а потом, истекая с их кончиков, стал обволакивать ладонь Баринова светлой дымкой… и кровь начала густеть, скапливаться поверх раны и вокруг нее, а потом и вовсе остановилась.

Но все это делалось словно помимо нее, само собой.

Сколько времени прошло, она не знала, но наступил момент, когда сил больше не осталось, а темная пелена застлала глаза от напряжения…

Она убрала руки от раны и откинулась в кресле. И когда Баринов подал чистую салфетку, с заметным усилием, каким-то расслабленным, ватным движением заставила себя вытереть мокрое от пота лицо.

Пока она приходила в себя, дрожащими руками наскоро наболтав в чашке растворимый кофе и отхлебнув пару глотков, он, насвистывая бодренький мотивчик, смыл с ладони и запястья подсохшую кровь. Сел напротив, положил руку перед ней на ту же стопку газет.

Взрезал он себя сильно — сантиметра три в длину, а уж глубиной… Нина ощутила запоздалый холодок где-то внутри, в районе сердца. Но все же заставила себя присмотреться попристальней.

Специалистом в таких делах Нина не была, но сталкиваться с порезами приходилось, и сейчас вид свежей раны ее поразил. Впечатление создавалось такое, что той не меньше двух-трех дней, но уж никак не несколько минут.

Баринов не скрывал удовлетворения. Однако комментировать не стал, ограничился несколькими фразами.

— Ну вот, Нина Васильевна, что и требовалось доказать. Довольно убедительно, не правда ли? Если не откажете и дальше своей милостью — через пару сеансов затянется и зарубцуется. И надеюсь, без каких-либо воспалительных процессов и побочных эффектов… А вы на досуге попытайтесь — не проанализировать, нет! — попытайтесь вспомнить свои ощущения, свои мысли, свои чувства. Хорошо?.. Вот и ладненько… И извините меня, пожалуйста, за мою, может быть, вполне дурацкую выходку. Понимаете, потрясение, шок, внезапный стресс — самое действенное средство заставить человека проявить свои скрытые, латентные способности. Как бросить в воду, чтобы показать ему самому, что он умеет плавать, ибо эта способность задана ему от рождения.

Нина долго сидела молча, потом вздохнула.

— Ну что ж, так тому и быть. Как там говорится… «Наделили меня богатством, не сказали, что делать с ним…»

— Что-что? — не понял Баринов.

— Это Евтушенко, — пояснила она. — Правда, сказано по другому поводу: «Удивляюсь баржам бокастым, самолетам, стихам своим… Наделили меня богатством, не сказали, что делать с ним»… Вот и я не знаю, что делать с моим, как вы говорите, даром. Богатство это или же напротив, на счастье мне или на беду… Поживем — увидим. А пока, Павел Филиппович, я снова в полном вашем распоряжении.

— А вам самой, Нина Васильевна, разве не интересно узнать, на что способен ваш мозг?

Нина остро взглянула на Баринова, подумала, потом отрицательно качнула головой.

— Нет, Павел Филиппович. Нет. Как ни странно звучит, но я бы предпочла оставаться обыкновенным человеком. Период романтизма и страсти к приключениям у меня явно остался позади, далеко в прошлом.

3

Под вечер следующего дня они отправились к Коровникову. Нагрянули без предупреждения и застали его за прозаическим занятием — знахарь, травник и целитель готовил себе еду, причем на всю неделю.

Он открыл дверь — и засмущался, даже стушевался как-то. Приглашая раздеваться, проходить в комнаты, он вдруг повел носом и, всплеснув руками, бросился на кухню с приглушенным возгласом:

— Ой, кажется, зажарка сгорела!

Баринов помог Нине снять пальто, жестом показал, что сапоги снимать не надо, и решительно направился за Коровниковым. Нина прошла следом. В плотной атмосфере вкусных ароматов диссонансом расплывался запах пережаренного лука.

Не дожидаясь приглашения, они сели возле стола. Коровников колдовал у плиты, позвякивая ложками, крышками кастрюль, сковородкой. Наконец, закончив очередные операции, погасил горелки, вытер лоб кухонным полотенцем и присел на табуретку рядом.

— Ну, а что отвлекаться на пустяки, — словно оправдываясь и явно чувствуя себя неловко, сказал он. — А так я наварю себе полуведерную кастрюлю борща, налеплю три сотни пельменей, наготовлю два десятка котлет. Потом лишь знай разогревай!.. А потом — нас двое. Вечером внук из института придет, а у него аппетит будь здоров! Целый-то день не евши…

— А гарнир? — посмеиваясь, спросил Баринов.

Коровников засмущался еще больше.

— Господи! — Нина уже чувствовала себя здесь более или менее свободно. — Василий Петрович, неужели вы одним борщом с котлетами питаетесь?

— Извините, Нина Васильевна, — приосанясь, с достоинством ответил он. — Это в общепите пусть питаются, а люди, на мой взгляд, должны есть, а кто может себе позволить, даже вкушать. То есть при приеме пищи получать удовольствие и наслаждение, а не просто набивать себе утробу.

— Так ведь чревоугодие — грех, — заметил Баринов. — И для здоровья не полезно.

Коровников живо повернулся к нему.

— Так ведь это — когда чревоугодие, когда излишество и пресыщение. Тогда, конечно, грех и здоровью урон. А настоящая и качественная еда… она не в угоду чреву, она в угоду организму. Вот вы по поводу гарниров смеетесь… А ведь для меня борщ, котлеты и пельмени — только основа, а не вся еда. Салатик овощной или фруктовый я каждый день свежий готовлю. По утрам — творог, сметанка, кашка молочная. На гарнир картошку и капусту уважаю — в любом виде. Только не макароны, вермишели разные. Селедочку там, грибочки, огурчики… да все, что русскому человеку положено! А разносолов всяких, извините, не употребляю. Не люблю!

И он картинно развел руками.

Чем дальше, тем с большим интересом слушала его Нина.

— Василий Петрович, а как вы относитесь к вегетарианцам?

— А я к ним не отношусь, — пожал плечами Коровников.

Баринов покатился со смеху, оценив нечаянную шутку.

— Нет-нет, Нина Васильевна, вегетарианство как таковое Василий Петрович просто-напросто не понимает. Это я у него в первые же дни нашего знакомства выяснил.

— Точно так! — подтвердил Коровников. — Блажь это, по-моему. Попробуйте тигра на сене и на морковке подержать, что получится? Человек же по своей конституции животное всеядное, и кормить его надо всем, что для него съедобно. В нужной пропорции, конечно.

Разговор Нине был интересен. Знахарь, целитель и экстрасенс, фигура для нее мифическая и практически бестелесная, вроде диктора телевидения, вдруг обретал черты обыкновенного, почти прозаического человека. И одет-обут по-домашнему, в клетчатую рубашку с коротким рукавом, брюки от спортивного костюма, тапочки на босу ногу, и занят лично ей знакомым и привычным делом, и рассуждения его схожи с теми, что доводилось слушать на таких же кухнях…

Впрочем, не совсем таких же. Эта была большая и просторная, не меньше пятнадцати-шестнадцати квадратов, где нашлось место не только для холодильника, газовой плиты и кухонной мебели вдоль стенки, но и обеденного стола, и серванта, и кресла в углу около окна. В прошлый раз она подробностей не рассмотрела, просто их не видела, и сейчас с маскируемым любопытством осматривалась вокруг.

— Где родился, там и сгодился, к какой еде твои деды-прадеды привыкли, такую и ты должен есть, — философствовал Коровников, довольный наличием заинтересованных слушателей. — Всякие там ашлямфу да бешбармаки, де-воляй да жульены, сандвичи да галантины — оставьте тем, кто их придумал. Они на той еде выросли — пусть ее и едят. Ведь тоже посади их, допустим, на окрошку, ржаной хлеб да вареную телятину, через неделю пардону запросят, а через месяц, глядишь, и скапустятся. Я уж не говорю про жареную картошку на сале или пареную репу с медом. Их нутро такую еду не выдержит!

За разговором Коровников неспешно, но ловко накрывал стол. Словно по мановению ока появились соленые грузди, квашеная капуста, маринованные огурчики, и Нина не заметила даже, как перед ней вдруг оказалась тарелка с парящим, свежесваренным борщом.

— Отведайте, гости дорогие, чтоб и мне не голословным быть, и вам убедиться в моей правоте.

Не слушая отнекиваний, зачерпнул из керамического горшочка и положил каждому по ложке свежайшей сметаны, бросив короткое: «Деревенская!», достал из деревянной хлебницы уже нарезанный ржаной хлеб, проворно налил из стеклянного графинчика по стопке светло-коричневой настойки…

Настойка оказалась крепкая и бодрящая, борщ наваристый и ароматный, и к его традиционному вкусу примешивалась какая-то пикантная составляющая. Нина должна была признать, что такого великолепного борща есть никогда не приходилось, и, не стесняясь, так и заявила. Коровников комплимент принял спокойно, не жеманясь и не кокетничая, как должное. Кивнул в ответ, с улыбкой пододвинул миску с грибами: «Это не местные, на Алтае собирал».

Беседа, а точнее, монолог Коровникова за едой не прерывался, и Нина с удивлением подумала, что старичок-то не так прост и бесхитростен, как хочет казаться. Сама она помалкивала, разговор скупыми репликами поддерживал Баринов. И ему, похоже, было интересно, давний знакомый открывался с другой, неожиданной стороны.

От котлеты с гороховым пюре Нина решительно отказалась, и он налил ей большую кружку прохладного грушевого взвара. Она похрустывала ржаными сухариками, прихлебывала густой, душистый напиток и слушала.

А Коровников являл себя недюжинным гастрономом, выказывал обширные познания в области кулинарного искусства и кухни самых разнообразных мест и народов. Он, оказывается, объехал весь Советский Союз и нигде не упускал возможности продегустировать местные блюда. Соленый папоротник и тушеные трепанги на Камчатке и Дальнем Востоке, хлебный суп и купаты в Прибалтике, моржовые котлеты и замороженные тюленьи глаза в Заполярье — только малая часть экзотических блюд, что он перечислял…

Вечер неожиданно получился интересным и занимательным. Пока Баринов не вспомнил о цели, собственно, их визита.

Коровников выслушал его спокойно и внимательно, не перебивая, не переспрашивая. Подумал минутку, поглаживая бороду.

— Ну что ж, тогда прошу в комнату, — и первым поднялся.

Под яркой настольной лампой он ловко разбинтовал руку Баринова, внимательно осмотрел, осторожно поворачивая ладонь так и этак. Потом одобрительно хмыкнул, поднял глаза на Нину, стоящую рядом.

— Вчера вечером, говорите? Ну-ну… — Встал, прошелся по комнате. — Что я скажу? Два-три сеанса — и следа не станется.

Он остановился перед Ниной, слегка наклонив голову, снизу вверх внимательно посмотрел ей в глаза.

— При мне не станете?.. Понимаю. И не обижаюсь, все так, все правильно, — он энергично кивнул и улыбнулся. — Дело деликатное, не цирк и не театр.

Хорошо улыбнулся, тепло и ободряюще, и Нине сразу стало легко и свободно, словно исчезло нечто, что сковывало и пригибало к земле, пока он рассматривал заживающую рану. Она тоже улыбнулась в ответ и, чтобы не мешать, отошла и села на диван.

Коровников наложил новую повязку. Потом Баринов помог ему переставить длинный узкий стол от стены на середину комнаты, прямо под мощную люстру.

И началось то, ради чего они, собственно, и пришли сюда.

Баринов разделся до пояса, легко забрался на стол и лег навзничь на накрахмаленную до фанерной жесткости простыню. Коровников и Нина стали по обе стороны.

— Вообще-то, на патологии легче учиться, чем на здоровом человеке, — Коровников вздохнул, посмотрел критически на лежащего Баринова. — Больной орган о себе кричит, а здоровый — молчит. Что ему кричать-то, он в порядке, знай себе работает, как был задуман… Ну да ладно, попробуем. Начнем, помолясь.

Коровников показывал — как держать ладони, как и на каком расстоянии без прикосновения к телу «ощупывать» различные внутренние органы, потом заставлял Нину повторять за ним. Он терпеливо проделывал одно и то же несколько раз, требовал того же от Нины, и только спрашивал: «Что ты чувствуешь?.. Тепло? Покалывание? Легкий ветерок? Спазм? Или что другое?»

«Вот здесь у нас печень. Опускай ладонь… ниже, ниже… вот так, так, веди справа налево… теперь чуть подняла — и назад… вот так, тихонько, нежно, плавно… она теплая, горячая… слушай ее, слушай…»

«А вот желудок… опускай ладонь, веди — сверху вниз, сверху вниз… вот так, правильно… хорошо, молодец… чуешь, как он в руку бьет? Словно вибрирует… он тоже теплый, но не горячий…»

«Теперь селезенку посмотрим… нет-нет, левее… еще левее, вот так… ниже ладонь, ниже… по часовой стрелке веди руку, плавно, нежно… хорошо, очень хорошо…»

— Василий Петрович, не хватит ли на первый-то раз? — подал наконец голос Баринов. — Сорок минут, я засек.

Коровников вскинул голову к часам на стене и громко, шумно выдохнул:

— Вот это да! Увлекся, ей-богу, увлекся! — и с беспокойством заглянул Нине в лицо: — Господи, Нина Васильевна! Извините, ради бога, совсем позабыл про время!

Как ватная Нина отошла от стола, почти упала на диван. Ни рук, ни ног она не чувствовала, и спину ломило так, словно пришлось отмахать тяпкой на колхозном поле весь световой день.

Пока Баринов одевался и приводил себя в порядок, Коровников уже прикатил из кухни сервировочный столик. На нем парили три громадные чашки с травяным настоем, тем самым, каким он потчевал их в прошлый раз. И снова с каждым глотком в Нину словно вливалась бодрость и свежесть.

Нина и Баринов сидели на диване, Коровников расположился на стуле напротив. Разговор завязался неспешный, с паузами, с передыхом — и вроде бы ни о чем. Всем было понятно, что эксперимент удался, и всем было понятно, что и как продолжать дальше — скажем, завтра, послезавтра, через неделю, через месяц…

И только когда Нина засобиралась домой, разговор свернул на события сегодняшнего вечера.

— А еще, Нина Васильевна, вам придется серьезно изучить анатомию, — сказал вдруг Баринов.

— Зачем?

— Чтобы квалифицированно познать себя.

Усмехнувшись, Коровников покрутил головой.

— Вот вы, Павел Филиппович, анатомию человека знаете. А себя вы, извините, познали? Или, допустим, Павлов с Сеченовым. Они-то, думаю, тоже великолепно знали анатомию, да и не только ее. И что из этого? Врачу — исцелися сам? Однако не помогает.

— Сдаюсь. Несмотря на крайне лестное сравнение с Павловым и Сеченовым. И все же — знание медицины, ее основ, лично вам, Нина Васильевна, не повредит. Ведь тебе, Василий Петрович, медицинское образование пригодилось, не так ли?

Коровников засмущался, поддернул рукава рубашки.

— Павел Филиппович, пусть это звучит не очень вежливо по отношению к вам как медику, биологу, ученому… Только я иногда жалею, что кое-что кумекаю в врачевании. В традиционном, современном врачевании, я имею в виду. Знаете, чаще это мешает, извините. А иногда даже мысли закопошатся в голове — не по науке, мол, нельзя так вот, не как в поликлинике… В общем, не будь я фельдшером, наверное, грамотней бы лечил, результативней. Ведь иногда я отказываюсь за кого-нибудь браться, потому как медик вижу — безнадега. Вот и опускаются руки, и в силы свои перестаешь верить. А не знал бы, да взялся — глядишь, и помог бы. А я — не берусь… Лишнее знание, получается, не всегда на пользу, не всегда к добру.

— Так вы считаете, Василий Петрович, — вдруг решилась Нина, — что я в самом деле могу лечить людей?

Коровников мягко улыбнулся, почти снисходительно посмотрел на нее.

— Ах, Нина Васильевна, Нина Васильевна! Вы пока что не все еще понимаете, вы пока что еще в себе не разобрались. А когда поймете, когда осознаете — уже по-другому жить не сможете. Мочь и не хотеть — такого у нас, целителей, не бывает.

— И что же, Василий Петрович, так прямо и начинать? Но я же не знаю — как лечить, от чего лечить. А вдруг, не дай бог, что-то сделаю не так?.. Это ж ведь живой человек!

Коровников довольно покивал головой.

— Вот так бы тебе всегда — думать в первую очередь о человеке, что он человек и живой человек!.. А лечить тебе пока рано. Пока тебе, по-научному, нужно учиться диагностике. Научиться чувствовать пациента. Научиться проникать в его боль, в его страхи. Научиться быть этим человеком. А лечить, это ты права, потом, когда опыта наберешься… Вот ты, допустим, чувствуешь, что в почке у него что-то неладное. Камушек, допустим, сидит. В твоих силах заставить организм этот камушек начинать выталкивать прямо сейчас — по естественным каналам и протокам. Ну заставишь ты его двигаться. И что? А то, что он застрянет, и дай бог хирургам успеть этого человека спасти! А почему? А потому что не додумала ты очень важный момент. Ведь в твоих силах заставить организм этот самый камушек сначала в песочек истереть, в пыль превратить, а потом уже и выводить начать… Вроде просто все, а просто — почему? Потому что ты сначала подумала, а потом сделала. А не наоборот, сначала сделала, а потом подумала. У нас ведь, как у врачей — не навреди.

…По дороге домой Нина, как всегда, сидела на переднем сиденье, невидяще встречала и провожала взглядом редкие встречные машины. Разговаривать не хотелось. Во-первых, что дельного можно сказать на ходу, а во-вторых, на разговоры сил уже не осталось. Сколько их ушло на усвоение первого урока Коровникова, едва ли кто смог бы измерить. Много! — вот и все.

Сейчас под душ — и спать. Завтра в первую смену. Сережа должен уже лечь, Юра в последнее время тоже пораньше стал укладываться…

А вечером — в лабораторию. А вечером послезавтра — следующий урок Коровникова… Вот ведь, елки-палки, до чего плотный график! Ни на сына, ни на мужа времени совсем не остается, так получается. Нет, надо как-то упорядочить это все — работу, лабораторию, учебу… А Коровников требует не меньше чем три занятия в неделю, да еще дома придется тренировать, «разогревать», как он выразился, руки…

До чего интересный человек, и уж точно — неординарный. «Стихийный философ жизни», как назвал его Баринов. Ну а что, у него вполне свое, оригинальное мировоззрение, довольно-таки стройное, осмысленное и выношенное учение, и выводы из него сделаны логичные, непротиворечивые. И жизнь свою, пожалуй, он строит сообразно собственным принципам и постулатам… Вот только, в отличие от других доморощенных философов, он адептов искать явно не склонен. Дух миссионерства, похоже, ему чужд и далек. Излагать-то свои взгляды на мир, на жизнь человеческую он излагает, но совершенно не агрессивно, не навязывая их, даже не понуждая собеседника спорить или соглашаться. Ему все равно, как сказанное будет воспринято: он-то лично прекрасно знает, что мысли его единственно верны, а все остальное — от лукавого…

Да-а, научиться бы так же спокойно и просто воспринимать окружающий мир, так же бесхитростно и трепетно относиться к жизни — насколько бы легче стало!

5

В очередную субботу Нина с утра даже не начинала домашних дел. Протерла лишь наскоро полы в кухне и в прихожей и села ждать.

Накануне Баринов попросил у нее полдня с утра для эксперимента на выезде, предупредив, чтобы оделась как для вылазки, допустим, в горы. Легко, тепло и надежно.

«Если есть желание, можете пригласить мужа, — подумав, добавил он. — Его присутствие не возбраняется, наоборот, может быть даже желательным». Только Юра наотрез отказался. Ну что ж, устает он у себя на стройке сильно, когда бы и отоспаться, как не в субботу.

…С Бариновым в машине была Лиза. Оба они оделись по-походному, словно действительно собрались покататься на лыжах в Чон-Таше. Вот только лыж на багажнике Нина не увидела. На заднем сиденье, правда, стояла пухлая спортивная сумка с торчащим трехлитровым китайским термосом.

Поехали не в сторону предгорий, а в город. Не доезжая до центра, свернули направо, петляя по узким, по-субботнему пустым улочкам. Миновали виноградники, переехали быстроток, снова въехали в частный сектор и наконец оказались на краю большой заснеженной площади, размером с пять-шесть футбольных полей. Со всех сторон ее окружали заборы частных домов, и странным казалось, что такой обширный участок может пустовать не просто в черте города, но буквально в паре километров от центра. Площадка первозданно поблескивала снежной поверхностью, лишь посредине наискосок виднелось несколько протоптанных тропинок, да местами снег испещряли редкие цепочки собачьих следов.

Совсем близко, через неширокий ряд одноэтажных домишек, серела глухая бетонная стена, окружающая территорию ТЭЦ, снабжавшей теплом и электричеством практически весь город. Три трубы, пожалуй, за сотню метров высотой каждая, дымили белыми шлейфами, которые верховым ветром относило в сторону от города, на северо-запад.

Уже неделю при ясном небе держался ночами морозец градусов десять — пятнадцать, но днем воздух прогревался почти до нуля. Вот и сейчас солнце заметно пригревало, выпавший накануне снег сверкал бело-голубыми искрами, на юге, вдали, четко вырисовывались на фоне ярко-синего неба сверкающие хребты и вершины Ала-Тоо.

«Эх, продержалась бы такая погодка до Нового года, — вздохнула про себя Нина. — Какой сегодня вкусный воздух!»

Пока женщины разминали ноги, оглядываясь по сторонам, Баринов достал из спортивной сумки что-то вроде командирской планшетки и бинокль, из багажника — десятка два метровых кольев с прицепленными красными флажками, разложил все на капоте.

— Ну что, Лизок, начнем, пожалуй! — обратился он к жене.

Лиза кивнула, забрала под мышку половину кольев и, не оглядываясь, зашагала направо по краю площади. Баринов проводил ее взглядом, обернулся к Нине.

— Значит, так, Нина Васильевна. Сейчас Лиза на своей стороне расставит через равные промежутки вешки, я — на таких же расстояниях, но на нашей. Перед вами задача: пройти челноком по всей площадке от вешки с этой стороны до вешки на той, потом выйти к следующей вешке на этой, потом снова на той и так далее. Не пропуская ни одной. Лиза будет указывать очередную вешку там, я — здесь, не собьетесь. Участок выровненный, без ям и колдобин, опасаться нечего. Снег не глубокий. Сюрпризов никаких не будет, шагайте спокойно.

— Минуточку, Павел Филиппович! — Нина позволила себе вклиниться в объяснения, тем более что он сделал паузу. — А что это за площадка?

— Эту территорию лет пять-шесть назад отвели под строительство ТЭЦ-2. Дома снесли, людей отселили. Потом планы, как водится, поменялись, а площадка осталась… Так вот, Нина Васильевна, продолжим инструктаж. Весь маршрут вы проходите, имея в руках вот такие устройства, так называемые рамки. — Он поднял в переднего сиденья два куска толстой медной проволоки, согнутые печатной буквой «П», с каждой стороной сантиметров по тридцать. — Берете их в кулак, вот так, за середину перекладины, держите строго вертикально перед собой, концами вперед. Руки полусогнуты, локти прижаты, иначе скоро устанете. И идете не спеша, не напрягаясь, по возможности ни о чем не думая, в том числе о рамках. Но как только почувствуете или увидите, что они начали себя вести, останавливаетесь, втыкаете в снег флажок — и идете дальше, не оглядываясь по сторонам. И так до конца маршрута, не отвлекаясь ни на что. Последнее обстоятельство — обязательное и непременное. Именно так — не отвлекаясь.

Нина слушала серьезно и внимательно, старалась запомнить все, чтобы не переспрашивать.

В своей манере Баринов снова ставил ее перед фактом. На раздумья времени не отводилось, надо было с ходу уяснить задачу и постараться как можно точнее ее выполнить. Объяснения последуют потом, вместе с результатами — какими бы они ни были: отрицательными или положительными. Но то, что без объяснений не обойдется, Нина знала твердо, не первый раз.

И все же, когда он помог повесить наискось через плечо сумку-планшетку с двумя десятками небольших флажков, напоминающих те, с которыми дети, да и взрослые, выходят на демонстрации, и подвел ее к краю площадки, она уточнила:

— Павел Филиппович, что значит — «начнут себя вести»?

— А это значит, что в определенных условиях рамки способны проявлять себя — вне зависимости от желания человека, который их держит. Проявлять по-разному: поворачиваться внутрь или наружу, даже крутиться по или против часовой стрелки, подрагивать в руках… Словом, если это произойдет, вы почувствуете и поймете сразу. Такое ни с чем не перепутаешь… Ну что ж, Нина Васильевна, с богом! Желаю удачи.

— Мне или себе? — не удержалась от подковырки Нина и шагнула на нетронутый снег, держа курс на первую вешку.

…На прохождение маршрута Нина неожиданно для себя потратила гораздо больше времени и сил, чем предполагала. Площадка действительно оказалась ровной, плотный снег лишь местами достигал щиколотки, но вот нервное напряжение не отпускало ни на минуту.

У очередной вешки ее молча встречали Лиза или Баринов, позволяли передохнуть пару минут, согреть руки в карманах куртки. У пятой или шестой вешки Баринов налил ей из термоса полчашки горячего ароматного чая без сахара, поднес зажженную сигарету, но и при этом ограничился лишь двумя-тремя словами…

Первую половину поля Нина «прочесала» без результатов. Рамки вели себя самым обыкновенным образом, как и полагалось кускам проволоки. Как ни старалась Нина смягчать шаги, рамки дергались в такт из стороны в сторону, отклонялись то внутрь, то наружу, несколько раз даже прокручивались в кулаках. Уже не раз Нина с запоздалым смущением подумала о своем нелепом виде — глянул бы кто посторонний! Хорошо, что Юра не согласился ехать, уж он-то нашел бы поводов позубоскалить!.. Но — раз взялся за гуж!

В нескольких точках, где рамки, как ей казалось, дергались особенно сильно, она доставала из планшетки скрученный флажок и втыкала в снег, обтаптывая вокруг, чтобы лучше держался. Но внутренне понимала, что делает это от смущения и безысходности. Надо ведь когда-то воткнуть флажок, вот она это и делала!

Перейдя на вторую половину, она уже и о чем не думала, не комплексовала по поводу внешнего вида, не прикидывала возможных результатов эксперимента, внутренне убежденная, что лозоходца из нее, как ни старается вообразить себе Баринов, не получится. Придется ему разрабатывать новую гипотезу, а ей снова пребывать в надежде, что вот-вот что-то в ее состоянии прояснится, что-то позволит надеяться, что дальше все будет хорошо и понятно без всяких этих экстрасенсорных штучек…

Солнце поднималось выше, припекало ощутимей. В теплой куртке, рассчитанной на ветры и температуры высокогорья, становилось жарко… Но вдруг она сбилась с шага, а сердце словно сделало перебой. Рамка в руке — сначала в правой, а через миг и в левой — дрогнула и повернулась. Независимо от нее, от Нины, от ее воли и желания, внезапно и вдруг. Да какое может быть желание, если она давным-давно забыла о существовании зажатых в кулаках медных рамок, когда она о них и думать не думала!.. А они вдруг повели себя… В секунду она поняла значение этого словосочетания, то значение, которое вкладывал в него Баринов, которое он пытался донести до нее. Правда, чистая правда, что пока сама не почувствуешь, как может вести себя бездушный кусок проволоки, никогда этого не поймешь и никогда в это не поверишь!

Нина попятилась назад, потом снова двинулась по своим следам, уже ожидая того странного поведения рамок. Одного она боялась — чтобы ее внутреннее состояние, резко отличное от того, что было минутой раньше, не сыграло бы злую шутку, притормозив или заглушив то неведомое, что заставило рамки повернуться.

И с облегчением увидела, теперь уже ясно и осмысленно, что обе рамки синхронно повернулись вправо, причем на один и тот же угол. Она прошла дальше метров пять — и рамки, как по команде, вернулись в прежнее положение, то есть концами вперед.

Она вернулась назад на эти метры, и теперь уже с чувством полного права воткнула в снег флажок. Дальше, до вешки, где встретила ее Лиза, она шла, почти не чувствуя усталости, но в полном ожидании того же состояния, что пережила только что.

Отдыхать на этот раз она не стала, молча качнула головой и развернулась для следующей ходки.

Нина уже не смотрела под ноги, она шла, упираясь глазами в красное пятно вешки на той стороне, и с трепетом ожидала — вот-вот снова повторится ранее незнакомое ощущение рвущейся из рук рамки. И оно повторилось, и оно было похоже на чудо. Потому что вместе с ним Нина ощутила в груди странное, почти сладостное чувство удовлетворения, почти близкое к наслаждению и умиротворению. Оно не было похоже ни на что, испытанное ею ранее. Оно было просто другое. Абсолютно другое. Новое чувство не имело названия, но было настолько интересным, отчетливым и ясным, что Нина уже не представляла, что когда-то могла просто не знать о его существовании. Не знать и не испытывать его.

Пока поле не закончилось, она сделала еще не меньше десяти ходок. И на каждой в определенных местах рамки чуть не рвались из рук.

Закончились ходки на стороне Баринова.

Он снова не сказал ни слова, хотя не мог не видеть цепочки красных флажков, оставленных поперек пустого поля.

Аккуратно и заботливо поддерживая под руку, он довел ее до машины, усадил на заднее сиденье, налил чаю, но теперь уже с сахаром, и протянул большой бутерброд с копченой колбасой. И то, и другое, и третье оказалось весьма кстати. Она и устала, и проголодалась, и хотела пить.

Она жевала бутерброд, запивала горячим чаем и наблюдала, как они, каждый на своей стороне, снимают ставшие ненужными вешки.

Лиза села за руль, Баринов подсел к Нине на заднее сиденье. Лиза подала свернутый гармошкой лист ватмана. Разворачивая его в тесноте салона, Баринов сказал:

— А теперь, Нина Васильевна, гляньте-ка сюда. Перед вами планшет, являющийся частью генерального плана города, утвержденного в 1970 году. Я позаимствовал его копию в Главном архитектурном управлении, вот видите — подписи, печати, соответствующий гриф «Для служебного пользования». Как раз тот квадрат, где мы находимся в настоящий момент. Вы карту читаете?

Нина, не говоря ни слова, кивнула. Хотя схема была изрисована вдоль и поперек черными и цветными линиями непонятного назначения, она уже разглядела на ней часть забора ТЭЦ, заштрихованные прямоугольнички частных домов, а также большую прямоугольную площадку наискосок планшета. И там, где по заснеженному полю Нина расставила четкую цепочку красных флажков, на схеме проходила жирная двойная линия красного цвета. Начиналась она за забором, шла поперек через площадку, дальше совпадала с дорогой, по которой они приехали, и упиралась в обрез планшета — в сторону городского центра.

— Это что, Павел Филиппович? — уже почти зная ответ, спросила Нина вполголоса.

— Теплотрасса в две нитки, по которой подается горячая вода в центральную и южную часть Фрунзе. Бетонный короб, внутри — две металлические изолированные трубы диаметром почти по полтора метра. Глубина залегания более трех метров.

6

Как и планировалось, «эксперимент на выезде» занял полдня, и Нина была дома к обеду.

Телевизор гремел во всю мощь, но Юра услышал и вышел навстречу. Привалившись к косяку, он молча смотрел, как Нина повесила куртку, сбросила тяжелые туристические ботинки, и только потом спросил:

— Ну, как погулялось? Интересно было?

Спорить, а тем более ссориться и скандалить никакого желания не было, и она ответила вполне миролюбиво, сделав вид, что не понимает его раздражения:

— Напрасно ты с нами не поехал. Думаю, тебе тоже было бы любопытно.

— Третий — лишний, — скривился он в ухмылке.

— Был бы четвертым. — Она прошла на кухню, зажгла горелку под чайником, зябко передернула плечами. И пожаловалась: — Солнце, а холодно! Замерзла… Попьешь со мной чайку или подождешь обеда?

Он подумал, молча кивнул.

Грея ладони о чашку, Нина принялась рассказывать — сжато, почти конспективно, однако стараясь не упускать важных, на ее взгляд, мелочей.

— …И вот представляешь, не ошиблась ни на метр! Мы потом еще с полчаса ходили, привязывались к ориентирам на местности, сравнивали с планом. Все совпало!

Юра покрутил головой, задумчиво почесал правую бровь. Он всегда так делал, если был чем-то на самом деле озадачен или удивлен.

— Да-а, ни фига себе заявочки!.. Теплотрасса, говоришь? Ну, я ее примерно представляю… Слушай, а что за рамки? Из какого металла?

— А это важно? — удивилась Нина. Ну, слава богу, он заинтересовался, может быть, хоть немножко переключит мысли на другое. А то прямо-таки зациклился последнее время — ревнует, подозревает. — По-моему, медная проволока, миллиметра четыре-пять.

— Да понимаешь, какая штука, — Юра на минуту задумался, что-то прикидывая в уме. — Понимаешь, какая штука, я в свое время почитывал кое-что о лозоходцах, интересовался. Они, во-первых, ходили с такими веточками, в форме большой рогульки, держали обеими руками за концы. Там, где она развилинкой клюнет, там, значит, вода или руда. А вырезали ее из орешника. В Европе в Средние века, помнится, искали в основном воду под землей, показывали, где рыть колодцы. А у нас на Урале искали главным образом различные руды. Железные, медные, золотые россыпи и жилы… Интересно, оч-чень интересно!..

Он сидел за столом, вспоминал когда-либо читанное или слышанное, рассказывал, рассуждал вслух… Горячий чай быстро согрел, но переодеваться в домашнее Нина пока не стала, только свитер сняла. Поглядывая на часы и слушая вполуха, поставила разогревать обед, сноровисто накрыла на стол. По субботам у Сережки с утра были занятия по английскому, а потом он ехал на центральный стадион на фехтование. Возвращался уже после трех часов, поэтому под него и обед сдвигался от обычного времени. И он должен был появиться с минуты на минуту.

— Твой Баринов, получается, еще и специалист по биолокации, так? — продолжал между тем Юра. — Значит, должен понимать, что теплотрасса — это не просто какое-то подземное образование. Это я как строитель тебе говорю. Тут факторов много. Вот, скажем, на что ты среагировать могла? Во-первых, естественно, металл. Во-вторых, водяной поток. Могла и на температуру, вода там горячая, кипяток! А могла и на пустоты, трубы-то проложены в бетонном коробе. Я вон читал, как искали пропавшую библиотеку Ивана Грозного. Считали, что она спрятана в каких-то искусственных пещерах, катакомбах на территории Кремля. Ну и попросили лозоходцев, чтобы они указали затерянные подземные ходы. Якобы подземелья-то обнаружили, но библиотеку не нашли… И опять же интересно, эта вот рамка или лоза на все одинаково реагирует? Или, скажем, на воду — лучше ореховая ветка, на медную руду — медная рамка, на железную — из стальной проволоки… Ну и так далее.

И тут Нина сочла нужным вклиниться в его рассуждения.

— А почему ты решил, что это рамка реагирует?

Юра словно бы споткнулся, осекся, посмотрел на нее с недоумением.

— Не понял. Ты же только что рассказывала. Ты идешь, рамка поворачивается — значит, что-то под землей находится. Или не так?

Нина вздохнула, стараясь сделать это незаметно.

— А что если среагировала на это что-то под землей я сама, а рамка — так, вспомогательный инструмент, индикатор? Вроде сигнальной лампочки. Ты об этом не думал?

Юра наморщил лоб, соображая и прикидывая.

— Ага… Угу… вот так, значит… Это что, тебе так Баринов объяснил?

— Зачем? Сама догадалась… Понимаешь, рамка или лоза — это было бы слишком просто. Приделал на тележку такую вот рамку — и катай ее туда-сюда. Где она повернулась, там и копать надо. По часовой стрелке повернулась — вода, против — руда, начала крутиться — карстовая пещера.

— И что?

— Если рамка сама, без участия человека, фиксирует некие аномалии… Значит, объективно присутствует какой-то физический эффект. Будь уверен, его бы непременно обнаружили, зарегистрировали, объяснили, соответствующие бы приборы придумали… А пока ведь никто ничего толком не знает и объяснить не может. Ни физики, ни биологи, ни биофизики.

— То есть нужен человек.

— Не просто человек. Сочетание «человек — рамка». И, похоже, еще кое-что. Нужным образом сориентированные мозги.

— Ага… То есть ты хочешь сказать, что не у всех это получится, не каждый на такое способен. Я, например, не гожусь.

Нина пожала плечами, разговор явно сворачивал не туда.

— Я этого не говорила. Надо пробовать. — Она снова посмотрела на часы. — Что-то Сережа запаздывает.

— А он звонил, что задержится. Я разве не говорил?

— Нет.

— Ну, забыл. У них там подготовка к каким-то соревнованиям.

— Тогда давай обедать, остывает.

Но не успела она разлить суп по тарелкам, как появился Сережка. Усталый, веселый, раскрасневшийся. И с ходу принялся рассказывать взахлеб, что прорепетировали соревнования — блеск! Он сам три боя провел и всех победил! С Витькой Лавреневым и Рашидом Усмановым — со счетом «пять — два», а с третьеразрядником Гришкой Барбаром — «пять — четыре»… Гришка разозлился, прямо на дорожке начал с судьей спорить, орать, рапирой размахивать… ну, в общем, неспортивно себя повел — и его дисквалифицировали. А ему еще один бой предстоял!.. И теперь, наверное, до городских соревнований Барбара не допустят. А вот его, Сережку, точно возьмут. А что, он уже с осени спокойно по третьему разряду фехтует, и сейчас Борис Александрович, тренер, так и сказал: «Молодец, Афанасьев! Готовься, на каникулах еще посмотрим, скорее всего, включим в команду»…

Он умудрялся и рассказывать, и есть одновременно. А Нина не могла нарадоваться на его аппетит, когда ж такое бывало — полная тарелка борща, две котлеты с горкой вермишели, даже зачерпнул пару ложек винегрета, а когда она налила ему большую чашку чая, потянулся за пряниками…

Юра слушал сына краем уха, рассеянно, занятый какими-то своими мыслями и, поев сам, поднялся из-за стола. Похлопал его по спине, сказал пару одобрительных слов и вышел из кухни.

Нина слышала, как он возится в кладовке, достает с антресоли коробки со своими инструментами и железяками, что-то там ищет.

Она отправила Сережку отдыхать, от усталости и обильной еды он совсем растекся, начал клевать носом, а сама принялась за будничную работу на кухне. Подмела пол, вымыла посуду, раздумывая, чем кормить своих мужиков не только завтра, но и на неделе. С сегодняшнего дня, по словам Баринова, у нее начались каникулы, стоит, пожалуй, внести некоторое разнообразие. Испечь, скажем, кулебяку. Или пожарить чебуреки… Полистать кулинарную книгу, что ли…

И тут на пороге появился Юра.

— Глянь, похоже, нет?

Он протянул две рамки, почти такие же, как она держала сегодняшним утром, согнутые буквой «П», только из алюминиевой проволоки толщиной почти в мизинец.

— Как их держать?

Рамки оказались чуть полегче, чем бариновские, чуть потолще, но такие же удобные, сами легли в руки. Нина еще раз примерилась, теперь уже почти со знанием дела прошлась по кухне.

— Ну, Юра, ты молодец! Мастер, честное слово. И как ты их так быстро сделал?

— Чепуха! — небрежно отмахнулся он, но было заметно, что ее слова пришлись по душе. — Было б из чего, а уж сделать…

Подражая ей, он тоже прошелся несколько раз по кухне, а потом неожиданно сказал:

— Слушай, Нин, а если мы сейчас с тобой проедем туда, ну, к теплотрассе?.. Ты мне покажешь, а я тоже попробую, а?

Чего-чего, но такого Нина явно не ожидала. Это что ж, тащиться к ТЭЦ на ночь глядя, да еще в субботу, когда троллейбусы и автобусы ходят в час по чайной ложке! И площадка та вообще где-то на задворках, а какой транспорт туда идет, и ходит ли он туда вообще… Да и устала она, признаться, первая половина дня выдалась насыщенной и физически, и эмоционально, а обед на завтра еще не готов, и убраться в доме надо, и белья на стирку накопилось…

Примерно в таком духе она и высказалась, стараясь, конечно, смягчить свои слова, но вывод напрашивался сам: делать на той площадке им сегодня нечего. Ну, если уж очень хочется, можно поехать завтра с утра. Что, поближе нельзя себя проверить? Да, скажем, прямо возле дома! Разве мало здесь под землей различных коммуникаций? И водопровод, и канализация, и газопровод, да те же самые теплотрассы! Тут, в микрорайоне, все изрыто, места живого не найти.

— Это что же, по-твоему, я посреди микрорайона буду как придурок с железяками наперевес бегать? — снова начал злиться Юрий. — Да меня первые же прохожие с ба-альшим удовольствием в психушку сдадут! Позвонят по «ноль — три» — и порядок…

— Да там, у ТЭЦ, нас с тобой раньше заберут, — не выдержав, рассмеялась Нина. — Только звонить будут «ноль — два»: мол, американских шпионов поймали! Ходят здесь с кусками проволоки, вынюхивают что-то, не иначе хотят ТЭЦ взорвать…

Юра вспыхнул, дернулся было возразить, но и до него дошел комизм возможной ситуации.

— М-да-а… — протянул он и всей пятерней поскреб затылок. — Твой-то Баринов что — махнул красной корочкой, мол, научные опыты проводим, и порядок. А нас точно заметут, как пить дать!.. Вон некий гражданин в Москве решил скуки ради поэкспериментировать, как это шпионы от «хвоста» уходят. Любознательный был, наверное, или Юлиана Семенова начитался. И начал с утра по городу мотаться: в метро двери уже закрываются, а он из вагона выпрыгнет да в поезд напротив заскочит, два троллейбуса пропустит — в третий садится, остановку проедет и почти на ходу выскочит да по проходным дворам — туда-сюда, туда-сюда…

— И что? — спросила Нина, улыбаясь, уже догадываясь, чем может закончиться очередной анекдот.

— Как — «что»? — пожал Юра плечами. — Уже к обеду взяли его, голубчика, на Лубянку.

…Поздно вечером они все же вышли, как выразился Юра, «на пробную рекогносцировку». В пятиэтажках светились редкие окна, но уличные фонари давали достаточно света, чтобы заметить возможное движение рамок.

За соседним домом начинался небольшой сквер, который тянулся до самой школы. Он, конечно, сильно зарос и одичал, но стараниями школьников выглядел вполне ухоженным, особенно по весне. И городские службы не обходили его вниманием — кое-что подсаживали, ремонтировали арыки, подсыпали гравий и ровняли дорожки, а пару-тройку лет назад основные даже заасфальтировали.

Юра властно завладел рамками, выставил их вперед и, слегка сутулясь, сосредоточенно зашагал по аллейке в глубь сквера. Нина пристроилась рядом, приотстав на полшага. Прошли один перекресток, другой… После третьего он остановился, оглянулся на Нину.

— Слушай, они что-то молчат. Не крутятся, не поворачиваются. Может, я их слишком крепко держу?

— А может, здесь ничего нет? — ответила она вопросом на вопрос.

— Как так — «нет»! — он повернулся назад. — Что я, не знаю? Вон там теплотрасса идет к школе, вон там — нитка водопровода… А ну-ка, давай-ка теперь ты.

Нина нехотя приняла рамки, перехватила их поудобнее, примерилась.

Ей было явно не до экспериментов. Куда как с большим удовольствием она оказалась бы сейчас в теплой постели — без всяких датчиков, проводов и прочих причиндалов… Повернуться на правый бок, начать думать о чем-нибудь приятном — представить, например, море и череду облаков над ним — и незаметно и легко отключиться от суетного мира. А утром воскресного дня позволить себе лишние полчасика поваляться в лени и неге, а потом прикрыть поплотнее дверь на кухне и, пока все спят, посидеть с сигаретой, перемежая затяжку с глотком горячего кофе, и не думать ни о чем серьезном…

Неторопливым шагом она направилась назад, по уже пройденной аллейке. Рамки нагрелись от Юриных ладоней, держать их было легко и удобно. Вдруг они дрогнули, концы начали сходиться, пока не вывернулись так, что уперлись ей в плечи. Она остановилась, оглянулась на Юру.

— Это здесь водопровод?

Он отрицательно мотнул головой.

— Здесь ничего нет, насколько я помню. Вернее, не должно быть, — поправился он. — Ты не ошиблась?

Нина пожала плечами, отошла метров на пятнадцать назад, вздохнула неслышно и снова пошла по своим следам, прямо на него выставив острые концы рамок. И опять на том же самом месте рамки повернулись, уперлись в плечи.

Юра на нее не смотрел, он не отрывал глаз от рамок.

— Та-ак!.. Стой здесь, никуда не ходи!

Он покрутил головой по сторонам, всматриваясь в смутном свете далеких фонарей, потом вдруг шагнул в сторону от аллеи, исчез за кустами.

Появился он быстро, подсвечивая себе карманным фонариком.

— Я был прав, под землей здесь ничего нет, — он слегка запыхался, видимо, бежал. — Но в той стороне, у детского садика, трансформаторная будка. А здесь — глянь-ка вверх.

Юра посветил фонариком, но и без того на фоне низкого белесого неба Нина увидела толстый электрический кабель. Под прямым углом он пересекал аллею прямо над ними, а дальше от бетонного столба тянулся к торцу ближайшей, недавно построенной девятиэтажки.

— Ну да, почему обязательно под землей… — вполголоса, словно только для себя самого, сказал Юра. — Ладно, пошли дальше.

Они продолжили путь назад, там, где уже прошли один раз.

В руках Нины рамки безошибочно показали и водопровод, и теплотрассу, о которых говорил Юра.

Они повернули направо, вдоль узорчатого забора детского сада, и здесь обнаружились еще две линии коммуникаций. Об их существовании Юра тоже знал — газопровод и канализационный коллектор.

На углу детского сада он сказал: «Стой!» и отобрал у нее рамки. Повернулся и пошел назад — по их следам. Нина опять заняла место сбоку и чуть сзади. И сколько она ни смотрела, рамки в его руках снова ни разу не дрогнули.

А ноги в легких осенних сапожках уже начали подмерзать. И становилось откровенно скучно. И все больше хотелось спать… Сколько же они будут так ходить?

Юра остановился ровно под электрическим кабелем, посмотрел наверх.

— Да что за черт, почему они меня не слушаются?

— Значит, не дано, — ответила она машинально и тут же пожалела о сказанном.

— Ага!.. Значит, не дано! — В его голосе прорывалась еле маскируемая злость. — Тебе, значит, дано, а мне, значит, не дано!.. Рылом, получается, не вышел, да? Так?

— Юра, ну что ты, в самом деле, так переживаешь? — примирительным тоном сказала она, положила руку ему на плечо.

Он рывком сбросил ее руку, полез в карман за сигаретами, закурил.

— Вот, черт! А казалось бы — все так просто.

— Ладно, не переживай. Ну, может, сегодня просто не твой день, кто знает? — Она отобрала рамки, взяла его под руку. — Давай лучше пройдемся перед сном. Погуляем немножко.

Он засопел обиженно и раздраженно, но сопротивляться не стал.

Они прошли дальше по аллее, потом между домами вышли из микрорайона на Советскую. Здесь ярко горели фонари, улица красиво уходила направо и налево, и, казалось, просматривалась вся насквозь — от начала до конца. Прохожих не было видно ни одного. Вдруг вдали заскрежетал, загремел одинокий троллейбус, видимо, последний. Появился он со стороны центра, и помчался мимо них дальше, на кольцо, причем на скорости, какой днем от него и ожидать трудно. Даже не остановился на остановке, наверное, выходить некому…

А на улице в этот поздний час, оказывается, хорошо. Легкий морозец, ветра нет, кругом белым-бело. На ветках деревьев кое-где сохранился налипший снег, а на подстриженном декоративном кустарнике вдоль тротуаров лежали плотные снеговые шапки, слегка оплывшие под дневным солнцем… И тишина. Почти не городская. Приятная, успокаивающая, задумчивая…

— Славненько прогулялись, — заметила Нина перед подъездом.

Юра покосился на нее и ничего не сказал.

7

Утром в понедельник после традиционной планерки Баринов, не скрывая удовлетворения, доложил о блестящем дебюте Афанасьевой в роли лозоходца.

Александра Васильевна восприняла новость спокойно и деловито, только задала несколько вопросов, уточняя детали. А Игорь был удивлен и не скрывал этого. Так, мол, не бывает! Сны, целительство, теперь вот способность к биолокации…

— Отчего же, — возразила Александра Васильевна, опережая Баринова. — Скажем, великолепный музыкант может превосходно играть в преферанс да еще и профессионально бегать марафонские дистанции. По отдельности и то, и другое, и третье встречается нередко, но иногда вдруг подобные способности собираются, так сказать, под одной крышей.

— То есть никакой корреляции между этими явлениями?

— Абсолютно уверена. Причем не исключаю, что она сможет удивить нас еще кое-чем.

Игорь посидел молча, размышляя, потом повернулся к Баринову.

— Павел Филиппович, тогда я вновь возвращаюсь к гипнозу.

В конце лета, после первых зафиксированных снов подопытной, они вот так же втроем сидели над планом дальнейших экспериментов. Игорь настаивал на серии гипнотических сеансов, Александра Васильевна заявила, что не готова обсуждать этот вопрос, Баринов возражал — что мы будем от этого иметь?

То, что Афанасьевой снятся странные и непонятные сны — факт доказанный. Ну убедимся лишний раз, что она не мистифицирует. Ну уточним детали ее сновидений, потому как что еще можно выяснить под гипнотическим внушением? Сможет она объяснить генезис снов, их механизм? Рассказать, где и как зарождаются ее видения? Наводятся ли извне, или являются продуктом ее мозга?.. И так далее, и тому подобное.

Пришли к компромиссу — гипноз со счетов не сбрасывать, но применять пока преждевременно, потому что бессмысленно. Да, какие-нибудь косвенные данные о ее состоянии получить, быть может, удастся, однако ж, как назидательно заметил тогда Баринов, настоящий экспериментатор перед началом опыта уже знает возможный результат. Или догадывается о нем… «А мы даже сформулировать вопросы к гипнотизируемому не можем! Не говоря уже о его ответах»…

— Думаю, более продуктивно будет поработать с Афанасьевой как целительницей и лозоходцем. — Александре Васильевне тоже не слишком нравилась идея с гипнозом. — Можно, конечно, попробовать и гипнотическое вмешательство… Вот только какую установку ей зададим? Говорить правду? Так мы не сомневаемся в ее искренности. Допытаться до первопричин ее снов? Так она не может их знать, даже в подсознании.

— А если применить тактику регрессии прошлой жизни?

На лице Александры Васильевны отразилось явное недовольство.

— Господи, Игорь, и ты туда же! Придумали новый термин — «регрессивный гипноз», и носятся с ним как с писаной торбой. А на поверку — тех же щей да пожиже влей…

— Хорошо, пусть не регрессивный, пусть традиционный, но разнонаправленный… Попытаемся выяснить, не привнесены ли образы сновидений ей откуда-нибудь извне.

— Как? По каким признакам об этом судить? По ее субъективным ощущениям?.. Положим, что они наводятся кем-то посторонним. Но она-то воспринимает их как свои собственные видения и ощущения! Она-то не может одновременно и «принимать» наведенные образы, и взглянуть на себя со стороны, анализируя их!

— Так, коллеги! — громко сказал Баринов. — Мы сотый раз идем по одному и тому же кругу. Гипноз — значит, гипноз… Выявленные экстрасенсорные способности Афанасьевой пока форсировать не стоит. Не будем разбрасываться. Будем помнить, что со временем у нее большой напряг. Занятия с Коровниковым ограничим — раз в неделю, не чаще. С биолокацией пойдем на полевые испытания по весне, попробуем на воде, на нефти, может быть, на полиметаллических рудах — по разведанным месторождениям.

Игорь энергично потер ладони.

— Работать с Афанасьевой придется вам, Павел Филиппович. Не приглашать же Радченко или Нигматуллина.

— А почему бы и нет? Тимур не слабее меня, вдобавок выступит как независимый эксперт. Что не помешает.

— Вы же не хотите преждевременной огласки.

— Можем использовать его втемную. Кроме того, он мужик толерантный.

— А согласится ли он ехать к нам из Алма-Аты, не зная причин и сути?

— Ну, Игорек, это уже не твоя забота! Как-нибудь заманим.

— А если вдруг подтвердится, что все, что видит Афанасьева, не бред, не галлюцинация, а сугубая реальность? Если по ходу сеанса придется импровизировать? Вы вмешаться уже не сможете… Или вводить Нигматуллина в курс целиком и полностью, или… Павел Филиппович, вы же сам блестящий практик гипноза!

— Правильно, практик. А тут бы нужен — теоретик. В первую очередь мы должны заранее представлять, что хотим получить в результате сеанса. Во-вторых, что можем получить… Но где ж его взять?.. Поэтому вопрос на засыпку: ну-с, товарищи ученые, доценты с кандидатами, что мы ждем в результате всего этого? Тактика, стратегия сеанса, детализированный план…

Игорь смущенно потупился.

— У меня набросано, так, вчерне.

Баринов вздохнул, поддернул рукава пиджака, покрутил в пальцах взятую со стола авторучку.

— Ну что ж, Игорь Аркадьевич, неси показывай. Проанализируем.

Глава 7

1

Ночная прогулка на свежем морозном воздухе по спящему микрорайону навеяла Нине почти крамольную мысль.

До Нового года ровно неделя, всего ничего. Так не устроить ли себе вселенский загул?.. Тем более что субботу перенесли на понедельник и образовалось целых три нерабочих дня подряд — тридцатое, тридцать первое и первое.

Все воскресное утро она обдумывала неожиданно пришедшую в голову идею, и чем дальше, тем больше та приходилась Нине по душе. Сколько — два года, три? — не позволяла она себе праздников, сооружая стену между собой и окружающим миром. С появлением Баринова стена стала рушиться, вот только бы не засыпало обломками…

Если честно, последние месяцы вымотали вконец, хотя и некоторым образом принесли облегчение. Чисто психологически, конечно, потому как лабораторные исследования пока оказывались безрезультатными. Физически, да, конечно, стало тяжелее, такая дополнительная нагрузка вдруг свалилась на нее!.. И все бы ничего, но — нежданно-негаданно открывшиеся способности… Ну какая из нее целительница, тем более лозоходец!.. Несмотря на очевидность, Нина никак не могла в них поверить. Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда!.. Привычный мир, его устройство, выворачивались наизнанку. Этак немудрено принять всерьез и телепатию, и гадание цыганок, и жизнь после смерти, и домовых с лешими…

Нет-нет, к таким сюрпризам она была не готова. Такой вариант действительности ее не устраивал. Стресс оказался слишком силен, и против него нужно срочно искать лекарство.

Хорошо, что Баринов смог понять ее состояние без подсказки. Вчера, по дороге от ТЭЦ домой, он полушутя-полусерьезно запретил ей появляться в лаборатории «до после Старого Нового года».

— И вам, Нина Васильевна, требуется отдохнуть, поправить самочувствие, и нам нужно кое-что осмыслить. Занимайтесь спокойно своими делами, считайте — у вас новогодние каникулы.

Таким образом, она осталась как бы ни при делах. Бежала, бежала, думала, что марафон, а правила вдруг изменились, и судьи объявили промежуточный финиш. Потом-то снова придется бежать, но пока можно передохнуть… Вот только на пользу ли передышка?

Нина вздохнула и снова вернулась к мыслям о грядущем сабантуйчике.

Когда-то, по молодости, они почти каждый праздник устраивали в складчину шумные застолья, собираясь по пять-шесть пар. Даже маленькие детишки не служили помехой. Их скопом размещали в соседней комнате, сооружали «сладкий» стол — старшие присматривали за младшими, и взрослые периодически наведывались, наводя порядок… Прежней компании нынче не собрать, но отчего не попробовать?

И она подняла трубку телефона, довольно смутно представляя, что конкретно может предложить.

Зиночка пришла в восторг.

— Ах, Нинок, ты умничка! — воскликнула она сразу, как только поняла в чем дело. — Прошлый Новый год мой-то уговорил встречать дома, так сказать, в кругу семьи, так я чуть с ума не сошла! Водка с шампанским да телевизор — вот и весь семейный праздник!.. Давай еще Верку позовем, а еще можно Гусевых… и еще кого-нибудь. Абышевых, например.

Начало получилось удачным. Если Зиночка чем загорится, так тому и суждено сбыться — непременно и обязательно. И не важно, какая компания подберется: все равно будет весело и задорно, обильно и вкусно… Только ситуация с Веркой несколько смущала, она ведь года полтора как в разводе.

— А не боись! — не дослушав, затарахтела Зиночка в трубку. — Ты просто не в курсе! У Верки сейчас ренессанс, она тут с одним встречается, из МВД. Мужик холостой, не старый, в хорошем звании, денежный… правда, жирненький, с пузицем. Ну да Верка его быстренько в спортивную форму приведет, гончую из него слепит, ты ж ее знаешь. Ну, подруга, тряхнем стариной!..

И закружились они хороводом, потому как времени оставалось мало. Созвонились с Веркой, с Викой Абышевой — те с радостью поддержали и согласились. Вот только не повезло с Валей и Николаем Гусевыми. Они собирались отвезти к ее родителям в Семеновку на каникулы своих отпрысков, и сам бог велел им, значит, встретить Новый год там. Но хорошая идея, как правило, зарождается одновременно в нескольких головах, и Нине буквально через десять минут совершенно неожиданно с таким же предложением позвонила еще одна давняя подруга — Наташа Скрыпник. Восемь человек, четыре пары — куда как хорошо!..

Гулять решили у Зиночки, четырехкомнатная квартира в совминовском доме позволяла.

Своего Костика она пристроила к бабушке с дедушкой, и тот был рад до смерти — уж очень мечтал лечь спать в новогоднюю ночь не раньше пяти утра. Сережку скрепя сердце Нина отпустила в компанию одноклассников, они группой человек десять-двенадцать собрались встречать Новый год у Ляли Вассерман в соседнем доме — под присмотром ее родителей. Определили своих чад и остальные.

И новогодняя ночь удалась. Для Нины, во всяком случае.

Юрий набрался удивительно быстро, но без эксцессов. Уже к одиннадцати они с Зиночкой оттащили его волоком в детскую и пристроили там на раскладушке. До утра — гарантировано.

И до полуночи, и после Нина веселилась вволю, никем и ничем не стесненная. Мужики, слава богу, у подруг приличные, все трое, не приставали и не нахальничали, хотя глазами, разумеется, всю ее ощупали. Пытались то же самое проделывать и руками, во время танцев, но это тоже в порядке вещей — пока не переходят границу. Недаром все эти пряжечки да застежечки, кнопочки и пуговички как раз и располагаются у женщин в легкодоступных и притягательных местах.

Курить ходили в кухню, причем хозяйка предупредила сразу — процесс выдерживать по половому признаку: отдельно мужчины, отдельно женщины. Зиночкина мотивация была, как всегда, прямолинейна и железобетонна: «Вы в наши бабские секреты не суйтесь, а нам ваши знать не интересно!»

Было много шампанского, много танцев, вагон и маленькая тележка комплиментов, невинного флирта, смеха, шуток и прибауток, случилось даже хоровое пение под гитару…

К трем ночи, к Новому году по московскому времени, Нина как-то даже слегка подустала.

Она села в кресло перед телевизором, обмахиваясь полотняной салфеткой, успокаивая дыхание после энергичного твиста. Приятно и легко кружилась голова, лишь чуть-чуть напоминали о себе ноги в новых, всего второй раз надетых туфлях. Звук у телевизора был выведен на ноль, и она отдыхала, невидяще разглядывая мелькающие лица завсегдатаев праздничных «голубых огоньков»…

Постепенно стало наплывать забытое чувство приподнятой легкости, душевной силы и физического здоровья, ясности и просветленности ума — похожее на то, которое возникало порой в детстве и юности и которое она определяла для себя как безусловное, полное, но абсолютно беспричинное счастье. А может, и не беспричинное, а от простого осознания, что ты есть, что ты живешь на белом свете… что впереди у тебя необъятное и прекрасное будущее…

Давно, ах, как давно она не испытывала ничего подобного! Впору крикнуть: «Остановись, мгновенье!..» И впору поверить, что и дальше все-все-все будет хорошо!

Но внезапно звук у телевизора прорезался до полного, и кто-то сунул ей в руку бокал пенящегося шампанского, и диктора на экране с его прощальным возгласом «С Новым годом, дорогие товарищи!» сменили часы на Спасской башне, и вслед их бою все хором начали считать в полный голос: «Раз, два, три… пять… девять…», а Нина, вырванная насильно из того странного состояния, неожиданно для самой себя подняла глаза вверх и с последним ударом курантов подумала почти вслух: «Господи! Я никогда тебя ни о чем не просила, но дай мне в этом году спокойствия! Дай мне мира и покоя! Прошу тебя, Господи!»

Подскочившие Зиночка с Веркой принялись с ней чокаться и целоваться, затормошили, закружили, потащили к столу… и там она снова чокалась, целовалась, поздравляла с Новым годом, принимала такие же поздравления… а в голове мерно звучало: «Мне — успокоение!.. Мне — покой!.. Пожалуйста, Господи! Ну что тебе стоит?»

Потом она прошла в соседнюю комнату, к телефону, надо было проведать Сережку. Трубку взяла Лялина мама, Гертруда Оттовна, и сказала, что мальчики и девочки встретили Новый год по Москве и решили прогуляться в соседний микрорайон к друзьям, но пусть Нина Васильевна не беспокоится, они все очень хорошие, очень приличные мальчики и девочки, ведут себя хорошо и прилично, а после шумных игр и современных танцев как же не пройтись по свежему воздуху, тем более на улице плюс восемь градусов…

А потом, слегка поколебавшись, она набрала квартиру Виталия.

Пять длинных гудков показались почти вечностью, она уже собралась положить трубку, как в наушнике раздалось родное и знакомое «да-да!» Она не собиралась ничего говорить, она просто хотела услышать его голос и сейчас мысленно, про себя, произнесла: «С Новым годом тебя, мой милый! Счастья тебе и удачи!»

— Алло, алло, я вас слушаю! Говорите!

Она незвучно поцеловала решетчатый микрофон и медленно положила трубку на блестящие штырьки. И улыбнулась, представив, как он растерянно слушает пищащие гудки, а только потом понимает, что это была она, и он должен, обязан догадаться, что звонок — сигнал, что она хочет видеть его и как можно скорее. Может быть, даже сегодня…

И вдруг, ни с того ни с сего, захотелось позвонить Баринову.

Нет-нет, ничего такого, нормально поздравить с Новым годом, пожелать всего того, что обычно желают в этих случаях… Но они с Лизой улетели на недельку в Ленинград. Дочери-близняшки — Татьяна и Галина — пошли по стопам родителей, учились там на третьем курсе Военно-медицинской академии.

2

Вечером четырнадцатого позвонил Баринов. Поздравил с Новым годом, который наступил, как он выразился, теперь уже окончательно и бесповоротно. И пригласил назавтра продолжить «совместную работу».

«Но немного пораньше, хорошо? К двадцати ноль-ноль сможете?..»

Нина обрадовалась почти до неприличия, даже не ожидала от себя такого. Оказывается, она уже успела соскучиться по лаборатории, по экспериментам. Привыкла!

А еще разбирало любопытство — что же она сможет учуять под землей, кроме металлических труб? И действительно ли ее руки обладают целительной силой?.. Даже проблема снов отодвинулась, слегка затуманилась, тем более что за последний месяц не случилось ни одного. Словно и они взяли отпуск.

Подумать только, она знакома с Бариновым чуть больше полугода, но как все изменилось вокруг! Господи, да за тридцать лет не случалось такой насыщенности событий, таких кардинальных ломок привычек и взглядов…

Конечно, прошлую ее жизнь безоблачной и беспроблемной не назовешь. Как вспомнишь те периоды отчаяния, безумного страха, когда она оказывалась на грани колоссального нервного срыва из-за своих снов… Из-за осознания своего будущего как сумасшедшей, «тронутой», «больной на всю голову»… Дошла до того, что последние два-три года намеренно и последовательно начала превращать себя в подобие робота, бездушной ходячей ЭВМ.

И вот — словно взрыв!

Сны ее, оказывается, не беда, не несчастье, не предмет отчаяния, а уникальный дар… Но мало того! Оказывается, она может лечить людей своими собственными руками. А еще — чувствовать и осязать сквозь толщу земли…

Как все перевернулось…

Вот только — с головы на ноги или с ног на голову?.. Это — вопрос, и в нем еще разбираться и разбираться.

Или же все это происходит все-таки не с ней?

Может, все это ей просто-напросто представляется? И лежит она сейчас в одиночке, пристегнутая к койке ремнями, после хорошей дозы аминазина… или какой там еще нейролептик колют для успокоения?.. Лежит — и представляет: Баринова, Александру Васильевну, Игоря, Коровникова… И это все называется — ее внутренний мир.

Уф-ф!.. Нина перевела дыхание, покрутила головой. До какой только чертовщины не додумаешься, стоит только дать волю воображению. Это — отголоски прошлого.

Помнится, лет в пятнадцать на нее сильнейшее впечатление произвел «Таинственный незнакомец» Марка Твена. Но не рассуждениями о «нравственном чувстве», она тогда крайне неотчетливо представляла себе такие философские категории, как мораль и нравственность, добро и зло, причины и следствия… а заключительными строками, где главный герой осознает, что он единственный разум во Вселенной, что он и только он существует в реальности, а все остальное — только придумано им. В качестве единственного доступного развлечения, видимо.

Потом, уже из других книжек, она узнала ученое слово «солипсизм» и то, что за ним скрывается, а тогда с замиранием сердца примеряла на себя: каково это — быть единственным, всемогущим и всеведущим разумом во Вселенной?.. Когда нет ни галактик, ни звезд, ни планет, ни жизни, ни человечества. Нет ничего, кроме тебя. А все вокруг — только сон, замысловатый сон, и больше ничего…

И пришла к выводу — чушь! Красивая выдумка, забавная, даже привлекательная, однако — чепуха. А довод был, как ей представлялось, совершенно неубиваемый: всемогущий и всеведущий разум мог бы придумать что-нибудь более интересное, чем жизнь девочки-подростка из провинциального городка: ничем не выдающаяся, средняя по всем параметрам семья, унылая и скучная школа, подруги-задаваки, пацаны-придурки, летом — жара, зимой — холод…

Нет, можно было бы придумать что-нибудь поинтересней, позаковыристей, чтоб дух захватывало!

Но окружающий мир продолжал быть устроен достаточно серо, убого и обыденно, и сколько ни думай, сколько ни представляй, ничего вокруг не менялось. Даже трамвая в их городе не было!.. И не объявлялся прекрасный принц, не выводились на носу веснушки, человек не летел на Луну или на Марс, над городом не появлялись НЛО, язык дельфинов никто не мог расшифровать… и еще десятки, сотни замечательных и удивительных событий не происходили в мире. А должны были, если бы все это придумывал один-единственный разум. Тем более — ее разум.

Очередной этап в экспериментах Нина восприняла спокойно.

Все было как всегда. Они снова сидели в кабинете Баринова за чашкой кофе, а перед ней лежали два тома, переплетенных в синий ледерин. Толстый — годовой отчет о работе лаборатории в целом, раз в пять потоньше — сектора физиологии сна и сновидений. Первый она даже не стала брать в руки, а второй пролистала, нашла тему: «Исследование некоторых факторов квазипарадоксального сна (рабочее название — Эффект Афанасьевой)». Принялась читать, с трудом продираясь сквозь специфическую лексику, посмотрела несколько схем и графиков, фрагменты энцефалограмм — и со вздохом отложила в сторону.

— Увы, тяжко жить на свете бестолковым, Павел Филиппович!

— Да ладно вам! — не принял шутку Баринов. — Не прибедняйтесь. Кроме того, ничего нового для себя вы в отчете не найдете. Все нами говорено-переговорено, а отчет — для ученого совета. Кстати, визиты к Коровникову, а также эксперимент по биолокации в нем не отражены. Прошу учесть.

— Ого! — Нина с интересом посмотрела на него. — А почему, можно узнать?

Баринов усмехнулся, сухо и недобро.

— А вы вспомните собственную реакцию. И прикиньте реакцию моих ортодоксальных коллег, имя коих — легион!.. Постараемся пока не дразнить гусей. Будем считать те эксперименты… э-э, факультативными, внеплановыми. Но тем не менее результаты по ним задокументированы, материалы положенным образом оформлены и хранятся в моем личном сейфе.

Нина чувствовала себя легко и непринужденно.

Обстановка лаборатории, как всегда, располагала к хорошему настроению. Сама атмосфера ее словно была пропитана открытостью и дружелюбием, слегка приправлена иронией, юмором и незлым ехидством. Здесь не хотелось думать о плохом и неинтересном.

— Что, Павел Филиппович, получается, в самом деле — «Наука есть лучший современный способ удовлетворения любопытства отдельных лиц за счет государства»?.. Цитата, между прочим.

Баринов снова не поддержал ее тон.

— Резвитесь, Нина Васильевна? Ну-ну!.. С Арцимовичем я абсолютно согласен, но в данном конкретном случае ситуация несколько иная. Все не так просто… Однако, думаю, наша внутренняя кухня должна быть вам малоинтересна.

— Меньше знаешь — крепче спишь?

— Что-то в этом роде, — кивнул он. — А потому — вернемся к нашим баранам… Вы что-нибудь имеете против гипноза?

Нина внутренне подтянулась и слегка напряглась.

Что-то было не так. Не как всегда. То ли в словах, то ли в стиле или манере Баринова чего-то не доставало… А-а, вот чего, вдруг поняла она — обычного артистизма и легкости. Подспудно чувствовалась скованность, даже зажатость, и говорил он словно через силу или по принуждению…

— Но я уже была несколько раз у гипнотизера, — осторожно сказала Нина. — Помните, я рассказывала.

— Да-да, конечно, помню. И в анамнезе у вас это указано.

Еще в самом начале, рассуждая с ней о будущих исследованиях, гипноз он не исключал, просто относил «на потом»…

— Но я не поддаюсь гипнозу! — сказала она тогда, весной.

— Как так?

И она рассказала, что в своих походах по специалистам три раза получала приглашение подвергнуться гипнозу — может, таким вот образом удастся выяснить этимологию снов.

На первый сеанс согласилась без колебаний — молодость, неискушенность, и очень уж хотелось избавиться от этого наваждения. Она хорошо запомнила обстановку и все обстоятельства того сеанса.

Гипнотизер был молод, импозантен и довольно известен, принимал в республиканском психоневрологическом диспансере, и попасть к нему не каждому удавалось. Лечил заикание, табакокурение, выводил из запоев, избавлял от алкогольной зависимости. «Кодировал», как говорили.

Он усадил Нину в глубокое и удобное кресло в уютном полумраке кабинета, сам расположился на стуле напротив. Сначала покачивал перед ней золоченым шариком на нитке, приказав сконцентрировать на нем взгляд, потом, отложив шарик, принялся делать какие-то пассы, приговаривая: «Вам хочется спать, вы устали, у вас по телу распространяется тепло… у вас тяжелеет правая рука, у вас тяжелеет левая рука…», потом предложил ей перейти на кушетку, расслабиться — и начал процедуры заново, с шарика… Нина послушно старалась следовать за его словами, заставляла себя расслабиться, ощутить тепло и так далее… а потом ей просто-напросто сделалось смешно. И чем больше старался гипнотизер, тем смешнее становилось. Она долго крепилась, но не выдержала, расхохоталась во весь голос и не могла остановиться. Как говорили в детстве, «смешинка в рот попала»…

На второй сеанс, вернее, на вторую попытку она шла уже с предубеждением. Гипнотизер это понял с полувзгляда, честно признался, что ввести ее в транс не сможет, даже денег не взял — ни за первый, ни за второй визит. Предложил наведаться через месяц-другой, может, тогда ее внутреннее состояние позволит подвергнуться гипнозу.

«Вообще же, гипнозу не поддаются некоторые лица со специфическими нарушениями психики, но поскольку у вас все в норме — понятия не имею, в чем дело. В литературе такие случаи описаны, но мне на практике не попадались. Кроме вас, извините»…

Следующая попытка почти до деталей повторила первую, разве что только без смеха с ее стороны. Московский профессор не суетился, не нервничал, просто минут через десять-пятнадцать после начала сеанса сухо извинился, что не сможет быть ей полезен. И тоже обошелся без комментариев: «Прошу извинить, с вами я работать не могу. Вы мне очень активно противодействуете на подсознательном уровне. Вы сами не пробовали освоить гипноз?.. Кстати, вы случайно не медик, нет?»

А на третье предложение она ответила отказом…

Тогда Баринов выслушал Нину, подумал, поразмышлял…

«Хорошо, оставим вопрос с гипнозом открытым. Тем более что исследовать вашу психику я не намерен, с ней все ясно. Нужды в этом пока нет. Пока — чистая физиология плюс биохимия с биофизикой».

…Молчание затягивалось. Но вопрос задан, и на него надо отвечать.

— Павел Филиппович, вы не очень хотите прибегать к гипнозу, ведь так?

Баринов внимательно посмотрел на нее, и Нина постаралась не отвести взгляда.

— Да, Нина Васильевна, вы все правильно понимаете. Мне не слишком хочется применять к вам, именно к вам, такое средство, как гипноз. И вот почему. Гипноз, на мой взгляд, это не способ растормаживания сознания и подсознания, скорее — способ их подавления. Прибегая к гипнотическому внушению, экспериментатор навязывает сознанию и подсознанию испытуемого свою волю. То есть для испытуемого получается — чужую волю. Поэтому в нашем случае я оставлял гипноз как одно из крайних средств. Даже в отношении галлюциногенов я был более уверен в однозначности результата эксперимента. А гипноз — дело совсем темное, поверьте специалисту. Гипнотический «сон» не имеет ничего общего со сном вообще — ни с «нормальным», ни с «парадоксальным». Это даже и не сон в принципе, это — состояние психики.

— Но гипнозом даже лечат!

— Да, но всегда ли обоснованно? Есть же и другие методы, более щадящие. Это — раз… А главное, соизмерим ли риск и результат? Гипноз — это сильнейшее насилие над личностью… Это — своеобразная вивисекция психики. Правда, большинство моих коллег придерживаются другого мнения, противоположного. Но не о них сейчас речь… Понимаете, человек во время гипнотического сеанса абсолютно беззащитен, вернее, беззащитен его мозг, его сознание, его разум. Если гипноз применяет врач, специалист… ну, это еще понятно, тут еще имеются определенные гарантии. И опять же, далеко не всегда…

Нина недоуменно покачала головой.

— Ну, вы уж совсем какие-то страхи рассказываете!.. С сеансами гипноза даже в цирке выступают, и ничего!

— Я вас не пугаю, Нина Васильевна, отнюдь. Но мы же не в цирке, мы занимаемся серьезным делом и должны реально представлять себе все аспекты применяемых методов. Не на обывательском уровне, не на уровне популяризаторов от медицины, даже не на уровне практикующих врачей. Мы-то занимаемся вещами никому доселе неизвестными!.. А цирк — он и есть цирк. Во-первых, кто там из зала выходит — ба-альшой вопрос! Есть такое понятие «подсадной». А если случаются среди публики достаточно экзальтированные особи, так неизвестно, как потом на них эти трюки сказываются… Ну и, конечно, следует попристальней поинтересоваться: а кто же с такими номерами на публику выходит? И что же это у него за способности такие открылись внезапно — людей гипнотизировать?.. Знавал я кое-кого из подобной братии, я бы им перед баранами выступать не доверил.

— А цыганки?

— Среди них некоторые владеют гипнозом, это правда. И иногда на очень высоком уровне. Но, как правило, применяют свои способности строго дозированно. Ну, в худшем случае внушат вынести вещи и ценности из дома или прямо на улице оберут жертву под всякими смехотворными предлогами. Цыганки еще достаточно безобидны, есть профессионалы пострашнее… Ведь человеку достаточно внушить, что все, что он делает, исходит исключительно от него самого, что он это делает абсолютно добровольно, без какого-либо принуждения… Среди них попадаются очень даже талантливые самоучки. В большинстве своем они владеют техникой гипноза исключительно на интуитивном уровне, а потому абсолютно не представляют всех последствий гипнотического воздействия на пациента, а вернее, «на клиента». Повторюсь: их цель, введя человека в состояние транса, навязать тому свою волю…

— Значит, Павел Филиппович, вы категорически советуете избегать гипноза при любых обстоятельствах? А как же с теми гипнотизерами, что ведут прием в диспансерах, поликлиниках?

— Ну, в первую очередь, они медики и, как правило, работают осторожно и аккуратно. Вы по своему опыту должны знать… Но их очень и очень мало — практических гипнотизеров. Кстати, по штатному расписанию все они значатся психологами, психотерапевтами, невропатологами… И разумеется, настоящий специалист в лечебных целях к гипнозу прибегает всегда неохотно, только как к крайней мере… Ну, ладно. Вернемся лучше к нашим делам.

Баринов принялся объяснять серию предстоящих экспериментов, как бывало раньше — с алкоголем, со снотворными препаратами, с ЛСД и другой химией.

Но снова Нина отметила, что не чувствуется сегодня раскованности в его словах. Ни обычного вдохновения, ни ясности и образности мысли… Сухо, учено и деловито он доложил суть эксперимента, а об ожидаемом результате высказался туманно: «Будем смотреть, что из этого выйдет».

И Нина решилась.

— Павел Филиппович, но если вы лично против гипноза, зачем он тогда?

— В науке необходимо отработать все доступные направления, — пожал плечами Баринов.

— Тогда еще вопрос. Это опасно?

— Скорее — бесполезно. Но опять же, повторюсь, на мой взгляд. А по поводу опасности… Знаете, любое вмешательство в целостную систему, тем более в живой организм, чем-нибудь да чревато. Даже элементарный забор крови из пальца рискован, скажем, сепсисом. Все дело в вероятности нанесения ущерба. В нашем случае она весьма и весьма незначительна, однако ж не нулевая. Теорию вероятности вы знаете.

Нина напряженно кивнула.

— А чтобы вы излишне не волновались — сеанс проведу я сам, собственной персоной. Никого со стороны решили не приглашать, «варягов» не будет. Ассистировать я назначил Игоря, на контроль встанет Александра Васильевна.

— Так вы и гипнозом владеете?

Баринов провел рукой по волосам, поправляя и без того идеальную прическу, смущенно кашлянул.

— Единственно для вашего спокойствия… Видите ли, на данный момент я считаюсь самым сильным гипнотизером в республике и третьим — в Средней Азии. Не сочтите за похвальбу, но это по неофициальному рейтингу моих коллег.

Не только в лаборатории, и в кабинете Баринова Нина чувствовала себя довольно непринужденно. В конце концов, она не его сотрудница и не рядовой «объект» исследований, а в каком-то смысле привилегированный. Сложившиеся между ними отношения, как она их понимала, давали право на некоторые вольности.

— Павел Филиппович, а вот такой вопрос: почему в последнее время расплодилось так много всяких экстрасенсов, костоправов, мануальных терапевтов, травников, знахарей, гадалок? Даже стали попадаться знатоки тибетской и филиппинской медицины, йоги разные… Как вы считаете?

— Тогда встречный вопрос, почему же «в последнее время»? Они, к вашему сведению, были всегда. Самый известный пример из новой истории — Григорий Распутин, его знают практически все. А кто знает его предшественников или тех, кто появился ему на смену? Может, не такие одиозные фигуры, но тоже претендующие… Не сходя с места, навскидку, могу назвать вам четыре-пять десятков только в Европе восемнадцатого-девятнадцатого веков — графа Калиостро и графа Сент-Жермена, Алистера Кроули и Марию Ленорман… И нашего, двадцатого — Григорий Распутин, Эдгар Кейси, Вольф Мессинг, Сергей Вронский, Ванга… А вообще же, если посмотреть на окружение европейских монархов, особенно Средних веков, то найдете целую коллекцию подобных фигур. Именно вокруг них, имеющих власть и деньги, концентрировались наиболее прожженные авантюристы оккультных наук и наиболее одаренные экстрасенсы. Алхимики, искавшие способ превращения неблагородных металлов в золото. Колдуны, маги, прорицатели. Лозоходцы, врачеватели… Экстрасенсорикой, например, лозоходцев практически никто серьезно не занимался, а между тем они «видели» под землей руду, воду, пещеры и так далее… Обозвали явление, лежащее в основе лозоходства, биолокацией и на этом успокоились. Вернее, навертели вокруг него еще десятка три-четыре специфических квазинаучных терминов и перетаскивают их в разных сочетаниях из статьи в статью.

— Павел Филиппович, а вы лично занимались биолокацией?

— Пытался отдать ей должное в свое время. Но с проблемой сна она как-то не вязалась, пришлось отказаться. Совмещать же столь объемные области я не могу. Хотя знаю двоих-троих специалистов по биолокации и пятерых лозоходцев. Два из них довольно большой силы, представляете, чувствуют нефть на глубине двух-трех километров.

Баринов бросил взгляд на часы над дверью кабинета.

Отправляться на «еженощную» работу в «сонную» комнату Нине было еще рано, а разговор складывался интересный. И он принялся рассказывать, что за последние пятнадцать лет ему удалось собрать неплохую коллекцию «странных» людей, кого принято на современном языке называть экстрасенсами. По канонам современной науки с психикой у них все в порядке, но вот на бытовом уровне — точно «чокнутые» или, по крайней мере, не от мира сего. Лозоходцы, телепаты, обладающие кожным зрением, ясновидцы, целители — только часть их.

— Павел Филиппович, но среди них наверняка есть откровенные шарлатаны, жулики, мистификаторы… если, как вы говорите, они не шизофреники. Как вы отделяете, так сказать, «зерна от плевел»?

— Хотя иногда создается впечатление, что добрая половина населения Советского Союза состоит из людей, обладающих различными паранормальными способностями, я предпочитаю изначально все же верить людям.

— Так просто? Всем и безоглядно?

— Почему же — безоглядно. Скажем, приходит человек и говорит: «Я — телепат. Я могу читать мысли на расстоянии». — «Отлично, — отвечаю я. — Скажите, пожалуйста, о чем я сейчас думаю?» Дальше — в зависимости от его поведения.

— Ага, понятно. Приходит человек: «Павел Филиппович, я обладаю способностью к телекинезу». — «Очень хорошо, передвиньте, пожалуйста, этот диван вон в тот угол!»

Баринов рассмеялся.

— Вы, Нина Васильевна, прекрасно овладели моей методой! Вы забываете только одно: я не занимаюсь исследованием экстрасенсорики и паранормальных явлений. Я — психолог, нейрофизиолог. Я пытаюсь исследовать человеческий мозг — на мой взгляд, самое загадочное образование в известной нам части Вселенной. А уж выбор методов оставляю за собой.

— Кстати, Павел Филиппович, если не секрет… Хоть одного настоящего телепата вы знаете?

Слегка прищурившись, Баринов весело посмотрел на Нину.

— Секрета тут никакого. Знаю троих, искренне считающих себя телепатами. Вот только я их таковыми, извините, не считаю. И вообще, я все больше склоняюсь к мысли, что телепатия — это все же из области ненаучной фантастики.

— А как же американцы со своим «Наутилусом»? Писали, что вроде бы даже доказали, что она существует.

— Ну, Нина Васильевна, американцы из своих опытов по обнаружению телепатии устроили по обыкновению обычное шоу. Спрашивается: зачем понадобилась подводная лодка? Достаточно и соседней комнаты.

— А вы пробовали работать с телепатами?

— Разумеется. Причем при помощи тех же самых карт Зенера, хотя годятся и обыкновенные игральные. На первых порах так и было: отбирали из колоды карты одной масти — от шестерки до туза — добавляли джокер и работали.

— И как?

Баринов пожал плечами.

— Как и ожидалось: десятипроцентное попадание с легкими вариациями, которые допускает относительная погрешность. Включая тех самых, которые искренне считают себя телепатами, даже рекламировали себя в данном качестве, напрашивались на участие в экспериментах.

До одиннадцати оставалось всего двадцать минут, а порядок в экспериментах сотрудниками лаборатории выдерживался строго, и опоздания категорически не приветствовались. Все же Нина решила прояснить будущие наметки в отношении себя — пусть конспективно и тезисно, но моментом воспользоваться. И спросила в лоб, а будет ли продолжение опытов с биолокацией?

Склонившись над джезвой, в которой доспевала очередная порция кофе, Баринов ответил рассеянно в том духе, что разве для того, чтобы понять вкус морской воды, обязательно выпить все море? Достаточно одного глотка. Так и здесь. Что даст второй, третий, четвертый сеанс? Ну, подтвердится, что она может чувствовать воду, нефть, руды и карстовые пещеры на более или менее приличных глубинах… И что дальше? К разгадке снов они не приблизятся, а к карьере профессиональных лозоходцев Нина, как ему кажется, не стремится.

По той же причине он не форсирует и занятия с Коровниковым. То, что она способна к целительству, — просто еще один знак ее уникальности.

— Мы тут посовещались, — он разлил кофе по чашкам, — и думаем, что первопричина ваших экстрасенсорных особенностей — ваши сны. Сосредоточимся на них — вот изначальная цель. И уж потом решим, чем заниматься дальше… Нет, конечно, Нина Васильевна, если желаете, можем проверить вас на весь спектр экстрасенсорики. Скажем, на способность к телепатии или телекинезу. Правда, я пока не встречал людей, способных или же утверждавших, что способны, к телекинезу… Людей, утверждавших, что видят пальцами, ладонью, другими частями тела — приходилось. Равно как людей-магнитов, гадалок-ясновидцев, медиумов-спиритов и так далее…

Как ни странно, о гипнотическом сеансе Нину предупредили заранее.

И сделал это Игорь, с которым Нина, в общем-то, общалась не так уж часто. У него как аспиранта была своя тематика, а тему «Сны Афанасьевой» официально курировала Александра Васильевна.

В пятницу, когда Нину готовили ко сну, он зашел в кабинку, поздоровался и сказал:

— Нина Васильевна, Павел Филиппович просил предупредить. Во вторник, двадцать второго, он запланировал сеанс гипноза. В шестнадцать часов будет удобно?

Нина кивнула.

— Да, конечно. Что от меня требуется?

— Ничего сверх того, что есть, — Игорь улыбнулся. — Павел Филиппович сам бы предупредил, но он сегодня весь день занят. В первой половине — ученый совет, а сейчас, по традиции, банкет, встреча с нужными людьми — то да се… Ну, знаете, как это бывает.

Нина снова кивнула.

Сеанс решили провести в кабинете Баринова, в месте привычном, но напрямую ничем с другими экспериментами не связанном.

И все участники были ей хорошо знакомы.

Сам Баринов стоял у дальнего окна. Лаборантка Любочка расположилась за его столом перед раскрытым журналом и пока еще чистыми бланками протокола. Игорь колдовал над магнитофоном. Старшая лаборантка Асия под наблюдением Александры Васильевны измерила у Нины давление, прикрепила несколько датчиков, провода от которых тянулись к незнакомому прибору на лабораторной тележке, по виду напоминавшему «детектор лжи», как его показывают в детективных фильмах.

Подготовку закончили без суеты и лишних разговоров.

Асия посмотрела на Александру Васильевну, та — на Баринова. Он повернул голову к Игорю, тот в ответ кивнул. Тогда Баринов задернул светозащитные шторы на одном, потом на втором окне. В воцарившемся полумраке в дальнем углу кабинета тут же включили бра.

Нина сидела в уютном кресле у журнального столика. Баринов занял такое же кресло по другую сторону. В поле зрения Нины оказался только он — остальные, хоть и находились здесь же, в кабинете, не были видны… Если бы микрофон заменить парой чашек кофе и блюдцем с ломтиками лимона — обстановка ничем бы не отличалась от обычной, подумалось Нине. Что ж, все правильно. Наука гласит, что во время сеанса не должно быть посторонних раздражителей.

Баринов улыбнулся ей нормально и раскованно: спокойно, мол, все в порядке, все будет хорошо.

Она прислушалась к себе. Нет, она действительно не волнуется, действительно спокойна. А некоторое возбуждение — не более как интерес к тому, что вскоре последует. И она так же непринужденно улыбнулась в ответ.

В руках у Баринова не было ничего: ни блестящего шарика, ни молоточка… Он сложил руки на груди и заговорил в своей обычной манере.

— Итак, Нина Васильевна, через несколько минут мы приступим к сеансу гипноза. Я предупрежу вас об этом заранее. Вы же помните, я обещал от вас ничего не скрывать? А пока же поговорим просто «за жизнь»… Да вы расслабьтесь, расслабьтесь! Сбросьте туфельки, они ведь вам немного жмут?.. Руки положите на подлокотники, вот так, хорошо. Смотрите прямо перед собой, смотрите мне в глаза. Освободите спину, опустите плечи. Вы отдыхаете! Вы устали и сейчас отдыхаете. Вы можете себе это позволить. Вы отдыхаете… Все хорошо, все в порядке. Вы засыпаете. Вы слышите и понимаете все, что я говорю. Вы засыпаете, вы погружаетесь в обычный, нормальный сон и проснетесь по моему счету на «раз-два-три»!.. Вы спите, вам хорошо, вам спокойно. Все идет по плану, все идет, как задумано. Вы спите, вы крепко спите! Но вы понимаете все, что я говорю, и все, что происходит вокруг вас… А теперь попытайтесь поднять правую руку. Та-ак!.. Теперь — левую. Та-ак!.. А теперь попытайтесь открыть глаза. Очень хорошо!.. Не волнуйтесь, Нина Васильевна, так и должно быть. Ведь вы же спите. А во сне мы иногда не в силах владеть своим телом, не можем пошевелить даже пальцем, даже окликнуть кого-то. Сейчас все это пройдет… На мой счет «четыре-пять» вы сможете снова полностью владеть своим телом, к вам вернется прежняя способность мыслить и чувствовать, к вам вернется в полном объеме память — с самого раннего детства. И потом мы с вами поговорим… Итак, внимание, я считаю: четыре!.. пять!

…С первых слов Баринова Нина поняла, что сеанс гипноза начался. Но противиться ему она бы не смогла — даже если бы сильно захотела. Похоже, она попала под его влияние еще до того, как он заговорил. Может быть, когда он сел напротив и скрестил руки на груди. А может, с того момента, как подошел к своему креслу, встал за спинкой, внимательно и притягивающе заглянул в глаза.

Она понимала, что он задает установку на сеанс, только вот не уловила, в какой момент уже стала воспринимать и выполнять ту установку. Она поняла — с его подачи! — что находится под гипнотическим влиянием, но даже не подумала комплексовать по этому поводу, настолько все происходящее укладывалось в логическую схему эксперимента. Причем с того момента, когда она согласилась на эксперимент. Начиная с самого первого разговора на балконе его квартиры и дальше — через ночи в лаборатории, бесконечные анализы, алкоголь, химию, наркотики, попытки целительства и лозоходства… Логика работала исправно и привела ее в конце концов в это кресло. И она вспомнила максиму древнеримского императора Марка Аврелия: «Делай, что должен, случится, что суждено»…

Нину не испугала полная неподвижность, когда она не смогла пошевелить ни рукой, ни ногой, даже язык отказывался подчиниться, даже веки она не могла поднять… Это входило в правила игры. Из литературы она неплохо представляла себе состояние загипнотизированного, сама-то она не поддается гипнозу… Ан нет, просто, как говорится, уметь надо. Получается, Баринов как раз-то и умел.

Ну да ладно, это из области лирики.

Легкое головокружение, но оно тоже входит в правила. Миг — и все вокруг пришло в норму, она в полном сознании и снова полностью владеет своим телом… Так какую он давал установку?.. Ах да, помнить все, что было — с самого раннего детства. Ну, это не трудно.

— Я готова, Павел Филиппович. Спрашивайте.

— Вы меня слышите?

— Да.

— Вы — Нина Васильевна Афанасьева?

— Да.

— Когда вы родились?

— В пятьдесят первом году. Восемнадцатого февраля.

— У вас есть семья?

— Да. Муж и ребенок.

— Хорошо, Нина Васильевна, очень хорошо… А теперь вы погружаетесь в сон еще глубже, еще глубже. Вы засыпаете еще крепче. Вы погружаетесь в себя, в свое подсознание — глубже, глубже, глубже. Сейчас тысяча девятьсот шестьдесят пятый год. Январь шестьдесят пятого… Отвечайте: кто вы?

— Я… я — Нина!

— Фамилия?

— Нина Клягина.

— Когда вы родились?

— Восемнадцатого февраля пятьдесят первого года.

— Сколько вам лет?

— Мне… мне четырнадцать… То есть через месяц исполнится…

— Нина Клягина, ты видишь сны?

— Конечно, кто ж их не видит? Но я их часто забываю.

— Ты видишь страшные сны?

— Иногда.

— Ты помнишь хотя бы один из них?

— Ну да. Вот недавно снился. Сначала он был страшный, а потом стал хороший. Мы будто бы с девчонками гуляли у нас в школьном дворе, и почему-то я вдруг оказалась среди каких-то развалин. А потом я оглянулась, а они куда-то делись. И я одна ходила, ходила среди развалин, кричала, но никто не отзывался. А потом из подвала выскочила большая черная собака, немецкая овчарка, наверное. Пасть громадная, язык красный, а зубы белые… Я побежала, а ноги не слушаются, и я вся как будто в вату закутанная, а потом вдруг выбежала на какую-то полянку, а собака — за мной. А впереди обрыв, а внизу — речка. И я прыгнула с обрыва — и полетела. И поднялась высоко-высоко, к облакам, и речка внизу — как с самолета, и лес — далеко-далеко внизу, деревья такие ма-аленькие… И собаки больше нет. И я так летала, летала, и мне было хорошо и приятно, и совсем не страшно, а потом проснулась…

— Тебе снятся странные сны?

— Какие — «странные»?

— Тебе снятся сны, в которых ты — не ты, а другой человек?

— Я не понимаю, как это — не я?

— Хорошо, оставим это. Тебе когда-нибудь снилось, что ты — взрослая женщина?

— Нет, никогда.

— А тебе снилось, что ты — мужчина?

— Еще чего! Глупости какие!

— Хорошо, Нина, хорошо, я тобой доволен. Ты молодец. А теперь отдохни. Расслабься и поспи. Ты ничего не видишь и ничего не слышишь. Спать!.. Ну что, Игорь?

— Все показатели в норме, Павел Филиппович! Пульс, дыхание, потоотделение, моторика — все нормально.

— Та-ак! — Баринов повернулся к Александре Васильевне. — Что скажете?

Та подошла к креслу, вгляделась в Нинино лицо — спящее, спокойное и безмятежное. Приложила пальцы к шейной артерии, словно не доверяла приборам.

— Проблемы? — вполголоса спросила она.

— Первичная защита. Потом еще что-то, пока не понял. Буду продолжать.

— Четырнадцати ей еще нет. А сны появились в четырнадцать? — полувопросительно сказала она. — Мы ведь не уточняли, когда именно. Давайте, как наметили — с шагом в два года. Январь шестьдесят девятого… А еще лучше — спросить у нее самой.

Баринов кивнул, соглашаясь.

— Ну что ж, идем дальше.

— Все же надо было бы писать биоритмы, — подал голос Игорь от приборов.

— В следующий раз, мы же договорились!.. Итак, продолжаем. Игорь, следи за приборами!.. Нина Клягина, слушай меня внимательно! На счет «три-четыре» ты проснешься. Внимание! Три!.. Четыре!.. Как ты себя чувствуешь?

— Спасибо, хорошо. А где я?

— Ты на медосмотре в поликлинике, сегодня очередь вашего класса. Ты хочешь заглянуть в свое будущее? Ты будто бы станешь на несколько лет старше.

— Хочу. Только…

— Что — «только»?

— Я хочу, чтобы оно было хорошим. А на сколько? Можно, мне будет… восемнадцать, хорошо?

— Договорились. Закрой глаза, так, хорошо. Я досчитаю до трех, ты откроешь глаза, и тебе будет восемнадцать лет… Внимание, раз!.. два!.. три! Открывай глаза!.. Кто вы, девушка?

— Я — Нина Клягина. А вас как звать?

— Меня зовут Павел Филиппович, я психотерапевт. Вы записались ко мне на прием по поводу ваших странных снов.

— Но… но я не помню, чтобы записывалась к вам… Может, мама?

— Да, вы пришли с мамой, она ждет в коридоре. Вы часто видите странные или страшные сны?.. Не молчите, отвечайте.

— Д-да…

— Когда вы видели последний раз такой сон?.. Не молчите, отвечайте не раздумывая!

— Вчера…

— Вы помните этот сон?.. Отвечайте!..

— Я… я…

— Что с вами? Что случилось?.. Почему вы закрыли глаза?

— Нет-нет, ничего, ничего… Просто голова немножко закружилась.

— Не волнуйтесь, Нина, все нормально. Вот, выпейте водички.

Он сделал знак рукой, и Асия поставила перед ними два высоких стакана пузырящейся «Ак-Суу». Нина выпила залпом, Баринов даже не притронулся к своему и, выдержав небольшую паузу, настойчиво продолжил:

— Вспомните этот сон! Вспоминайте, что вам вчера приснилось!.. Нина Клягина, вы меня слышите?

— Да.

— Вспомни!.. что!.. снилось!.. тебе!.. вчера!..

Нина напряглась всем телом и задышала вдруг часто-часто, и стиснула подлокотники так, что даже костяшки пальцев побелели.

— Вспомни!

— Павел Филиппович! Пульс — сто десять, давление — сто сорок, интенсивное потоотделение!

— Стоп! Стоп! Прекращаем сеанс! Павел, хватит! Выводи ее из транса!

Похоже, она на какое-то время потеряла сознание, потому что в памяти образовалась некая лакуна, некий пробел. Просто ощутила себя снова в том же кресле, у того же журнального столика, на котором вдруг кроме микрофона появились еще два стакана: с ее стороны — пустой, со стороны Баринова — с минералкой.

В глазах плыла туманная дымка, голова болела узкой полосой — от висков к основанию затылка. И сердце билось часто, сильно… Несмотря на замедленную реакцию, она отчетливо понимала, где она и зачем она здесь.

Она отерла потяжелевшей рукой испарину со лба и постаралась оглядеться — насколько позволяла высокая спинка кресла.

Александра Васильевна и Игорь стояли около стола с приборами и смотрели на нее как-то странно, словно зрители или сторонние наблюдатели. Что-то явно было не так! Но она никак не могла сообразить, а что же не так?.. Случилось, наверное, что-то очень важное. И неприятное.

Нина повернула голову направо. Асия сидела за приставным столом, и она тоже выглядела какой-то напряженной. Любочка, не поднимая головы, что-то строчила в журнале, закусив нижнюю губу, ну да, как всегда запись хода эксперимента дублировалась: техника в виде магнитофона могла сбойнуть, человек — никогда…

Головная боль отступила, но тяжесть — осталась. И перед глазами продолжала колыхаться серая пелена…

Она услышала словно издалека голос Баринова:

— У вас все нормально, у вас все хорошо. У вас отличное самочувствие и хорошее настроение. Вы постепенно просыпаетесь. Сейчас я досчитаю до трех, и вы полностью проснетесь. Раз!.. Вы бодры и полны сил. Два!.. Вы замечательно отдохнули. Три!..

И после этих слов она уже точно потеряла сознание, потому что очнулась от удушающего запаха нашатыря.

Она полулежала в том же кресле, полностью откинувшись на его спинку. Александра Васильевна водила ваткой с нашатырем перед ее лицом, Баринов держал за руку, прощупывая пульс.

— Все хорошо, Ниночка, все в порядке, — голос Александры Васильевны звучал мягко, даже ласково. — Садитесь поудобнее, все уже позади… Все кончилось благополучно.

— Что со мной было, Александра Васильевна?

— Думаю, ничего серьезного. Как вы себя чувствуете?.. Ну вот и славно, вот и хорошо. Вы просто подсознательно очень сильно сопротивляетесь гипнозу. Такая у вас изначально заложена в мозгу установка. Правильно ведь?.. А мы попробовали ее преодолеть, иначе говоря, запустить мозг в несколько ином режиме. Дали дополнительную нагрузку… А что происходит с интеллектуальной электроникой при перегрузке?.. Правильно, она начинает сбоить, вплоть до отключения.

— Главное, чтобы при чрезмерной нагрузке предохранители не поплавились, — неуклюже попыталась пошутить Нина.

— Человек, Нина Васильевна, снабжен, к счастью, весьма мощными предохранителями, а мозг его справляется с громадным диапазоном нагрузок, — ей в тон подхватила Александра Васильевна. — Что не отменяет, безусловно, аккуратности, осторожности и предусмотрительности в экспериментах любой сложности… Это уже я по нашему адресу, — пояснила она и отошла в сторону, уступая место Баринову.

А тот уже нес от серванта несколько рюмок и непочатую бутылку коньяка.

— Как врач я приписываю вам, Нина Васильевна, легкий допинг, чтобы поддержать ваш слегка растревоженный организм. А за компанию — и всем нам. Асия, Любочка — вам сигарету не предлагаю, а рюмочку примите: нынче можно… Ну вот — за сегодняшний эксперимент!.. А теперь всем отдыхать. Игорь, отвезешь Нину Васильевну домой?

— Одну минутку, Павел Филиппович, — вмешалась Александра Васильевна. — Ночь, конечно, сегодня не планировалась. Однако сеанс закончился нештатно, не будет ли правильней Нине Васильевне переночевать в лаборатории? Во-первых, под присмотром, во-вторых, не исключаю, что после такой встряски она увидит нечто интересное.

Баринов подумал, потом кивнул.

— Согласен. Занятие до вечера найдется. Телевизор посмотреть, почитать, прогуляться по окрестностям… Только не одной, Любочка или Асия составит вам компанию… А мы, коллеги, пока пойдемте, обсудим — что да как.

Кивнув и улыбнувшись Нине на прощание, они втроем вышли, оставив ее на попечение лаборанток.

Кабинет Александры Васильевны был угловым, размещался в конце коридора. Туда они и прошли.

Одно из двух окон выходило на запад, и низкое солнце по-весеннему щедро заливало комнату — насквозь. Во всю стену напротив буйно разрослись вьющиеся декоративные цветы — гордость Александры Васильевны и предмет зависти других сотрудников. Легкая рука была у Александры Васильевны, как шутили, у нее и сухая палка превращалась в розовый куст.

Баринов с Игорем сели за приставной столик, хозяйка кабинета — на свое место за столом.

Расселись, переглянулись — и какое-то время сидели молча. Никому ничего объяснять не надо. Сеанс закончился совсем не так, как должен был.

Первой начала Александра Васильевна.

— Что, Павел Филиппович, наткнулись еще на один блок?

Тот кивнул. Сейчас на его лице не было и тени улыбки, не то что пятью минутами раньше. Это пациенту надо внушать своим видом, что все идет по плану, что все в порядке, ну, произошла некоторая заминка, досадная неурядица, однако все нормально, все в пределах, словом, опасности никакой…

— И насколько мощный? — в разговор вступил Игорь. Там, в кабинете Баринова, он держался в стороне, ни во что не вмешиваясь. Но сейчас, при обсуждении, какая может быть субординация? Коллеги, все равны.

— Я такого не встречал.

Александра Васильевна и Игорь переглянулись. Верить или не верить — такой дилеммы не возникло, однако слова Баринова звучали настолько фантастично…

— Да-да, — Баринов кивком подтвердил, что им не послышалось. — Никак не предполагал, что такое возможно. Отторжение полное. Меня буквально вышвырнуло из ее мозга…

— Но поначалу все, по-моему, шло нормально. Или нет?

— Почти. Как мы с вами и полагали, у Афанасьевой имеется первичный защитный барьер. Кто его поставил — будем думать и выяснять. Его я преодолел легко, но снимать не стал — пусть служит ей охраной и дальше… А вот потом начались странности. Рапорт с самого начала наладился очень хороший, устойчивый, прочный. Второй этап проходил нормально, хотя некоторое сопротивление ощущалось. Но — бывает. Третий, с установкой на четырнадцать лет, шел уже с заметным противодействием. Особенно когда я спросил, видит ли она страшные сны. Потом чуть отпустило — на время, пока она рассказывала детский кошмар с черной собакой. Но стоило мне спросить о странных снах… Знаете, коллеги, мне даже показалось, что надо на первый раз заканчивать.

— Но объективных показаний на это не было!

— Совершенно верно, Игорь, совершенно верно! По приборам — не было, но на ментальном уровне…

— Я видела, что что-то не то, но не думала, что настолько серьезно.

— Я сам этого не думал! Перевел ее на четвертый этап. И снова блок — при упоминании о снах. Форсировать процесс не стал, решил провести в два приема. А когда после перерыва начал пробиваться через эту блокировку — вот тут мне и врезало!.. Правда, мне показалось, защита сработала с запасом, на порядок, а то и на два сильнее, чем требовалось. Сопротивления-то я не оказал, заранее был готов к отступлению!

Игорь промолчал, только пожал плечами. Александра Васильевна сказала, подумав:

— Потому-то у Афанасьевой и случилась такая реакция. Избыточность защиты.

— Точно! Пытаешься выбить плечом закрытую дверь, а она вдруг распахивается без сопротивления. И ты со всего маху вмазываешься в противоположную стенку, калеча сам себя. А все почему? Несоразмерность силы и объекта ее применения.

— То есть чужого в свой мозг она категорически не пускает.

Игорь поднял голову.

— Травма возможна?

— У нее? После сегодняшнего? Едва ли. Даже — наверняка нет. Не для того ставится защита, чтобы травмировать того, кого надо защищать. Вот если бы я упорствовал, активно противодействовал, вступил бы в явный конфликт…

— Значит, что? Прекращаем с гипнозом?

— А вот уж дудки, Игорек! — Баринов даже помахал перед собой пальцем. — Ну уж нет! Самое интересное только начинается!.. Только теперь я буду аккуратнее. Предупрежден — значит, вооружен!

— Вас снова выкинет, а ее, быть может, травмирует.

В разговор снова вступила Александра Васильевна.

— Я тоже считаю, что вряд ли. Думаю, теперь она будет соизмерять действие и противодействие. И дальше уже элементарно — кто пересилит, кто возьмет верх… Прошу обратить внимание, это уже четвертая ипостась Афанасьевой: в дополнение ко снам, лозоходству и целительству — два вложенных защитных блока… А ведь она предупреждала, что не поддается гипнозу. Не так ли?

— Так, именно так! И те ребята, что на барьер наткнулись, то ли не поняли, то ли не захотели его преодолевать.

— А ей ничего не сказали.

— Игорек, да кто ж такое пациентам скажет?

— А если это еще не все? И есть еще третий, четвертый…

— Тише, Игорь, тише! Умерь пыл.

— Ну вот, и так всегда — «Ямщичок, не гони жоробец»!

Баринов поднялся из кресла, по своей привычке неторопливо прошелся по кабинету.

— Хорошо, Павел Филиппович, тогда главный вопрос — кто и зачем поставил в ее подсознании такую мощную защиту?

Баринов резко остановился перед Игорем.

— Это два вопроса. И первый из них — пока преждевременен. А вот на вопрос «зачем?» можно попытаться ответить уже сейчас.

— Тот, кто вложил в ее голову эти сны, позаботился поставить и барьер на пути слишком любопытных. Но в первую очередь — от нее самой… Значит, есть что скрывать?.. И поэтому вы уверены, что информация о снах заложена у нее в мозгу?

— Я не уверен, — пожал плечами Баринов. — Просто чувствую. Мне так кажется. Считай — интуитивно.

Александра Васильевна подняла голову от блокнота, где она все это время делала какие-то пометки.

— Раз информация заложена, значит, она для чего-то или для кого-то предназначена. Но изначально скрыта, допустим, до возникновения неких определенных условий или до определенного момента в будущем. И вот сейчас — то ли барьер дал трещину, то ли эта пора настала, — Афанасьева не только видит, но и помнит эти сны!.. То есть она получила доступ к этой информации. Пока — ограниченный. Но, думаю, это дело времени.

— Да, и это обстоятельство дает надежду, что и мы сможем сквозь данный барьер пробиться. Причем без нанесения ей вреда — физического и психологического.

— И что это нам даст?

— Возможно, как раз ответ на вопрос «кто?»

— А если этот «кто» — она сама?

— Тогда она — гений! Гений в квадрате, в кубе…

— Хорошо, коллеги, давайте наметим, хотя бы принципиально, что делать дальше.

— Ломиться по-наглому сквозь барьер я, разумеется, не стану. Но и снимать блокировку нельзя категорически. Открою шлюзы — и вся информация вдруг лавиной обрушится на нее… Последствия даже представить боюсь… Блокировка, вероятнее всего, поставлена в интересах носителя информации. Барьер, как ты сказала, только-только дал трещину, а уже какие сложности возникли в психологическом плане…

— Да-а, — задумчиво протянул Игорь. — Тут уж точно все предохранители погорят… Но это справедливо, если предполагать, что сны уже содержатся в ее голове, а не транслируются дозированно извне.

— Ну, мы опять возвращаемся к рассмотрению различных гипотез… Что первично — курица или яйцо? Информация — извне или изнутри?

— В любом случае разумней барьер сохранить, пока не выясним однозначно его природу, а также природу снов. Не снимать, а обойти. Это возможно, так, Павел Филиппович?

— Теоретически — да. Практически — будем думать… Одно уже хорошо, теперь мы будем проникать в ее подсознание не вслепую. На физическом уровне вмешательств не будет, это раз. Химического, гормонального и любого другого характера — тоже. А психологически, ментально я буду крайне осторожен.

— Семь раз отмерять?

— И ни в коем случае не «резать». Только проникать и отмерять… Я вижу единственную серьезную опасность. Допустим, я окажусь сильнее и преодолею барьер. А если существует жесткий императив на чужое проникновение? Вплоть до самоуничтожения.

— По логике, установки на самоуничтожение быть не должно. Иначе — зачем тогда вообще эти сны? Для кого предназначена эта информация?

— Допустим, для нее самой.

— Смысл? Цель?

— Вот мы и опять вернулись «на круги своя».

— Словом, так. Торопиться не будем, продумаем все досконально. Подложим соломки везде, где только сможем.

— Но согласится ли Афанасьева на повторный сеанс? После сегодняшнего-то. Может и испугаться.

Баринов дернул плечом и ничего не ответил. За него высказалась Александра Васильевна:

— Думаю, согласится. Когда заходят так далеко, обычно уже не отступают.

3

Только закрывшись в своем кабинете, Баринов дал себе волю.

Больше не требовалось притворяться волевым, знающим, предвидящим, можно было стать просто-напросто самим собой. Со всеми слабостями и недостатками. И воздать себе должное…

Ах, как же он лопухнулся!.. Опытный зубр, матерый, а такую промашку допустил, спорол такую несусветную глупость!.. А хвост распускал: «Лучший в республике!», «Третий в Средней Азии!»… Хвастун и краснобай.

Это хуже, чем преступление, это — ошибка… Кто сказал, Наполеон?.. Впрочем, не важно.

Это — ошибка!

Чувствовал же сопротивление, понял же, что на все, что связано у нее со снами, наложено табу! И очень мощное. Явно сгоряча он заявил, что смог оценить его мощность и силу. Едва ли, едва ли… Ломанулся как на буфет, самонадеянно полагая, что можно пройти сквозь барьер шутя, одной левой… Ну, скажем, не шутя, но вполне свободно…

А вот вам хрен, товарищ генерал-лейтенант! Ду-урак, ваше благородие! Набитый дурак!

Александра с Игорем это, конечно, поняли, но тактично вида не подали. Предпочли подыграть до конца…

Ладно, все хорошо, что хорошо кончается.

Ничего худого с Афанасьевой, слава богу, не случилось. И сама она, похоже, даже не поняла, какой опасности подвергалась…

Ладно. Волосенки рвать не станем, голову пеплом посыпать тоже. Соответствующие выводы, разумеется, сделаем.

Сейчас есть смысл подумать о другом. Скажем, о том, кто и как мог загрузить в мозг четырнадцатилетней девчонки этот чудовищный объем информации, а заодно поставить защитные блоки немыслимой мощности?.. Причем неощутимо для нее самой. Или непамятно…

Заезжий иллюзионист-гипнотизер?

Встречная-поперечная цыганка?

Гениальный сосед-самоучка?

Кто-то другой из ближайшего окружения? Кстати, а какое может быть окружение у четырнадцатилетней девочки?

А может, действительно, она сама? Может, гений гипноза — это она и есть?..

Или же прав Игорь, и надо завязывать с гипнозом?

Или уж совсем не соваться в ее мозг? Оставить все, как есть. Жила же она двадцать лет с этими снами, ну и проживет благополучно еще три раза по столько…

А на науку — начихать и забыть. Не дошла пока наука до понимания и осмысления данного феномена. Не готова еще понять его и принять как должное…

А какое открытие наука была готова принять с распростертыми объятиями? Колесо?.. огонь?.. порох?.. вакцину?.. электромагнетизм?.. атомную энергию?.. полеты в космос?..

Глава 8

1

Многоопытная Александра Васильевна на этот раз ошиблась. Повторно подвергнуться гипнозу Нина отказалась. Не категорически, не наотрез, а в достаточно мягкой и деликатной форме, но вполне однозначно.

Следующим вечером она появилась специально пораньше и сразу прошла в кабинет Баринова. Здесь, без свидетелей, и объявила о своем решении. А на вопрос о причинах, ответила просто:

— Мне не понравилось. Я больше не хочу.

Чего-то в этом роде, откровенно говоря, Баринов ожидал. По крайней мере, допускал такую возможность. Это его обязанность — не только предвидеть возможные варианты, но и просчитывать их на несколько шагов вперед.

— Что ж, я вас понимаю, Нина Васильевна, — сказал он после небольшого раздумья. — Убеждать в желательности повторного сеанса не буду, настаивать — тем более. Но на ряд вопросов, связанных с первой попыткой, попрошу ответить.

Он раскрыл вчерашний протокол, и дотошно и придирчиво принялся выспрашивать, что чувствовала Нина буквально посекундно, какие ассоциации и аллюзии, в широком смысле этого слова, возникали у нее в тот или иной момент, какие мысли появляются сейчас.

Потом они прослушали полную запись хода гипнотического сеанса — и расспросы возобновились… Не давая передохнуть, он стал прокручивать отдельные куски и снова требовал, чтобы она вспоминала и рассказывала о том, что чувствовала в тех, конкретных эпизодах…

Нина изо всех сил старалась как можно точнее и определенней передать в словах свои ощущения, свои мысли… но объективно ничего сверх того, что было записано на магнитофонной пленке и зафиксировано в протоколе, она сообщить не могла. И субъективно не было ничего нового, ничего сверхординарного: ну, закружилась голова… ну, возникла резкая боль — от висков до затылка… ну, кратковременный ступор, когда не шевельнуть ни рукой, ни ногой… ну, отдельные провалы памяти по ходу сеанса… Кстати, того сна, с черной собакой посреди развалин, она не помнит, но детские и подростковые сны о полетах — над речкой, над лесом, над полями — вспоминает и по сей день…

Еще в начале разговора Баринов позвонил в «сонную», отменил сегодняшнюю ночь. Незаметно засиделись допоздна, и во втором часу он сам отвез Нину домой.

Наутро он объявил решение Нины своим заместителям. Игорь понимающе покивал головой — он с самого начала предугадывал такой исход, а Александра Васильевна слегка пожала плечами — мол, ее право. Но разочарованно переглянулись — очень жаль. С такой глубоко эшелонированной защитой от гипнотического влияния они столкнулись впервые, и в литературе, собственно, описаний подобных случаев не припоминалось.

…На работу надо было выходить после обеда, и утро неожиданно оказалось свободным. Нет, разумеется, дома дела найдутся в любое время, но сегодня пусть они подождут.

Нина закуталась в теплый халат и села на кухне в кресло у окна, распахнув одну створку.

Со двора уже доносился веселый визг и щебет, это мамаши вывели своих чад на свежий воздух. Подоконник закрывал вид на двор, из кресла виднелось лишь три верхних этажа соседнего дома да небо. Серая стена с черными прямоугольниками окон и неопрятными по-зимнему балконами только отталкивала взгляд, зато небо… Яркое, свежевымытое, насыщенно-голубое, оно казалось весенним, несмотря на конец января. Еще бы парочку-тройку ярко-белых кучевых облаков — и иллюзия стала бы полной.

Зима в этом году выдалась типичной для здешних мест — то снег, то дождь, то холод, то плюсовая температура… Вот и нынче: всего третьего дня выпал легкий снежок, а сегодня его с огнем не сыщешь. Вроде бы неплохо, но до сих пор непривычно… Горы, что поделаешь. С утра ясно и солнечно, к полудню вполне может затянуть облаками, пойти дождь, а к вечеру — снег.

Нина откинулась на спинку кресла, ноги подняла на табуретку. Хорошо, удобно и совсем не холодно. И в поле зрения — только небо. Ах, как хорошо!..

Сигаретный дымок легким завитком тянулся в окно. Мысли становились ясными и прозрачными, и легко думалось. И можно было спокойно и свободно поразмышлять, а что же мы имеем на сегодняшний момент?

С недавних пор Нина заметила, как постепенно — не сразу, не вдруг, но Баринов начал терять свой былой апломб. Нет, виду он не подавал, даже не заикался, что оказался в тупике. Но со стороны было отлично видно, что он теряется в догадках по поводу того, что с ней происходит.

Нетрудно было отследить и собственную эволюцию.

Соглашаясь на исследования, Нина весьма скептически была настроена к его обещаниям непременно объяснить то, что с ней происходит. Потом, видимо, зараженная его уверенностью, покоренная его эрудицией, манерами, энергией, позволила себе чуть ли не абсолютно поверить ему… И только спустя некоторое время возникла и окрепла спокойная убежденность в том, что лишь слепой случай может помочь ему, а значит — и ей. Впрочем, выбора-то все равно не было. Другого человека, который мог бы, хотя бы гипотетически, прийти на помощь, она не знала. Волей-неволей приходилось надеяться на Баринова. Она видела, как он работает на износ и мучается — совершено искренне! — что пока не в силах облегчить ей жизнь даже в самой малости. А главное, страдает из-за своего бессилия разобраться в странном эффекте, ставящем с ног на голову общепринятые теории, чуть ли не аксиомы. Нина прекрасно помнила его слова, когда он не сдержал эмоций в ее присутствии. А сказал он буквально следующее: «Полжизни бы отдал, Нина Васильевна, чтобы ваши сны стали сниться мне самому!»

Разумеется, Нина не считала себя ученым — в общепринятом смысле этого слова. Курс физмата дал некоторый набор вполне определенных и конкретных знаний, и в нем не было ни биологии, ни психиатрии, даже биофизики или бионики. Однако ж высшее образование смогло развить в ней главное, то, что, собственно, и должна воспитывать высшая школа — способность логически мыслить, способность ориентироваться в потоках информации, способность при необходимости усвоить знания и умения совершенно другой, даже далекой от базовой, области…

Став объектом биологических исследований, но объектом, способным к накоплению новых знаний, умеющим делать логические выводы, Нина уже не терялась в узкоспециальных разделах медицины и биологии. Ее знания, естественно, не отличались широтой и фундаментальностью, однако в специфической области физиологии и биохимии мозга она ориентировалась более-менее свободно.

Ну а что, кто не сеял — у того и не выросло. Если ничего не делать, шансы понять себя уж точно будут равны нулю.

И все же, и все же…

Усталость накапливалась, а к ней довеском росло равнодушие. И постепенно крепла возникшая единожды мысль — а не напрасно ли все это?.. Ну, спит она в лаборатории, под присмотром, ну, регистрируют ее сны умные приборы, ну, ломают себе головы над их природой ученые люди… И — что? И — ничего.

А может, ну его! Бросить заниматься ерундой, тратить силы, время, нервы, и зажить обыкновенной человеческой жизнью! Годы-то идут, ведь уже подкатывает к тридцати пяти, а что в жизни она видела?.. Правда, что же такого следует «видеть» в жизни, она четко до сих пор не представляла.

Делать карьеру? Но должность начальника отдела в вычислительном центре ее вполне устраивала. Работа конкретная, живая, с видимым результатом. Должности выше представлялись больше административными, управленческими, а склонности к приказам и распоряжениям, вообще к начальствованию, она в себе не ощущала. Несущественно выиграешь в зарплате и разных других благах, но ощутимо проиграешь в самостоятельности и свободе.

Родить ребенка, пока не поздно? Ведь Сережа еще лет десять, от силы двенадцать будет с ней, а дальше… а дальше у мальчика начнется свой путь, своя жизнь. Много ли она сама общается со своими родителями? Ну и что, если за тридцать? Платон, говорят, рекомендовал женщинам рожать от двадцати до сорока. Да если девочку…

И вообще, надо плотнее заняться собой. Слава богу, сохранностью фигуры она не озабочена и абсолютно собой довольна. Ни худеть, ни толстеть и в мыслях не держит, а что держать, если проблемы попросту нет? Забота о фигуре должна сводиться к простому и незамысловатому правилу — лопай меньше! И не отлынивай от зарядки по утрам. Кстати, большим неудобством она считала, что в лаборатории нельзя как следует размяться после сна, проделав полный комплекс приседаний, подтягиваний и поворотов, да еще с гантелями.

Но в первую очередь — обеспокоиться гардеробом. Полный шифоньер, а надеть нечего!.. И подумать, как бы их квартиру обменять на трехкомнатную. С хорошей доплатой, конечно, поэтому придется серьезно поужаться в текущих расходах. Было бы здорово — у каждого своя комната! А то и Сережа растет, и Юра стал, мягко говоря, ее тяготить. И чем дальше, тем больше становится потребность просто побыть одной. Хотя бы дома, и хотя бы несколько часов. Ведь до чего дошло — с недавних пор, выкраивая в своем наиплотнейшем графике несколько десятков минут, она стала прогуливаться по городу, выбирая малолюдные улочки. Шла и не думала ни о чем, просто отдыхала от усиленного общения с другими людьми — в вычислительном центре, в лаборатории…

И вдруг она, без видимой связи с предыдущим, вспомнила один из последних, месячной давности, сон. Даже не сон в обычном смысле, а отрывок из сна, как бы этюд, зарисовку.

…Она стоит на коленях перед Богородицей, стоит уже без сил, не в состоянии ни молить ее, ни подняться и уйти.

Мрак разлит под сводчатым потолком, а высокий купол в центральном пределе лишь угадывается. И то потому, что знаешь, что он есть.

А на высоте человеческого роста по всей церкви свечечки горят, выстроились — как солдаты на плацу. Где-то поодиночке, где-то небольшими группками.

Тихо в церкви, пустынно.

Вдруг вошел мужчина, угадываемый по тяжелому плотному силуэту: длинное пальто или шинель, небольшая бородка, тонкие круглые поблескивающие очки, в руках шапка и тоненькая, отсвечивающая желтым воском свечка. Перекрестился, зажег свою свечечку от другой, стоящей перед иконой, подержал над пламенем и укрепил ее в шандале тут же. Снова перекрестился трижды. Склонив голову, незвучно пошевелил губами, проговаривая что-то… Еще раз осенил себя широким крестом и тихо-тихо, как и появился, исчез.

А Богородица все смотрит и смотрит, и лик ее меняется, подрагивает, словно живой и одушевленный. Только глаза остаются прежними — сочувствующие и все понимающие. И печальные, едва ли не тоскующие… И от того, что твои земные и грешные мысли и чувства понимает Богородица, плакать хочется. Не громко и истерично, навзрыд, а тихо и светло, благостно и очищающе…

Помнится, наутро, рассказывая этот сон, она сказала задумчиво:

— Мне бы, Павел Филиппович, в религию удариться. Как полагаете, помогло бы? Или глупо бы выглядело, а?

Он ответил, ни секунды не задержавшись:

— Безусловно, помогло бы. Как не помочь! Десяткам, сотням миллионов помогало и помогает, а не все же из них глупые и отсталые.

— Но наиболее умные религию отрицали.

— Как сказать, как сказать! Отрицали, как правило, недоучки или фанатики. Или по идеологическим соображениям… Религия — это серьезно. Очень серьезно. Это ха-ароший костыль для больной или слабой души. Тем более — изломанной. А больная или изломанная душа исцеляется, как правило, лишь любовью. Ведь религия, христианская во всяком случае, на любви основана. Любовь к Богу, любовь к ближнему, любовь к самому себе… Тяга людей к любви и милосердию не исчезает даже в самые страшные времена… Знаете, я иногда думаю, что хорошо быть служителем Бога. Проповедником. Миссионером. Простым батюшкой в русской православной церкви. Католический бог требователен и суров и мало что прощает малым сим. Наш, православный, не таков, не-ет! Наш — добрый и снисходительный к своим чадам… А наиболее умные… гении, иначе говоря… Думаю, они-то и должны в первую очередь быть истинно верующими, хотя бы в душе. Они чаще других задумываются, откуда все пошло? Кто это все создал? И зачем?.. Ну и логически приходят к вполне однозначному выводу.

— То есть вы считаете, что бог есть?

— Гегель полагал, что опроверг пять доказательств существования бога, но неожиданно для себя нашел и сформулировал шестое… Есть бог — нет бога: и то и другое недоказуемо. По-моему, в любой религии, в том числе в язычестве, важна ее главная идея…

Хорошо они тогда поговорили. Душевно. Словно приоткрыли друг для друга еще по одному небольшому окошечку в свой потаенный внутренний мир.

…Ну, предположим, откажется она от участия в дальнейших исследованиях. И кому от этого станет лучше? А можно сформулировать и по-другому: кому станет хуже?.. Словом, возьму билет и назло кондуктору пойду пешком.

Хорошо, разложим по полочкам.

С гипнозом — все ясно, абсолютно и однозначно.

Баринову, пользуясь своим привилегированным положением и его деликатностью, она не стала ничего объяснять. Не хотелось сложностей, не хотелось еще больше запутывать ситуацию. Буквально продиктовала свою волю: не хочу больше!.. И ни словом не обмолвилась об истинной причине.

Впрочем, и сама-то она не могла в ней до конца разобраться, потому что внутренний протест против всякого стороннего вмешательства в сознание и подсознание! — не укладывался ни в слова, ни в понятия, ни в образы. Словно не она сама протестовала, а что-то сильнее ее стократ, которое находилось в ней самой и напрямую запрещало соглашаться на следующий сеанс. Ставило в сознании непреодолимую стену на пути мысли о повторном сеансе гипноза. Прямой и недвусмысленный запрет. Сходный, скажем, с «не убий». Императив такой же категорический и такой же жесткий. И этот запрет она осознала наутро после сеанса гипноза, проснувшись в знакомой кабинке лаборатории. Он уже сидел у нее внутри.

Теперь целительство и биолокация.

С ними более или менее понятно. Сознание, что она ими, оказывается, владеет, приятно тешило самолюбие и поднимало в собственных глазах. Даже странно, ведь каких-нибудь пару месяцев назад она искренне считала их досужими выдумками и «бабушкиными сказками»… И все же, несмотря на крайнее любопытство, с ними придется пока подождать. Потому что на учебу и на практику необходимо время и силы. Много сил и много времени. А где их взять?

И наконец, ночное времяпрепровождение в лаборатории.

Казалось бы, что такого? Приходи и спи. Но как, оказывается, это выматывает! А самое главное, что это дает? И едва ли количество может перерасти в качество. По крайней мере, пока предпосылок к этому не просматривается…

Так, быть может, сделать перерыв? Месяца на два, на три… пока снова жареный петух в темечко не клюнет.

Словом, надо думать и думать.

И посоветоваться не с кем.

2

Александра Васильевна вошла без стука, без обычного «разрешите?», и это было странно. Баринов приглашающе повел рукой и отложил в сторону недочитанное письмо из Академснаба.

Не работалось прямо с утра.

То ли погода меняется, то ли хозяйственно-административные дела навели хандру… И он даже был рад отвлечься. Вот только вид Александры Васильевны не внушал ничего хорошего.

Она села на свое привычное место — за приставным столиком справа — и невыразительно сказала:

— Ну что, Паша, доигрались мы с тобой.

Баринов откинулся в кресле, внимательно посмотрел ей в глаза.

— Та-ак!.. Откуда дровишки?

— От Дамиры Куручбековны, вестимо. От очень дорогой и очень закадычной моей подружки. Вчера вдруг звонит, желает встретиться. И мы весь вечер общались за рюмочкой коньячку в театральном буфете. После третьей она выложила даже то, чего не намечала говорить… Словом, так: в президиуме Академии накопилось прилично сигналов, что лаборатория вот уже несколько лет занимается идеологически чуждыми экспериментами. Причем не ставит об этом в известность ни местное руководство, ни Москву. Устякину дано задание сформировать специальную комиссию.

— Кем?

— Ученым секретарем, разумеется. Твоим очень лучшим другом. Проверить все: штаты, финансы, тематику, сроки… Пока разродятся, недели две-три у нас есть.

— В буфете, значит… — задумчиво проговорил Баринов. — Оперы и балета, небось? Буфет там неплох. Гасан варит замечательный кофе по-турецки…

— А почему бы и нет? — с легким раздражением сказала она. — В ваших цековских «забегаловках» мы персоны «нон грата», не в «Сеил» же идти, и не в «Кыргызстан»!

— Ну, это да, вечерами там публика… мягко выражаясь, не комильфо для дам без сопровождения.

Баринов знал о привычке заместительницы проводить изредка вечера со своими приятельницами в театральных буфетах. Русского или киргизского драматического, но чаще — театра оперы и балета. Везде ее хорошо знали и всегда привечали.

Впервые услышав об этом, Баринов только усмехнулся, но, поразмыслив, признал, что выход она нашла блестящий. Действительно, не в ресторан же идти двум женщинам, право слово, тем более не в задрипанную кафешку типа «Чатыр-Куль» или «Юность»! Где требуется «гулять», и в заказе, как минимум, должны присутствовать цыпленок табака, салат «Столичный» и двести водки или триста шампанского на человека. А иначе весь вечер официант станет тебе демонстрировать, что он до глубины души оскорблен твоей нищетой. Еще и не допросишься, чтобы подошел… Плюс знаки внимания со стороны подгулявших посетителей.

А в театральном буфете — уютно и душевно. Заказал кофе с пирожным, рюмочку коньяку или бокал шампанского — и тебе безумно рады! Сиди весь спектакль, наслаждайся — хоть одиночеством, хоть беседой тет-а-тет. Кто может — по контрамарке от администратора, кто не может — по билету на балкон за рубль двадцать. На сцене в это время трудится в поте лица второй-третий состав, из полупустого зала за ними наблюдают представители коллективов разного рода учреждений, пришедшие по профсоюзным путевкам, а их разбавляют пенсионерами с льготными билетами из собеса. К концу спектакля для тебя с готовностью вызовут такси и пригласят заходить почаще… Опять же, с актерской братией пообщаться можно, приобщиться, так сказать, к богеме…

— Что ж, поясной поклон твоей Дамире… И что конкретно инкриминируют?

Александра Васильевна пожала плечами.

— Всего понемногу. Телепатия и телекинез, биолокация и ясновидение, спиритизм и левитация, а также управление погодой, лучи смерти и прочая парапсихология… Список, как я понимаю, обширный. Дамира тех слов попросту не знает, поэтому всего не запомнила. Словом, буржуазные фокусы, враждебные социалистической науке.

— Есть идеи?

— Только одна: широким фронтом, стройными рядами, плечом к плечу встанем на защиту Анжелы Дэвис и Луиса Корвалана.

— Ты, Александра, вот что, эти штучки брось! И сама не вздумай соваться, и Игоря попридержи. Нашли, понимаешь, стройные ряды… Не хватало, чтобы и вас еще под горячую руку. Я — руководитель, я — эту кашу заварил, мне и отвечать… А в курсе вы будете, обещаю. Вечером подходите, обсудим детально. Да, и напомни еще ты, чтобы он очередную главу диссертации срочно дооформил и официально, через кафедру, отослал мне на просмотр.

После ухода Александры Васильевны он еще некоторое время посидел за столом, потом, насвистывая тут же придуманную мелодию, подошел к окну.

Новогоднее тепло сменилось рождественскими, а потом крещенскими морозами, а теперь вот опять отпустило. Пятнадцать лет он живет в Киргизии, а все не может привыкнуть к подобным резким перепадам…

Снег снова стаял, и клочки реденькой зеленой травки не могли скрасить унылого серого пейзажа. Слякоть, мелкая водяная взвесь в воздухе, мокрые ветви деревьев, темно-серые шиферные крыши частных домиков за почерневшими дощатыми заборами… Вот такая панорама.

Скучно жить на этом свете, господа!.. А — надо!

Значит, так. Кадровый вопрос — самый простой, с него и начнем. Займется Игорь. В штатном расписании две дырки: мэнээс и старший лаборант. По первой вакансии еще раз подтвердить заявку в мединститут на молодого специалиста, по второй — дать повторно в «вечерке» объявление: «Срочно требуется». Тщательно проверить правомерность соответствующих надбавок всем сотрудникам, выплат сверхурочных, ночных, по трудовым договорам, материальной помощи. Особое внимание — внештатникам. График отпусков, план шефской помощи колхозам-совхозам. А также все, что идет по профсоюзной линии — путевки, диетпитание, очередь на жилье и все остальное.

Далее. Финансы и маттехснабжение. Ну, этим займется Александра, в помощь — заведующие секторами. Проанализировать финансовый отчет на предмет нецелевого использования средств. Пересмотреть заявки на оборудование и оргтехнику, еще раз продублировать. Накатать очередную жалобу в президиум Академии: мы заказываем, а нам отказывают и ассигнования режут. Как тут полноценно заниматься наукой?.. Подготовить документы на списание всего оборудования, что выработало свой ресурс: вот мы какие бедные и несчастные, на какой рухляди приходится удерживать на мировом уровне советскую биологию.

Теперь главное — тематика. Формально не подкопаешься. Темы рассмотрены и утверждены на ученых советах — сначала в институте, потом в академии, и согласованы с Москвой. Да только формального подхода от комиссии ждать не придется, в ее состав включат двоих-троих специалистов, которые понимают и разбираются. Можно даже вычислить, кого именно. И уж они-то постараются, землю будут рыть! И нароют, как пить дать — нароют! А ничего не найдут — притянут за уши.

Сектор биохимии мозга, тут, пожалуй, чисто. Химия — наука точная: есть реакция — есть, нет реакции — нет. А факты она не интерпретирует.

Сектор биофизики мозга. Картина такая же: есть сигнал — есть, нет сигнала — нет. Все остальное — от лукавого… Надо, пожалуй, подготовить дополнительно еще пару собак да вживить им в мозг электроды по восемнадцатой схеме. «Шлем Мономаха» на собачке непосвященных сильно впечатляет, заодно и контрольную серию проведем.

Сектор морфологии мозга. Здесь сложнее. Препарировать мозг — это тебе не икроножную мышцу лягушки выделить, а потом ее функцию определить и идентифицировать!.. Тут ведь сколько физиологов, столько и мнений. Возьми любую монографию, отчет любой лаборатории по исследованию структуры мозга, сплошное «вероятно», «скорее всего», «надо полагать», «логично предположить»… Ладно, если будет необходимо, можно будет постараться сыграть на противоречиях различных школ, в том числе и отечественных. Скажем, московской и новосибирской. Можно приплести и ленинградскую.

Наконец, сектор физиологии сна… Собственно, он-то и является главной целью комиссии. В делах остальных секторов они и копаться, скорее всего, не будут, разве что формально. Или для того, чтобы утопить окончательно и бесповоротно. Все зависит от целей и задач. То есть кому это выгодно. Найти — обязательно что-нибудь найдут, ничего идеального не бывает…

Ну, ладно.

Все «концы» по текущим работам зачистят заместители, а на нем остается «большая политика»… Разбрасываться тоже не следует, но и мельчить не приходится, слишком много стоит на карте под названием «Афанасьева». Кстати, какая она дама — треф или червовая? Светлая шатенка с рыжеватым отливом — это как будет по-научному?..

Нейтрализовать ту «могучую кучку», вернее, «вонючую кучку», что в последние годы подобралась в президиуме Академии и около, будет непросто. Если цель — лаборатория, а объект — сам Баринов. Претенденты на завлабство подросли и оперились. Орлятам захотелось летать. Хотя какие они к черту орлы, скорее грифы-стервятники. Но тоже стремятся в небо и повыше. И упасть не боятся, поддержка мощная.

Итак, начинаем стелить соломку. И начинать надо, разумеется, с ближнего окружения.

Он поднял трубку, набрал номер приемной.

— Здравствуй, Софочка, дорогая! Наиль Сагирзянович у себя?.. Никуда не собирается, нет?.. Вот и прекрасно. Доложи, пожалуйста, что минут через пять я к нему зайду. Спасибо!

Директор института Габитов слыл как ученый личностью довольно ничтожной, и Баринову порой бывало его просто жаль. Начинал он еще в пятидесятые и проявил себя как неплохой физиолог. Читал Баринов его кандидатскую, ранние работы, были в них и малые открытия, и новизна взглядов, и искра божья… А как присудили ему премию Академии, дали сектор, а потом и лабораторию, начали избирать в разные комиссии да советы, стали сажать в президиумы — и скис, кончился хороший ученый-экспериментатор. Превратился в посредственного администратора… Человек неглупый, он вовремя это понял, поспешил срочно переквалифицироваться. Но и в преподавательской деятельности не все оказалось гладко — косноязычие, зашоренность, неумение наладить контакт с аудиторией, а потом, поговаривали, попался на взятках с абитуры.

Когда в шестьдесят восьмом задумали открыть в Киргизии филиал Института экспериментальной медицины, лучшей кандидатуры на директорство не нашлось. Из Москвы-то какой дурак поедет к черту на рога, а тут — готовый почти национальный кадр, пригодный по всем параметрам.

Баринова распределили в этот институт как раз в начале его становления: в только-только после капитального ремонта трехэтажном здании сидел директор с главным бухгалтером, двое-трое старших научных, до десятка младших научных сотрудников, пять лаборантов плюс вахтер. Штатное расписание — голое, почти полностью вакантное. Ни людей, ни оборудования, ни налаженного хозяйства — только научные темы, спущенные центральным институтом.

За молодого специалиста, выпускника столичного вуза Габитов ухватился как за спасательный круг, почти официально сделал правой рукой. Да что там правой, скорее — обеими руками, а главное — головой. Но, надо отдать должное, административно-хозяйственную составляющую целиком и полностью взял на себя: достать, пробить, закупить, договориться, смонтировать, установить — тут цены ему не было, тут он был бог, царь и герой.

А еще он с таким энтузиазмом, с такой активностью стал вводить Баринова в местный научный и околонаучный мир, каковой сам знал досконально, что Баринов уже к следующей осени чувствовал себя в нем, словно рыба в воде… Главное, этот самый научный и околонаучный мир стал воспринимать Баринова как своего. И в московских кругах его принимали тоже приветливо. Во-первых, он действительно там был свой, «сеченовец», Первый медицинский — это тебе, извини, не халам-балам, а кроме того, странная «ссылка» на периферию создавала ему своеобразный ореол мученика и, как следствие, желание посодействовать — в мелочах и необременительно.

Потрудиться, безусловно, пришлось. Мелкоячеистым неводом прошелся он по республиканским медицинским учреждениям и по структурам с биологическим уклоном, просиживал на лекциях местного медицинского института и университета, отслеживая студенческий контингент, с той же целью наезжал в Ташкент и Алма-Ату, даже в Ашхабад и Душанбе. На счастье, выпуск биологического факультета в университете два года подряд был очень неплохим, сильным, дал хорошее пополнение. Удалось кое-кого заполучить и из выпускников мединститута.

Той же зимой он защитился в Москве, в своей альма-матер, а весной не только получил лабораторию официально, но был назначен исполняющим обязанности заместителя директора филиала НИИЭМ по науке…

Словом, жизнь складывалась.

Лиза к научной деятельности никогда не испытывала влечения, как ни старался Баринов ее к этому привлечь, зато на преподавательской стезе в медицинском сумела себя найти. И тоже была вполне довольна, постепенно продвигалась по служебной лесенке.

…Разговор с Габитовым, как Баринов и предполагал, закончился быстро и с полным взаимопониманием. Тому лишние неприятности тоже ни к чему. Он пообещал подключиться, по своим каналам если не притушить на корню всякие поползновения, то постараться значимость комиссии свести к минимуму. Заранее дезавуировать все ее возможные выводы и рекомендации. Баринов посоветовал попробовать включить в нее людей лояльных и надежных, но Габитов только усмехнулся. Ты, мол, Павел Филиппович, занимайся-ка своими делами, а в мою сферу не лезь. Сам знаю, какими методами и способами действовать. Кто из нас виртуоз административных игр — ты или я? Не учи-де ученого, мы-де и сами с усами… Вышел от него Баринов с уверенностью, что с этой стороны все будет в порядке.

Но подстраховаться надо. Соломки много не бывает.

Так, времени — половина второго, в Москве — пол-одиннадцатого. Мелкую сошку Баринов решил не тревожить, если бить, то крупным калибром. А высшая научная братия как раз доползла до своих кабинетов.

Сначала он позвонил Дымшицу, своему некогда научному руководителю, бывшему завкафедрой физиологии, а нынче членкору, проректору Первого медицинского. Зиновий Аркадьевич куда-то торопился, потому даже не дослушав, а лишь уловив суть, перебил Баринова: «Павел, не тревожься и не беспокойся. Но пасаран! Что там за конфликт — знать не знаю и знать не хочу. Прилечу в нужный день и в нужный час и кому надо хвост накручу — только мигни. Ты лучше вот что скажи, как там твой милый Лизочек поживает? Привет ей от меня и Сонечки. В следующую командировку приезжайте непременно вдвоем! И дочуркам тоже привет!.. А сейчас, извини, должен бежать — дела-делишки, сам понимаешь!»

Костюковского на месте не оказалось, и Баринов, по раздумью, решил побеспокоить Розалию Соломоновну из секретариата президиума Академии. Дама влиятельная, курировала биологические исследования в Средней Азии и Казахстане и к Баринову относилась благосклонно еще со времен его появления во Фрунзе. А уж после истории, случившейся лет восемь назад…

Баринов по сей день вспоминал об этом с усмешкой. Его, вообще-то, предупредили заранее, чтобы он к пятидесятилетнему юбилею Розалии отнесся посерьезнее, организовал бы какой-никакой сувенирчик из Киргизии, но он закрутился, завертелся, да к тому же затянулась командировка на юге республики, где он отслеживал местных целителей и ясновидцев-предсказателей. Вспомнил в последний момент. Кинулся — ан поздно! Какой можно раздобыть сувенир на юге Киргизии! Не живого же барана отправлять в Москву!

На помощь пришел второй секретарь Ошского обкома Бейшенкул Темирбаев, парень славный и науке не чуждый — окончил в свое время МИСИ, потом ВПШ, защитился по философии, а по возвращении был направлен на партийную работу. За годы учебы он изрядно европеизировался, русским владел, пожалуй, лучше, чем родным, и иногда даже щеголял этим, вставляя к месту и не очень диалектизмы средней полосы.

— Значит, так, — рассудил он вечером, «за рюмкой чая» в гостиничном люксе Баринова. — Чего прежде всего и перво-наперво женщины ждут от мужчины?.. Правильно: внимания к их прелестям и букетов. Первое я оставляю за тобой, второе беру на себя.

Юбилей очень удачно приходился на пятое марта.

И вот ранним утром четвертого, то есть на следующий день, Бейшенкул повез его в теплицу ошского зеленхоза, где им срезали и упаковали по коробкам наинежнейшие розы в бутонах — пятьсот пятьдесят пять штук. А потом эти коробки они сдали командиру экипажа Ту-154 рейса Ош — Москва, а в Домодедово их забрал сотрудник киргизского поспредства и доставил тем же вечером прямо на дом юбилярши.

Бейшенкул подпустил еще и национального колорита — в нагрузку к цветам приложил роскошный небесно-синий чапан, расшитый серебром, и женский головной убор элечек — ему под стать. А на возражения Баринова ответил, посмеиваясь: «Кончай, Паша! Это все из представительского фонда, такими штучками мы одариваем среднепочетных гостей. Ты же знаешь, настоящий сувенир должен быть дорогим, но абсолютно бесполезным и желательно нелепым, тогда он лучше запоминается и больше ценится… В конце концов, пусть знают, что ты, чай, не последний человек в Киргизии! А москвичи, сам в курсе, на халяву падкие».

Баринов тогда, к слову, и своим «восьмимартницам» привез по шикарному букету в тридцать три розы. Лиза, а в особенности девочки были в совершеннейшем восторге, битый час расставляли по всей квартире — не то чтобы ваз, места не хватало!..

И когда он смотрел на это великолепие, вдыхал кружащий голову аромат, то невольно представлял, а каково пришлись в заснеженной и завьюженной Москве не миллион, конечно, но более полутысячи алых роз? Наверняка та квартира, пусть даже в престижнейшей высотке на площади Восстания, так же, как и ее хозяйка, такого количества цветов одномоментно никогда не знала и не видела…

Розалия Соломоновна к звонку отнеслась с пониманием и делово, заверила, что лично проследит за работой комиссии, буде та состоится, и снова поинтересовалась, когда же, наконец, дорогой Паша Филиппович решится сам возглавить институт, ведь тогда ему прямая дорога в члены-корреспонденты… Попутно намекнула на грядущие большие политические перемены в самом скором будущем, а значит, и кадровые подвижки в высшем эшелоне, рекомендовала аккуратнее отнестись к возможным приглашениям для разного рода альянсов и впервые отрытым текстом сказала, что он, Баринов, вот уже полтора года значится в списке резерва президиума Академии…

Разговор этот оставил после себя смешанное впечатление, уж больно по-хозяйски повела себя Розалия, одну за другой ограничивая или даже обрезая у него степени свободы. Дистанцироваться уже не получится, но надо постараться изо всех сил хотя бы удерживаться подальше от их кабинетных игр… Так сказать, «и барский гнев, и барская любовь».

Заместитель директора НИИ экспериментальной медицины Панков, номинальный куратор Киргизского филиала, тоже оправдал ожидания. Весело похрюкивая и похахатывая в трубку, заявил, что де-юре лаборатория Баринова вместе с институтом находится, конечно, в ведении киргизской Академии, но де-факто — союзной, а потому на любые резкие телодвижения он, Панков, заведомо наложит «табу», и об этом там прекрасно знают.

«А вообще, Паша, во-первых, ты — наш наместник в Киргизии, кто посмеет тебя тронуть? Во-вторых, с этими шавками сам легко управишься. Ты ж — величина, чуть ли не член ЦК… Бюро горкома?.. Хрен редьки… Иди прямиком в Академию, к президенту, а хочешь, я сам сей секунд звоню вашему Акаеву… Ну, ладно, ладно, давай подождем… Тематика института утверждена, план по подготовке научных кадров выполняется, результаты исследований налицо — что еще им из-под тебя надо? А чем ты в свободном плавании занимаешься — левитацией или телепатией, не их собачье дело. Да хотя бы сравнительной физиологией леших и домовых!.. Спи спокойно, дорогой товарищ… Ладно, ладно, твое спасибо летом натурой возьму. Хочу пару неделек на Иссык-Куле позагорать, так что жди в гости…»

Баринов откинулся в кресле и только сейчас позволил себе закурить. Дело, можно сказать, сделано. Эти трое гарантированно нейтрализуют любую ведомственную комиссию на местном уровне. Если, конечно, их не опередит Габитов. Поэтому можно вместо мышиной возни со спокойной душой заниматься настоящей работой…

Итак, в каком направлении будем продолжать с Афанасьевой?

3

Как водится, неприятности поодиночке не ходят.

…Собственно, в январе работали мало и вяло, ничего нового не появилось. И «странных» снов у Афанасьевой зафиксировано не было. Ну, не видела она ни одного.

Однако порядок есть порядок, и Баринов собирался в очередной раз познакомить ее с последними результатами.

Но разговор поломался сразу. Не дожидаясь начала «лекции», Нина спросила в лоб:

— Павел Филиппович, что дадут дальнейшие исследования моих сновидений? Я имею в виду, так ли уж необходимо мне и дальше проводить ночи в лаборатории?

Собираясь отказываться от дальнейших экспериментов, она подготовила несколько причин в оправдание. Тут и загруженность на работе, и необходимость больше времени уделять сыну, и, как крайность, хотела даже намекнуть на недовольство и ревность мужа… Но посмотрела на Баринова, вздохнула и неожиданно сказала правду:

— Устала я, Павел Филиппович. От всего устала. Элементарно и тривиально.

А поскольку он снова ничего не ответил, только сосредоточенно помешивал кофе в чашке, продолжила:

— Я прикидывала, за полгода статистика должна набраться солидная: что-то около ста двадцати ночей, а это почти тысяча часов сна под наблюдением. Зарегистрировано, описано и документально подтверждено шестнадцать сновидений… Павел Филиппович, вы можете сказать, что нового могут принести мои ночевки здесь?

Баринов отложил ложечку и посмотрел ей прямо в глаза.

— Да, Нина Васильевна, вы хороший математик. Сто двадцать три ночи, включая январские, грубо — девятьсот тридцать часов, шестнадцать случаев «эффекта Афанасьевой»… Статистика неплохая.

— Так в чем же дело?

— Мне нелегко признаться в этом, Нина Васильевна, однако… Вы абсолютно правы в главном, за это время мы не продвинулись ни на шаг. Я имею в виду природу ваших снов. Ведь первоначальной целью наших исследований было выяснить их причину и происхождение… Да, попутно мы подтвердили вашу уникальность, открыв новые эффекты, с вами связанные и вам присущие. Но это не основное… Хотя, как знать, в науке часто бывает, что побочные эффекты становятся основными. Так что некоторый результат все же присутствует.

— Они имеют какое-то отношение к моим снам?

Баринов снова вздохнул, устало и словно бы отстраненно.

— Вы, Нина Васильевна, на удивление умеете задавать неудобные вопросы… На него я сегодня не имею однозначного ответа. Не могу сказать ни «да», ни «нет».

Они помолчали.

Нина ждала его решения, а он мысленно прикидывал, что, может, и к лучшему на время свернуть эксперименты. Вернее, приостановить.

Действительно, ничего нового пока не вырисовывалось, а набирать статистику — толку мало. Нужно что-то принципиально иное. Посидеть над накопленными материалами, подумать, поискать какие-то другие подходы… Да и комиссия, черт ее дери, останется с носом: кончились эксперименты с экстрасенсорикой, нет объекта, и тема приостановлена на неопределенный срок. А уляжется ажиотаж, можно будет снова к ней вернуться. А к тому времени и сама подопытная успокоится, отдохнет…

— Знаете, будь моя воля — изолировал бы я вас от превратности нашего мира. От всех забот, искушений и опасностей.

Нина рассмеялась несколько искусственно.

— Это где же, Павел Филиппович, в петровской кунсткамере?

— Упаси бог! В Алмазном фонде, дорогая Нина Васильевна, в Алмазном фонде! Среди таких же уникальных творений природы.

— Великоват получится алмаз-то! Интересно, на сколько карат потянет?

— Вашу ценность не измерить в каратах.

— Это комплимент?

Баринов словно не услышал ее.

— Ну что ж, Нина Васильевна, значит, так и порешим… Но только с условием — не забывайте нас. Лично мне не хотелось бы вот так просто исчезнуть из вашей жизни.

Нина остро взглянула на него.

— Что-то не похоже на вас, Павел Филиппович. Или… это завуалированное признание?

Как всякая привлекательная женщина, а Нина не без основания считала себя таковой, за свою жизнь она выслушала немало признаний в симпатии, в интересе, и даже любви — и открытых, и намеками. Не считая прямых и откровенных действий, на которые нередко отваживаются мужчины, спровоцированные местом, временем и обстоятельствами, когда они без разговоров решаются идти напролом: обнять, поцеловать, повалить на диван, затащить под куст, зажать в узком пространстве прихожей или кухни, а бывало, и между шкафами ЭВМ… Да мало ли где! У пульта в машинном зале или в кабинете — подсесть поближе, взять за руку, заглянуть призывно в глаза… иногда даже стихами заговорить, чужими, разумеется, но, помнится, попался среди них скрытый поэт — и начал шпарить, подвывая, свои рифмованные строки… Но все же каждое из таких объяснений чем-то да предварялось, всегда можно было угадать тот миг, когда собеседник решался на словесный изыск или попытку действия…

Но с Бариновым подобные выходки никак не ассоциировались, и то, что он счел возможным «выйти на тропу любви», показалось странным и нелепым. Что он тут же и подтвердил.

— Нина Васильевна, расставим точки над «i», — он задумчиво потер подбородок и даже слегка поморщился. — Не хочу показаться грубияном или невеждой, не владеющим «политесом» с женским полом, однако ж с вами, по-моему, можно изъясняться открытым текстом. Я очень четко провожу границы между любовью, влюбленностью, симпатией, интересом, дружбой, приятельством, простым знакомством и так далее. В данном случае рядом с моей искренней симпатией к вам — как мужчины, как человека, абсолютно четко соседствует исключительно шкурный интерес — как ученого… Ваше решение прекратить участие в исследованиях я уважаю, хотя, извините, не понимаю, но чисто по-человечески знакомство с вами, общение с вами я прерывать бы не хотел… Кстати, вы почему не приходите ко мне на «четверги»?

— Но, Павел Филиппович, я предполагала…

— Ну-ну, заканчивайте!

— Я предполагала, что у вас собираются друзья, хорошие приятели, а ведь я, собственно, не отношусь ни к первым, ни ко вторым.

— Хорошо, допустим. Но есть еще категория, о которой вы умолчали — «интересные люди».

— Вы считаете меня и моего мужа интересными людьми?

Баринов остро глянул на нее, словно уколол. Она стойко выдержала его взгляд и даже улыбнулась.

— Хорошо. — Он помолчал. — Другая сторона дела: лично вам хотелось бы общения с интересными людьми?

— О-о, Павел Филиппович! Вот это уже запрещенный прием!

— Ничего, ничего! Друзья прощают мне и не такие выходки!.. Словом, уважаемая Нина Васильевна, первый четверг месяца — уже послезавтра. Мы с Лизой начинаем принимать с четырех часов пополудни. Вам все ясно?..

Ну вот, решение принято, все обговорено. И даже обошлось без видимых эксцессов.

Но как обычно бывает в таких случаях, в душе оставалось некое разочарование — так быстро и безоговорочно Баринов согласился ее отпустить. Не уговаривал, не сердился на ее решение, не приводил никаких доводов против. Отпустил легко и просто. Правда, очень недвусмысленно предложил продолжать знакомство, даже достаточно близкое, что-то вроде «дружить семьями».

Нина взглянула на часы над дверью. Ого, почти двенадцать!.. Ну, сегодняшняя ночь для эксперимента потеряна, значит, так и быть… Но и прощаться вот так, сразу, тоже не хотелось.

И словно бы в оправдание своему решению она заговорила о Сереже.

— Теперь я смогу побольше времени уделять сыну. У Сережки, по-моему, наступает переходный возраст. Ершистым становится, стремится к самостоятельности. И к озорству. Представляете, Павел Филиппович, на днях всем классом сбежали с уроков и отправились в горы — кто-то пустил слух, что появились подснежники.

— И что? — живо поинтересовался Баринов.

— Ничего, конечно, не нашли, но всему классу снизили оценку за поведение. И родителей вызвали в школу.

— Наказали?

— Сережку? Конечно. Неделя без прогулок и магнитофона. А он в свое оправдание — все сбежали и я сбежал.

Баринов громко расхохотался. А в ответ на недоуменный взгляд Нины принялся рассказывать, как в девятом классе из-за какой-то очередной провинности его вызвали на педсовет. Ну, вызвали и вызвали, поругали, он повинился бы — на том и кончилось. Но в юношеской браваде, когда стали уж очень настойчиво понуждать к покаянию, он выдал изумленным педагогам:

«Я вот что-то не пойму, как мне быть. То меня упрекают, что, мол, все идут не в ногу, а один Баринов в ногу, а то говорят — если все станут с крыши прыгать, и ты тоже прыгнешь?.. Разъясните мне, пожалуйста, когда мне в ногу с крыши прыгать, а когда не в ногу на крыше оставаться?..»

В итоге он заработал «удовлетворительно» по поведению за первое полугодие, а дядьке Антону, который заменил ему отца, директор многозначительно заявил, что видит в мальчике первые признаки диссидентства. «А это, знаете ли, чрезвычайно чревато для его будущего!»

…Объяснять Александре Васильевне и Игорю вынужденный тайм-аут не пришлось. Они поняли все сами, и поняли, пожалуй, правильно.

«Колхоз — дело добровольное».

4

Неделю Нина блаженствовала.

Это состояние почти напоминало первые дни очередного, заслуженного трудового отпуска. Правда, на работу она ходила, как положено, и домашнюю работу с нее никто не снимал, однако вдруг образовалась масса свободного времени, которым можно было распоряжаться по своему усмотрению. Главное — не тяготила необходимость каждый вечер спешить в лабораторию, исчезли сложности, что, надо признать честно, привнеслись в последние шесть-семь месяцев… А ведь казалось наоборот — это участие в экспериментах принесло ей облегчение… Такой вот парадокс.

Предстоит непростая задача — налаживать отношения с Юрой. И Сережка требует повышенного внимания, он, пожалуй, начинает в самом деле отбиваться от рук. Да, возраст, да, закономерное явление, а все равно тревожно.

…Но время шло, и постепенно, исподволь, начала проступать тяга к прежнему распорядку, сложившемуся за полгода с небольшим. И становилась все сильнее.

Ей не хватало… чего? Общения с Бариновым?.. С другими сотрудниками лаборатории?..

Может, подсознательно она жалеет о том, что так опрометчиво отказалась от возможности избавиться от ночных кошмаров? Пусть даже гипотетической…

А может, так же подсознательно жалеет, что закончились уроки Коровникова? Или что не получится больше попробовать себя в биолокации?.. Хотя бы из любопытства: на что она способна? до каких пределов?

Ну, так что же — разорваться ей, что ли? Вот ведь как привязал ее к себе Баринов!..

А вдруг права Зиночка, и она влюбилась?.. Да нет, не похоже. При мысли о нем она не испытывает никаких нежных чувств, никакого влечения — ни физического, ни психологического. Как там: «…краснеть удушливой волной, слегка соприкоснувшись рукавами…»

Вообще-то, по большому счету, влюблялась она в своей жизни уже три раза. Стало быть, знала, что это такое, могла сравнивать.

Первая, еще школьная любовь — все перегорело и потухло, осталось только щемящее чувство светлой грусти, нежности и безвозвратности…

Потом появился Юра. Рисковый рубаха-парень, широкоплечий, сильный, симпатичный, общительный и напористый, гораздый на отчаянные выдумки и выходки… С ним ни секунды не бывало скучно, он закружил ее, завертел в какой-то немыслимой круговерти, ошеломил своей влюбленностью — и влюбил в конце концов в себя. Похоже, он и сейчас ее любит, но у нее-то, надо признать, любви к нему как таковой и не было. Влюбленность, увлеченность, любовное наваждение — это да, это так. Прошло какое-то время, и все постепенно сошло на нет, кончилось. Осталась привычка, привязанность, симпатия — ведь он муж, отец ее ребенка, глава семьи… не чужой человек!

И этого казалось достаточно, и жизнь бы продолжалась дальше — спокойно и размеренно, без взлетов, но и без падений… Если бы он так резко не изменился, если бы не проявившаяся вдруг склонность к спиртному!..

Бог знает, то ли в генах у него это было заложено, то ли благоприобретенное в той среде, в которой он оказался, работая на стройке. Ведь не пил же он те два года, когда они были знакомы до женитьбы, и потом, в семейной жизни лет пять-шесть она ни разу не видела его не то чтобы пьяным, но просто сильно выпившим. А ведь они часто проводили время в компаниях, где спиртное на столе считалось нормой и непременным атрибутом веселья — и ничего! И вдруг как наваждение — стал приходить домой сначала навеселе, потом уже еле-еле держась на ногах, а потом… потом его стали уже приволакивать, почти приносить… И на все упреки, на все вопросы, на все недоумения у него находился один ответ — «Хочу — и пью. А захочу — брошу!»

Сначала она пыталась бороться — то ли с ним, то ли с его пьянством, да только абсолютно безрезультатно. Он только озлоблялся, начинал кричать, что он работает как вол, кормит семью и так устает, что просто нуждается в разрядке хотя бы раз в неделю…

А в то время, и правда, работать ей почти не приходилось из-за больничных. Сережа беспрестанно простужался: неделя в садике — три дома. А ветрянка? А корь?.. Только к шести-семи годам он несколько выправился, окреп. Только тогда она смогла показать себя на производстве, ее стали продвигать в должностях… Вот, доросла до начальника отдела республиканского вычислительного центра.

А Виталий… Пожалуй, это тоже любовь. То, что он ее любит, это бесспорно. А она?

С ним она становилась женщиной — обаятельной, нежной, чувственной, желанной. Она каждой клеточкой чувствовала, что необходима ему, и была бесконечно благодарна за это. До слез, до стремления стать для него всем — и даже больше… Да, наверно, это и есть любовь. Или одна из ее разновидностей. Хотя бы потому, что первым, о ком она думала в минуты душевного дискомфорта и тоски, в моменты, когда оказывалась на дне черной пропасти отчаяния и безысходности, был все же он. И инстинктивно искала поддержки и защиты именно у него.

Но вот говорят — за любимого человека можно жизнь отдать. И Нина спрашивала себя, а может ли она ради кого-то отдать жизнь? И честно признавалась — скорее всего, нет. За Сережку — безусловно. А за Юру, за Виталия — нет. Цена слишком высокая. Не по карману.

Субботним утром Нина обнаружила за газовой плитой три водочные бутылки. Пыль сесть на них не успела, в прошлую капитальную уборку их не было. Нина понюхала горлышки — да, свежие. По закраинам дна еще видны остатки.

«А из этих сколько на спор капель можно выжать?» — зло усмехнулась она про себя.

— Юра!.. Юра, пойди сюда на минутку!

Обстановку он понял с полувзгляда и мгновенно перешел в наступление.

— Ну и что? — скривил он губы и громко фыркнул. — Подумаешь! Да ты за целый месяц ни одного вечера, ни одной ночи дома не провела! Думаешь, мне приятно? Весело? Должен же я хоть чем-то заняться, кроме телевизора!.. А ты погоди, будешь и дальше пропадать по ночам неизвестно где, в следующий раз губную помаду найдешь! Но только не свою!

— Э-эх ты-ы!..

Других слов у нее не нашлось. Но как все же он умеет двумя-тремя фразами обезоружить, просто сразить наповал!.. Она махнула рукой и отвернулась к окну.

За спиной бутылки осторожно звякнули, потом приоткрылась входная дверь. Нина прислушалась. На площадке гулко хлопнула крышка мусоропровода, по подъезду разнесся дробный, звонкий перекат — вот и все, улики уничтожены.

Сейчас вернется, начнет приставать, ластиться, замаливая старые и новые грехи… Нина туже завязала тесемки фартука и поспешно открыла холодильник, загораживая дверцей вход в кухню. Нарушая сложившийся годами порядок генеральной уборки, она торопливо выгружала его содержимое на стол и, лишь освободив морозильную камеру, спохватилась, что не отключила холодильник от сети.

5

Комиссия в институте появилась в середине февраля. Была она многочисленна, одиннадцать человек, но достаточно смешная по составу — в основном из финансистов и хозяйственников. Правда, значилась в ней и парочка биологов, по одному биофизику и биохимику, но, во-первых, как ученые они должным авторитетом не пользовались, а во-вторых, интересы их лежали далеко от лабораторной тематики. Ну и, в-третьих, в личном плане они были довольно нейтральны — детей с ними никто из института не крестил, финансирование или оборудование не делил, по тематике научных разработок не пересекался. И в будущем делать этого не был намерен…

Председателем комиссии оказался один из биологов, проректор по науке сельхозинститута Мар Бекджанович Бекджанов, старый приятель Габитова, чуть ли не однокурсник. Баринов с ним тоже был знаком, хоть и поверхностно… Словом, Наиль постарался на славу.

И то сказать, и о своем реноме пекся.

Отвели комиссии для работы конференц-зал на втором этаже, напротив директорского кабинета, создали все условия — электросамовар, чашки-пиалы, холодильник… Снесли туда стопки отчетов за прошлые периоды, груды бухгалтерской документации, кипы всякого рода ведомостей, входящих и исходящих, и оставили в покое.

Сам Габитов, как положено, наведывался к ним по утрам и вечерам, справлялся о ходе проверки. А Баринов после той экскурсии, что устроил для комиссии в самый первый день, проведя их по всем институтским лабораториям, виварию, электромеханической мастерской и гаражу, заглядывал к ним не больше пары-тройки раз.

На «женский день» снова выпало три дня то ли отдыха, то ли праздника.

Восьмого сходили в ресторан с Лизиными сослуживцами, посидели довольно приятно. А остальные два дня Баринов посвятил работе. Монография постепенно продвигалась, еще две главы можно будет скоро отвезти Дымшицу в Москву.

Уже поздним вечером воскресенья Баринов со вздохом убрал машинку со стола. Мысли еще были, роились в голове, вот физических сил не оставалось. Даже на то, чтобы просмотреть отпечатанное.

«А лягу-ка сегодня пораньше, — подумал он, подавляя зевоту. — Вот чайку только выпью — и лягу».

И тут зазуммерил телефон. Звонил давний приятель, второй секретарь горкома Ендовицкий. Поздоровался, выслушал ответное «привет!», потом сказал:

— Умер Черненко.

— Понял тебя, — ответил Баринов, не удивившись и не раздумывая. — Понял. Острая легочно-сердечная недостаточность, так? И когда?

— В девятнадцать двадцать по Москве, в «Кремлевке». Больше ничего не знаю, официального сообщения пока нет.

Баринов мельком глянул на табло электронных часов на столе — половина двенадцатого. Разница с Москвой трехчасовая, быстро и оперативно, однако, сработала цепочка… Собственно, ничего неожиданного, закономерно и ожидаемо — не сегодня, так завтра.

— Понял, — повторил он еще раз. — Ну и — кто?

Ендовицкий хмыкнул в трубку и почти пропел-продекламировал в манере чтеца-декламатора фабрично-заводской самодеятельности:

— Коммунизм — это молодость мира, и его возводить молодым…

— Ух ты!

— Ух я!.. В общем, так. Я эту ночь проведу в горкоме. Ты с утра прямиком ко мне. Направлю тебя в Октябрьский или в Свердловский райком, понаблюдай там, что и как.

— То есть отследить, разъяснить и, ежели что, разрулить…

— Правильно мыслишь. Возможные волнения и провокации пресекай на корню, отдельные непонимания текущего момента гаси в зародыше. Связь держим через дежурного. Ну, пока!

В институт он приехал за час до официального начала рабочего дня, но парадная дверь была уже не на запоре. Вахтер, старый Момун Турунбеков, опять где-то гулял.

А на втором этаже из распахнутой настежь двери приемной отчетливо тянуло табачным дымом и свежесваренным кофе. На пороге кабинета директора Баринов повел носом — нет, спиртным не пахло и запах дыма не застарелый: значит, сели недавно.

— Салам алейкум, уважаемые! — сказал он, входя. — Уютно устроились спозаранку-то. Вот только музычки не хватает.

— Не люблю марши, тем более Шопена, — Габитов махнул рукой в сторону третьего кресла. — Тебя ждем. Кофе будешь?

— Да нет, пожалуй, — Баринов обменялся рукопожатием с ним, с Бекджановым, сидящем у столика с другой стороны, тоже сел, аккуратно поддернув брюки. — Все ж неудобные у тебя кресла, Наиль Сагирзянович. Сменил бы, а?

— А мне нравятся.

— Ладно, ребята, про мебель потом, — Бекджанов положил дымящуюся сигарету в пепельницу. — Ты, Павел Филиппович, лучше скажи, чего ждать? Кто там верх возьмет?

— А я доктор? А я знаю? — пожал плечами Баринов.

— Вражеские голоса много чего клевещут, — прищурив один глаз, Габитов смотрел куда-то в сторону.

— Та и хай клевещут. Нам привыкать?

— Да ладно, все свои! — нервно передернулся Бекджанов. — Ты же понимаешь, мы с Наилем — околонаучные администраторы, нам раньше других и четче других надобно по ветру нос держать. А поскольку ты, Паша, у нас ко всему прочему еще и партийная шишка не из последних… Вот и говори как на духу — кто станет генсеком на этот раз? Еще один старый пердун, или хватит ума поставить молодого?

— Молодого пердуна?

Бекджанов и Габитов ошарашенно переглянулись и дружно расхохотались. Баринов смотрел на них ясно и невозмутимо.

— Павел, не придирайся к словам, — Габитов снял очки, принялся протирать стекла кружевным батистовым платочком. — Кандидатур, как я понимаю, всего три штуки, но разница-то принципиальная… Итак, кто?

— Телевизор утром смотрели? Кого назначили начальником похоронной команды?

— Ты думаешь?

Баринов снова пожал плечами.

— Да уж такая у нас практика сложилась последнее время…

Они помолчали.

— Что ж, будем делать посмотреть, — заключил Бекджанов. — Кучера сменим на тракториста, ну-ну…

— Ты хотел сказать, на комбайнера?

— Хрен редьки… Может, он хоть в сельском хозяйстве разбирается.

— Ага! — хмыкнул Габитов. — Кур-несушек рассадит квадратно-гнездовым способом.

— Ма-ар, Наи-иль! — протянул Баринов укоризненно. — Вы, ребята, что-то слишком мрачно сегодня настроены!

— А нам что, плясать? — Бекджанов иронически посмотрел на него. — Как там у вас говорят: паны дерутся, а у холопов чубы трещат?

— Что ж, спасибо. Будем считать, поговорили, — поставил точку Габитов. — Значит, так. Материалы проверки вчерне готовы, мы с Маром вчера и позавчера над ними посидели, подработали. Сегодня на свежую голову пробежались еще раз. Вон на столе лежат. Посмотришь, Павел Филиппович?

Баринов поколебался, раздумывая.

— Бог его знает, с этими событиями… Я ведь в институт буквально на минутку, у меня дел полон рот. Там как, ничего такого, военного?

— Обижаешь, Павел Филиппович! — Бекджанов кряхтя поднялся из кресла. — В общем, отдаем на машинку, а ты перед подписанием уже в чистовике и просмотришь… Ну, будь здоров, до завтра! Я — к себе, где искать — знаешь.

6

К исходу второго месяца вынужденного тайм-аута Игорь все чаще намекал Баринову, что надо-де каким-то образом повоздействовать на Афанасьеву, внушить ей, что исследования крайне важны, что они чреваты крупным открытием в области работы человеческого мозга.

Это Баринов и сам понимал.

Так получалось, что последние полгода его почти перестали интересовать работы, которые велись в других секторах его лаборатории. Нет, разумеется, он активно вникал в ход работ, на еженедельных планерках каждый завсектором отчитывался, и на персональных совещаниях рассматривали все моменты исследований — от полученных результатов до разработки и планирования следующих шагов. И все же они как бы отошли на второй план… Ну, не вписывались они в его настроение.

Или это интуиция? Но тогда такая же интуиция сработала и у Игоря. Тот исподволь, при каждом удобном случае норовил заметить, что та будничная и планомерная работа никуда не денется, так и будет идти своим чередом. Но за ней не просматривалось ничего, кроме накопления фактов, набора статистики, очередных подтверждений старых теорий… Ничего нового.

А вот «эффект Афанасьевой»… Да, разумеется, он мог оказаться очередной пустышкой, но с той же долей вероятности мог привести к настоящему открытию. Потому что не укладывался ни в одну теорию, даже ни в одну гипотезу. И заставлял отнестись к себе более чем серьезно…

Помнится, Афанасьева как-то спросила его, вроде мимоходом:

— Павел Филиппович, у меня такое впечатление, что кроме моей проблемы вы больше ничем другим не занимаетесь. Разве так бывает?

— Конечно нет! В лаборатории есть своя тематика, есть план работ. Или вы думаете, что академические заведения ведут лишь одну тему?

— Вы очень много времени уделяете именно мне.

Тогда он попытался отшутиться:

— Нина Васильевна, надо знать труды классиков марксизма. Помните? «Собрать все силы в решающее время в решающем месте»… Или что-то в этом роде. Вот так и я — второстепенные на сегодня темы пока — подчеркиваю, пока! — в моей каждодневной опеке не нуждаются… И потом — зачем иметь заместителей, если во все вникать самому?

Разумеется, такое объяснение Афанасьеву не удовлетворило, пришлось объяснить ситуацию так, как он сам ее видел.

Эксперименты с такими объектами, как человек, в первую очередь должны подчиняться принципу «не навреди!». Формула непререкаемая, даже обсуждению не подлежит. Поэтому подобные эксперименты всегда чреваты громадным объемом затраченного времени — на подготовку, на выверку всех последствий, на само проведение. Тем более, если идет изучение уникума, единственного в своем роде, а не среднего человека, среднестатистической человеческой единицы.

Тем более, если абсолютно неизвестно, в чем же его уникальность заключается.

И тем более, когда не предполагаешь, попросту не знаешь, при каких начальных условиях эксперимента получишь хоть какой-нибудь результат.

А пока объяснял, в памяти кружились слова Коровникова.

— Чужая она, Павел Филиппович, — признался однажды тот после то ли пятого, то ли шестого занятия с Афанасьевой. — Чужая, сама себе не своя. Вроде тут она, а вроде и нет ее, а вместо нее — кто-то другой… Иногда я ее просто боюсь: как зыркнет мимоходом, как полыхнет у нее в глазах что-то такое, от чего не по себе становится, и вот здесь отдается, — он показал себе на висок. — А иногда посмотрит пристально, особенно в затылок, и чувствую — вроде бы она меня изнутри рассматривает, разглядывает, изучает. Чувство такое, как будто твои мозги изнутри ледяными пальцами перебирают, прощупывают…

Баринов тогда необидно над Коровниковым посмеялся, помянув и смешав в одну кучу ведьм, оборотней и русалок, но у самого вдруг всплыли детские ощущения — в темноте внутри рентгеновского аппарата врач взял его за локти перчатками из металлизированной резины… а перчатки ледяные, словно металлические руки…

7

Как обычно, после недельного запоя и сопутствующих скандалов последовало искупление. Вернее, попытка искупления.

Может, Юрино раскаяние было на самом деле искреннее, да только за подобные дела Нина давно уже разучилась прощать. Так, делала вид, что примирение состоялось. Все возвращалось на круги своя, отношения вроде бы налаживались, жизнь продолжала катиться по сложившимся маршрутам — от пункта A до пункта B, далее до пункта C или D… и снова возвращалась в пункт A…

Неизвестно, что там случилось в Новосибирске, но в двадцатых числах марта вдруг объявили во Фрунзе гастроли новосибирской оперы. Причем в пожарном порядке: сегодня объявили, а уже послезавтра давали первый спектакль. Ну и Юре не пришло в голову ничего лучшего, как закупить чуть ли не абонемент — сияющий, он принес домой целую пачку билетов и разложил их после ужина на кухонном столе.

Сверяясь с программкой, аккуратно разобрал по датам, громогласно объявляя названия опер и имена соответствующих композиторов… Слава богу, хотя гастроли планировались на полтора месяца, репертуар, согласно программке, оказался не особо обширен — всего семь опер и четыре балета. Нина мыла посуду и, позевывая, слушала восторженные разглагольствования мужа.

Как ни странно, Юра любил оперное пение. Причем с детства.

Растила и воспитывала его одна мать, и она жутко боялась, чтобы ее Юрочка не связался с «лихой компанией». Работала она санитаркой в больнице неподалеку и имела возможность встретить его после школы, накормить-напоить. Но потом закрывала одного в квартире с наказом — делать уроки, читать книжки, слушать радио и вести себя хорошо.

Телевизора у них почему-то не было. С уроками он худо-бедно справлялся и поэтому двойки приносил редко, книжки читал с пятого на десятое, а то и вообще забрасывал в угол, а вот радио слушать любил.

А еще любил слушать себя — как он поет. У него оказался очень неплохой голос, хороший слух, но долго, очень долго Юра пел только для себя. Стеснялся, наверное. Даже в школьном хоре никто не подозревал, что он не только умеет, но и любит петь…

Кто знает, если бы кто-то неравнодушный тогда, в раннем детстве, направил его в нужном направлении, из него, может быть, получился неплохой вокалист, по крайней мере, не рядовой певец. А так…

Оценили его лишь в армии, направив в музыкальный взвод, а потом и в музыкальную роту, где он благополучно «перекантовался до дембеля», попутно завоевывая для своей части и даже для всего Забайкальского военного округа призы и грамоты на различных смотрах «военной самодеятельности».

Собственно, и Нина в свое время «купилась» в том числе и на то, как он среди ночи под ее окном пел серенады, аккомпанируя себе на гитаре: «Кто может сравниться с любимой моей, сияющей искрами синих очей…»

На прошлой неделе они были на «Евгении Онегине» и «Тоске», а сегодня давали «Аиду».

Увертюру Нина слушала более-менее с удовольствием, все ведь живая музыка, не из динамиков. И звучала она почти понятно — то нежно и печально, то тревожно и угрожающе, то бравурно-торжественно.

Но раскрылся занавес, и стало скучно: среди раскрашенных холстов и фанерных колонн на сцене толпились люди в непривычных одеждах, хором и поодиночке, строго соблюдая очередность, пели нечто неразборчивое, причем обращаясь не друг к другу, что было бы логично, а к залу. И при этом так напыщенно и нелепо жестикулировали, что невольно становилось за них неудобно — что за театральщина такая?..

Словом, все как всегда.

Снова позабавило фактурное несоответствие заглавных героев. Радамес, правда, выглядел молодо и мужественно, зато Аида и Амнерис явно ходили в перестарках, даже грим не помогал. Из пятого ряда партера довольно импозантно смотрелись царь Египта и верховный жрец… Кстати, почему царь, а не фараон? Нина заглянула в программку — нет, действительно, царь. Ладно, опера — она и есть опера. Законы жанра.

Нина вздохнула, усаживаясь поудобнее, прикрыла глаза. Только бы не задремать. А ведь впереди четыре акта!

Она терпеливо досидела до конца первого, вежливо поаплодировала при закрытии занавеса и потянула Юру в буфет.

Как ни торопилась, но там уже образовалась приличная очередь, едва ли рассосется к концу антракта.

Юра замедлил шаги, не доходя до стойки.

— Что, будем стоять? Или как?

И вдруг ее окликнули:

— Нина Васильевна! Ниночка!

За столиком, расположенным в отдалении и скрытым в полумраке, Нина разглядела Александру Васильевну и еще одну женщину — тоже предпенсионного возраста, слегка полноватую, одетую изысканно и дорого, с аккуратной прической. Перед ними стояли вазы с пирожными и виноградом, по чашечке кофе, по пустой рюмке.

Александра Васильевна призывно махнула рукой.

— Здравствуйте, Ниночка! Рада видеть вас в добром здравии. Знакомьтесь, пожалуйста. Нина Васильевна Афанасьева, начальник отдела вычислительного центра Госснаба — Инесса Захаровна Могилевская, замминистра здравоохранения… Присаживайтесь к нам, Ниночка. И представьте нам, пожалуйста, вашего супруга — Юрий Иванович, я не ошибаюсь?

Нина достойно справилась с церемонией взаимного представления. И Юра оказался на высоте — приложился к ручкам обеих дам, складно сказал приличествующие моменту слова, каждой почти по комплименту.

— Кофе, коньяк? Как, Нина Васильевна?

— О, мы просто хотели выпить минералки. В зале жарко, душно.

— А что еще ждать от Египта, дорогая? — тонко улыбнулась Инесса Захаровна и подняла руку, призывая кого-то из-за буфетной стойки. Мгновенно около них появилась молоденькая девушка в белом кружевном фартучке и наколке. — Катенька, пожалуйста, бутылочку «Нарзана», два кофе, два… нет, четыре коньяка и еще пирожных.

Разговор полился легкий, непринужденный. За десять минут антракта коснулись понемножку репертуара, который привезли новосибирцы, классической музыки вообще и оперы в частности, погоды…

А когда прозвучал второй звонок, Александра Васильевна неожиданно сказала:

— А что, девочки, может, отпустим Юрия Ивановича послушать оперу? Ну а мы здесь посидим рядком, поговорим ладком… Как, Юрий Иванович?

Не ожидавший такого поворота Юрий даже растерялся, но нашелся быстро.

— Весьма признателен, милые дамы! Действительно, было бы досадно пропустить именно второй акт — там такой впечатляющий дуэт Аиды и Амнерис… Итак, я не прощаюсь!

Он встал, слегка поклонился и смешался с толпой на лестнице.

Александра Васильевна проводила его взглядом, потом повернулась к Нине.

— Извините, Ниночка, но я так рада, что именно сегодня мы с вами встретились. Так и хочется сказать: эта случайность — не случайна!

— А предписание свыше? — улыбнулась Нина. Откровенно говоря, и она была рада встрече.

— Кто знает, кто знает!.. — многозначительно протянула Александра Васильевна. — Но сначала преамбула. Хочу предупредить, что Инесса практически полностью в курсе нашей работы. Дело в том, что все эксперименты с привлечением добровольцев согласовываются с Минздравом. И ваш, естественно, в их числе. Кстати, о применении наркотиков, галлюциногенов, некоторых других препаратов мы тоже должны ставить соответствующие службы министерства в известность.

Нина вопросительно посмотрела на Могилевскую. Та легким кивком подтвердила сказанное, достала из сумочки пачку «Кента», прикурила от золоченой зажигалки.

После третьего звонка люстры притушили, лишь по стенам остались гореть неяркие бра. Буфет опустел, только в противоположном углу за таким же столиком просматривались фигуры мужчины и женщины.

— А теперь амбула. Вчера поставлена точка в программе нового цикла экспериментов с вашим участием, Нина Васильевна. В понедельник, восьмого, Павел Филиппович намерен ехать на встречу с вами. Будет просить вернуться… Но, получается, я его опередила, и у вас, в общем, есть время подумать… и решить.

Нина взяла свою недопитую рюмку, вдохнула аромат коньяка. Потом посмотрела на Александру Васильевну.

— Значит, все предопределено? Да-а, как тут не станешь фаталистом… Ну что ж, чему быть — того не миновать. — И она решительно подняла рюмку. — За продолжение!

8

В понедельник прямо после работы Нина поехала в институт.

Баринов встретил ее деловито, словно виделись только вчера. И только в начале разговора позволил себе намекнуть на ее «прогулы».

— Итак, Нина Васильевна, пока вы… э-э… отдыхали, мы проделали определенную работу. Время было, а главное — за полгода накопилась масса материала по вашим снам. В текучке посидеть и подумать не получалось, а случился тайм-аут… Словом, поработали серьезно, тщательно, вдумчиво. И кое-что выявили. Нет-нет, радоваться пока рано! Ничего определенного, просто нащупывается нечто, что выбивается из общепринятых представлений о работе мозга… А сейчас прослушайте лекцию… По всем шестнадцати снам мы отрисовали подробнейшие карты активности нейронов — послойно, по всем зонам и областям вашего мозга. Так вот, если общая картина совпадает со среднестатистической, то некоторые локальные области проявляют просто сумасшедшую активность во время ваших снов. Кончается сон — кончается активность. Вернее, приходит в норму. Но что интересно, области активности приходятся не на кору, допустим, височную, теменную или затылочную области, а располагаются в подкорке и даже глубже. Конкретно — смотрите сюда: вот, вот, вот и вот. Если проще, гораздо глубже тех участков, которые отвечают за речь, за распознавание образов, за способность к абстракции и аналитике и так далее. То есть зоны активности расположены в тех областях мозга, за которыми не закреплены никакие функции проявления разума, процесса мышления и так далее. Гипотез масса, теорий полным-полно, однако везде — «возможно», «допустимо», «принято считать». За что конкретно они ответственны — достоверно не знает никто. Вот, скажем, одна из них — на поверхности мозолистого тела. Принято считать, что мозолистое тело служит мостиком между головным и спинным мозгом. Ему отводится роль исключительно проводника нервных сигналов, а в проводнике по определению не может быть активных зон… Никогда и никем никаких зон сверхактивности в этих областях не наблюдалось. А у вас — налицо.

Нина слушала не очень внимательно, не пытаясь вникнуть глубже даже в эту адаптированную к ее пониманию «лекцию». Смысл ясен, основная идея, кажется, тоже, а детали… Детали пусть остаются прерогативой специалистов.

Раз уж она вполне осознанно отдала себя в их руки, так нечего плакать по волосам…

— Так вот, эти группы аномально активных нейронов требуется локализовать, далее — отследить связи, далее — строить гипотезы об их назначении, — продолжал тем временем Баринов, водя неотточенным концом карандаша по раскрашенным схематическим разрезам головного мозга. — Мы применяли стандартную схему съема биопотенциалов мозга, потому-то очень трудно вычленить на самописцах активность этих обнаруженных зон. На основе атласов вашего мозга разработали несколько новых схем размещения датчиков, апробировали на добровольцах. Теперь, Нина Васильевна, ваша очередь. Скажу сразу: ни у кого в этих областях повышенной активности нейронов не обнаружено. Ни во сне обычном или парадоксальном, ни в бодрствующем состоянии…

Он сделал паузу, серьезно и внимательно посмотрел на Нину и заключил:

— Трудность в чем? Эти области залегают под корой довольно глубоко, сигналы от них забиваются сильными электропотенциалами, которые возникают в коре и подкорке. Но мы до них доберемся. Вот тогда, быть может, что-нибудь прояснится… Или — количество вопросов утроится… Но по крайней мере у нас появилась цель — конкретная и определенная. Можно снова взращивать в себе оптимизм и снова надеяться на лучшее…

Она вернулась к работе в лаборатории, а Юру это словно подхлестнуло. Он продолжал ревновать, все так же глупо и скандально, а главное, совершенно необоснованно. И это раздражало больше всего.

То он устраивал по вечерам «выясняловку» — с криком, шумом, обилием старых, но таких же надуманных обид, то демонстративно не разговаривал с ней по нескольку дней, то, опять же демонстративно, надевал парадно-выходной костюм и исчезал на весь вечер неизвестно куда… И все это он подкреплял, естественно, обилием спиртного. Однажды даже сделал попытку привести дружков домой. Нина после работы забежала на минутку перед лабораторией и застала на кухне такой распивочный зал, что в пору пивной на Орто-Сайском рынке. Конечно, она все это дело решительно пресекла, чуть ли не взашей препроводив собутыльников за порог, и уже в свою очередь устроила мужу «маленький еврейский погромчик»…

Добился он только одного — на каждую очередную выходку Нина реагировала все слабее и слабее… Но какое-нибудь решительное действие с ее стороны явно назревало. Хорошо, что он, видимо инстинктивно или по здравому рассуждению, не втягивал в их ссоры и скандалы Сережу, понимая, что тем самым будет перейдена та грань, отступить за которую уже не удастся.

…Пагубна иллюзия, что не бывает людей незаменимых. Автоматически ведет к тому, что все они начинают считаться одинаковыми. Винтиками, болтиками, гаечками, пружинками… А они ведь — люди, человеки. Уникальные и неповторимые.

Люди разные, и пределы терпения у них разные.

Господи, да как же все надоело! Как же все окружающее давит, жмет и плющит!.. И работа, и лаборатория, и дом!.. Бросить бы все и — на необитаемый остров! Хоть на недельку, хоть на пару деньков… Да только, пожалуй, не осталось на земном шаре таких местечек. По крайней мере, в пределах досягаемости.

Скорей бы лето. Забрать Сережку и мотнуть к родителям в Волжский… Да и тоже не то. Начнутся расспросы, охи-ахи, неминуемо придется врать. Если даже не врать, то уклоняться от ответов. И неизвестно, что хуже…

В общем, душевного покоя снова не получится.

Хоть бы командировка какая подвернулась. Скажем, в Ош или Джелал-Абад. Поговаривают, что на базе тамошних машинно-счетных станций планируют кустовые вычислительные центры… Да только когда это будет!

Виталий появился на новеньких темно-зеленых «жигулях», и Нина удивилась — он сам был за рулем.

Встретиться они условились сразу после работы напротив центрального входа в Ошский рынок, в месте оживленном и людном, где мало кто обращает внимание на окружающих.

Быстро юркнув на переднее сиденье, она подождала, пока машина отъедет, и только потом спросила:

— Ты когда колесами обзавелся?

Виталий усмехнулся, обогнал «Икарус» с сизым, почти черным шлейфом выхлопа и ответил, не отрывая взгляда от дороги:

— Это служебная, моя персональная. А я как начальник имею право экономить на водителе. Как видишь, иногда это очень получается кстати.

— Я и не знала, что ты водишь машину.

— Дело нехитрое, но полезное. Ты же сама сторонница, что бесполезных знаний не бывает. Правда, водитель я неопытный, но уж доверься, не подведу!

— А я и не сомневаюсь, — почти шепотом ответила она, но Виталий услышал и на секунду повернул голову к ней, и улыбнулся так, как умел улыбаться только он…

Рабочий день закончился, и поток машин на улицах стал плотнее по сравнению с полуднем.

Нина сидела тихо, стараясь не отвлекать Виталия от дороги. Они проехали центр, вывернули на магистральную Советскую улицу, пересекавшую город с севера на юг. Виталий вел машину вполне прилично для новичка, ничем не выделяясь среди общей массы. Почему-то Нине на этот раз не хотелось анализировать манеру и стиль езды, и мастерство водителя ее абсолютно не интересовало. Она просто наслаждалась движением. Прохладный ветерок из полуоткрытого окна трепал волосы, холодил щеки и лоб, и, даже прикрыв глаза, она ощущала рядом человека, которому доверяла абсолютно и бесповоротно — в любом качестве…

Совершенно безразлично, куда они направляются, она была готова ехать и ехать — только бы ветерок ласково касался лица, только бы рядом был этот человек… Вспомнилось — «хоть на край земли, хоть за край…» Именно так: хоть за край земли, лишь бы вместе с ним. И совершенно не важно, что ждет там, за краем, и что будет завтра, послезавтра и потом.

Проехали «ворота города» — две девятиэтажки с белыми лоджиями, оформленными в псевдовосточном стиле и венчавшими улицу по обе стороны, и вырвались на простор предгорий. Дорога сразу опустела.

Через пару километров показался ажурный забор и центральный вход на территорию ВДНХ. Виталий сбавил скорость, свернул на узкую дорожку вдоль забора, и они окунулись в зеленую прохладу аллеи многолетних карагачей, акаций и кленов. Снова поворот, и слева в заборе образовались глухие металлические ворота для машин, рядом — кирпичная сторожка с большим окном, высоким крыльцом и полуоткрытой дверью.

Виталий заглушил мотор, не сказав ни слова, прошел в сторожку. А когда вышел, ворота уже открывались — электромотором, вбок по направляющим.

Машина проехала по асфальтированной дороге прямо в сад, ворота за ними закрылись, но из сторожки так никто и не вышел. Еще один поворот, и они оказались прямо перед подъездом небольшого двухэтажного дома, полускрытого кронами массивных деревьев.

Нина вышла и, аккуратно захлопнув дверцу, огляделась. Пустынно, ухожено и красиво. По обе стороны от крыльца уходили под сень деревьев пешеходные аллейки из розоватой гранитной крошки, вокруг асфальтированной площадки, на которой они остановились, разбиты цветочные клумбы, в глубине, под деревьями, в художественном беспорядке разбросаны садовые лавочки… Виталий взял ее за руку, слегка потянул за собой.

— Вот и приехали. Идем?

Она кивнула и пошла рядом. Только перед парадной зеркальной дверью приотстала на полшага и, когда он жестом пригласил войти, отрицательно качнула головой. Он понял, прошел внутрь первым, придержав дверь.

Как она и предполагала, за дверью оказался небольшой холл с глубокими кожаными креслами и таким же диваном, два-три низеньких журнальных столика между ними, раскидистый олеандр в большой кадке в углу, по стенам развешаны цветные фотографии вершин и горных пейзажей Ала-Тоо. Широкая лестница впереди, устланная ковровой дорожкой, вела на второй этаж…

Виталий снова дотронулся до ее руки, жестом пригласив сесть, а сам скрылся в коридоре направо. Через минуту он снова появился, теперь уже с ключом в руке, и повел ее вверх по лестнице.

На втором этаже коридор тоже уходил направо и налево — обстановка чисто гостиничная. И редкие двери в коридоре направо, куда они прошли по ковровой дорожке, гасящей звуки шагов, тоже были пронумерованы. В самом торце, у большого витражного окна, Виталий остановился, помедлил и решительно распахнул дверь пятнадцатого номера.

— Ты располагайся, осмотрись, а я сейчас, я мигом.

Ну что ж, что-то в этом роде Нина и предполагала. Люксовый номер ведомственной гостиницы, нерядового дома отдыха или даже санатория: гостиная, спальня, кабинет, санузел — со всеми причитающимися атрибутами. Из всех комнат выход на длинную лоджию.

Она подошла к окну. Вид, конечно, великолепный — раскидистый сад, зеленые холмы предгорья, сияющие вдали под предзакатным солнцем снежные вершины…

Виталий появился, слегка запыхавшись, с объемистым портфелем в руках.

— Машину я поставил на стоянку.

Он легко и нежно приобнял ее за плечи, коснулся губами ее щеки. И, отвечая на невысказанный вопрос, сказал:

— Это гостевой дом при ВДНХ. Мы можем провести здесь хоть несколько часов, хоть неделю.

Она секунду помедлила, потом взяла его руку, поднесла к лицу и легонько поцеловала прямо в середину ладони — сильной и крепкой, так по-мужски слегка пахнувшей бензином, — и провела ею по той щеке, которую он поцеловал.

— Я очень, очень рада, мой милый, что ты все так прекрасно спланировал, — тихо сказала она. — Очень, очень рада…

И когда он в ответ порывисто ее обнял и стал искать губами ее губы, она лишь на миг уклонилась, но только для того, чтобы прошептать:

— Может, нам все же запереть дверь, как ты считаешь?

Как это непонятно, как это странно… как это необычно…

Всего несколько часов, проведенных с любимым человеком, вернули все сторицей — и внутреннюю уверенность, и великолепное самочувствие, и былой оптимизм, и настроение… даже физическое состояние подъема и остроту ума. Не говоря уже об эмоциональной составляющей…

На эти часы она забыла все, что так тяготило последнее время. Словно слетели шелуха и сорные наносы будничной каждодневности, что тяжелым грузом висели на душе, давили на сердце. Она освободилась от всего лишнего, ненужного, что так осложняло каждую минуту… Ведь она через силу заставляла себя ходить на работу, участвовать в экспериментах Баринова, даже каждодневный контроль школьных успехов или неуспехов Сережи становился порой чрезмерным и накладным. А уж служебные обязанности превратились вообще в неподъемные.

И все это вдруг кончилось.

Она чувствовала, она была абсолютно уверена, что с этого времени все-все-все пойдет по-другому.

Запыленное, забрызганное дождями окно вымыли до скрипящей чистоты, и в него теперь вливалась красота мира, очарование окружающей действительности, через него лился новый свет, теплый, ласковый, обещающий… Оптимизм, которым она была наполнена, ничего другого и не предвещал.

Все оказалось так просто. Надо было всего лишь дать волю чувствам, вот и все…

Нужно было на короткое время забыть об обязанностях, о долге, об условностях общества, об официальной морали, с младых ногтей прививаемой нравственности… просто перейти в другую плоскость человеческого общения. Как броситься в горный поток, из которого неожиданно выйдешь обновленной, даже помолодевшей. И тем самым обрести кристальную ясность мыслей, спокойствие и мудрость. И способность жить дальше с гораздо большей уверенностью в том, что жить все-таки стоит…

Она словно бы заново познала радость отдавать и брать, любить и быть любимой, дарить и принимать подарки, прощать самой и быть прощенной другим, понимать другого человека и знать, что и он понимает тебя…

И все это вместилось в несколько часов, таких коротких и таких длинных, бесконечно протяженных во времени и даже в пространстве.

Нежность и умиротворение… Волна счастья и покоя… Доверчивость и беспредельная открытость…

Вот, значит, какой бывает любовь… А может, любовь только такой и бывает? А все остальное — это не любовь, это только так называется людьми, которые мечтают о ней, но никогда в своей жизни настоящей любви не испытывали?.. Влюбленность, симпатия, подкрепленная физическим влечением… или как это называется по-научному…

За окнами вечерело, а сумерки в комнате сгущались все больше.

Надо бы одеться, но не хотелось обременять себя всеми этими тряпками. Как приятно и хорошо чувствовать себя легко и раскованно. Тем более в комнате тепло, радиаторы греют прилично.

Она завернулась в простыню — наподобие древних гречанок, как она понимала. Получилось нечто вроде тоги. Хотя, впрочем, тогу носили в Древнем Риме, а в Греции женская одежда называлась хлена. Или хитон, точно она не помнила.

Нина подошла к окну, открыла дверь на лоджию. А вот за окном, снаружи, все же была ранняя весна, середина апреля, и к вечеру, как обычно, резко похолодало. Что ж, здесь и в мае, случается, выпадает снег.

Прямо под лоджией плотно росла сирень, на ней даже в сумерках можно было разглядеть первые нежные и яркие листочки. Вторым эшелоном стояли невысокие, чуть выше крыши, голубые тянь-шаньские ели. Потом шла узкая асфальтовая дорожка, за ней — полоса травяного газона, сплошная лента кустарника, снова стена голубых елей…

Виталий подошел неслышно, накинул ей на плечи свою кожаную куртку. Она слегка подалась назад, прижалась спиной и плечом к его груди… Господи, как хорошо иногда бывает на свете!..

Глава 9

1

Позади оставался огонь, оставались тепло и духота, впереди ждал мороз, пронизывающий ветер, яркие сполохи в небе. Нина протискивалась по тесной норе им навстречу. Ползти было недалеко, два-три человеческих роста, но нора была очень узкая, да еще и с переломом посредине. Сразу из жилища она уходила под наклоном вниз, посредине примерно переламывалась и шла уже вверх до самой поверхности.

Нина аккуратно вытолкнула наружу и вбок толстый кусок спрессованного снега, закрывающего выход, и осторожно выглянула.

Глаза постепенно привыкали к свету. Ярко-оранжевые светящиеся столбы в небе предвещали скорое изменение погоды. Надвигалась пурга. А пока было тихо и безветренно. Даже мороз чувствовался не сразу. Но стало заметно холоднее после того, когда последний раз она появлялась здесь, наверху.

Выход из землянки прятался среди корней громадной сосны, поваленной когда-то бурей. Само жилище располагалось в глубокой промоине под стволом в три обхвата. Ее расширили, с боков и сверху укрепили стволами других деревьев, натаскали поверх земли, набросали хвороста… Тепло, уютно и скрытно от посторонних глаз.

Не пропуская ничего, Нина внимательно осмотрелась. Снег лежал ровно, испещренный птичьими и заячьими следами, да поодаль, вдоль кустов, похоже, день-два назад пробежала, мышкуя, лиса…

Стараясь не задеть торчащие корни, не сбросить с них лежащий снег, Нина выползла из норы и, не разгибаясь в полный рост, поднялась на ноги. Под кряжистой, кривой, изломанной ветрами сосной с обломанной верхушкой, что стояла обособленно на краю поляны, тоже ничего подозрительного, и это хорошо. На самом ее верху, в густых мощных ветвях хранилась про запас разрубленная на куски оленья полутуша. Чтобы отгонять мелких хищников вроде куницы и соболя, она была завернута в потертую, пропахшую дымом костра медвежью шкуру, а от зоркого птичьего взгляда со всех сторон укрыта переплетенным лапником.

Какое-то время Нина раздумывала — пробраться к сосне прямо сейчас или же с началом пурги, чтобы та сразу замела следы. Нужно было бы, конечно, подождать, но голод, который вывел ее наверх, подталкивал все сильнее…

А пурга начнется вот-вот. Уже и воздух за время, пока она наверху, заметно побелел, уплотнился, щеку охолодил первый, еще слабый порыв ветра. Верхушки сосен пришли в движение. И птиц не видно и не слышно, они, почуяв непогоду, заблаговременно нашли себе укрытие.

И Нина решилась.

Проваливаясь по щиколотку, она двинулась к сосне не напрямик, а по большому полукругу, стараясь держаться ближе к кустам подлеска на краю поляны.

Она подошла к сосне со стороны противоположной входу в жилище, еще раз внимательно и неторопливо огляделась… Но только она, подняв голову, начала примериваться, как взобраться на дерево, не потревожив пласты снега на широких лапах, в середину спины что-то сильно ударило. Так, что ее бросило грудью и лицом на серо-розовый шершавый чешуйчатый ствол. Боли не было, только перехватило дыхание и спина сразу онемела. Нина ухватилась за обломок ветви и полуобернулась всем телом. Следующая стрела попала в шею — как раз над верхним краем мешковатой одежды. Ее широкий наконечник располосовал гортань и, выйдя с другой стороны, глубоко вонзился в толстый ствол. Обильно, резкими толчками брызнула кровь, и это было последнее, что Нина видела…

2

Перед обедом голова разболелась еще сильнее.

Поначалу Нина надеялась перетерпеть, думая, что за работой удастся забыться, а там, глядишь, боль пройдет. Можно было, конечно, принять анальгин, однако Баринов просил не пользоваться лекарствами без его ведома. Нина и сама не очень-то любила прибегать ко всякого рода химии, откровенно не понимая тех, кто по малейшему поводу бросается к аптечке… Временами боль опоясывала тесным обручем голову так, что дыхание перехватывало. При новом приступе Нина, не выдержав, поморщилась и кончиками пальцев принялась осторожно массировать себе затылок и виски.

— Что, болеешь? — главный инженер вошел неслышно.

— Д-да, — вяло ответила она. — Что-то голова раскалывается.

— То-то ты сегодня с утра мне не нравишься. Простыла?

— Не знаю. Температура в норме.

— Или на погоду?

Беляков сел за стол напротив и, прищурившись, еще раз критически осмотрел ее.

— А катись-ка ты, Ниночка Васильевна, домой. Из тебя сейчас работница, как из моей бабушки балерина. Срочного ничего нет. Запишись в библиотеку — и валяй.

Нина слабо отнекивалась, но Беляков махнул рукой в сторону двери и потянулся к журналу профилактических работ. А боль словно ждала момента, когда о ней узнают посторонние, и удесятерилась.

Как в потемках, Нина собралась, записалась у кадровички в книгу ухода: «Афанасьева, 14 мая, с 14 часов научно-техническая библиотека» и вышла за проходную.

На остановке скопилась масса народу, и стало ясно, что добираться автобусом выше ее сил. Она прошла чуть дальше и остановилась у края тротуара. Почти сразу из-за поворота блеснул зеленый огонек.

Машинально она назвала адрес лаборатории, а когда спохватилась, такси уже бодро прошелестело колесами по Ленинскому проспекту, повернуло на Советскую, увозя ее в противоположную сторону от дома.

Никого не встречая, Нина шла по полутемному коридору, заглядывая в пустые комнаты.

Но в «сонной» кто-то был — из полуоткрытой двери доносился приятный голосок: «И муравья тогда покой покинул, все показалось будничным ему…»

Нина узнала Любочку и невольно улыбнулась. Любочка мечтала о медицинском, но второй год проваливалась в Томске, который ей усиленно рекомендовали Игорь и Александра Васильевна. Нине было приятно это никогда не унывающее, весело щебечущее создание — лаборантка едва доходила ей до плеча, хотя старалась носить туфли с просто ужасающими каблуками. Любочка всегда что-нибудь напевала за работой. Слух у нее имелся, голос тоже — и никого не раздражало ее мурлыканье какой-нибудь незатейливой мелодии.

Нина прислонилась к дверному косяку. На воздухе слегка отпустило, но голова по-прежнему болезненно отзывалась на любое движение… Она дослушала до конца и вошла. Здесь окон не было, солнце сюда никогда не заглядывало, и под потолком ярко горели лампы.

Любочка склонилась перед осциллографом, что-то высматривала на экране. На звук шагов она обернулась и тут же расплылась в улыбке.

Через минуту она уже хлопотала вокруг Нины, не зная, чем помочь. Она то бросалась постелить постель, чтобы Нина легла, то заварить ей свежего чая, то выключить половину ламп, потому что яркий свет режет глаза и голова болит от этого еще сильнее… Нина, не раздеваясь, прилегла поверх покрывала на «свою» кровать. Любочка, чуть замявшись, предложила помассировать ей голову. «Я умею, Нина Васильевна, честное слово! Вы даже не садитесь, лежите, как есть…»

От сильных и осторожных пальцев к голове притекало приятное тепло. Боль постепенно в нем растворялась, и Нина плавно начала погружаться в ту полудрему, когда слышишь и понимаешь все, что происходит вокруг, но нет ни сил, ни желания хоть как-то реагировать на это…

Она слышала, как Любочка осторожно задернула занавесь и вышла в комнату, как, стараясь не шуметь, что-то там двигала, переставляла с места на место. Сквозь опущенные веки Нина уловила, что лампы погасли, осталось лишь ночное освещение. Потом слабо стукнула дверь, щелкнул английский замок.

Нина с облегчением позволила себе погрузиться еще глубже в поглощающую боль дрему.

…Проснулась она резко и вдруг. Голова не болела, но была тяжелой, словно налитой, и соображалось с трудом.

В комнате горел свет, слышались голоса. Нина посмотрела на себя. Она спала одетой, но под покрывалом с другой кровати — Любочкина забота. Неслышно поднявшись, она попыталась привести себя в порядок. Сумочка, к сожалению, осталась в комнате. Нина прислушалась, не стараясь вникать в смысл разговора. Баринова узнала сразу, второй же голос был незнаком, и она подумала о новосибирском госте.

Раздумывая, выходить ли туда, к ним, в таком истерзанном виде, она посмотрела на часы. Для сотрудников лаборатории еще рановато. Придется поскучать часа полтора, а потом под общий шумок можно будет покинуть свое нечаянное убежище. Если ее, конечно, не обнаружат раньше.

Стараясь не скрипнуть кроватью, она села, невольно вслушалась в голоса. А через минуту ей захотелось оказаться за километр, за десять километров отсюда. Она стиснула руки так, что побелели пальцы. Больше всего на свете она боялась, как бы Баринов или его новосибирский коллега не вздумали заглянуть за занавеску.

Пока шли через двор, Омельченко ворчал:

— За каким чертом ты тащишь меня в лабораторию? Что я, по-твоему, приборов не видал? У меня в институте, небось, похлеще, сам знаешь.

— Вот именно.

— Не крути, Паша. Со мной твои фокусы не проходят, ты же знаешь. Вот чего ты добиваешься — не пойму.

— Я, может, хочу тебе в жилетку поплакаться.

— Лучше сделай заявку. Последний отчет Академии читал? Там и ваш институт упомянут — систематически не осваиваете деньги на оборудование.

— Вот-вот! Не осваиваем! Да мне здесь через наш Академснаб проще купить в лабораторию финский спальный гарнитур, чем паршивый биорегистратор!.. Ты, Боренька, плохо представляешь себе местную специфику. — Баринов открыл дверь своим ключом, вошел и щелкнул выключателем. — Проходи, садись.

— Ладно, не хнычь. За последнее время чуть ли не четверть центрального руководства сменилась, знаешь? Так что, думаю, дело наладится, поработаем.

— Я в этом пессимист.

— А я — оптимист. Знаешь разницу?.. Пессимист ноет — все плохо, мол, очень плохо, хуже не бывает. А оптимист в ответ — чепуха, будет еще хуже!

Омельченко коротко хохотнул, но Баринов даже не улыбнулся.

— Старо, мой друг, старо. Студенческие хохмочки.

— Нет, я серьезно. В стране что-то меняется. Думаю, скоро и тебе не придется заниматься мышиной возней. Хуже-то, действительно, не бывает. Так что любые перемены должны дать положительный эффект, а пока подвижки намечаются по-настоящему ценные. Лишь бы нам теперь в другую сторону не перегнуть.

— Не перегнем. Ученые.

— На это вся надежда. Вот только — кто гнуть будет? И опять же, как говорили древние китайцы, чтобы выпрямить палку, надо ее выгнуть в обратную сторону.

Они помолчали. Потом Омельченко сказал:

— Но ты, Пашенька, жук хитрый. Ты же не за этим сюда привел — подальше от посторонних ушей.

Баринов кивнул.

— Материалы ты показал интересные, спора нет, — продолжал Омельченко. — Но — смысл?

— Знаешь, Боря, — медленно, с большими паузами, начал Баринов. — Мне иногда становится страшно. Ты пойми, мне иногда по-настоящему становится страшно. Иногда мне начинает казаться совсем уж черт знает что. Такие фантазии, такие фантасмагории… Они даже не имеют право на существование вот здесь, — он постучал себя по лбу, — не то чтобы на высказывание вслух.

— И что же ты с ними делаешь?

— Давлю… Давлю, Боря. В зародыше. Вот так, — и он показал ногтем пальца на крышке стола — как именно.

— Ну-ну. Дело хозяйское.

— Да! Да! Хозяйское! Именно так я и веду себя с этой женщиной — по-хозяйски!.. Ты пойми, Боря, все, что с ней происходит, не укладывается ни в какие теории. Ни в какую практику. Я бессилен, понимаешь, я совершенно бессилен понять и объяснить то, что происходит с ней. Ну, ей-то я кое-как мозги туманю, вселяю бодрость духа. Это нетрудно. Наверчу всякой наукообразной чепухи, она не специалист. А самому себе объяснить — нет, не могу. Или же — признать публично, что сам свихнулся.

— А если тебе, Паша, арапа правят?

— Боря, эта женщина слишком несчастна, чтобы я мог допустить хотя бы подобие такой мысли. Два десятка лет обманывать окружающих и саму себя…

— Слова, Паша, слова. Ее слова. Или ты тоже сторонник принципа товарища Вышинского, что признание обвиняемого доказывает его вину?

— Слава богу, я знаю, что такое презумпция невиновности… Маленький нюанс: мы работаем с Афанасьевой скоро год, общаемся почти ежедневно. Это не симуляция. Я ей верю. Но я и за нее боюсь.

Омельченко негромко засмеялся.

— Вот поэтому ты дальше доктора наук и завлаба не продвинулся. Для настоящего ученого ты слишком впечатлителен и легковерен, извини.

— Можешь не извиняться, я знаю, что легко увлекаюсь и легко верю. И разбрасываюсь здорово… Но без этого скучно было бы жить, согласись. И за членкорством я не гонюсь, как, впрочем, за директорским креслом. Мне хватает.

— Ладно, это беллетристика. «Каждому свое» — так, по-моему, было написано на воротах Дахау… Как все же ты сам себе мыслишь эти явления?

Баринов досадливо махнул рукой.

— Не знаю я. Мои гвардейцы наворотили таких штук — пробы ставить некуда. Тут тебе и генетическая память, и телепатия, но не пространственная, а временная — из прошлых веков. Но и пространство не обошли — накручивают псевдоэйнштейновский пространственно-временной континуум: четвертое, пятое, шестое измерения. Множество сопутствующих миров, тысячи Земель, отстоящих друг от друга по фазе, спирали времени, квантование времени — антология околонаучной фантастики. Шелуха и бредятина. — И сказал, словно пожаловался: — Физиков требуют.

— Ну и как?

— «Как», «как»!.. Каком кверху, вот как! Этого мне еще не хватало.

— Почему бы не поискать? Нормальных, компетентных, неболтливых.

— Издеваешься?.. Найдешь тут, в нашем среднеазиатском заповеднике… Впрочем, в любом случае это будет, извини, не физик, а шизик — если поверит даже десятой части.

— Но ты-то сам веришь?

Баринов резко встал.

— Вот что… Ты видел ее энцефалограммы у меня в кабинете? А теперь посмотри сюда. — Он достал из сейфа три голубоватых рулончика, развернул один перед Омельченко. — Убери руки, я сам… Вот она засыпает. Вот началась вторая фаза. Вот первый парадоксальный в эту ночь — ноль часов шесть минут. Снова вторая фаза. Снова парадоксальный — ноль часов пятьдесят одна минута. А теперь — смотри!

Минутную паузу заполнил шелест бумаги под быстрыми пальцами Омельченко. Потом он негромко присвистнул — протяжно и на два тона.

— Так-так-так!.. А дальше что? Ага, вы ее разбудили?

— Нет, проснулась сама. Обрати внимание на две минуты после пробуждения.

— Гм-м…Приборы?

— Абсолютно в порядке. Смотри сам, остальное — абсолютная классика.

— Да-да, на сбой не тянет… Эпилептики или шизофреники в роду были?

— Не было, сколько раз повторять! Да и не похоже, ты только на тэта-ритм глянь. И вот сюда, и сюда, и вот здесь…

— Да вижу, вижу!.. Наводки?.. Помнится, в семьдесят седьмом или восьмом, еще в старой лаборатории, подобная же карусель случилась. В два часа ночи все цереброскопы как с ума сходили — не энцефалограммы, а письма турецкому султану! Причем регулярно, по два-три раза в неделю. Гадали, головы ломали, потом руководство обратилось к компетентным органам. Нашли! В доме по соседству некий радиопсих пытался наладить двухстороннюю связь с инопланетянами, сконструировал приемник-передатчик миллиметровых волн, направленную антенну…

— Лаборатория экранирована.

— А ты проверь. Блуждающие токи, то да се…

Они помолчали.

— Шестую фазу, собственно «эффект Афанасьевой» — мы ее так называем — я показывал в кабинете, — нарушил молчание Баринов. — Однозначно она связана с теми странными снами, что видит Афанасьева и с которых все началось. И механизм, и генезис которых мы объяснить не можем, хотя работаем с ней очень плотно. И лишь строим бредовые гипотезы на песке… Но вот это, — он ткнул пальцем в бумажные рулоны, — вообще не лезет ни в какие рамки. Судя по амплитуде, у нее в мозгу должны гулять чудовищные потенциалы напряжения, это раз. Форма биоритмов совершенно не похожа на биоритмы ни человека, ни животных, это два. Эта фаза — седьмая, видимо? — очень скоротечна, не более минуты, это три. Наблюдалась она лишь три раза за весь период исследований, это четыре… Все это настолько не поддается здравому смыслу, что я своей волей данные энцефалограммы засекретил и убрал, а сотрудникам объяснил флуктуации сбоями аппаратуры и внешними наводками.

— Поверили? — хмыкнул Омельченко.

— Ага, как же!.. Что они, дураки?

— Ты ее береги. Экземпляр, похоже, уникальный.

— Не то слово, Боря!.. Но в первую очередь — живой человек.

— А ты абстрагируйся, легче будет. И ищи аналоги. Хотя бы по шестой фазе, она хорошо вычленяется. Литературу смотрел?

— Есть у меня официальный зам — Александра Васильевна, ты ее знаешь, и неофициальный — Игорь Лебедев, аспирант второго года. Ты их прекрасно знаешь, люди очень ответственные. Так они копали даже тридцатые годы, хотя какие тогда писались энцефалограммы — сплошные слезы, мрак и ужас… Специально летали в Ленинград, Киев и Казань.

— Ну — и?

— И — ничего похожего, представь. Даже близко. Ни в одном отчете, ни в одной публикации.

— Смотрели только открытые публикации?

— В спецхране тоже. Какие удалось.

— Зарубежные?

— Все, до которых смогли дотянуться.

— Любопытно… А ты знаешь, — Омельченко щелкнул пальцами в воздухе. — Сдается мне, что где-то когда-то что-то подобное я уже видел.

— Где и что?

Омельченко наморщил лоб.

— Только не те дикие письмена, что ты сейчас показал, а нечто напоминающее шестую фазу… Нет, не помню. Очень и очень давно… Ну да ладно, потом всплывет. А что на тех? — он кивнул в сторону двух оставшихся рулонов.

— Та же картина Ильи Репина — «Приплыли». Глянешь?

— Нет, зачем? Ты меня почти убедил. Дело стоящее. То, что ты наткнулся на что-то новенькое — бесспорно и убедительно.

— А ты все же посмотри, посмотри, — Баринов развернул перед ним один, потом другой рулон.

Омельченко отстранил его руки, сдвинул бумажные ленты на середину стола.

— Ты вот что, Паша… Ты Ваньку не валяй, говори прямо, что от меня требуется. Мы ж с тобой свои люди, чай?

Баринов поднялся из-за стола и, заложив руки за спину, принялся ходить по комнате туда и обратно, легонько насвистывая сквозь зубы. Омельченко следил за ним, но краем глаза все же поглядывал на спутанные ленты самописцев. Поэтому Баринов не спешил.

Первым не выдержал Омельченко.

— Сядь, а то ходишь тут, как тигра в клетке. Сядь, тебя еще в «Красную книгу» не занесли.

— Хочу просить тебя о помощи. — Баринов сел напротив.

— Ради бога. За тем и приехал.

— Официальной помощи.

— Вот как? — Омельченко удивленно поднял голову. — И выпустишь такое дело из рук?

— Устал я, Борис.

— Или ответственности испугался?

— И то и другое.

— Работай — рецепт один, — Омельченко пожал плечами. — И любую усталость, и любой страх как рукой снимет.

— Не могу. Не могу я больше смотреть ей в глаза и каждый день ждать чего-то страшного и ужасного. И идей нет. Кончились. Спекся. Словом, «Шура, скажу вам как родному»… Все, иссяк. Нужна новая голова.

— Ага. Значит, Омельченко — это голова. Но Баринов — тоже голова.

— А Омельченко и Баринов — это две головы. Все материалы я передам тебе по официальным каналам, забирай Нину Васильевну и раскручивай дальше. Я подмогну.

— Благодетель ты наш сизокрылый.

— А что?

— А то! Ты что, нашей системы не знаешь?

— Тема, деньги, люди?

— И тема, и деньги, и люди. И оборудование, кстати. И — смешки да хаханьки за спиной. А еще — собственные идеи, для которых тоже нужны деньги и люди. Плюс время.

— У тебя ж пол-института, жлоб! Ты ж замдиректора! Мне тебя учить? Найди какую-нибудь завалященькую лабораторийку, возглавь сам. Похеришь ее план, навяжешь свою тему, людям пообещаешь две-три диссертации… Систему я знаю.

— Ай да умник, ай да светлая головушка! А еще моя голова понадобилась. Дудки-с, Пашенька, дудки-с! Работай-ка сам, голубь. У тебя здесь все условия, никто нос не сует. Как я понял, отчитываться тебе по теме, по которой ты ведешь эту Афанасьеву, только через два года. Думай! Работай!.. А идеи — изволь, помогу. Неофициально, а? И — строго кон-фи-ден-циально.

— Другой вариант: ты забираешь под крылышко все это дело вместе со мной.

— Это как?

— А я у тебя на субподряде буду.

Омельченко на секунду задумался, потом широко осклабился и замотал головой.

— Э-э, нет, Пашенька, нет, дорогой! Тех же щей да пожиже влей. В итоге нам с тобой достанутся шишки, а Панкову и Медных со товарищи — пироги и пышки. Субподряд-то кто курирует, Гринберг? А это одна шайка-лейка.

— Пока он. Пока!

— Ну, до него долго очередь не дойдет. Лапа у него дюже лохматая, да не одна.

— Значит, не хочешь, — медленно проговорил Баринов.

— Правильней — не могу.

— Тогда я пойду к Баннику, — сказал Баринов и встал.

— Что?!

— У Банника нюх — не чета твоему, Боря. А еще — ему очень нужен психотронный излучатель второго типа. От него уже тут был один, некий Чернышев. Так тот прямо намекал.

Омельченко тоже поднялся. Они стояли друг против друга, набычившись, разделенные лабораторным столом.

— Ты, Павел, вот что — говори да не заговаривайся! Или все уже забыл?

— А что прикажешь делать? Я свои ресурсы выработал, ты браться не хочешь. У него есть умненькие ребятки, деньги, оборудование… С этим пожилым лисом мы как-нибудь договоримся.

— Со старым шакалом, ты хотел сказать?

— Не важно. Постараюсь сыграть с ним в его игры и по его правилам, но со своими исключениями. Ты давеча намекал на мою простоту. Поспешу исправиться. Банник метит в академики, а мне, ты прав, членкорство не помешает. Баш на баш, а?

— Он же в первую очередь твоей подопечной черепушку вскроет!

— Постараюсь не допустить.

— Так он тебя и послушал!

— Это одно из условий.

Омельченко достал платок, откашлялся и шумно высморкался. Медленно свернул его, сунул в карман, потом криво улыбнулся.

— Ага, понятно… Ты меня просто-напросто шантажируешь.

— Шантажирую, Боренька, шантажирую! — легко согласился Баринов. — Ну, так как, сговоримся? Ты и я, и никаких посторонних.

Ничего не ответив, Омельченко огляделся по сторонам, словно впервые видел все это.

— Да-а, оборудование у тебя дрянь… Пашенька, ты прекрасно варишь кофе. Пошли еще по чашечке, а?

Баринов коротко усмехнулся и принялся сматывать рулоны.

— Ты почему их держишь здесь, а не в кабинете?

— От греха подальше, — буркнул Баринов и косо взглянул на друга.

Омельченко, сунув руки в карманы, задумчиво наблюдал за ним и морщил лоб. А когда тот укладывал рулоны обратно в сейф, сказал негромко в спину:

— А ведь действительно, заглянуть бы ей в черепок да посмотреть, что там на самом деле.

— Ну да, — отозвался Баринов, проходя к двери и пропуская его вперед. — А потом заштопать и сказать, что так и было.

Щелкнул замок, шаги удалились, и снова настала тишина.

Нина вышла из кабинки. Баринов забыл выключить свет. Ее сумочка лежала здесь же, на соседнем столе. Как он ее не заметил? Или же — сделал вид, что не заметил?

Крадучись она выбралась из лаборатории, автобусом доехала до центра.

Память пока, слава богу, не изменяла, и она обрадовалась такому пустяку, что помнит его рабочий номер — 45–08–18. И телефон-автомат на углу был, к счастью, исправен.

— Да! — сказал в трубку на другом конце провода знакомый голос. — Да! Я слушаю!

Она молчала.

— Да! — чуть громче повторил он. — Говорите!

— Здравствуй, Виталий Федорович. Это я.

— Здравствуй! — он на мгновенье растерялся, она это заметила. — Здравствуй! Ну, как ты там?

— Виталий Федорович, мне нужно тебя видеть.

— Да-да, конечно! Когда?

— Сейчас.

— Я… Понимаешь, у меня тут небольшое совещание… Тебе плохо?

— Да.

— Где?

— У памятника Горькому.

— Хорошо. Через полчаса… минут через сорок.

— Я жду.

Она повесила трубку.

…Он появился неожиданно быстро и, широко шагая через открытую площадку, напряженно улыбаясь, цепко охватывал ее с головы до ног пристальным взглядом, стараясь понять, что случилось. Он сел рядом и незаметно, почти украдкой, провел кончиками пальцев по ее руке, хотя прятаться было не от кого: в послеполуденную пору этот скверик в центре города мало кого привлекал.

Он появился и повел себя так, как она предполагала: по первому зову, спеша изо всех сил. Подошел и сел — молча, без заглядываний в глаза, охов, ахов и расспросов. Сидит и ждет. И молчит.

Господи, как с ним удобно молчать!.. И раньше так было, и теперь. Господи, дай мне опору, хотя бы в нем!

— Виталий Федорович, ты говорил, что любишь меня.

— Да. Ты же знаешь.

Она резко повернулась к нему и, положив руки на плечи, попыталась заглянуть в глаза — глубоко-глубоко, как можно глубже.

— Скажи мне это еще раз, пожалуйста, — жалобно попросила она и, когда он вдруг резко, словно сломавшись, уткнулся лицом в ее колени, беззвучно заплакала, гладя ослабевшей рукой его жесткие волосы, чуть волнистые на висках.

…Дома она первым делом отключила телефон, потом торопливо нацарапала записку: «Очень устала, пожалуйста, не будите. Ужинайте без меня».

Снотворное действовало плохо.

Нина лежала, отвернувшись к стене, и бесцельно скользила взглядом по черточкам на обоях, не воспринимая рисунок целиком. Она проваливалась в сон, потом снова просыпалась и опять начинала ждать, когда придет забытье… К утру решение вызрело и оформилось: вести себя так, будто ничего не случилось и она ничего не знает, но постепенно отойти от участия в эксперименте. Ничего, что она там — главное действующее лицо. Хватит. И теперь уже — окончательно.

А потом зажить по-старому. Ведь жила же она раньше, не имея ни малейшей надежды на излечение.

3

Вечером Нина собиралась в лабораторию, а душа была не на месте. Принять решение относительно просто, но как его выполнить…

С удивлением она постепенно шла к пониманию, что не одна лишь формальная логика была ответственна за все ее прошлые и настоящие поступки. Оказывается, очень и очень часто она строила свою жизнь исходя из чувства долга — сначала перед родителями, школой, друзьями, потом перед сыном, мужем, работой… Наконец перед той средой, которая ее окружает и называется обществом…

К немалому ее облегчению в лаборатории никто даже не заикнулся об ее вчерашнем «прогуле» — ни словом, ни взглядом.

Правда, Баринова не было. В разговоре кто-то упомянул, что он не появлялся здесь со вчерашнего дня, вот и сегодня закрылся у себя в кабинете с приехавшим из Новосибирска старым приятелем, кстати, когда-то работавшим здесь, в лаборатории, а ныне заместителем директора Института биофизики в Академгородке.

Одна Александра Васильевна как-то уж очень рассеянно и сухо поздоровалась с ней. Нина поначалу приняла это на свой счет, но потом поняла — она взволнована и озабочена чем-то другим, может, просто устала.

Нина уже легла, опутанная проводами, оклеенная датчиками, когда Александра Васильевна заглянула к ней. Вполголоса обменявшись с лаборанткой несколькими фразами, она сама придирчиво проверила соединения, пустила для пробы самописцы биорегистратора и церебрографа, заглянула в еще пустой бланк протокола. Потом села у изголовья.

— Ниночка, как вы планируете следующую неделю?

— Не знаю, Александра Васильевна. По-моему, Павел Филиппович наметил контрольную серию с алкоголем.

— Нет, я имею в виду работу, дом. Ничего экстраординарного не предвидится?

Нина попыталась приподняться, но Александра Васильевна мягко уложила ее обратно.

— Дело в том, что Павел Филиппович вылетает в воскресенье в Москву и намерен взять вас с собой. Директор уже подписал письмо в ваш ВЦ с просьбой откомандировать вас в распоряжение института. На недельку, не больше.

— Да, но мне-то зачем в Москву?

— Павел Филиппович объяснит. А за паспортом — взять билет — я к вам завтра утром кого-нибудь пришлю. Хорошо?

— Ну, если надо…

— Значит, не против? Вот и замечательно. Спокойной ночи!

Александра Васильевна улыбнулась на прощанье своей удивительно приятной улыбкой, на мгновение положила теплую ладонь Нине на плечо и, легко поднявшись, скрылась за полотняными занавесями. Минутой позже в комнате погас свет.

Еще несколько мгновений Нина лежала, вперив взгляд в абажур ночника, призрачно освещавшего кабинку, потом повернулась на правый бок, лицом к стене, и закрыла глаза.

Вихрем промчались два дня. За круговертью Нина не смогла присесть ни на минутку, не то чтобы подумать более-менее связно о чем-нибудь постороннем.

…Идя утром на работу, она поеживалась, представляя, как преподнесет начальству нежданный сюрприз. Поэтому, оттягивая минуту объяснений, она прямиком направилась в машинный зал. Но буквально следом за ней вошла секретарша и пригласила срочно к директору.

Поднявшись навстречу, он не дал Нине сказать и слова.

— Я все знаю, Нина Васильевна. Вчера вечером мне домой был звонок из горкома партии, а буквально сейчас принесли письмо из Академии. Так что я в курсе. Через полчаса можете получить деньги и командировочное удостоверение, я только что дал указание отделу кадров и бухгалтерии. Оставьте кого-нибудь за себя и идите домой. Вам же еще собраться надо?.. В общем, счастливо съездить. — Он протянул ей руку. — Уверен, вы достойно представите наш коллектив в столице. Собственно, я так и заверил товарищей из горкома. — И, понизив голос, значительно сказал: — Меня информировали, что вы участвуете в каком-то важном научном эксперименте.

Что конкретно сказал директор бухгалтеру и в кадрах, в каком плане осветил Нинину командировку — осталось для нее тайной.

Но было очень забавно наблюдать, как прикусывает себе язычок кадровичка, с какой поспешностью достает из сейфа заранее отсчитанные деньги кассир, а бухгалтер, подняв голову от своих толстенных талмудов, искоса изучает Нину какими-то новыми, почти испуганными глазами…

Самолет вылетал под утро субботы. За Ниной заехали. Баринов добродушно усмехнулся при виде ее тощей дорожной сумки, а Лиза, сидевшая за рулем, одобрительно заметила:

— Вот не знала, что вы такая опытная путешественница! Я, грешная, вечно таскаю за собой половину гардероба, Павел из себя выходит.

Баринов сел рядом с женой, и Нина вольготно расположилась на заднем сиденье.

Тихий заполуночный город быстро промелькнул слепыми домами и пустыми улицами. На трассе к аэропорту машина помчалась с такой головокружительной быстротой, что Баринов несколько раз протягивал руку и легонько постукивал костяшками пальцев по спидометру. Лиза послушно сбавляла скорость, но через пару минут снова разгоняла «москвич». Баринов ерзал, покряхтывал, потом не выдержал:

— Лизок, бога ради, рули поближе к земле, хорошо?

— А вот попрошу Василия приделать к машине крылья, так следующий раз домчу вас прямо в Домодедово, — задорно ответила она, но педаль газа слегка отпустила.

Баринов сказал, повернувшись к Нине:

— Наш сосед по гаражу, Василий, настоящий ас — «лужу, паяю, ЭВМ починяю»! Для него что пылесос, что автомобиль, что синхрофазотрон — без разницы. Как заведете себе колеса — буду усиленно его рекомендовать.

С первыми лучами солнца Ил-62 подрулил к серой громаде аэропорта. Через галерею Баринов и Нина поднялись в здание. Проходя мимо металлической загородки, рядом с которой сотня людей томилась в ожидании своих чемоданов, Баринов кивнул в их сторону и слегка приподнял в руке «дипломат».

— Чувствуете наше превосходство перед этими бедолагами?

Вчера, столкнувшись с Ниной в коридоре, он, придержав шаг, категорически потребовал минимума дорожных вещей. «Знаете, Нина Васильевна, лично для вас „Аэрофлот“ установил более жесткий предел багажа — только ручная кладь, только до трех килограммов». Но потом, заглянув ей в лицо, вздохнул: «Но я за вас похлопотал, можете взять на килограмм больше».

Баринов приостановился у носильщика, что-то спросил. Тот кивнул и, оставив тележку, поспешил к дверям. Через минуту он появился, слегка запыхавшись.

— Готово. Двадцать пять сорок восемь, прямо у выхода.

Баринов кивнул, их руки на мгновение встретились, и носильщик, подхватив тележку, небрежно зашагал дальше по залу, зычно покрикивая: «Тридцать копеек — одно место багажа! Электропоезд, автобус-экспресс, стоянка такси, камера хранения!»

Они вышли на площадь. Озабоченные, усталые и невыспавшиеся люди с чемоданами и сумками спешили к подошедшей электричке. Встречный поток с еще более тяжелыми чемоданами, коробками, ящиками вклинивался в них старинным военным приемом немецких рыцарей. Баринов остановился. Тотчас из черной «Волги», стоящей у тротуара, появился человек лет тридцати.

— Это вам в «Университетскую»?

Баринов кивнул. Человек открыл заднюю дверцу, сделал приглашающий жест. Баринов повторил его, адресовав Нине. Она послушно села. Человек мягко захлопнул дверцу, неторопливо обошел машину и открыл дверцу с другой стороны — для Баринова. Потом сел сам.

— Кобзон, Пугачева, рок, классика? — осведомился он, не оборачиваясь.

— «Модерн токинг», пожалуйста. Только не очень громко, — небрежно ответил Баринов.

Непонятно откуда в руках водителя появилась кассета. Он ловко вставил ее в открытую пасть магнитолы, и под первые звуки на удивление чистой записи машина, упруго шурша колесами, промчалась по площади и вылетела на трассу, легко оставляя за собой красно-белые экспрессы, разноцветные «жигули» и другие «Волги» — правда, такси. Нина попыталась вспомнить — кажется, на этой машине стоял номерной знак частника.

Она искоса посмотрела на Баринова. Тот вальяжно расположился на сиденье и, почувствовав ее взгляд, чуть сдвинулся в сторону, чтобы его нельзя было увидеть в зеркале, повернулся к ней и озорно подмигнул, кивая в сторону водителя. Нине стало невыразимо смешно. Ей пришлось напрячь силы, чтобы не расхохотаться во весь голос. Она суетливо полезла в сумочку и почувствовала, как на плечо легла рука Баринова, легонько пожала, успокаивая. Нина перевела дух, признательно улыбнулась ему и платочком слегка промокнула глаза от выступивших слез — так она старалась сдерживаться.

Если Нине случалось летать в Москву, из аэропорта она обычно ехала автобусом. На легковой же машине Москва оказалась неожиданно близко.

Внутри кольцевой движение резко оживилось, но водитель сидел за рулем как влитой. Их «Волга», казалось, ни на йоту не меняла скорость, но, изредка предупреждая попутные и встречные машины каким-то необычным музыкальным сигналом, приходила к светофорам только на зеленый свет. Лишь на повороте к гостинице пришлось на несколько секунд задержаться у желтого светофора. Именно в этот момент Баринов перегнулся через спинку и положил на переднее сиденье — Нина успела заметить — сиреневую купюру. Водитель небрежным движением, не поворачивая головы, бросил поверх нее магнитофонную кассету.

Он поочередно распахнул перед ними дверцы и простился коротким сухим кивком. Баринов в ответ слегка приподнял руку. Едва машина отъехала, он повернулся к Нине и весело, заразительно расхохотался.

— Нет, но каков пижон! — проговорил он сквозь смех. — Однако и я, по-моему, тоже в грязь не ударил, а?

— Павел Филиппович, — осторожно заметила Нина, — не много ли вы ему дали? Я-то думала, что это за вами из Академии…

— Не беспокойтесь, Нина Васильевна, такие расходы включены в командировочные. Так сказать, «на представительство». А кроме того, не забывайте, я как-никак доктор наук, по рангу положено… И вот что, предупреждаю заранее: пока мы с вами вдвоем, не вздумайте входить ко мне в долю из расчета половины суммы. Я ведь знаю вашу щепетильность.

Нина пожала плечами. Она тоже знала его непреклонность в решениях.

Он проводил ее до номера на восьмом этаже и перед открытой дверью сказал:

— Надеюсь, вам здесь будет удобно. Располагайтесь, через пятнадцать минут загляну. Мой номер этажом выше — сообразуясь с табелью о рангах, вынужден жить в полулюксе.

…Она стояла у огромного, почти во всю стену окна, когда он постучал.

— Любуетесь? — спросил он, останавливаясь рядом.

Нина кивнула. Она с интересом прислушивалась к себе: не очень ли сильно ее раздирает любопытство, и решила, что терпеть можно. Но все же — догадается ли Баринов сам, без расспросов, сказать о цели поездки? И когда?

— Воистину Москва впечатляет — что утром, что днем, что ночью… Ну что ж, Нина Васильевна, — Баринов театральным жестом обвел панораму. — Отдаю ее вам на пять дней. А потом — за работу. Сейчас же, извините, я вас покидаю. Хоть и суббота, а дел — выше крыши. В общем, будьте здоровы, живите разнообразно. До утра четверга.

Не успела она повернуться, сказать хотя бы слово, он быстрым движением пожал ей локоть, повернулся на каблуках и стремительно вышел, задев на ходу стул так, что тот чуть не упал.

Нина села в кресло и криво усмехнулась своему отражению в полированной поверхности журнального столика. В таком нелепом положении она оказалась едва ли не первый раз на своем веку.

Первой мыслью было — ближайшим рейсом улететь домой. Она даже позвонила в справочное. Билеты, естественно, были проданы на две недели вперед. Впрочем, запоздало спохватилась она, Баринов унес с собой не только ее командировочное удостоверение, но и паспорт.

Нина открыла дверь номера и выглянула в коридор. Залитый мертвящим светом люминесцентных ламп, он был абсолютно безлюден и до тошноты безлик, чист и аккуратен.

Она снова опустилась в кресло. Если следовать примерам из классики, оставалось бессильно разрыдаться, спрятав лицо в ладонях.

«Ну уж нет, дорогой Павел Филиппович! — с веселой злостью подумала она. — До четверга? Будет вам четверг!»

В самолете удалось немного вздремнуть, да и дома перед отлетом она заставила себя прилечь на несколько часов. Небольшая тяжесть и скованность в теле от дорожной усталости вымылись струями прохладного душа. Она вышла из номера с твердым намерением появляться здесь как можно позже, уходить как можно раньше и постараться временно забыть о самом существовании Баринова.

Ее окликнули из темного тупичка у лифта. Нина вгляделась. За еле различимой конторкой сидела коридорная. Настольная лампа с непрозрачным абажуром высвечивала лишь ее руки, лежащие на раскрытой книге.

— Извините, вы Афанасьева? — повторила она.

— Да, а что случилось?

— Для вас тут оставили, возьмите.

Она подала громадную коробку конфет «Вечерний звон» и конверт, перевернула страницу и снова склонилась над книгой. Световой конус высветил мягкую спадающую прядь ее волос. Нина пожала плечами, вернулась к себе.

На плотном глянцевом конверте было отпечатано: «Г-ца „Университетская“, д-р мед. наук Баринов П. Ф.» Фамилия была зачеркнута, над ней рукой Баринова написано: «к. т. н. Афанасьева Н. В.». На коробке оказался штамп гостиничного ресторана.

«Господи, когда он успел?»

Нина вертела конверт в руках и смотрела в окно. Как странно в этом человеке уживаются жесткость и хлебосольство, запредельный эгоизм и искреннее внимание к окружающим, великолепная эрудиция ученого и безмерное любопытство, свойственное, как говорят, только детям…

Она открыла незаклеенный конверт, догадываясь о содержимом. Но действительность превзошла мечты. Имени Вахтангова, новый и старый МХАТ, Театр оперетты, Театр на Таганке…

Нина разложила билеты по датам, пересчитала: семь штук, на каждый вечер, включая сегодняшний. Все в партере, не ближе третьего, но не дальше восьмого ряда, и, насколько можно судить, середина.

«Неплохо живут академики», — шевельнулась невольная мысль. Нина вздохнула и разорвала прозрачный целлофан на коробке.

4

Следующие дни спрессовались до предела. Нина переводила дух лишь в вагонах метро. Там нужно было просто ехать, не глазея по сторонам. Хотя как сказать. Вместе с ней ехали люди, а в чужом городе наблюдать за ними особенно интересно: что ни город, то норов.

И в первый вечер, и во второй, и в третий место в театре рядом с Ниной пустовало. По гостиничному справочнику она нашла телефон его номера и, не выдержав, звонила несколько раз — то утром, то поздно вечером. Ночью все же позвонить не решилась… Названий тех институтов, где Баринов мог бывать, она не знала, их телефонов, естественно, тоже, о чем запоздало спохватилась лишь сейчас.

В среду, когда после экспресс-завтрака в буфете на этаже Нина собиралась снова удариться в бега, Баринов внезапно объявился.

Рассеянно выслушав коротенький, малосвязный рассказ о том, где она была, что видела, он так же рассеянно улыбнулся на сетования, что не пришел ни на один спектакль. С тем же полуотсутствующим видом Баринов взял со стола книгу.

— А-а, Маркес. — И слабо полюбопытствовал: — Где удалось?

— На Кузнецком. На «черном рынке».

Помолчали. Потом Нина осторожно заметила:

— Вы что-то неважно выглядите, Павел Филиппович. Перемена климата?

— Ах, Нина Васильевна, Нина Васильевна! — Баринов поднялся из кресла, прошелся по номеру, бесцельно цепляясь взглядом за его безликие непременные атрибуты: настольная лампа с матерчатым абажуром, сбоку чуть прижаренным лампочкой, графин с двумя стаканами на стеклянном подносе, массивная пепельница, офорт над столиком, бра в изголовье узкой деревянной кровати. — Просто слишком много сациви, слишком много красного вина, люля-кебаба по-арабски, зеленого чая, плова, сладких улыбок, разговоров вокруг да около… Вы Пушкина хорошо знаете?

— Н-ну, более-менее.

— А помните: «В Академии наук заседает князь Дундук»?.. Как раз к его прямому потомку по интеллектуальной линии я сейчас иду. Сам-то он так — пшик, кусок, извините, на палочке, но зато — сын своего родителя… М-да-а…

Он так же рассеянно глянул в окно, еле слышно просвистел коротенькую фразу незнакомой мелодии, постукивая в такт пальцами по стеклу.

— Ну что ж, Нина Васильевна, до завтра. Посмотрел на вас, пообщался, поговорил — как с сердца сошло.

— А в театр вы опять не придете?

— Ах да, театр! — Он вернулся от двери, на ходу доставая бумажник. — Вы уж возьмите, пожалуйста, мои билеты. Может, пригласите кого-нибудь, у вас же есть, по-моему, знакомые в Москве? И вообще, — просительным тоном добавил он, — распоряжайтесь ими по своему усмотрению. Их можно обменять на какой-нибудь другой спектакль, в другом театре. Вот только где сейчас эта «биржа», не знаю, извините… Да, кстати! — спохватился снова Баринов. — Вот ваш паспорт, обратный билет, командировочное удостоверение, я его уже отметил… Пожалуй, теперь все.

И он снова исчез.

Утром следующего дня, наскоро позавтракав, Нина уселась с книгой в ожидании Баринова. Однако история ста дней одиночества никак не захватывала.

Нина поминутно прислушивалась, но даже если кто и ходил по коридору, плотная ковровая дорожка заглушала любые шаги. Она не выдержала, позвонила ему в номер. Телефон не отвечал. Тогда она поднялась к нему на этаж. Коридорная равнодушно сказала: «Да как ушли часов в семь, так и не возвращались».

Однако Баринов сказал: «До утра четверга», и Нина послушно продолжала ждать. Появился он в одиннадцатом часу — непривычно взъерошенный и откровенно злой, и, едва поздоровавшись, громко продекламировал с порога:

— «Песня вся, песня вся, песня кон-чи-ла-ся»! — Он с размаха упал в кресло, несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. — Нина Васильевна, Ниночка — можно я вас так один раз назову, а? Ниночка, у вас попить ничего нет? Жара несусветная, хоть всего лишь май!

Он шумно обрадовался, когда она достала из холодильника бутылку фанты, и жадно осушил стакан, налил еще.

— Послушайте, Нина Васильевна, великолепный костюмчик! Очень идет к вашим глазам. Я бы Лизе такой же взял… Знаете, по дороге к вам почему-то вспомнилась одна давняя забавная история. Готовился я к защите докторской, и поселили меня почему-то в гостинице при Доме Советской Армии на площади Коммуны. Прожил я там почти полтора месяца, как сейчас помню — на третьем этаже, в самом дальнем закуточке. Здание старое, мощное, прямо цитадель, идешь по коридорам — с непривычки заплутаешь: то холл, то лестница, то тупичок, то хитрая система поворотов. Я же быстро хожу, вы знаете, а тут еще задумаешься, обязательно забредешь не туда… Но я не о том. Меня поражало, что буквально все встречные мгновенно уступали мне дорогу: полковники и подполковники, их жены и отпрыски, не говоря о майорах с капитанами. Очень меня это удивляло. И лишь потом догадался, в чем юмор. Ну и хохотал же я! А дело в том, что все они там в форме, при регалиях, а я один затесался штафирка, «шпак»!.. Черт их разберет, что они обо мне думали, но чином от майора и ниже делали даже руки по швам. А что — живет в офицерской гостинице, всегда в штатском, вечно озабочен, таскается с толстенным портфелем… Тем более и номер был у меня — люкс. Здорово, да?

Он рассказывал весело, напористо, с улыбкой и смехом, так, что, пожалуй, смог бы обмануть очень и очень многих. Но Нина видела еще сильнее обозначившиеся жестковатые складки у рта, нервную подвижность пальцев, голубоватые полукружья под глазами. Да и сами глаза были явно невеселы, временами в них проблескивал в долю мгновения яркий, злой огонек.

И Нина постаралась перевести его мысли в другую плоскость, правда, несколько неуклюже.

— Павел Филиппович, скажите, пожалуйста, зачем вам понадобилась мистификация с телефонным звонком якобы из горкома?

— А почему, собственно, «якобы»? И обязательно — мистификация?

— Я думаю, столь серьезное учреждение не обязано ведать командировками в Москву рядового инженера.

Баринов громко рассмеялся.

— Нина Васильевна, голубушка, или вы не знаете, сколь многочисленными и разными делами ведает это, как вы назвали, «серьезное учреждение»!.. А звонил, признаюсь, я сам, кстати, из кабинета второго секретаря. Если вы не в курсе, я член бюро горкома. И поэтому против истины нисколько не погрешил… Слушайте, а еще фанты у вас нет?

Теперь он пил, смакуя каждый глоток, и беспрерывно болтал о разных пустяках. Нина терпеливо ждала, когда он перейдет к главному. И он начал об этом главном — но без перехода, все в том же легкомысленном тоне, в котором только что рассказывал очередную байку.

Как оказалось, всю предыдущую неделю Баринов названивал в Москву, договариваясь, как он выразился, «о предварительных наметках исследования шестой фазы сна», то есть Нининых сновидений. Разговаривал с мелкими сошками, кто каким-либо образом был ему чем-нибудь обязан. Те гарантировали содействие. А с крупными акулами он надеялся найти общий язык при личных встречах, тем более что готовились они сразу с двух сторон — здесь, в Москве, и самим Бариновым через свою республиканскую Академию наук. Но, надо признать, он потерпел сокрушительное фиаско… Баринов подумал немного и повторил еще раз: «Вот именно — сокрушительное…»

Институт экспериментальной медицины готов включить в свой план тему, но — на следующую пятилетку. Институт мозга с удовольствием подключится к работе, однако ж сугубо неофициально. Костюковский из Центральной лаборатории сна внимательно и с интересом выслушал Баринова, склонив набок свою красивую седую голову, и объявил, что все это чепуха, вздор, реникса («Да-с, милый Павел, да-с, реникса!»). И, поддернув белоснежные манжеты, заявил о своем желании как-нибудь в конце лета денька на два-три слетать к ним в гости, посмотреть, чем они занимаются, и вообще…

Единственный светлый лучик блеснул сегодня утром. Баринову устроили встречу с ребятами из епархии Гизенко, того самого, который занимается космической медициной. Баринов не знал их, «космачи» его, поэтому долго ходили вокруг да около, вроде бы принюхиваясь. Выслушали, попереглядывались, тут же намеками и отдельными фразами, им одним понятными, посовещались — и обещали подумать. Как Баринов понял, у них возникли свои сложности со сном в невесомости. То ли перебои фаз, то ли их взаимопроникновения, хотя как это вообще возможно, никто понятия не имеет. В общем, при длительных полетах, за полста суток, кое у кого из космонавтов отмечались непонятные нарушения сна. Даже придумали этому название «мерцающий сон». Космонавт неожиданно для себя на протяжении всего пяти-семи минут мог раз десять уснуть и проснуться, причем видел при этом самые натуральные сны. Иногда кошмарные, иногда приятные, чаще нейтральные, а субъективно по продолжительности восприятия они доходили иногда до получаса. Более того, этих минут вполне хватало, чтобы выспаться на сутки вперед. К сожалению, содержание снов никем не фиксировалось, но один из ребят припомнил, что кто-то из космонавтов, пытаясь выразиться образно, упоминал о них как о снах «из чужой жизни».

— Павел Филиппович, почему вам так нужны москвичи?

— Если честно, я бы предпочел сейчас не отвечать на ваш вопрос. Но если вы настаиваете…

— Да.

— Что ж, ваше право… Я боюсь, Нина Васильевна, прийти к неверным выводам. А это чревато — в первую очередь для вас. Извините.

— А дома, у себя вы не могли бы найти такую помощь?

— Вопрос, что называется, «на засыпку». Увы, среди моих сотрудников таковых, к сожалению, нет. У одних потенция не та, другие — просто не те. Игорь мог бы, однако ж он еще молод и зелен, в силу чего отягощен чужими мыслями, идеями и взглядами. Он закончит аспирантуру, защитится, поработает у меня пару лет и уйдет генерировать свои идеи в другом месте. Именно потому, что способен их генерировать. Вообще, он весьма перспективен как ученый. Такой вот парадокс.

— Двум медведям в одной берлоге…

— Да, что-то в этом роде. А если останется — потеряет индивидуальность, и очень легко, даже незаметно для себя.

— Почему же тогда говорят о научных направлениях, о научных школах?

— Нина Васильевна, милая, какой у меня штат? Я могу в своей захолустной лаборатории держать пятнадцать лаборантов, десять младших научных сотрудников, столько же просто научных и шестерых старших. Ну, еще Александра Васильевна, мой заместитель. Вот и все! Да еще парочка-тройка аспирантов… Помилуй бог, какая тут может сложиться школа?! Не до жиру, хотя бы просто толковых и думающих работников найти!

— А что вам сказал Банник?

Баринов медленно выпрямился в кресле и сложил руки на груди. Нина невозмутимо встретила его пытающий, подозрительный взгляд.

— Вы откуда его знаете? Вы что, виделись с ним? Говорили?.. Или кто-то был от него?

— Нет, разумеется, — подпустив немного легкости в голосе, сказала Нина. — Слышала о нем от кого-то. Недавно, еще во Фрунзе.

Взгляд Баринова стал острее и пронзительней. Вдруг в нем появилось беспокойство.

— Не от Игоря ли? — быстро спросил он.

— Нет, — Нина уже пожалела о своих словах. В ее планы вовсе не входило ссорить этих двоих — руководителя и аспиранта. — Нет, нет, определенно не от него. А это важно?

— Да, конечно! Я вас прошу, Нина Васильевна, вспомните, пожалуйста: когда, где и от кого вы слышали эту фамилию, — он уже не скрывал беспокойства. — Поверьте, это очень важно. И для меня, и для вас.

Нина лихорадочно искала выход. Ставить под удар кого-либо из лаборатории она не имела права, но и сказать правду пока не могла. Это значило бы задать Баринову сейчас те вопросы, на которые — Нина хорошо понимала это — он ответить не в состоянии.

— Павел Филиппович, — медленно начала она, осторожно подбирая каждое слово. — Павел Филиппович, извините меня, пожалуйста, но в данную минуту я не хотела бы говорить об этом. Поверьте, на то у меня свои причины. Я вас понимаю, только эту фамилию я узнала не от ваших сотрудников. — Нина специально выделила голосом два последних слова и постаралась при этом значительно посмотреть на Баринова. — Я совершенно случайно услышала один разговор… Для моих ушей он, разумеется, не предназначался, поэтому я узнала из него очень много интересного, касающегося меня лично. — Она сказала и запоздало рассердилась на себя. Надо же, не смогла удержаться от чисто бабьей привычки — не только воткнуть булавку, но еще и повернуть ее в ране. — Я так думаю, тут никто не виноват… А о том разговоре, который я невольно услышала, обещаю вам рассказать. Но только дома, не здесь… Хорошо, Павел Филиппович?

Баринов внимательно слушал ее и, когда она закончила, кивнул, вежливо улыбнувшись. Потом взял книгу и принялся листать, пробегая взглядом по страницам, но словно не видя их.

Листал он долго. Нина уж чуть ли не в сотый раз пожалела о своей невыдержанности, и тут он поднял голову.

— Вот что! — Он небрежно бросил книгу и вскользь ударил раскрытой ладонью по столику. — Хватит киснуть! Печенкой чую, чего нам с вами, Нина Васильевна, не хватает. Засиделись мы, вот что. У вас с собой есть что-нибудь такое… для природы?

— Какое — «такое»?

— Легкомысленное, туристское. Для пикника. Брюки там, свитер, кеды…

Нина рассмеялась.

— Господи, Павел Филиппович, да кто же «такое» берет в Москву? Мы же не в Сочи и не в Гаграх. Вот туда бы и купальник не грех взять.

— Да-а! — Баринов заметно огорчился. — Моя вина, не предупредил… С купальным сезоном, конечно, подождем, да и речка там мелковата. Пруд, правда, есть, если тоже не высох… Но в любом случае: переодевайтесь попроще — и на вокзал. Да, прихватите что-нибудь потеплее — там заночуем, а вечера прохладные. Вынужденный отпуск у нас до вечера субботы, значит, проведем это время в приятном общении с флорой и фауной Подмосковья.

5

Нина шла и с беспокойством прислушивалась к себе. На душе становилось все тревожнее и тревожнее, хотя никаких видимых причин для этого не было абсолютно. Даже повод для тревоги было бы трудно придумать в такой роскошный день.

— Павел Филиппович, извините, давайте немного отдохнем.

— Устали?

Нина попыталась улыбнуться как можно беспечнее.

— Да, вы знаете. Сама не пойму — отчего.

Они расположились прямо у дороги. Баринов постелил пиджак, но Нина, покачав головой, прошла чуть дальше и села на поваленный ствол осины.

Ствол был слегка влажен, кора на нем еще держалась, лишь местами, отвалившись, обнажала тронутую дождями, потемневшую древесину. Плотно пахло травой, мшистой сыростью. Заполуденное солнце играло на плотной листве, ему не мешали редкие, мелкими завитушками облачка, которые то таяли, то снова возникали в густо-синей глубине. Баринов что-то сказал, Нина не расслышала. Она изо всех сил пыталась вернуть хотя бы утреннее настроение. Непонятный душевный неуют тяготил и тревожил. Она попыталась сосредоточиться, заставляла себя наслаждаться негаданной прогулкой.

Взгляд скользил по изумительным в своей классической простоте березовым рощицам, густой, пышной траве по обе стороны проселка, по дальним перелескам, скрывающимся в серо-голубоватой дымке на горизонте — и ни на чем не мог остановиться. Нина попыталась задержать внимание хотя бы на дороге — простой, обыкновенной проселочной дороге, петляющей меж группками деревьев, обходящей маленькую заросшую балку с черной застойной водой, огибающей небольшие полянки со следами недавних копенок…

Она вспоминала, когда же ее настиг этот дурацкий внутренний дискомфорт, мысленно возвращаясь к началу их путешествия — к безлюдной, словно затерянной в лесу, платформе, на которую они вышли из вагона.

В электричке Баринов лишь загадочно улыбался на ее расспросы. Ехали долго. Нина запомнила лишь большие станции — Голицыно, Одинцово, Звенигород… Только однажды он проронил:

— В благословенных палестинах я родился и немножко вырос. Так, на метр с кепкой…

Они перешли железнодорожное полотно, узенькой тропинкой вернулись по насыпи чуть назад и, пройдя километра два по разбитому асфальту шоссе, свернули направо, на эту проселочную дорогу. Было приятно идти ее плотно утрамбованными, неискореженными колеями, между которыми росла высокая трава…

Да-да, именно здесь, чуть ли не за первым поворотом она вдруг ощутила некоторое беспокойство. Помнится, проселок там резко повернул, насквозь прошел небольшой ельничек, забрался на бугор и оттуда спустился вниз, обегая заросший осокой и рогозом игрушечный прудик, оставшийся по левую руку. Да-да, именно здесь начало ее беспокойства… Теперь надо попытаться найти его причину.

Нина сдвинулась в сторону, чтобы солнце не светило в лицо, и посмотрела из-под руки… Та поляна справа от дороги выглядела как-то ненатурально. Чего-то там не хватало. Кажется, именно это и беспокоило ее — необъяснимо и странно…

Баринов перешагнул через ствол и, чуть наклонившись, с беспокойством всмотрелся в ее лицо.

— Нина Васильевна, вам нехорошо?

Она, не сбрасывая оцепенения, медленно покачала головой и, отнимая руку от глаз, так же медленно сказала:

— Секундочку, ради бога, подождите секундочку…

— Да на вас лица нет! — Баринов встревожился не на шутку. Он попытался взять ее за руку, чтобы прослушать пульс, но она в странной заторможенности спокойно отстранилась.

Баринов выпрямился и отступил на шаг. Нина сидела бледная, уйдя в себя. Она сильно закусила нижнюю губу — так, что стала видна золотая коронка на резце. Эта манера была ей настолько несвойственна, что именно она больше всего поразила Баринова. Вдруг он вспомнил слова Омельченко. Нет-нет, она вовсе не играет! Это не может быть симуляцией. И даже если она гениальная актриса…

Он присел на соседний ствол напротив и смотрел на нее, бешено жалея, что под рукой нет ни одного, самого захудалого прибора из лаборатории. Эх, черт подери, как не повезло!.. Ее волосы, он машинально отметил это, растрепались, но не в том художественном беспорядке, над которым надо немало потрудиться и который придает женщине, особенно на природе, совершенно особенную порцию очарования. Нет, этот беспорядок был ненарочен, а потому тревожен, и от него веяло бедой и несчастьем.

— Нина! Нина Васильевна! — Он привстал, тронул ее за руку и встревожился еще больше. Рука стала холодной и отливала гипсовой бледностью.

Нина поднялась и, глядя мимо него неподвижным взглядом, сказала:

— Вернемся назад. Это недалеко.

Ее слова прозвучали приказом, и Баринов не посмел возразить. Быстрым ровным шагом она пошла обратно, ей было все равно, идет он следом или нет.

Она вернулась к шоссе, вернее, на то место, где начинался проселок. Тут Нина повернулась. Баринов шел все время сзади метрах в пяти и остановился тотчас, как остановилась она. Теперь он оказался прямо перед ней, и она нетерпеливо махнула рукой, даже не ему, а так, в пространство, словно сметая его с дороги. Он отступил в сторону, на обочину, и Нина двинулась назад — снова уже по дважды за сегодня пройденному пути.

Баринов попытался пристроиться сбоку, но она властным движением указала ему место за спиной, и он послушно пошел след в след, лихорадочно пытаясь как-то понять ее поведение и отчетливо сознавая, что из его попыток ничего не получится, предчувствуя, что сейчас произойдет нечто совершенно необъяснимое, может быть, даже страшное. Или странное.

Теперь Нина шла медленно, словно сомнамбула, высоко подняв голову и поводя ей то вправо, то влево. Баринов, путаясь в траве, перепрыгнул в соседнюю колею. Теперь он шел сзади и чуть сбоку. Когда она поворачивала голову в его сторону, он мог видеть ее полуприкрытые глаза, твердо сжатые губы и напряженный, с чуть раздутыми ноздрями нос. Она по-прежнему была бледна до болезненности.

Дорога, попетляв, медленно пошла вверх и, перегнувшись через лысый пригорок, побежала дальше по берегу пруда.

Здесь, на самой высокой точке, Нина будто споткнулась, на миг остановилась. Баринов рванулся, чтобы поддержать ее, ему показалось, что она падает. Но Нина выпрямилась и медленно-медленно, словно в замедленной съемке, начала спускаться. Руки, до того неподвижно висевшие по бокам, были подняты на уровень груди. Ладони она держала от себя и беспрерывно шевелила пальцами, словно ощупывая воздух или что-то другое впереди, такое же невидимое.

У большой поляны она остановилась. Баринов подошел вплотную. Глаза ее были закрыты, руки по-прежнему ощупывали что-то перед собой.

— Павел Филиппович, — сказала она низким, незнакомым голосом. — Вы что-нибудь видите?

Он посмотрел вперед.

— Да. Поляну, лес.

— Там, на поляне.

Он всмотрелся.

— Н-ну, поляна не совсем ровная. Некошеная. Ближе к лесу небольшие кусты. Рядом с ними какие-то бугры.

— Да нет же! — в ее голосе слышалось отчаяние. — Вон там, у леса — дом. Большой, темный, старый, с тесовой крышей. И флюгер на крыше, у трубы. А еще плетень, за ним огород. И колодец. Во-он там, вон он — журавель!

Баринов осторожно взял ее под руку.

— Нина, присядьте, пожалуйста.

Сердце забилось гулко и сильно, предчувствуя что-то очень важное, но все равно неожиданное. Только сейчас он понял, кого напоминала Нина в те минуты, когда шла по проселочной дороге, словно на ощупь.

Это же Коровников, собственной персоной! Тот самый Василий Петрович Коровников, который натужено и одухотворенно своими руками наводит порядок в организме очередного трудного пациента…

Вот и она сейчас с закрытыми глазами видела то, что не было доступно ему с открытыми — и не могло быть доступно!.. Чем неожиданней понимание, тем реальней становится то, что происходит.

— Побудьте здесь, я сейчас!

Одним махом он перелетел через высокую бровку и, спотыкаясь на кочках, побежал через поляну туда, где сквозь рослую траву угадывались бугорки и ямки.

…Когда он вернулся, постаравшись там, вдали от Нины, хотя бы в самом первом приближении оформить вихрь мыслей, она, свернувшись калачиком, без сил лежала на траве неподалеку от обочины и не пошевелилась при его появлении.

Баринов сел рядом, тыльной стороной ладони прикоснулся к ее лбу.

Она слабо улыбнулась, и какое-то подобие вопроса появилось в ее безмерно усталых глазах. Она была уже спокойна, щеки слегка порозовели, и выражение лица приобрело почти обычный вид…

Наконец-то сегодняшний дискомфорт во что-то вылился. Это принесло облегчение, временное конечно, это она понимала, потому что возможная расшифровка причины несла в себе еще больший дискомфорт, еще большее напряжение, может быть, неприятности. Новые сложности, новые тревоги и беды — может быть.

— Что вы чувствовали при этом? — кинулся по горячим следам Баринов. В нем невольно заговорил исследователь, хотя он прекрасно осознавал, что Нина ждет от него не этих слов.

Легкая гримаса пробежала по ее лицу.

— Извините! — Баринов в душе крепко ругнул себя. — Да, да! — сказал он, энергично кивая. — Там остатки фундамента, следы каких-то построек. Чуть дальше, видимо, был огород. Посредине его — колодец. Сруб сгнил, но вода внизу блестит. Кусты — это одичалая смородина. В одном месте трава растет особенно буйно, может быть, там был коровник или свинарник. Или конюшня.

Нина шевельнула губами.

— Что? — наклонился к ней Баринов.

— У нас всегда была корова. И бычок с телочкой, — прошептала она, облегченно вздохнула и потеряла сознание.

6

А ведь это не совсем биолокация.

Вернее, совсем не биолокация. То, что сегодня продемонстрировала Афанасьева, к лозоходству никакого отношения не имеет и иметь не может.

Если разбираться беспристрастно, с холодной головой и на чистой абстракции, лозоходство очень даже понятное явление. Главное, однозначно проверяемое.

Утверждает экстрасенс-лозоходец, что здесь-де находятся, скажем, залежи медной или железной руды, или протекает подземная река, или имеется нефтеносный слой… Ну так что же, бери и копай. Или бури скважину для проверки. Объективно и непредвзято. Есть руда — ты молодец, на́ тебе орден и премию в размере двух окладов, нет — ты шарлатан и мошенник, ату его, ату!.. Простенько и со вкусом. И исключительно прагматически, безо всякой подоплеки и идеологической истерики.

Да, конечно, механизм данного явления наукой мало исследован, до конца не понят и не объяснен. Словом, наука пока не в курсе дела… Ну и что? Что мешает, не вдаваясь в тонкости теории, чисто эмпирически использовать это явление?

В конце концов, мы понятия не имеем о механизме тяготения, знаем только, что материальные тела притягиваются друг к другу с силой, прямо пропорциональной произведению их масс и обратно пропорционально квадрату расстояния между ними. И все, финиш!.. А уж как они там взаимодействуют — посредством ли гравитонов, мюонов или каких-нибудь суперкварков… да какая разница? Вода исправно крутит турбины ГЭС, маятники аккуратно отсчитывают время, Земля послушно вращается вокруг Солнца, а сорвавшийся с карниза кирпич плавно приземляется на чью-то лысину… в точном соответствии с тем самым законом всемирного тяготения. Остальное же — от лукавого.

И надо просто смелее и шире ставить лозоходство на службу народному хозяйству. Разработать всесоюзную программу, бросить клич — «Молодежь, упорно овладевайте искусством лозоходства!», «Все на поиски полезных ископаемых!», «Пополним закрома Родины новыми месторождениями нефти и газа!»… Внести профессию лозоходца во всесоюзный классификатор, открыть сеть курсов по усовершенствованию мастерства, а особо выдающихся самородков показывать в телепрограмме вроде «Вглубь и вширь» с участием популярных артистов театра и кино…

«Ну ладно, порезвился — и будет», — одернул себя Баринов.

То, что продемонстрировала сегодня Афанасьева…

Разумеется, это не биолокация. Ничего подобного он даже в аналогах не припоминал. Что-то похожее — да, где-то и когда-то описывалось. И разумеется, не в научных отчетах, статьях или монографиях, а в трудах эзотериков, теософов, спиритов, медиумов. Словом, мистиков, как их всех скопом приучила обзывать марксистско-ленинская философия.

Да только, пожалуй, и у них в чистом виде это явление не встречается. Впрочем, Игорь в учениях Каббалы, зороастризма, дзен-буддизма и прочих теософиях ориентируется лучше, может быть, подберет аналог…

Но вот что интересно, что разбудило в Афанасьевой эту способность? Ничего подобного с ней раньше не случалось. Такое трудно забыть, а в искренности Афанасьевой сомневаться не приходится… Изначальным толчком логически можно посчитать те исследования, что проводились в лаборатории. Вкупе с тем, что она попробовала себя в целительстве, в лозоходстве… И уверилась в себе, в своих способностях к «странному». И эта уверенность пробудила в ней другие, ранее латентные свойства и способности. И нельзя исключать, что свою роль сыграл, поспособствовал этому и сеанс гипноза…

Ничего, что все запутывается все больше и больше, и непонятности громоздятся одна на другую. Надо копить факты — как можно больше фактов! — а потом, быть может, что-то начнет проясняться.

Обычное дело, наигранная в науке ситуация. Сначала факты, затем практика, потом теория. А пока в этом деле, наверное, и теоретиков-то не сыщешь. Хотя, впрочем, разного пошиба эзотерики типа Блаватской и Заратустры что-либо похожее в своих изысканиях наверняка напридумали.

Что ж, придется заново окунаться в эту мистическую бредятину, выискивая рациональные мысли и идеи, может, и удастся что-нибудь нарыть — разумное и непротиворечивое, хотя бы частично объясняющее то, что случилось, к примеру, сегодня.

Глава 10

1

Баринов мерил шагами небольшую лужайку по ту сторону дороги — неторопливо, уставясь под ноги в траву, заложив руки за спину. Дойдя до мелких, в пол-человеческого роста кустиков, он вскидывал голову и пристально всматривался в верхушку холма, через которую переваливал проселок, что привел их сюда. Потом поворачивал обратно. Уткнувшись в такие же кустики на противоположном краю лужайки, он поднимал глаза на Нину, стоял так несколько секунд и все начинал сызнова.

Вдруг послышалось далекое слабое тарахтенье. Он остановился, закрутил головой, прислушиваясь, но никак не мог определить направление. Тарахтенье слышалось все громче и отчетливее, на фоне неба на верхушке холма в какое-то мгновенье вырисовался силуэт мотоциклиста. Баринов сорвался с места, побежал по проселку навстречу, размахивая руками. Мотоциклист, выслушав его, кивнул. Нина с трудом поднялась и, слабо шагая ватными ногами, направилась к дороге.

Мотоцикл резко остановился перед ней, и тотчас же следом подбежал запыхавшийся Баринов.

— Ну что же вы, Нина Васильевна, — пенял он ей, заботливо подсаживая в коляску. — Мы бы подъехали прямо к вам, сидели бы где сидели, вам нельзя перенапрягаться…

Мотоциклист, молодой парнишка в спортивных брюках и штормовке с эмблемой «Мингео», молчал и искоса, стараясь делать это незаметно, рассматривал пассажирку. Лишь только Баринов подобрал пиджак, на котором сидела Нина, и примостился сзади него, он резко рванул с места.

Теплый ветер бил в лицо. Скорее от удовольствия быстрой, вольной езды, чем от слабости, Нина закрыла глаза. На мотоцикле ей раньше ездить не доводилось, и новое ощущение вдруг напомнило ей один из ее приятных снов — неторопливую скачку на коне по весенней утренней степи…

Мотоцикл фырчал, на подъемчиках взревывал двигателем, на спусках почти умолкал, и тогда в ушах слышалось посвистывание встречного воздуха… Тряска закончилась, и Нина открыла глаза. Они мчались по асфальту среди редких домиков какого-то поселка или села. Перед перекрестком парнишка притормозил, полуобернулся и что-то спросил.

— Да, прямо туда! — крикнул Баринов в ответ, энергично кивнув.

Мотоцикл повернул и через минуту остановился перед крыльцом одноэтажной больницы, как было написано крупными белыми буквами на большой синей вывеске.

Баринов резво соскочил с сиденья и, даже не обернувшись, скрылся за дверью. Нина хотела выбраться из коляски, но парнишка удержал ее за руку.

— Сидите, сидите! — испуганно сказал он. — Вам не надо вставать! — И добавил успокаивающе: — Ничего, вы не волнуйтесь, у нас врачиха очень хорошая — молодая, из Москвы.

Нина невольно улыбнулась. Быстрая езда пошла явно на пользу.

— Спасибо, не беспокойтесь, уже гораздо лучше.

— Вот и хорошо!.. Сердце, да? — парнишка смотрел на нее с нескрываемым сочувствием. — У моей бабули тоже сердце — просто беда. — Он вздохнул — по-детски прерывисто и непосредственно. — Отец вон даже телефон специально провел, чтобы вызывать «неотложку» в случае чего.

Баринов вышел в сопровождении пожилой сухощавой женщины в белом халате, которая сразу засуетилась вокруг Нины, заботливо и твердо поддерживала ее под руку, хотя особой необходимости в этом Нина уже не ощущала.

За дверью пахнуло специфическим больничным духом, свежевымытыми полами и прохладой. Больница казалась пустой, в коридоре им никто не встретился и было тихо.

Они вошли в небольшую палату на двоих, на дверях которой висела табличка «Для инвалидов ВОВ».

Женщина сразу принялась разбирать постель, приговаривая: «Вот сейчас, милая, ляжешь, отдохнешь маненечко, а там я Веру Сергеевну кликну, она тебя посмотрит. Все будет хорошо, голубушка, все будет славненько, вот увидишь». Нина не пыталась сопротивляться, поняв бесполезность всякой такой попытки.

Женщина выставила Баринова за дверь и, помогая Нине раздеться и лечь, представилась тетей Пашей.

Она сбегала за графином с водой и стаканом. «Вот, ежели пить захочется, милая», — сунула Нине под мышку градусник, заставила показать язык и сказать «а-а-а»… Все у нее получалось ловко и сноровисто, Нина почти с удовольствием подчинялась ее напористости и ласковой властности, граничащей с грубоватостью многоопытного человека, разбавляемыми бесконечными «голубушками» да «милыми»…

Но вот тетя Паша угомонилась, села рядом с кроватью на стул, недовольно покосившись на одежду, повешенную Ниной на спинку соседнего. Она сложила руки на коленях, склонила голову набок, вздохнула и спросила:

— А может, все ж таки позвонить Вере Сергеевне, а? Или Павлик-то взаправду говорит, что тебе, мол, просто отлежаться надо?

— Какой Павлик? — не поняла Нина. — Который нас привез?

— Это как «какой»? — удивилась тетя Паша. — Да Павлик же, Баринов.

— Павел Филиппович?

— Ну, для кого, может, Филиппович, а мне Павлик.

— А вы его откуда знаете?

— Вот те здрасьте! — тетя Паша даже руками всплеснула. — Чего ж мне не знать, коль он мой племяш! Его мать-покойница мне сестра двоюродная.

«Ну и ну! — Нина без слов откинулась на подушку, устало потерла виски кончиками пальцев. — Ох, бедная моя головушка!»

— Ты чего? — моментально забеспокоилась тетя Паша. — Тебе плохо? Голова болит? Так я тебе сейчас таблеточку. Или микстурки, как?

— Ничего, тетя Паша, ничего, спасибо. Наверно, солнце напекло, да и переутомилась… А что, Павел Филиппович отсюда родом?

— Ну, не отсюда, но здешний. Это жена его, Лизавета, нашенская, из Сосновки. А сам он панкратовский — тут, за железной дорогой, километров тридцать. Самого-то Панкратово уж лет двадцать как нет — на два десятка изб три с половиной старухи осталось. Все сюда перебрались. У Лизы тут и сестра, и два братана живут. И у Павлика, почитай, каждый десятый двор — родня.

В дверь постучали.

— Кто там? — крикнула тетя Паша построжавшим голосом.

Не переступая порог, Баринов просунул голову в палату.

— Как наша больная? — улыбаясь, осведомился он.

— Ну, какая же я больная? — возразила Нина. — Да вы проходите, Павел Филиппович, что вы за дверью-то.

Баринов вопросительно посмотрел на тетю Пашу. Та поджала губы, подумала и нехотя кивнула. Баринов вошел, прикрыв за собой дверь. Поверх пиджака у него был накинут белый халат. Он отодвинул стул с ее одеждой и сел на свободную кровать, покосившись при этом на тетю Пашу. Та вздохнула, но снова ничего не сказала.

— Тетя Паша, — делая вид, будто не замечает ее неудовольствия, сказал Баринов, — ты Симаковых помнишь?

— Это которых?

— Тех, что жили у Гнилого омута лет пятнадцать назад.

— Ну-у, эка ты, Павлик, хватил! Да там уже сто лет никто не живет!

— Сто — не сто, поменьше, конечно. Помнишь?

— Попервой, они не Симаковы, а Семенихины, ты запамятовал. Симаковы — это которые в каменном доме жили, он еще директором МТС был. А те, с Гнилого омута, те — Семенихины. И не живут они… да, с года шестьдесят третьего или шестьдесят четвертого. Как Мария утопла, Степан-то запил. Ваську, сына, в армию забрали, Надежда за военного, за летчика выскочила, а сам Степка в город подался, на стройку. Помнится, годика через два попал там по пьяному делу под машину или под трактор… Ну, Васька отца похоронил, да тоже в Москву. А дом продал какому-то писателю либо артисту. Тот его по бревнышку раскатал и на дачу себе увез… Да тебе-то чего до них, до Семенихиных?

— Интересуюсь просто, тетя Паша, — уклончиво ответил Баринов. — А хозяйство-то у них было?

— Как не быть! Хорошее хозяйство, крепкое. Сам-то из бывших, из раскулаченных. То есть отца Степки в тридцатом сослали, Степка тогда пешком под стол ходил. Ну, отец в Сибири, как водится, помер, а Степка забрал мать, жену с детишками и снова сюда. Не забыл родных краев, вот как… Хоть и родни почти не осталось, все сгинули — кто перед войной, кто в войну… Степка-то хозяином был, не нашим чета. Не-ет, не чета! Да у них и в Сибири, говорят, хозяйство было справное. И здесь, когда обжились, тоже завели — чего хотели. Налоги, штрафы платили, а скотину держали, да-а…

Тетя Паша рассказывала о неведомых Семинихиных, а Нина слушала ее неторопливый, мерный голос, такой уютный и домашний, и постепенно погружалась в дрему, измученная сегодняшним днем, а сейчас позволившая себе расслабиться в уюте, чистоте и покое…

Все было хорошо, можно было плотней смежить веки и полностью погрузиться в мягкую и прохладную дрему, если бы не что-то, что ощущалось небольшой шероховатостью на пути между явью и сном, которая не пускала Нину дальше, туда — в сон, в отдых. Годом раньше, да что там, полгода назад Нина бы внимания не обратила на эту шероховатость. Но сейчас она постаралась отвлечься от звучащего над ухом голоса и, лежа с закрытыми глазами, всеми силами пыталась сосредоточиться на этом «что-то», которое она ощущала сейчас как препятствие.

Голос тети Паши все же доставал ее. Он стал почему-то резким, набатным, каждое слово начало отзываться в висках и затылке теплым глухим толчком…

Нина не видела, как подобрался и замер Баринов, стараясь при этом не обращать на себя внимания, не спугнуть рассказчицу, предугадывая продолжение здесь, в маленькой палате сельской больницы, того неведомого и странного, к чему он уже слегка прикоснулся сегодня утром… А старая санитарка все вспоминала и вспоминала, неторопливо раскручивая нить давным-давно прошедших времен, давным-давно случившихся событий, радуясь в душе таким благодатным, внимательным слушателям и тут же в душе недоумевая, зачем им, пришлым, городским ученым людям, пусть даже один из них свой, бывший местный, тутошний, слушать про каких-то там Семенихиных — как те жили, как работали, с кем дружбу водили, а с кем и враждовали…

А Нина вдруг, не открывая глаз, поднялась и села в постели. На полуслове, с приглушенным «ой!», прервала свой рассказ тетя Паша, и Баринов высоким, напряженным голосом цыкнул на нее.

Нина хотела выйти из странного и страшного своей необычностью транса, в который, можно сказать, ввела себя сама, который слегка напомнил ей утреннее состояние, но не могла ни открыть глаза, ни произнести ни звука.

Она была в полном сознании, она слышала, как поскрипывает стул под тетей Пашей, как жужжит и бьется в оконное стекло муха, ощущала запах постельного белья казенной стирки… Рассудок работал четко, обычно, и она решила переждать, пока не пройдет новый шок — на этот раз не сна, не бреда, не отдельных картинок, возникающих в мозгу, а — воспоминаний. Она все помнила, абсолютно все — как помнит человек свою прошедшую жизнь. Она могла вспоминать вразбивку, не по порядку, не в хронологической последовательности, а как захочется ей самой. Вот только она не знала, что именно ей надо вспомнить, и тогда воспоминание пришло само собой…

Ох, как же страшно и жутко трое суток умирал на ее руках старик Семенихин, придавленный рухнувшей в бурю сухой лиственницей! Вот и сейчас в ушах звучит его звериный хрип: «Марея, слышь, Марея-а!.. Возьми ружье-от, там картечины в правом стволу-у… Марея-а… сделай милость!.. Христом Богом прошу, Марея-а… Я твой грех на себя приму, слышишь?..»

Мычали недоеные, непоеные и некормленые коровы, злобно визжал и бился в дверь теплого хлева кабанчик, заходились в плаче неприсмотренные Надюшка, Васек и грудничок Мишутка, а до ближайшего жилья двое суток, если по погоде, да на кого бросишь умирающего старика и малых ребят, старшему-то всего шестой годок… А старуха-то Семеничиха в Красноярске, в больнице после операции, а Степан-то по соболиным ловушкам пошел, да бурю где-то пережидает…

Вернулся из тайги Степан, постоял над отцом, что уж неделю без дня лежал в холодном лабазе, потому как сил похоронить его не осталось, да и сыну надо с отцом проститься по-людски, и сказал, словно припечатал: «Все, собирайся. С первой водой подадимся в Россию».

А через месяц сошел на нет в горячке младшенький Мишутка, дедов любимец. И опять стоял над мертвым Степан, блестя горячим, сухим глазом, только проговорил тихо, словно про себя: «Зря вы это, папаня. Зря свово любимого внучка за собой позвали. Не подумавши вы это, папаня…»

Нина открыла глаза и, захватив в горсть у груди краешек простыни, заговорила — монотонно, невыразительно, не ускоряя и не замедляя рассказа, не глядя на слушателей, но для них.

— Весна в тот год случилась дружная, ранняя, снег за два дня и ночь стаял. Нара вскрылась, все луга затопила. Ни пройти, ни проехать, а у нас копенки на дальнем болоте, за нижней луговиной остались, по зимнику не успели вывезти — Степа радикулитом маялся. И вот я пошла: на одном плече весла, на другом веревки моток. Нашу лодку Степан выволок на берег, но полая вода все равно достала. Высокая вода была. Лодка к старому осокорю цепкой привязана, тот осокорь шагов на сорок от берега, однако ж пришлось вброд добираться. Лодку туда-сюда швыряет, цепь рвет… А утро раннее-раннее, туман по-над речкой словно белый дым, а по речке чего только не плывет! Все, что люди за год в полях и лугах забыли, потеряли, что зимой за порог выбросили — все весной по речке плывет… Крутит вода, несется словно бешеная, еле-еле я замок отомкнула. Как подхватило тогда лодку, как понесло — сразу на стрежень выбросило. А там самый туман. Утро серое, да еще туман, я ж до света поднялась, сена корове нашей и телочке привезти — другой день скотина недоедала. Наш-то, ближний стожок водой тоже вниз сволокло, дотянулась… Я за весла, а их-то и нет. Куда подевались — ума не приложу. Пока с замком возилась, положила поперек бортов, а как лодку дернуло, я на дно упала, не удержалась на ногах. Тогда, верно, и потеряла. Вижу, рядом доска плывет. Я давай выгребать к ней руками, а сама испугалась — сил нет! Знаю ведь, что несет к плотине. Гребу, а лодка тяжелая, а доска рядом крутится, в руки не дается. Схватила я моток веревки, стала его бросать: за конец держу, а моток норовлю позади доски забросить. Наклонилась пониже, а лодка возьми да и налети на что-то. Может, на корягу, может, еще на что. Не знаю уж, на что она натолкнулась, только упала я прямо в воду, прямо на моток веревочный. Сапоги, юбка да телогрейка на дно тянут, а я от веревки высвободиться не могу, вконец запуталась. Разика два мне удалось вынырнуть, ухватить глоточек воздуха. На третий — хватила я холодной водицы… А потом я больше ничего не помню.

Порывисто вскочив, Баринов подошел к Нине и ласково, успокаивающе провел ладонью по волосам, потом легким нажатием руки заставил ее лечь. Он заботливо укрыл ее простыней, и Нина чувствовала, как дрожат его руки.

— Ну что, тетя Паша, — громко и напряженно сказал он, прокашлявшись. — Что скажешь? Так все было или нет?

Но тетя Паша едва ли могла понять его в тот момент. Она смотрела на Нину, и дикий, немыслимый древний ужас стоял в ее глазах. Нина попыталась ей улыбнуться. Тетя Паша медленно встала и бочком, бочком, чуть ли не пятясь, пошла к двери. Ее рука словно сама собой поднялась и стала мелко-мелко торопливо крестить Нину. Рука не слушалась, пальцы дрожали и, сведенные в щепоть, не клали кресты, а скорее описывали в пространстве некую замысловатую фигуру.

Баринов подскочил к ней, обнял за плечи и сильно встряхнул.

— Ты что, тетя Паша? Да ты же сроду в церковь не ходила! Эх ты, а еще медицинский работник! Может, валерьяночки накапать? Слышишь? Тетя Паша!

Она невидяще скользнула по нему взглядом и опять уставилась на Нину.

— Ну, ну! Успокойся, все в порядке, тетя Паша, все в порядке.

Тетя Паша привстала на цыпочки и зашептала ему на ухо громким шепотом:

— Павлуша, ты уж не таись, говори как есть. Откуда она про все про это знает, а? И рассказывает как странно, будто это она сама утопла, а не Мария.

Баринов покивал в ответ, подвел ее, слегка упирающуюся, снова к стулу.

— Ты сядь, тетя Паша, сядь. Тут дело такое, понимаешь ли… В общем, чтобы понятно было, она сейчас наяву сон такой видит, будто она и есть та самая Мария Семенихина.

— Ой, Павлуша, ой, погоди, ой, не уходи, чтой-то сердце закололо… У-уф-ф, дай, ради Христа, отдышаться. — Она стянула с головы белую косынку и стала обмахиваться, опасливо косясь на Нину.

Баринов наклонился к Нине и тронул ее руку, проверяя пульс.

«Ну как?» — спросил он глазами.

Нина в ответ улыбнулась. Пульс, она чувствовала сама, был нормальным. Как, впрочем, и общее самочувствие. День, конечно, выдался, мягко говоря, сложным, суматошным и достаточно бестолковым, хотя, по совести, пора уже привыкнуть… И сейчас Нина просто испытывала желание уснуть, отдохнуть до утра. Правда, сначала бы съесть чего-нибудь. Хотя бы поужинать, раз обеда сегодня не получилось.

— Так как, тетя Паша, — Баринов был возбужден, доволен и не скрывал этого. — Так как, Нина Васильевна все точно описала? Или что-нибудь не так?

Тетя Паша уже успела водворить косынку на голову и сидела, морща лоб. Баринову пришлось дотронуться до ее плеча и повторить вопрос.

На этот раз она его услышала, но с полминуты раздумывала над ответом.

— Понимаешь, Павлуша, ведь Мария всамделе пошла тогда за сеном для своих коровушек. У них корова была и телка, а бычка они зимой забили. А вынесло ее только через пять дён и аккурат в наш огород. Может, помнишь, у нас его всегда по весне заливало. А тут вода чуток сошла, мой-то пошел поглядеть, нельзя ли хоть где-нибудь под картошку копать. И глядит — лежит она на берегу, вся веревкой запутанная… Ну, прям все, как она сказала, — тетя Паша мотнула головой в сторону Нины. — Наш дом тогда у самой плотины стоял, помнишь?

2

— Нина Васильевна, извините, это не любопытство… Вы действительно чувствуете себя Марией Семенихиной?

— Верьте — не верьте, Павел Филиппович… Я сама не понимаю, как такое может быть.

Они сидели на грубой, но удобной скамье у глухой задней стены дома Никиты, старшего брата Лизы. Сюда увел ее Баринов от суеты, разговоров и расспросов, пока там, в доме, готовили стол, пока подтягивалась многочисленная родня. Было тихо и тепло, солнце клонилось к закату, а перед глазами расстилался бескрайний огород. Аккуратные грядки ярко зеленели, здесь их делали приподнятыми — как могилки, а не как на юге — лоханками.

— Я сама не могу понять, — повторила Нина после долгой паузы. — Хотя думаю об этом беспрерывно. Вот вы, Павел Филиппович, как вы ощущаете свою жизнь?

— Н-ну, видимо, как и все. Для меня есть настоящее и прошлое. Настоящее — вот оно. Прошлое… Что было — то было. Что-то из прошлого забылось, что-то помнится. И я знаю, что и то, и другое, и третье было со мной.

— Вот! Вот именно! По-моему, вы ухватили саму суть. Так и у меня. Когда я вспоминаю свою жизнь, я ощущаю себя Ниной Васильевной Афанасьевой, в девичестве Клягиной. Когда я вспоминаю ее жизнь, я ощущаю себя Марией Кузьминичной Семенихиной, в девичестве Запеваловой… Какая ваша любимая книга?

— У меня нет любимых книг, Нина Васильевна.

— Как так? Вы же много читаете!

— Может, в этом и причина. Есть с чем сравнивать, трудно отдать предпочтение.

— А писатель?

— Аналогично. Если только так, навскидку — Стивенсон, Джек Лондон, Диккенс, Чехов, Бунин… Хватит?

— Предположим, вы назубок знаете «Лунную долину» или цикл о Смоке Беллью и Малыше, вы настолько сжились с главным героем, что без труда сможете представить, что он — это вы. Еще чуточку воображения — и вам начнет казаться, что вы сами прожили жизнь Билла Робертса, или Кристофера Беллью, или Саксон. Ну да, многое из этой жизни забыли, но ведь так и в реальности — вот хоть убей, не помню я, что делала, скажем, в августе шестьдесят пятого года!.. Вот так приблизительно и у меня сейчас, только воображение мне включать не требуется. Я просто вспоминаю.

— И они… эти жизни не путаются у вас?

— Нет. Они настолько разные, Павел Филиппович, что спутать их невозможно. — Нина покачала головой. — Нет, нет. Я ведь никогда не жила в таежной деревушке из двадцати дворов, не ловила сетью рыбу, не принимала роды у коровы, не стреляла белку… Я никогда вообще в руках не держала охотничьего ружья!

Она рассказывала, а Баринов очень жалел, что нет под рукой магнитофона или на худой конец блокнота с авторучкой. Он утешался тем, что по возвращении домой все будет записано, зафиксировано, и тогда, наконец-то, появится возможность документально подтвердить ее слова, проверить «на местности». Здесь, в Подмосковье, там, в тайге под Красноярском. Места конкретные, доступные, еще живы соседи, может быть, родственники…

Он не пытался запоминать, он проникался атмосферой той жизни — по мироукладу, по духу, а еще он ловил и отмечал про себя такое режущее различие между этими двумя женщинами, двумя — в одной!.. Чем дальше уходила Нина в воспоминания, тем больше отделялась от своего привычного облика современной интеллигентной горожанки — манерой говорить, построением речи, произношением. Вдруг появились слова, ей совершенно не свойственные, обороты, для нее немыслимые. А уж рассказывала она о таких сторонах жизни, каковых заведомо и изначально знать не должна была.

Она вспоминала отца, который, вопреки расхожему представлению о сибиряках как о людях косой сажени в плечах и великанского роста, был сложения обыкновенного, роста ниже среднего, говорливый и подвижный, почти суетливый, но силушкой обладал и подковы на спор гнул. Вспоминала мать — высокую, выше отца на полголовы, худощавую женщину, суровую на вид и вечно чем-то озабоченную. Вспоминала, называя по именам сестер и братьев, она в семье была третьим ребенком, да после нее росло еще пятеро. Вспоминала, как выдавали ее замуж на дальнюю заимку — за ссыльного, за кулацкого сынка, за «каторжанина». Свадьбу играли осенью, на Покрова, но лишь после Рождества, по накатанному зимнику они со Степой съездили за двести верст в сельсовет расписаться, а она уже была беременна первенцем, Гришуней. Родился он слабеньким и через три дня умер, когда она лежала в горячке. Потом у них долго детишек не было, только после войны родился Васятка, а следом Надежда, а потом, последышем, Мишутка. Про войну они узнали под осень, накануне первых заморозков, но Бог миловал — свекра не забрали как ссыльного кулака, а у Степана левый глаз ничего не видел с детства. Памятка такая ему осталась — когда грузили в теплушки, чтобы в Сибирь везти, красноармеец из конвойных среди них порядок так наводил, что полукружье от прикладной железки на всю жизнь в лоб впечаталось. Правда, Степан и с одним глазом любую птицу влет бил да еще пошучивал, что, мол, удобно, прищуриваться не надо… А вот ее отец и два брата ушли на фронт и там сгинули, только успели по письмецу с дороги прислать. На них потом листки пришли, что пропали без вести — и стали они как бы и не живые, и не мертвые: то ли за упокой молиться, то ли за здравие, того даже поп в красноярской церкви сказать не мог. Заказывали службу как за живых, на всякий случай…

Сюда, на зады, к ним уже дважды заглядывали, видимо, все было готово, но Баринов никак не решался ее прервать. Наконец сбоку от них, за спиной, распахнулось окошко, и сам Никита громко позвал:

— Эй, Павло, кончай разговоры разговаривать! Люди заждались!

Гостей за огромным столом собралось много. Для Баринова и Нины места отвели рядом с хозяевами. Налили по первой, потом по второй — и застолье покатилось по заведенному, навсегда устоявшемуся руслу. От самогона Нина отказалась сразу. Ей, не переча, налили в граненую рюмку «Портвейн розовый», который, как она сильно подозревала, отличался от самогона только цветом и крепостью.

Нина слушала разговоры, ловила любопытствующие, оценивающие взгляды, изредка обменивалась фразой-другой с Бариновым. Тот обрывисто знакомил с окружающими, глазами указывая на них, вполголоса называл имена и степень родства.

Народ пил лихо, ел обильно — после рабочего-то дня. Нина тоже проголодалась, не заставляла себя упрашивать, а вино лишь пригубила…

Настал момент, когда мужчины дружно потянулись к выходу, доставая из карманов сигареты. Поднялся и Баринов, на ходу ободряюще ей улыбнулся. Почти сразу же, словно того поджидала, на его стуле оказалась тетя Паша. Без белого халата и косынки, в однотонном сером платье с воротничком-стоечкой, в теплой вязаной кофте с яркими цветными ромбами она выглядела молодо и нарядно.

— Ты, милая, не грусти и не скучай! И на Павлика не обижайся, — сказала она прямо в ухо Нине. — Пускай он с мужиками поразговаривает, зубы поскалит. Они с Лизаветой у нас лет пять как были, соскучился, поди. — И почти без паузы, так же в ухо, задала вопрос, который, несомненно, давно вертелся у нее на языке: — Ты сама-то Лизавету знаешь?

Чего-то подобного Нина ждала и, усмехнувшись про себя, ответила заготовленно:

— Конечно, тетя Паша. Вообще-то, я работаю у Павла Филипповича в лаборатории, но Лизу хорошо знаю. Мы с мужем довольно часто бываем у них в гостях.

— А муж у тебя кто?

Пришлось доложить о муже, о сыне, о родителях, о работе — тетю Пашу интересовала вся ее подноготная…

За окнами смеркалось, в комнате включили разлапистую хрустальную люстру под высоким потолком. За столом уже все перемешались — мужчины собрались группой у дальнего конца, женщины — поближе к хозяевам.

Первое любопытство тетя Паша удовлетворила и, заметив, что Нина уже несколько раз, прикрываясь ладонью, подавила зевоту, всполошилась:

— Да что ж это я тебя, голубушка, совсем заговорила! Тебе ж отдохнуть надо, Павлик мне наказал тебя к себе забрать. Пошли, милая, поднимайся! У меня дом большой, тут неподалеку, места много. Я тебе в комнате учителки постелю, у меня всегда на квартире учителки жили. Последняя, Зоя Васильевна, химичка, три года у меня жила, отработала положенное — и назад, в Москву. А новой, видишь как, не прислали, детишки в школе шутят, что химию будет у них физрук вести, Колька Солодовников…

Дом действительно оказался на соседней улице: большой, в пять или шесть окон с фасада, из красного кирпича, с палисадом за добротным штакетником. Прямо под окнами росли калина, сирень, две рябинки, а со стороны улицы палисад обрамляли пышные густые заросли душистого табака, его цветы фосфорно светились в полутьме, а горьковато-удушливый аромат чувствовался уже на подходе.

Нина отказалась от чая, наскоро сполоснулась холодной водой в ванной комнате, которая, как и туалет, оказалась здесь же, в доме, и с наслаждением расслабилась в мягкой постели со свеженакрахмаленным прохладным бельем.

В комнате было темно и тихо, пахло цветами и — едва уловимо — каким-то лекарством. Голова казалась ясной и прозрачной, в сознании ничего не давило, не кололо, не беспокоило, и легкая, соразмерная силам физическая усталость расплывалась по телу…

Так хорошо и покойно она давно себя не чувствовала. Нина улыбнулась в темноту, закрыла глаза и уснула сразу — просто и без усилий.

Она проспала до позднего утра, а проснувшись, ничего не могла вспомнить из событий последних суток. Все, начиная с момента, как она ступила на платформу из вагона электрички, словно вырезали из памяти, а концы склеили.

3

Этот день стал тяжелым. Он стал очень тяжелым днем.

Никогда она не видела Баринова в такой растерянности, в таком состоянии, граничившем с полным ступором. Таким потерявшим самообладание, таким подавленным.

— Господи, какой же я осел! — Эти его слова стояли у Нины в ушах, пока они возвращались в Москву, пока рассчитывались в гостинице, по дороге в аэропорт и в самолете…

Он все время старался быть рядом, его забота и беспокойство даже тяготили. А еще — он боялся. Явно и откровенно, хотя не говорил об этом. И боялся за нее. Он рассовал по ее карманам, в сумочку, в дорожную сумку свои визитки, на оборотной стороне каждой собственноручно написал ее фамилию, имя, отчество, домашний адрес и номер телефона. А ее документы, вплоть до пропуска, забрал себе.

Встретила их Лиза.

С первых секунд стало понятно, что она в курсе событий, видимо, Баринов звонил из Москвы. Ни лишних расспросов, ни эмоциональных восклицаний она себе не позволила, держалась исключительно просто, по-бытовому: «Как Москва, стоит?», «В театрах удалось побывать?», «На ВДНХ были?»

Нина, в свою очередь, тоже старалась выглядеть оживленной и довольной поездкой, рассказывала о спектаклях, призналась, что в такой шикарной гостинице ей еще не доводилось жить, в прежних-то командировках приходилось довольствоваться четырехместными номерами — «Алтай», «Заря», «Восток». В лучшем случае — «Золотой колос», и это считалось редкостной удачей…

Баринов больше отмалчивался.

Ее довезли до подъезда. Попрощались, пожелали друг другу хорошо отдохнуть после дороги. О новой встрече не договаривались. Баринов старательно обходил эту тему, Нина тоже ни о чем таком не заикалась.

В общем, вроде бы все остается по-старому, работа продолжается — раз не было сказано ничего иного. Мол, до встречи в лаборатории, вы, мол, Нина Васильевна, пару деньков отдохните, а там продолжим… или что-нибудь в этом роде. Так сказать, по умолчанию… Или можно было предполагать, раз о следующей встрече ничего не сказано, то ее и не будет, а «совместной работе» — конец…

«Впрочем, — одернула Нина саму себя, — кончай накручивать! Дай только волю, еще и не такая чепуха в голову полезет! Все нормально, все в порядке, и никакой двусмысленности нет. Понедельник-вторник на отдых, а дальше снова за работу. Трудовые будни — праздники для нас!»

Юра и Сережа были дома — выходной. Ее ждали. Полы свежевымыты, мусорное ведро пустое, цветы политы, пыли нет даже на подоконниках. И обед приготовлен по всем правилам, с первым, вторым и киселем на третье. И торт в холодильнике, ее любимый, трюфельный!..

Ждали. Даже, похоже, что и соскучились. Сережа так и терся около нее.

Сразу же, не переодевшись и не приняв душ, она достала московские гостинцы. Мужу две рубашки и галстук, сыну туфли, джинсовую куртку и зимнюю шапку из кролика. Все обновки подошли, оказались впору, и это обрадовало ее больше всего. Показала и свой костюм, на который она совершено случайно вышла в каком-то небольшом магазинчике в районе Новослободской. Костюм тоже получил одобрение.

Наконец сели за стол. Начались разговоры, рассказы, расспросы. О делах она не распространялась, больше — о театрах, о магазинах, о Москве вообще, и благоразумно опустила поездку в Сосновку. По результатам командировки ответила Юре туманно — мол, не все получилось, что хотели, но в общем поездка скорее удалась, чем нет, сама-то она мало что поняла из ученых бесед, на которых приходилось присутствовать, но ей показалось, что Баринов рассчитывал на большее… Сережке это было скучно и неинтересно, его интересовал зоопарк, павильон «Космос» на ВДНХ, Красная площадь, мавзолей…

У Юры на стройке за неделю ничего интересного не случилось, и это было в порядке вещей. Сережка схватил «банан» по физике, но заверил, что в понедельник исправит, зато по литературе, алгебре и английскому получил по «пятерке», лабораторную написал на «четыре» — химичка снизила за грязь в тетрадке. На фехтовании тренер похвалил, начал ставить в пару с Витькой Маланиным и Надькой Дашевской, а они лучшие рапиристы, разрядники, и обещал в новом учебном году включить его в основной состав команды: пора уже и разряды получать.

Тут Сереже позвонили, и он, переодевшись и прихватив футбольный мяч, убежал на школьный стадион. Юра за обедом в честь ее приезда приналег на спиртное и улегся на диване под включенный телевизор…

Наконец-то она дома, наконец-то одна и может позволить себе вволю подумать о том, что же, в конце концов, произошло там, под Москвой.

…Она проснулась в незнакомом месте, в чужой комнате, явно не в гостиничной постели — вот только как оказалась здесь, не имела ни малейшего понятия. И память ничего не подсказывала… Она прекрасно помнила, как в то утро ждала в своем номере Баринова, их разговор, его понятное беспокойство о том, от кого она могла услышать фамилию Банника… Помнила поездку на вокзал, электричку, пустынную платформу… А дальше — провал. Совершенно полный провал в памяти.

Нина выглянула в окно, дом был явно частный, явно в сельской местности. И улица показалась незнакомой. И все вокруг она будто видела первый раз в жизни…

Она встала, оделась, привела себя в порядок. Старалась двигаться тихо, беззвучно, однако половицы поскрипывали, и стул она нечаянно задела.

Ее, видимо, услышали. В комнату заглянула незнакомая пожилая женщина, приветливо улыбнулась, обратилась по имени, заботливо осведомилась о самочувствии, о том, как спалось на новом месте, сообщила, что на кухне ждет не дождется какой-то Павлик, ведь времени уже десятый час… Она говорила и не ожидала ответа.

Физически Нина чувствовала себя превосходно, бодрой и отдохнувшей, вот только провал в памяти тяготил и серьезно тревожил.

Неизвестный Павлик оказался Бариновым, и Нина несколько успокоилась, даже расслабилась. Сейчас все разъяснится, встанет на свои места. И потеря памяти тоже найдет свое объяснение.

Но на него она понадеялась напрасно. Наоборот. Только усилием воли она не позволила себе впасть в панику, переходящую в истерику и вообще черт знает в чего еще. Потому что в панику впал он.

А началось все нормально.

— Как почивала наша красна девица? — на грани игривости осведомился он при ее появлении. Хорошее настроение так и излучалось им во все стороны. — Доброе утро, Нина Васильевна! Значит, так. Тетя Паша вас сейчас накормит — и за работу! Магнитофон я раздобыл, запремся ото всех, и вы мне подробненько расскажите все-все о Марии… Я уже, кстати, кое-что о ней узнал, порасспросил старожилов. Потом сравним. Спешить не будем. Понадобится — продлим командировку хоть на неделю, хоть на десять дней… А вернемся домой — готовьтесь к поездке в Красноярск… или куда нам надо-то?..

— Подождите, Павел Филиппович! Подождите. Я должна вам сказать… — перебила она его отрывисто и нервно. И прозвучали ее слова так, что он моментально замолчал, даже снова сел, тревожно и вопросительно смотрел на нее, ожидая продолжения.

Но она замолчала, мучительно раздумывая, как ему сказать о том, что она ничего не помнит за последние, видимо, несколько суток.

— Что-то… случилось? — еле слышно, одними губами спросил он.

— Я ничего не помню, Павел Филиппович… Я ничего не помню…

— В каком смысле?.. Марию Семенихину? Свой сон?.. Что — не помните?

Она молча покачала головой.

— Спокойно, Нина Васильевна, спокойно!.. Прежде всего, почему вы решили, что ничего не помните?

И тут она самым постыдным образом разрыдалась. Крепилась, крепилась, а тут вдруг словно прорвало… И снова знакомый страх подкатывал под горло, перехватывал дыхание и заставлял сердце выскакивать наружу сквозь грудную клетку. И снова мир вокруг сужался до границ комнаты, до расстояния вытянутой руки и стремился свернуться до размеров точки в ее голове, схлопнуться в бесконечно малую «черную дыру»…

В чувство и более-менее нормальное состояние ее привели, разумеется, быстро и квалифицированно. Напоили какой-то микстурой, дали пару таблеток, уложили в зале на диван…

А потом точными, уверенными вопросами Баринов четко определил границы ее странной и непонятной амнезии. Вопросы он задавал самые разные, как проверяют ученика на знание таблицы умножения — вразбивку и подряд, иногда повторяя вопрос: имя и фамилия, какой сейчас год и месяц, как звать родителей и первую учительницу, номер служебного и домашнего телефонов, место работы и должность, цель командировки в Москву, в какой гостинице жили, как добирались до Сосновки…

Потом Баринов положил руку на ее разгоряченный лоб и заставил вздремнуть два-три часа, а когда она поднялась, относительно бодрая и успокоившаяся, все было готово к отъезду.

В Москву их отвез на своей новенькой «четверке» Никита, брат Лизы.

Самолет улетал на следующий день, в шесть утра с копейками, но Баринов заставил ее принять снотворное и лечь спать, не дожидаясь вечера. И проспала она больше двенадцати часов…

Но перед этим она все же спросила, что произошло в Сосновке, отчего все так переполошились и, главное, почему у нее таким вот странным и непонятным образом вдруг выпал из памяти изрядный кусок ее жизни.

И он снова просил ее не волноваться, обещал, что дома все постарается объяснить, что, скорее всего, память к ней вернется, но только позже, и если надо будет ей помочь в этом, помогут…

А когда она стала настаивать, устало и замученно посмотрел ей в глаза и сказал: «Все дело в том, Нина Васильевна, что я повел себя как самонадеянный осел, как распоследний болван… извините! Я слишком увлекся… Больше такой ошибки не повторю, поверьте! Опасности сейчас для вас нет никакой, но, скажу откровенно, была. Там, в Сосновке. А дома мы все поправим».

4

Как же жутко жалел Баринов, что вовремя не оказалось под рукой не то чтобы паршивого магнитофона, даже блокнота!.. Успокаивало одно — вернемся, мол, домой, зафиксируем каждое ее слово!

Но внутреннее беспокойство — или называй это чутьем, интуицией! — не давало покоя. После ухода Нины, в самый разгар застолья, он все же раздобыл магнитофон. У сына Никиты оказался неплохой кассетник «Электроника-321», главное, со встроенным микрофоном, с хорошей чувствительностью. У него разжился и парой чистых кассет. По неизживаемой привычке доделывать до конца тут же погонял его, проверяя, настроил и, успокоившись, пошел снова за стол.

Рано утром, пока Нина спала, он постарался подробнее расспросить тетю Пашу о семье Семенихиных, но она мало что добавила к вчерашнему рассказу. Зато назвала человек пять-шесть, кто из Сосновки, по слухам, водил некогда с ними знакомство.

А потом его ожидал удар, каких мало случалось в прошлом. Фиаско полное!.. Потеря Ниной памяти привела его в такое замешательство, что он чуть было «не потерял лицо» — и в ее глазах, и в глазах тети Паши…

Да что и говорить, удар оказался сильным, и, надо правде смотреть в глаза, он его пропустил.

Секретарша, по штатному расписанию, полагалась им с директором одна на двоих, но ее услугами Баринов пользовался постольку-поскольку и обращался к ней только по дежурным пустякам. Вчерашние школьницы, взятые на работу, как правило, по знакомству, мало что знали, еще меньше умели и совсем уж не хотели чему-нибудь учиться. Пересидят годик на «непыльной» работёнке, потом пристроятся на уютное местечко — либо замуж, либо в институт…

Поэтому для серьезных дел, по обычаю многих академических структур, Баринов держал в штате лаборатории специального человека. Таким была старший лаборант Галина Кузьмина, тридцатилетняя женщина со средним медицинским образованием, курсами бухгалтеров и незаконченным филфаком местного университета. Мать-одиночка с двумя детьми. Работу в секторе биохимии исполняла — сама надежность, а попутно вела еще за полставки неофициальную бухгалтерию и делопроизводство. Безотказная и надежная, как скала. Единственно, о чем просила — не ставить ее в вечерние и ночные смены.

Ей-то и решил поручить Баринов поиски следов Марии Запеваловой в Красноярском крае. На расстоянии четырех тысяч километров простыми они быть не обещали, тем более при условии крайней щепетильности дела и весьма скудной исходной информации. Сначала надо было выяснить, а есть ли хоть какие-нибудь основания посылать туда кого-то из своих, или же придется ехать самому.

Уж как себя корил, что не оказалось у него в это время хоть паршивенького диктофона, но еще больше казнил за то, что не нашел времени по горячим следам записать рассказ Афанасьевой. А еще больше, что просто слушал, не задавая направляющих, уточняющих вопросов: где, когда, кто конкретно и непосредственно… Поэтому — ни названия деревни, ни точных дат, ни имен…

Сразу же по возвращении он поспешил выделить время на «вечер воспоминаний». К такого рода «медитации» он прибегал редко и неохотно, и не потому, что процесс был связан с неприятными или болезненными ощущениями или же результат получался сомнительным и ненадежным. Нет, просто-напросто Баринов испытывал внутренний дискомфорт и крайнее недовольство собой от мысли, что он, психиатр-нейрофизиолог, доктор медицинских наук, биолог, один из ведущих специалистов по исследованию высшей нервной деятельности человека — и вдруг не может научно объяснить данный процесс, данное явление. Причем происходящее не с кем-нибудь, а именно с ним самим… Ну, скажем, как не может современная наука объяснить способность отдельных людей извлекать в уме квадратные или кубические корни из многозначных чисел. Или — абсолютно свободно владеть тремя-четырьмя десятками иностранных языков. Или — написать «Войну и мир», Девятую симфонию, «Джоконду»…

А Баринов мог, приведя себя в определенное состояние определенными методами, вспомнить любой момент своей жизни — досконально, до секунды, до мельчайшей подробности.

И начал пользоваться такой способностью еще в школе. Достаточно было собраться, сосредоточиться, и перед глазами всплывали нужные страницы учебника, словаря, справочника, пусть даже прочитанные непонятно когда и единожды. Нужно было только знать — что именно и конкретно необходимо вспомнить. Ведь на уроке химии ни к чему вспоминать учебник литературы, на уроке русского языка — справочник по физике.

Поскольку Баринов с малых лет мог не только помнить, но и соображать, школу он закончил с «золотом» и сравнительно легко поступил в институт.

…Он приготовил магнитофон с двумя чистыми кассетами, на случай если не захочется отвлекаться на запись вручную, термос с крепким и несладким черным кофе, разложил перед собой блокнот, три авторучки, пачку сигарет, зажигалку…

Сосредоточенно и последовательно он шел мысленно назад по времени, подбираясь к тому майскому утру, когда они с Афанасьевой вышли из электрички на перрон, снова ощутив тепло солнечных лучей, свежесть легкого ветерка, запах влажного леса…

Настроиться получилось легче, чем рассчитывал.

«Перескочив» через несколько часов, он остановился на том моменте, когда стоял у двери палаты, где тетя Паша помогала разместиться Афанасьевой… Вот возня за дверью стихла, размеренно забубнили голоса, видимо, все устроилось… Баринов поправил халат на плечах, постучал деликатно костяшками пальцев, приоткрыл дверь:

— Как наша больная?..

Неудобство метода состояло еще и в том, что лента воспоминаний «прокручивалась» с той же скоростью, с какой «записывалась», а трехчасовой, скажем, разговор и вспоминался три часа. Не больше, но и не меньше. Это страницу учебника, всплывшую в памяти, можно было читать с какого угодно места и как угодно — справа налево или слева направо, и с какой угодно скоростью… А вот с жизненными коллизиями так просто не выходило. Вспоминая то или иное событие, необходимо было «прожить», «прочувствовать» его заново — со всеми реалиями, паузами, не относящимися к делу эпизодами…

«Перематывая» ленту дальше, он начал «прокрутку» разговора, состоявшегося у них за домом на завалинке.

К сожалению, ни к блокноту, ни к магнитофону прибегать не пришлось. Не вспомнилось ничего нового, ничего такого, чего бы он не помнил естественным образом. И это очень плохо. Потому как дальше получалось почти что из разряда: «иди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что»…

Взяв лупу, он пролазил по сантиметрам весь юг Красноярского края в «Географическом атласе» для учителей средней школы издания 1954 года — более раннего в его библиотеке не нашлось.

На север не забирался. По идее, та деревенька, откуда родом Мария Запевалова, должна располагаться не очень далеко от самого Красноярска, скажем, в радиусе пятисот километров. Судя по карте, в местах, наиболее густонаселенных. Допустим, если даже искать в квадрате Ачинск — Минусинск — Тайшет — Ярцево, и то десятки больших и малых городов, сотни деревень и деревушек, тысячи заимок! И рек тут — не один Енисей…

К сожалению, однозначных фактов, так сказать, реперных точек получалось немного.

Итак, деревня небольшая, дворов тридцать-сорок, на берегу реки, до сельсовета — день, а то и два санного пути. До Красноярска — намного дальше, но добраться можно: заболевшая свекровь Марии лежала в стационаре Красноярска, заказать церковную службу тоже ездили в Красноярск. С побережья Ледовитого океана, даже от Курейки или Туруханска не очень-то поедешь…

Далее. Девичья фамилия Марии — Запевалова. Фамилия звучная, запоминающаяся, пожалуй, достаточно редкая. По крайней мере, однофамильцев ни сам Баринов, ни его сослуживцы не встречали. Правда, она редкая в европейской части и в Средней Азии и может оказаться не такой уж редкой в Сибири… Отца звали Кузьмой, мать — неизвестно. Кузьму и двух его сыновей, братьев Марии, отправили на фронт, где они и пропали без вести. Звали их Демьян и Михаил, всего же в семье было восемь детей…

В деревнях, особенно в глухих, четкой привязки событий к годам не существует. Да и внутри года — тоже. «Ближе к Покровам», «на Петров день», «да только картошку копать начали» — вот временные вехи деревенского бытия, а не «март», «июль» или «сентябрь»… Но в данном случае есть решающий и определяющий временной рубеж — начало войны. Такое не забывается, ведь жизнь всей нашей страны навеки разделена на две части — «до войны» и «после войны». А «в войну» — категория вневременная, пора, которую надо было пересилить, перемочь, сжав зубы и собрав все силы… Вот и получается, что кулаков Семенихиных привезли в край в году тридцатом-тридцать первом, Марию выдали замуж на заимку — в сороковом, уехали они оттуда в Сосновку — в пятьдесят восьмом или пятьдесят девятом…

Скудно, конечно, однако другого не дано.

На следующее утро Баринов пересказал Кузьминой вкратце главное, что произошло с ними в Сосновке, попросив, естественно, особо об этом не распространяться, даже в институте. Кому знать положено — тот знает. Передал ей листок с исходными сведениями, объяснил задачу — найти родную деревню Запеваловой, узнать, живет ли еще там кто-то из родни, соответствует ли рассказ Афанасьевой событиям тех лет…

Рабочим местом Кузьминой он определил свой кабинет, снабдил ее двумя номерами телефонов в секретариате Красноярского крайкома, номером в крайисполкоме, номером приемной комиссии тамошнего мединститута… Ну а дальше — куда отошлют, что посоветуют, кого порекомендуют… Подсказал, что замотивировать интерес к семье Запеваловых можно поиском прямых наследников Марии: ученым-биологам понадобился, мол, именно ее генетический материал. И вообще, как можно больше ученых слов, чем непонятнее, тем значимее… Позволил ссылаться на свое имя, звание и должность, в крайнем случае — упомянуть, но мельком, его членство в горкоме.

…На скорый результат Баринов не надеялся, как минимум пару недель придется подождать. Потом, в зависимости, конечно, от результатов, придется решать, кому и в каком составе ехать в Красноярск. Скажем, ближе к осени.

5

Хорошие все же у него помощники. Умные, тактичные, выдержанные…

Баринов рассказывал, словно делал доклад на ежегодной научно-практической конференции, только без демонстрации соответствующих таблиц, графиков и слайдов.

Игорь и Александра Васильевна слушали, отложив авторучки и отодвинув рабочие блокноты — ну разве что только не открывши рот. И даже не переглядывались.

Закончил Баринов тем, что прямо утром дал задание разыскать следы семьи Марии Запеваловой в Красноярском крае. Сам же, пока суд да дело, попробует собрать как можно больше сведений о самой Марии на ее новом месте жительства, в Сосновке. А значит, придется снова лететь в Москву.

— Но, конечно, не сегодня и не завтра. Скажем, через недельку.

Помощники сидели, молча переваривая услышанное. Игорь, так тот вообще выглядел словно пришибленный. Так глубоко задумался, что ли?..

Наконец шевельнулась Александра Васильевна. Откашлялась, повертела в руках авторучку, потом спросила:

— Ну, а что предполагаете с Афанасьевой? Похоже, планы всех экспериментов накрылись, не так ли?

— А вот теперь я считаю не только возможным, но даже необходимым прибегнуть к сеансу гипноза, — живо откликнулся Баринов. — И наша задача — заставить Афанасьеву вспомнить, что случилось с ней во время нашей поездки в Сосновку. И главное, чтобы она вспомнила Марию Запевалову и все, что с ней связано.

— Да, это очень важно. Ведь снов, связанных с Запеваловой, у нее никогда не было?

Не отрывая взгляда от лежащего перед ним блокнота, Игорь сказал:

— Я буквально позавчера еще раз просмотрел все протоколы. Ничего похожего не было.

— Ты смотрел лабораторные записи, Игорь. А Нина Васильевна дала мне перед командировкой «Полное собрание снов». Оказывается, на досуге она решила вспомнить все сны, которые когда-либо видела, имеется в виду свои сны, и записала их в художественной обработке.

— Вот это да! А почему никто из нас об этом не знал?

— Теперь знаете. А объяснение простое — мы с вами никогда не уделяли особого внимания содержанию снов. Так ведь? Мы пытались выяснить и понять их механизм — с точки зрения физиологии, биохимии и биофизики. А теперь, похоже, приоритеты смещаются.

— Может, просто выравниваются?

— Павел Филиппович, — Александра Васильевна замялась буквально на секунду. — Перед тем как принимать решение о следующем сеансе… Афанасьева в курсе, что произошло в Подмосковье? Я имею в виду — полностью в курсе?

Баринов остро глянул на нее.

— И этот аспект я хотел с вами обсудить… На сегодняшний день она знает только то, что помнит. И ни на йоту больше.

Игорь поднял голову и удивленно посмотрел на Баринова.

— Это что ж, Павел Филиппович, вы ей ничего не рассказали? Почему?

— Игорь! Это же понятно — с точки зрения чистоты и корректности эксперимента, — укоризненно сказала Александра Васильевна и повернулась к Баринову: — Вот только не представляю, Павел Филиппович, как это вам удалось!

Тот пожал плечами и ничего не ответил.

На следующий день Нина появилась у себя в ВЦ, как положено, без четверти восемь, и уже через минуту ей показалось, что прошлых десяти перенасыщенных событиями дней словно и не было в природе.

Нет, конечно, о том, чтобы уж совсем отказать им в существовании, речь не шла, но воспринимались они как не принадлежащие этой жизни. Вполне можно было ставить их в один ряд со «странными» снами «эффекта Афанасьевой», воспринимать как события чужой жизни. Четких и ясных, более-менее понятных, но — эпизодов из «не ее» жизни: настолько эти дни выбивались из привычных будней, до боли знакомых за последние тридцать с небольшим лет. Форменный сон наяву. Не реальность, а именно сон.

Хотя, с другой стороны, она прекрасно отдавала себе отчет, что то была самая что ни на есть реальнейшая реальность. Но одно дело — знать, другое дело — ощущать. И это, как говорят в народе, «две большие разницы».

Как ни странно, провал памяти, который так испугал и взволновал ее в Сосновке, сейчас казался досадным эпизодом, легкой неурядицей, не заслуживающей особого и пристального внимания. Просто он маячил небольшим темным облачком на горизонте сознания, создавая определенный душевный неуют, не более того… Скажем, как воспоминания о прекрасно проведенном вечере в неплохой компании наутро чуть-чуть омрачаются тем фактом, что в самый разгар веселья у нее «пополз» чулок, а заметила она это спустя непонятно какое время — то ли через час, то ли через пять минут…

Пока ее не было, ничего экстраординарного на работе не случилось, все было нормально, за исключением неизбежных мелких неприятностей: вышел из строя один из кондиционеров, запоздали первичные документы для задачи складского учета по второй металлобазе, в очередной раз из-за машинного времени поскандалили на планерке у директора начальники отдела программирования и отдела эксплуатации… Все шло своим путем.

За час она обошла свои службы, потом провела «пятиминутку», доложилась директору, что приступила к работе, сдала в бухгалтерию авансовый отчет по командировке, выговорила заведующей сектором подготовки информации по поводу качества перфорации… День пролетел, как один миг, не давая завестись в голове посторонним мыслям, тем более разного рода рефлексиям.

…Удивляясь своему собственному внутреннему спокойствию, Нина дождалась конца рабочего дня и, не заходя домой, поехала сразу в лабораторию. Оставаться на ночь она не планировала, но надеялась на разговор с Бариновым — по поводу их поездки. Пусть объяснит хотя бы сейчас, что же там такого страшного произошло, что привело его в такое смятение, заставило чуть ли не паниковать… Это было так на него непохоже, так ему не свойственно… Может, и вправду случилось такое, от чего следовало и ей удариться в панику, а она по своей наивности и неграмотности не поняла.

Предварительно звонить и предупреждать о своем визите она не стала, была уверена, что застанет Баринова у себя. Так и получилось. Он сидел в кабинете, обложившись бумагами, и что-то писал в толстом линованном журнале, похожем на лабораторный.

На звук открываемой двери он поднял голову, улыбнулся и встал ей навстречу.

— А я вас ждал, Нина Васильевна! Здравствуйте. Как самочувствие?

Расположившись в своем привычном кресле в уголке отдыха и получив традиционную чашку кофе, она постаралась как можно более мило и обворожительно улыбнуться и сказала:

— Знаете, Павел Филиппович, попалось мне как-то на глаза правило номер один журналиста: в первом же абзаце статьи он должен ответить на пять главных вопросов — «кто, что, где, когда и каким образом»… Так что, ожидаю с нетерпением.

Как Нина и полагала, к такому разговору он был готов.

— Я вас понял, с формулировкой согласен абсолютно. Так и будет, но — несколько позже. — Не давая ей возразить, поднял руку. — Рассуждаем логически. Мы с вами присутствовали при неком явлении, воспринимая его каждый по-своему. Явление касается непосредственно вас. Я его помню, вы — забыли. Если сейчас я расскажу вам о том, что наблюдал я, где гарантия, что вы, вспоминая, не начнете свои впечатления корректировать моими?

Пока Нина размышляла, он не торопясь допил кофе, с сожалением посмотрел в пустую чашку. Подумал, прошел к холодильнику, достал бутылку минеральной воды, прихватил из серванта два стакана.

— Ну что ж, Павел Филиппович, в логике вам не откажешь. А если продолжить ваши логические изыски… Сама я вспомнить то, что произошло, не в состоянии. Следовательно… снова гипноз?

Баринов кивнул чуть смущенно.

— Нина Васильевна, мое отношение к гипнозу вы знаете… Но сегодня я настаиваю на необходимости хотя бы одного сеанса.

— Только одного? — прищурилась Нина насмешливо.

Баринов смешался. Кашлянул, снова встал из кресла, прошелся по кабинету.

— Н-да, — коротко сказал он и опять прошелся туда-сюда. Остановился перед ней, нахмурившись. — Похоже, вы настолько хорошо изучили наши порядки, что лукавить с вами бессмысленно и неприлично… Да, вы правы. Может понадобиться не один сеанс.

— Альтернативы нет?

— Я, по крайней мере, таковой не знаю.

Нина кивнула понимающе.

— Когда? Завтра?

— Если вам будет удобно — в шестнадцать часов.

— Я ведь на работе, Павел Филиппович. Освобожусь только к восемнадцати, не раньше.

На этот раз было решено провести сеанс в «сонной» комнате. Участники оказались прежними, только обставлен он был солиднее и впечатляюще.

В комнате царил рабочий полумрак, лишь в дальних углах горели лампы, затененные абажурами.

Нину оклеили и обвешали теми же датчиками, что позволяли следить за ее показателями во время сна, включая шлем с цереброконтактами, усадили в кресло посреди комнаты. Игорь, как в прошлый раз, занялся приборами, ему помогала Асия. Включив для себя местное освещение, Любочка с журналом и бланками протокола устроилась за большим лабораторным столом. Баринов с Александрой Васильевной держались пока в стороне.

…Тот, первый сеанс гипноза оставил после себя очень неприятный осадок. Попросту испугал. Несмотря на то, что Баринов очень тщательно и аккуратно подготовил его и провел.

Нет, к самому Баринову страхи никакого отношения не имели.

Наутро после того сеанса она вдруг открыла в себе на подсознательном уровне категорический императив против любого вмешательства извне в ее сознание. Не раздумывая, не рассуждая, она просто осознала этот запрет и никогда не задавалась целью узнать его причину. Нельзя — и этого было достаточно.

Страшен был не запрет, страшной оказалась его необъяснимость.

И, отказываясь от дальнейших сеансов, Нина прежде всего руководствовалась не разумом, а чувствами. И была очень признательна, что ее никто не стал разубеждать, тем более принуждать, а отнеслись к ее позиции с пониманием. Сожалея о ее решении, но понимая его мотивы. Пусть неправильно, но понимая…

Но обстоятельства повернулись так, что ей пришлось этот императив преодолеть, заглушить, отодвинуть в дальние уголки сознания. Надо — такой императив она поставила сама себе… Надо, а иначе как вспомнить то, что она забыла? Надо, а иначе до конца жизни придется мучиться сознанием неизвестности…

Как говорится, лучше ужасный конец, чем ужас без конца.

…Начало этого сеанса повторяло предыдущее.

Баринов сел в кресло напротив нее, так же сложил руки на груди. Только вот журнального столика на этот раз не было между ними.

— Итак, Нина Васильевна, приступим, пожалуй… Да вы расслабьтесь, расслабьтесь!.. Смотрите мне в глаза… Освободите спину, освободите плечи… Вы отдыхаете… Все хорошо, все в порядке. Вы засыпаете, вы погружаетесь в сон…

И снова Нина поняла с первых же его слов, что уже находится в гипнотическом сне, что ее сознание больше ей не подчиняется, что сейчас Баринов начнет давать какую-то установку, скорее всего — вспомнить то, что скрывал в себе провал в ее памяти…

Нина прикрыла глаза.

Итак, что же с ней тогда произошло?.. Судя по тому, с каким напряжением и нетерпением Баринов ждет рассказа, да и вообще, судя по тому, что сеанс гипноза все же состоялся, с ней тогда случилось что-то явно неординарное. Но вот что?.. Ах, если бы не этот провал!..

Нина пыталась вспомнить, пробежалась мысленно по всему тому дню, начиная с самого утра и до позднего вечера, но ничего достойного внимания и чего бы она не помнила ранее, в памяти не всплывало. И она вопросительно посмотрела на Баринова.

— Павел Филиппович, вы спросили, что я помню о нашей поездке в Сосновку. Это важно?

Баринов кивнул напряженно и пододвинул ближе к ней микрофон на высокой стойке.

— Да в общем-то ничего особенного, — пожала Нина плечами. — Рассказывать?

— Да-да, конечно. Хотя бы вкратце. С того момента, как мы с вами вышли из электрички.

— Ну, кроме нас из вагона вышли еще две женщины с мальчиком лет семи и мужчина. Только они направились на станцию, а мы прошли весь перрон вперед, перешли через рельсы и оказались на проселочной дороге. О чем разговаривали, в точности не помню. Вы меня все интриговали, уверяли, что то место, куда мы направляемся, мне непременно понравится. Действительно, природа там красивая. Я ведь мало где была: приволжскую степь знаю, Тянь-Шаньские горы, Черноморское побережье Кавказа. А среднерусскую глубинку, можно сказать, первый раз увидела. Красиво — прямо Шишкин и Левитан… Ну вот, дошли мы до какой-то поляны, и мне что-то стало нехорошо. Наверное, солнце голову напекло, жарко ведь, хоть и средняя полоса. Я села в тенечке на поваленное дерево передохнуть, вы прошли посмотреть на тот странный дом, что стоял на краю поляны, почти по-над речкой. Потом молодой парнишка подвез нас к местной больнице… Честно признаться, я эти моменты плоховато помню, словно обрывки какие-то, клочки. Я действительно себя неважно чувствовала, но там, в палате, отдохнула и пришла в себя. И тут оказалось, что вы сами и ваша Лиза родом из этой деревни! Помню, как я тогда этому удивилась. Всегда почему-то полагала, что вы родились и выросли в большом городе, как минимум областном центре… Потом вы меня повели в дом Лизиного брата, Анатолия, по-моему. Нет-нет, Никиты, Анатолий — это другой брат. Потом стали знакомить со своей и ее родней. Только, признаться, Павел Филиппович, я почти никого не запомнила: их, извините, так много!.. Ну, сели за стол, выпили-закусили. Потом тетя Паша отвела меня к себе домой, у нее я и ночевала. А в обед следующего дня Никита отвез нас прямо в Москву. Переночевали в гостинице — и на самолет… Дальше уж совсем ничего интересного.

Нина рассказывала и видела, как каменеет лицо Баринова, как он сдерживается, чтобы не перебить ее, не задать какой-то очень важный, видимо, вопрос. Однако эксперимент есть эксперимент и нарушать его ход нельзя, уж это Нина усвоила твердо. И поэтому она, даже чуть скомкав рассказ, довела его до конца.

И, мысленно поставив в нем точку, подумала: «Вот теперь задавайте свои вопросы. Да только было бы о чем спрашивать!»

Она первый раз за все это время оглянулась.

Александра Васильевна и Игорь склонились над приборами, Любочка торопливо писала что-то, а Асии не было видно.

Нина снова перевела взгляд на Баринова, и в полутьме комнаты выражение его лица ей не понравилось. Какое-то не такое, не обычное. Недоволен он чем-нибудь, что ли? Но чем? Ее рассказом? Но она что-то никак не может сообразить — а что же, собственно, такого в ее рассказе? Что они ждали от нее? Может быть, она что-то упустила? Что-то очень важное?..

Странно, очень странно.

Откинувшись на спинку кресла, Нина еще и еще раз прокрутила в памяти эти сутки с небольшим… Да нет же, ничего из основных событий она не упустила! Может, что-то по мелочи, второстепенное?.. Ну так второстепенное им и остается. Потребуется подробнее — пожалуйста, тогда всплывет и то, что осталось за скобками. Пока же, как и просил Баринов, вкратце.

Она подняла голову и вопросительно посмотрела на него. В полутьме черты лица просматривались плоховато, и все же ей показалось, что на лице Баринова проступила явная, хотя и тщательно маскируемая растерянность. Но добавить ей больше нечего, теперь очередь за ним.

Баринов чуть пригнулся, заглядывая ей в лицо.

— Нина Васильевна, давайте вернемся немного назад. — Голос его звучал спокойно, только чуть в более замедленном темпе, чем обычно. И слова он выговаривал более тщательно, словно читал лекцию иностранцам, не в полной мере владеющим русским языком. Но, наверное, так и надо гипнотизеру? — Вы сидите на поваленном бревне и смотрите на дом. Ничего странного вы в нем не замечаете?

Нина слегка прищурилась, припоминая.

— Нет, ничего особенного. Просто большой бревенчатый дом, темный, почти черный, от дождей и от старости, наверное. Стена, которая смотрит на дорогу, глухая, совсем без окон. Крыша, по-моему, из досок, тоже черная и отливает зеленью, как будто мхом подернута. От углов вправо и влево тянется забор — высокий, прочный. С левой стороны мощные ворота, в них калитка. За ними виден краешек высокого крыльца под козырьком… Ну, кирпичная труба над крышей, на ней сверху такая зубчатая, резная корона блестит. Флюгер в виде петуха, тоже металлический. За домом, в глубине, ближе к речке, стоит несколько сараев… может, коровники или конюшни… Или сеновалы… Что еще? Ах да, еще из-за плетня виден колодезный журавель… Все, Павел Филиппович!

— Вы когда-нибудь раньше видели этот дом? Или похожий на него?

— Нет, исключено.

— Может, в одном из ваших снов?

— Нет, Павел Филиппович. Я бы помнила.

— Та-ак!.. Имя Марии Запеваловой вам о чем-нибудь говорит?

Нина подумала, покачала головой.

— Фамилия звучная, запоминающаяся. Но среди моих знакомых таких нет.

— Та-ак! — повторил Баринов и, выпрямившись в кресле, сделал знак рукой кому-то сбоку — Игорю или Александре Васильевне, Нина не поняла.

— Павел Филиппович, сигаретку можно?

— Не сейчас, Нина Васильевна, не сейчас. Сейчас нельзя. Потом, хорошо?.. А теперь садитесь поудобнее, расслабьтесь. Смотрите мне в глаза. Вы спокойны и сосредоточены. Сердце бьется ровно, пульс прекрасного наполнения. Вам не о чем волноваться и беспокоиться. Стоит прекрасный весенний день — голубое небо, белые облака. Вы поднимаетесь с бревна, не торопясь подходите по тропинке к воротам этого подворья. Что вы видите?.. Отвечайте!

Нина смотрела Баринову в глаза, слышала его мерный и четкий голос, но вот смысл сказанного стал как-то ускользать от нее. Может быть, из-за той тяжести, которая незаметно появилась в районе затылка и, стремительно нарастая, начала расползаться по всей голове — сначала к теменной части, потом все глубже и глубже… А в следующую секунду она оказалась уже в висках и тут же переросла в пронзительную, словно от уколов тысяч иголок, боль. Еле переносимая, она распирала голову, заставляла терять сознание… Нина прижала ладони к вискам. Она уже ничего не видела, но не из-за сумрака в кабинете, а из-за этой ужасной, дикой боли. Кажется, она застонала и, кажется, этот свой стон услышала, но уже после того, как раздался высокий голос Александры Васильевны:

— Стоп! Конец сеансу! Павел Филиппович, дальше нельзя, опасно! Выводите ее из транса!

Но тут же снова зазвучал голос, которому Нина не могла не повиноваться, даже если бы очень захотела:

— Спокойно, Нина Васильевна, спокойно! С вами все хорошо, все в порядке!.. Прислушайтесь к себе: вам легко и хорошо, вы ощущаете сейчас бодрость и раскованность. У вас ничего не болит, вам нигде не жмет и не давит… Повторяйте мысленно за мной: все хорошо, все в порядке… все хорошо, все в порядке…

С каждым его словом боль уходила, сворачивалась, сжималась в одну точку где-то в затылке, а потом исчезла вовсе… И в глазах посветлело… А в следующую секунду куда-то пропала и тяжесть в руках и ногах, и во всем теле…

Нина закрыла глаза и послушно повторяла вслед за голосом: «Все хорошо, все в порядке… все хорошо, все в порядке… у меня ничего не болит… у меня все в порядке…»

— А теперь вы погружаетесь в сон еще глубже, еще глубже. Вы засыпаете еще крепче. Вы погружаетесь в себя, в свое подсознание — глубже, глубже, глубже. Вы погружаетесь в один из ваших снов. Вы слушаете мои слова, вы целиком и полностью подчиняетесь мне. Ваше сознание Нины Васильевны Афанасьевой на время отключается, вы его забыли. Вы его забыли на время. Вы сейчас — Мария Семенихина. Вы недавно поселились в Сосновке с мужем и детьми. Вы — Мария Семенихина. Когда вы приехали в Сосновку? Отвечайте!

— Я… я никогда не приезжала в Сосновку!

— Кто вы?

— Я… я — Нина! Нина Клягина. Я ничего не знаю про Марию Семенихину!

— Хорошо, хорошо! Спокойнее, Нина, спокойнее… Нина, тебе снятся странные сны?

— Я не понимаю.

— Тебе снятся сны, в которых ты — не ты, а другой человек?

— Я не понимаю, как это — не я?

— Оставим это на потом. Тебе знакомо имя — Мария Семенихина?

— Нет. У нас в классе есть Машка, но она Семенова, не Семенихина.

— Хорошо, Нина, я тобой доволен. А теперь отдохни. Расслабься и поспи пять минут. Ты ничего не видишь и ничего не слышишь. Спать!.. Ну что там, Игорь? Как?

— Великолепно, Павел Филиппович! Активность сумасшедшая, аж самописцы зашкаливает!

— Какие ритмы?

— Все! Никогда такого не видел! И рисунок колебаний — совершенно незнакомый! Гляньте сами!

— Потом, потом! Как общие показатели?

— Пульс, дыхание, давление — в пределах. Входят в норму.

— Хорошо. Тогда продолжаем. Нина Клягина, внимание! Слушай меня: ты просыпаешься, ты отдохнула, ты все слышишь, все видишь, ты можешь говорить… Итак, ты меня слышишь? Ты можешь говорить?

— Да… могу…

— Нина Клягина, сколько тебе лет? Какое сегодня число?

— Мне четырнадцать. А число… пятое. Да, пятое апреля.

— Нина Клягина, какой сегодня год?

— Шестьдесят четвертый… Тысяча девятьсот шестьдесят четвертый.

— Нина Клягина, чем ты сейчас занята? Отвечай!

— Я… я лежу на диване, читаю. Я, наверное, заболела. Мама велела лежать, в школу не ходить.

— Что с тобой случилось?

— Я не знаю. Голова сильно болит и слабость сильная… А температуры нет. И спала я сегодня очень плохо. Такой ужасный сон приснился, что я потом уже уснуть не смогла. И голова стала просто раскалываться…

— Нина Клягина, что тебе сегодня снилось? Ты можешь рассказать этот сон?

— Мама говорит — очень плохой сон, нехороший… Не надо его никому рассказывать.

— Но маме же рассказала. А я врач, мне тоже можно. Я тебе помогу. Расскажи — и голова перестанет болеть.

— Страшный сон, нехороший… Как будто я в лодке одна плыву, а весел у меня почему-то нет, и речка такая быстрая, и волны лодку захлестывают… Я к воде наклонилась, а волна как подбросит, как ударит, и я как вылечу из лодки… а вода холодная, и прямо в лицо, и я захлебнулась… меня на дно тянет, а я пошевелиться не могу… И я утонула. И проснулась… и кричу, и плачу, и Светка проснулась, маму разбудила… ничего не поймет… А голова ужасно болит, и тошнит, и до того страшно так… Нехороший сон, правда?

— Нина Клягина, слушай меня. Не волнуйся и не переживай. Этот сон — самый обычный сон. Обыкновенный ночной кошмар, людям часто снятся кошмары. Ты накануне просто переутомилась. А сейчас ты отдохнула, и голова у тебя перестает болеть… Вот она уже совсем не болит… Теперь расслабься и поспи пять минут. Спи. Я потом тебя разбужу.

— Невероятно! Это же тот самый день, Павел Филиппович!.. По вашим рассказам…

— Стой, Александра, стой! Не торопись… Водички дайте… Спасибо. Ваши предложения? Все планы к черту летят…

— Может, вернуться к Сибири? Название деревни, другие подробности…

— Какая Сибирь, Игорь, ты что? Там мощнейший блок, не обойти… Ладно, заканчиваю сеанс, спускаю на тормозах. Через пару дней попробуем снова.

— Павел Филиппович, не выводите ее полностью из транса. Сейчас мы ее уложим, пусть спит до утра.

Если начало сеанса было похоже на предыдущее, то весь сеанс закончился вполне приемлемо.

Сознание она не теряла, головной боли не было, никакой тяжести ни в голове, ни в теле… Так, легкая заторможенность в мыслях, в движениях, небольшая, чисто физическая усталость — не более того. Правда, очень хотелось спать. Сеанс гипноза прошел почти незаметно, не оставив после себя практически никакого впечатления. Ни плохого, ни хорошего. Скорее нейтральное. Ну, вроде рядового ежегодного медицинского осмотра в порядке общей диспансеризации Асия и Любочка увели ее в процедурную, где сноровисто принялись хлопотать над ней — в четыре руки освободили от проводов и шлема, сняли датчики, помогли переодеться. Она лишь успевала поворачиваться, послушно выполняла их требования, постепенно более или менее приходя в себя.

Стоя в душе под хлесткими прохладными струями, она позволила себе чуть-чуть, самую малость расслабиться и не думать ни о чем…

Уже лежа в своей кровати в знакомой кабинке, она успела отметить, что на этот раз ей ничего не мешает — не было ни шлема, ни датчиков, и буквально провалилась в сон.

Баринов проводил Нину глазами, потом встал и пошел к выходу, поманив Игоря и Александру Васильевну за собой.

В комнате отдыха никого не было, и Александра Васильевна, бросив оценивающий взгляд на Баринова, направилась варить кофе. Игорь достал чашки, в задумчивости застыл перед раскрытым холодильником.

— Игорек, — окликнул его Баринов, расположившись на диване, — не в службу, а в дружбу… У меня там в кабинете, в шкафу… Сбегай, а?

Тот понимающе кивнул и скрылся.

Вернулся он как раз к моменту, когда Александра Васильевна разливала кофе по чашкам, поставил на стол непочатую бутылку коньяка. Баринов одобрительно кивнул, прошел к серванту за стаканами. В первые два плеснул на полтора пальца, себе — почти до краев.

— Ну что, ребята, поработали мы неплохо, — кивнул по очереди каждому и, не чокаясь, выпил до дна, словно простую воду или холодный чай. — Ваши впечатления?

Игорь только пригубил коньяк, Александра Васильевна вылила половину в кофе, но пока к нему не притронулась.

— Опять блоки, Павел Филиппович? — деловито спросила она.

— Да еще какие!.. Целая цепь мощных барьеров абсолютно непонятной этиологии.

— Но один вы все же обошли.

— Два или три. Причем частично они уже были нейтрализованы в первом сеансе.

— Получается так, что некоторые блоки исчезли, а новые появились. В виде частичной амнезии.

— И в результате Афанасьевой позволили вспомнить дом, но не себя в этом доме, — подал голос Игорь.

— Совершенно верно, — одобрительно кивнул Баринов.

Он сел посвободнее, достал сигареты. Коньяк постепенно делал свое дело, снимая напряжение.

— Насколько я помню из вашего рассказа, на местности самого дома нет, только его следы. А она увидела его воочию, не во сне. Вот вам и регрессивный гипноз!

— Э нет! — живо возразил Баринов. — Регрессия здесь ни при чем, Афанасьева описала его, будучи под гипнотическим влиянием Афанасьевой, а не Семенихиной!

Он жестом остановил готового ввязаться в спор Игоря, затушил прямо в блюдце догоревшую до половины сигарету и поднялся.

— Вот что, ребята… Извините, я что-то сегодня откровенно устал. Вызову такси и — домой. А завтра продолжим, хорошо?.. Заканчивайте здесь и тоже по домам.

Глава 11

1

«Все, конец! — он сильно сжал кулаки. — Сколько можно, елки зеленые!»

Солнце только зашло, багровый закат на полнеба догорал и грозил завтра ветреной погодой. Баринов засмотрелся было на него, но, почувствовав, что снова накатывает ненужное настроение, снова овладевают ненужные мысли, резко поднялся.

— Лизок! — громко позвал он. — Лиза!

Он вышел в коридор — из кухни доносился шум воды. Она не слышала, занятая мытьем посуды. Он подошел сзади и обнял за плечи.

— Ой, Павлик, ну нельзя же так! — вздрогнула она и чуть не выронила тарелку. — Что за манеры?

Он осторожно поцеловал ее сначала в один глаз, потом во второй.

— Напугал? Извини! Заканчивай, пойдем!

Не давая опомниться, увлек сначала в ее комнату переодеться, помогая натянуть свитер, сменить юбку, потом на улицу, к машине.

Он рванул с места так, что завизжала резина на колесах, оставляя на асфальте черные следы, вывернул автомобиль вверх по Белинского — за город, в предгорья. Мчались, оставляя позади дома, прохожих, деревья, столбы…

Машина шла легко и послушно, двигатель гудел ровно и лишь изредка взревывал, когда на подъемах нога вжимала педаль газа в пол.

Баринов смотрел только вперед, перед собой, но внутренним взором, а может быть, каким-нибудь двадцать шестым чувством видел-ощущал справа от себя хрупкую, изящную женщину, которая одним своим присутствием заставляла его быть — или казаться? — ловким, сильным, смелым…

Дорога стала сужаться, петлять между скал и огромных валунов. Проскочив мост через Ала-Арчу, он резко взял вправо по проселочной дороге под купу деревьев, стал за пригорком так, чтобы не было видно с дороги. Вышел сам, помог выйти жене и, подсвечивая фонариком, повел ее по тропинке вверх, на невысокий каменистый гребень.

В Средней Азии вечерами темнеет быстро. Чернота неба казалась бездонной, прозрачной и воздушной, и рассыпанные по нему звезды только подчеркивали это; чернота же гор воспринималась осязаемой, близкой и твердой. А они, взявшись за руки, находились между ними, на самом их разделе. Чернота была вверху, внизу, по бокам, но по всем направлениям горизонт ломаной линией четко и ясно очерчивал границу между черным и черным…

Он обнял ее за плечи. Они стояли долго, пока прохладный ветерок с гор не стал заметен и ощутим.

На обратный путь за руль села Лиза. Прогревая мотор, спросила негромко:

— Неприятности серьезные?

— Да.

— С Афанасьевой?

— Да, с ней… Я не могу ей не верить, но если верить — вся наука летит вверх тормашками к чертовой матери.

— Так уж и вся?

— Биология, физика, философия — определенно. Дома можешь посмотреть материалы, но, откровенно говоря, я бы не хотел, чтобы ты хоть как-то была причастна к этому делу.

— Почему?

— Понимаешь, мне временами становится страшно, по-настоящему. И в голову лезет черт знает что. И это самое «черт знает что» может быть заразно.

2

В воскресенье обедали вдвоем. Сережка где-то бегал, наверстывал недогуленное за учебный год. Заявится попозже, похватает наскоро все, что поставишь перед ним, и снова в бега — теперь уже допоздна.

— Да, Юра, совсем забыла! Позавчера мне дали путевку в «Бригантину». На два сезона, как мы и хотели.

— Н-да? — Юрий поднял глаза от тарелки. — Ну что ж, радуйся.

— Ты чем-то недоволен?

— Всем доволен, разве не видишь? — Он снова принялся за еду, сердито и резко орудуя вилкой.

— Странно… Мальчику надо отдохнуть, а в «Бригантине» ему в позапрошлом году очень понравилось. Даже уезжать не хотел… Вода, солнце, лес. Очень приличные корпуса. С питанием тоже неплохо.

— Ну да, спихнешь его на два месяца с глаз подальше!

— Юра, что с тобой? Какая муха укусила?

— Такая! Большая и в полосочку!.. Знаешь, мне это уже вот как надоело! — Он бросил вилку и яростно резанул себя ребром ладони по горлу. — Вот как!

— Понятно. — Она тоже положила вилку и отодвинула от себя полупустую тарелку. Свое недовольство он уже несколько раз пытался высказывать, но тогда, видимо, еще не созрел. А сегодня, значит, самая пора. — Так, я тебя слушаю.

— Слушаешь, да не делаешь. Какого черта! Жена ты мне, в конце концов, или не жена?

— Ну, как сказать. Наверно, так: жена — в той степени, в какой ты мне муж.

— Какая ты жена, если тебя ночами дома нет!

— Юра, прошу тебя, давай поспокойнее, хорошо? Ты же знаешь весь ход эксперимента. Дело долгое, непонятное… Мы же с тобой говорили на эту тему. И не раз, и не два…

— «Говорили», «говорили»! — передразнил он. — На разговоры умные — это мы мастера! Это нас хлебом не корми!.. В общем, мне надоело. Эксперименты? Экспериментируй днем. А ночью изволь быть дома. Нечего таскаться черт знает где!

Нина рассмеялась.

— Да ты никак ревнуешь, а, Юрочек?

— Какой я тебе к черту «Юрочек»! — Он выскочил из-за стола, чуть не опрокинув табуретку. — Не смей меня больше так называть!

Нина поднялась и положила руку ему на плечо.

— Юрка! Хватит дурить! Ты пойми, прошел год — всего только год! Помнишь, как мы с тобой говорили? «Пусть год, пусть два или три, но надо же понять, откуда такая напасть!» Помнишь? Твои слова…

Нервным движением он сбросил ее руку с плеча.

— В печенках сидит такая жизнь!

Нина отошла, села на место и снизу вверх посмотрела на него.

— Может, ты хочешь, чтобы я попала в психушку? — тихо спросила она. — Ты же знаешь, это мне недолго.

— Не надо! — Он ударил кулаком в стену. — Не надо меня пугать! И шантажировать не надо! Не боюсь я ничего — ни твоей психушки, ни вашего чертового ЛТП!

— А вот ЛТП тут ни при чем! Сейчас речь не о тебе, — резко сказала она, и губы ее сжались в узкую полоску.

Он не услышал. Он сорвался окончательно и, колотя по своей привычке кулаком по стене, понес уже совершеннейшую чушь…

Но нет, для него самого это была не чушь, он так убежденно, так страстно говорил, почти обличал… Похожая убежденность появлялась у него обычно после трехсот-четырехсот граммов, однако сегодня — Нина была уверена — он не пил, да и, пожалуй, воздерживался не менее недели. Она замечала: когда уходила вечерами, когда приходила перед работой — запаха от него не чувствовалось. А раз так, раз он и сейчас не в подпитии, можно надеяться его переубедить. Единственно, что надо — сдержаться, перетерпеть, не ответить на его грубость. Сдерживаться последнее время становилось труднее, но пока удавалось. Нина знала, что сможет выдержать и не такое.

Но нервы изрядно поизносились. Внутреннее напряжение вызывало к жизни острую боль, которая возникала где-то внутри черепа, над бровями, а оттуда распространялась дальше, во все стороны, и сходилась в верхней части затылка…

А он продолжал кричать и кричать. Временами она пыталась вставить в его монолог что-нибудь более-менее вразумительное, мягкое, примиряющее, но от звука ее голоса он, казалось, ярился еще больше, даже не вслушиваясь в смысл сказанного.

Обед, можно сказать, закончился.

Юрий прошел к окну и закурил, ломая спички, а в промежутках между затяжками продолжал свои гневные тирады. Тем временем Нина убрала со стола, принялась мыть посуду.

— Да ты меня и слушать не хочешь! — Он выбросил в форточку недокуренную сигарету, подошел и крепко схватил ее за плечи, пытаясь повернуть к себе. — Нет, ты отвечай — ты и слушать не хочешь?!

Она не сделала ни малейшего движения. Она только улыбнулась — как могла приятней и нежней — и сказала:

— Что ты, милый? Не надо так шуметь. Успокойся, пожалуйста. Все будет так, как надо. Только не повышай голос, хорошо?

Мокрыми, распаренными в горячей воде руками она держала тяжелую жирную сковородку и металлическую мочалку. Единственно, чего ей хотелось в этот миг, — это опустить со всего маху сковородку на его голову. Но она продолжала с той же улыбкой:

— Ты ведь разумный человек, не так ли? И понимаешь сам, что в таком состоянии серьезные дела не решаются. Пойди ляг, милый, отдохни. Ты сейчас немножко возбужден. Ты отдохни, успокойся, а я домою посуду и тоже приду. Хорошо?

Он глянул на нее расширенными от крайнего возбуждения глазами и, закусив губу, выбежал из кухни, громко хлопнув дверью. Чугунная сковорода глухо бухнула в дно мойки, не удержавшись в ослабевшей руке.

Прихватив с холодильника сигареты, Нина подошла к окну и прижалась лбом к теплому стеклу. Протянув руку, нащупала на полочке «Спидолу».

По «Маяку» звучала веселая, энергичная мелодия воскресного дня.

С грохотом открылась и закрылась входная дверь, через десяток секунд из подъезда показался Юрий. Быстрыми шагами, не оглядываясь, он прошел через двор по направлению к остановке. Он переоделся, словно на работу, и Нина отвлеченно, будто о чем-то постороннем, подумала, что вряд ли сегодня надо ждать его домой.

Но он пришел.

В первом часу, когда Сережка, вдоволь наговорившись с ней перед сном, начал уже посапывать, по детской привычке обхватив обеими руками подушку, а она в ночной сорочке причесывалась перед трюмо, в тишине отчетливо послышалось звяканье ключей за дверью. Потом долго металл царапал по металлу. Потом связка с тонким звоном упала на бетонный пол и что-то глухо ударило в дверь.

Она вздохнула, набросила халат и пошла открывать. Говорить он, естественно, не мог, только мычал что-то нечленораздельное, но, как ему казалось, значительное. Не противясь ее жесткой руке, он прошел в кухню. На входе ноги подогнулись, и он мягко лег на пол.

Привычная процедура заняла не больше десяти минут: установить раскладушку, принести из стенного шкафа матрац и старое байковое одеяло, потом вытрясти мужа из одежды и засунуть между матрацем и одеялом.

Нина плотно закрыла дверь в кухню, чтобы перегар не разносился по квартире, немного почитала в постели и уснула, не выключая торшер.

…Ночью ее прихватило.

Кругом был лес. Он казался знакомым, почти как наяву — березы, осины, кое-где заросли ельника, иногда встречалась лиственница. Нина шла вверх по склону. Он был не очень крут, но путь преграждали огромные камни, вросшие в землю и просто лежащие поверху, поваленные деревья, наполовину трухлявые и тем особенно опасные — если вдруг решишься спрямить дорогу и начнешь перебираться через них.

Нина шла впереди, настороженно вглядываясь и внюхиваясь.

Тяжелую дубинку она волочила за собой по земле, а в другой руке держала грубое и тоже тяжелое копье с каменным наконечником. На него она изредка опиралась, когда надо было, пригнувшись, пробираться под нависшей веткой.

Сзади шли трое. Оборачиваясь, Нина видела коренастую, плотную женщину в накинутой на спину шкуре, вторая была обвязана вокруг бедер. Женщина несла два таких же копья, как у Нины, и еще что-то, завернутое в шкуру. Скорее всего, детеныша, потому что у Нины, когда она глядела на сверток, что-то по-особому менялось внутри, появлялось чувство, похожее то ли на нежность, то ли на гордость, то ли на что-то другое в этом же роде — хорошее и приятное. Впереди женщины ковылял второй детеныш. Ростом он был почти по пояс матери. На его спину тоже была наброшена шкура, она перехлестывалась на поясе чем-то вроде ремня. Идти ему было трудно, он устал. Иногда, на крутых местах, он становился на четвереньки, и тогда мать издавала негромкое, предупреждающее ворчание. Он быстро поднимался на ноги и приглушенно, жалобно повизгивал.

Замыкал шествие седой старик. Он нес на плече тяжелый сверток, тоже из шкур, который тянул его вбок, и два коротких копья. На него Нина, оглядываясь, почти не обращала внимания, он интересовал ее постольку-поскольку.

Лес стал редеть. Они прошли еще немного и очутились на гребне. Нина, бросив дубинку, хрипло закричала, потрясая копьем. Сзади, за спиной, жались те трое. Нина обернулась и махнула им рукой. Женщина приблизилась и стала рядом.

Они стояли и смотрели в простор, распахнувшийся перед ними. Впереди лежала неширокая долина, заросшая лесом. Внизу угадывалась небольшая речка. Справа и слева долина тонула в туманной дымке, сквозь нее слабо проступали безлесые и пологие вершины гор. Почти отвесный противоположный склон порос редким кустарником, скалистый гребень нависал над долиной. Среди скал и камней на той стороне вдруг показалось несколько горных коз — или похожих на них животных.

Нина, видящая сон, не могла определить этого. Но та Нина, из сна, обрадовалась и приглушенно засмеялась, указывая на них женщине. Она определенно засмеялась, хотя звуки, ею издаваемые, мало походили на смех: что-то вроде «к-ха, к-ха». Женщина несмело подошла ближе, прижалась боком и, выпрямившись, осторожно лизнула Нину в щеку — и это Нине было приятно.

Сон окончился — словно щелкнул выключатель.

Нина проснулась. Контрастное возвращение к обычной жизни, как всегда, било по нервам. Нина лежала, невидяще уставясь в потолок, и вспоминала запахи прохладного утреннего воздуха в горном лесу каменного века. Правая рука невольно сжалась в поисках тяжелой суковатой дубины. Нина усмехнулась, приходя в себя. Что ж, раз нет дубинки, надо взять авторучку.

Она встала, открыла настежь окно. Громко и пронзительно кричали дрозды, приветствуя рассвет. Утренний прохладный воздух не пах ничем, вернее, пах городом.

Нина достала из нижнего ящика толстую тетрадь, села к столу. Заглянув в начало предыдущей записи, написала на новом листе: «Сновидение № 136. 3 июня 1985 года, 4 часа 48 минут». Задумалась, покрутила в пальцах авторучку и снова склонилась над тетрадью.

«Кругом лес. У меня в руках копье и дубинка. За мной идут трое…»

Обед был сварен еще вчера. Нина наскоро позавтракала, перевела будильник на половину восьмого и поставила на табуретку у изголовья раскладушки.

На работу она пошла пешком.

Председатель профкома Лариса Ивановна из отдела внедрения только беспомощно развела руками. «Нина Васильевна, дорогая, для тебя бы я с превеликой душой! Но нет путевок, нет! Тем более семейных! Тем более на июль-август!..» Нина решилась и, позвав ее в коридор от любопытных глаз и настороженных ушей, рассказала кое-что из вчерашней сцены. Лариса Ивановна понимающе кивала, смотрела сочувствующе и пообещала сейчас же обзвонить все известные ей профкомы — вдруг где обнаружатся «горящие» путевки. Но все это, разумеется, без гарантии. Время-то летнее, отпускное!..

Нина позвонила Юрию на работу. Отчасти и для того, чтобы удостовериться, там ли он, не загулял ли. Он оказался не на стройплощадке, а в прорабской, разговаривал будто нехотя, отрывисто и односложно, но чувствовалось, что звонком был доволен. И тому, что она ни словом не обмолвилась о вчерашнем, и тому, что его выступление все же не пропало впустую. И снисходительно согласился похлопотать у себя в профкоме о семейной путевке, а также переговорить с начальником управления об отпуске.

В конце рабочего дня ее разыскала в машинном зале Лариса Ивановна, но ничем не порадовала. Лишь в министерстве и еще в паре мест неопределенно пообещали, что на днях, ближе к заездам, может что-то проясниться — позванивай, мол.

По дороге домой у Нины появилась и постепенно оформилась другая мысль — обойтись без домов отдыха и пансионатов. Здесь, конечно, такое не принято, но в центре, на Украине, в Прибалтике издавна заведено снимать на лето дачи где-нибудь в сельской местности поживописнее. Может, удастся и здесь снять на месяц какую-нибудь времянку в каком-нибудь аиле на берегу речки в живописном ущелье… На Иссык-Куль не хотелось, лучше где-нибудь поближе к городу.

Чем дальше, тем больше ей эта мысль нравилась.

Юра выслушал без особого восторга, но мысль принял, согласился, что раз нет путевки, надо позаботиться о себе самим. Попытка не пытка. Договорились, что завтра и он, и она расспросят на работе, не знает ли кто такого местечка неподалеку, скажем в Воронцовке или около, а в ближайшую субботу можно будет съездить, посмотреть, поискать.

За ужином они уже размечтались в полную силу. Да так, что Сережка не выдержал и заявил, что ни в какой лагерь он ехать не хочет, а поедет с ними в деревню ловить рыбу, ходить по грибы и ягоды, и вообще… на сенокос. У него обиженно оттопырилась нижняя губа и повлажнели глаза, когда Юрий решительно сказал, чтобы подобным фантазиям он не предавался, он парень уже взрослый и должен понять — отец с матерью тоже заслужили право на отдых.

Нина укоризненно глянула на Юрия и ласково потрепала сына по голове.

— Мы ведь, Сережик, поедем на разведку. Если нам понравится, то на следующий год и тебя возьмем с собой.

Она поцеловала его в выгоревшую макушку и, глянув на часы, негромко охнула и кинулась собираться.

— Ой, мальчики, времени-то сколько! Вы уж, пожалуйста, уберите сами со стола и посуду вымойте, а я опаздываю!

Юра ничего не сказал, лишь проводил ее помрачневшим взглядом и демонстративно пошел включать телевизор.

3

Ночью в лаборатории ей приснился очередной сон, порядковый номер сто тридцать семь.

В новом сне Нина оказалась тоже в лесу, но только тропическом. Снова она была вожаком первобытной семьи. Но по времени она была отброшена явно дальше в прошлое. У костра перед входом в пещеру теснилось несколько женщин и подростков. Был вечер, пора было устраиваться на ночлег. Нина подошла к костру. Те, кто оказался по эту сторону, при ее приближении с легким повизгиванием разбежались.

Нина села на корточки перед костром, вернее, перед грубым очагом, обложенным со всех сторон в один ряд камнями, тщательно подогнанными друг к другу. Багровый закат подчеркивал скачки и ужимки язычков пламени на толстых обуглившихся сучьях.

Она смотрела в глубь мятущихся, гипнотизирующих язычков, и восторг поднимался в душе. Она дышала все глубже и глубже, радостное волнение от сознания своей силы, своего могущества распирало грудь… Нина подняла голову и, оскалившись, издала мощный утробный звук — почти звериный рык, но все же это был крик ликующего человека. Женщины по ту сторону костра сжались и замерли, подростки бросились на землю и на четвереньках проворно засеменили прочь. Нина легко поднялась на ноги, напружинила мышцы тела — раз-другой, глядя исподлобья поверх костра. Потом неторопливо обогнула его и остановилась, выбирая. Ближайшую женщину она легко отшвырнула в сторону и, ухватив за руку ее соседку, дернула к себе. Та упала навзничь и покорно развернулась в ожидании… Она была хороша, эта первобытная женщина — молода и податлива, с крепким костяком и упругими мышцами, — и Нина в образе вождя и полновластного хозяина, защитника и кормильца обширной семьи полностью смогла оценить ее.

…Нина продиктовала сон лаборантке и легла досыпать. Утром ее разбудили, как всегда после сновидений, на час позже.

Вошедший Баринов услышал их разговор с лаборанткой и заинтересовался.

— Нина Васильевна, зачем вам дача? Во-первых, ее трудно найти, во-вторых, условия… — Он скептически покрутил головой. — Знаете, вам даже продукты придется возить из города. И готовить придется самим, а попадется сварливая хозяйка… Лучше дома отдыха или пансионата на сегодняшний день ничего не придумаешь.

— А что делать, Павел Филиппович? Путевок нет, а отдохнуть хочется. Больше приткнуться некуда.

Он на секунду задумался.

— Знаете что… Подождите минут пятнадцать.

Вернулся он раньше, почти сразу, и с порога заявил:

— Пляшите, Нина Васильевна! В пансионате «Академик», это недалеко, за Воронцовкой, с этого года за нашим институтом закрепили домик на две семьи. Вот вам талон-направление, поезжайте немедленно, посмотрите, который подойдет по срокам. Я сегодня безлошадный, потому выпросил у директора машину. Час туда, полчаса там, час обратно.

Шофер директора института, разбитной парень чуть за двадцать, нехотя оторвался от книги, а когда узнал, куда ехать, присвистнул и зачесал в затылке.

— Только не говори, что у тебя задний мост разболтался и в картере что-то стучит, — предупредив обычные увертки водителя персональной машины, строго сказал Баринов. — Наилю Сагирзяновичу до пяти часов ты не нужен.

— Ладно, садитесь, — нехотя кивнул водитель Нине. — Только по дороге еще заправиться надо, а там знаете какая очередь…

Баринов, прищурившись, посмотрел на него, потом на Нину.

— Вот что, — решительно сказал он. — Поедем вместе. Возьму грех на душу, сниму-ка я и себе домик, хотя бы на недельку. Отдыхать так отдыхать! Все равно, Нина Васильевна, пока вы в отпуске, я спокойно работать не смогу. А мы с Лизой поселимся неподалеку, будем с вашим мужем рыбку ловить, вялить да пиво по вечерам попивать. Он ведь рыбак?

Озорно подмигнув Нине, он щелкнул пальцами, и, круто повернувшись, чуть не вприпрыжку заспешил назад в здание.

Нина в ожидании села на переднее сиденье. Водитель снова раскрыл книгу, оказавшуюся пособием по биологии для поступающих в вузы.

— Готовитесь?

— Ага, — кивнул он и, глубоко зевнув, помотал головой. — Извините.

— В медицинский?

— Ага, — снова буркнул водитель и, словно оправдываясь, заговорил, глядя в сторону. — Меня в пятницу друган пригласил помочь ему домик на даче доделать. Ну, мы взялись — два дня от темна до темна. Наломались — жуть! Ни черта не выспался. И не пили ни грамма — а ноги-руки и сейчас как бревна, ни поднять, ни согнуть.

Он снова зевнул.

— Да-а, — протянула Нина, не зная, что сказать. — Дом построить не просто. Работы много, наверное.

Водитель мельком глянул на нее и отвернулся, ничего не ответил. Так они и сидели молча, пока не подошел Баринов.

Этот водитель появился у директора недавно, Баринову еще не приходилось с ним ездить. Не успели пересечь городскую черту, а Баринов уже подосадовал, что так не вовремя откатил свой «москвич» на профилактику. Компрессия в цилиндрах была еще вполне ничего, спокойно можно было поездить до зимы.

Водитель оказался из лихачей самого дурного пошиба. Баринов то и дело морщился, когда тот на грани нарушения всех правил, а то и явно пренебрегая ими, перестраивался из ряда в ряд, шел на обгон в самых неподходящих ситуациях, не желая придержать «Волгу» ни на йоту. За рулем Баринов за километр вычислял подобных молодцев и старался не оказываться с ними в непосредственной близости. Он либо притормаживал, провожая их взглядом, либо, если тот шел навстречу, старался прижаться к обочине и опять же притормаживал.

Когда выехали на шоссе, водитель поерзал на сиденье, устраиваясь удобнее, и вдавил педаль акселератора в пол до отказа. Тут уже Баринов не выдержал и тронул его за плечо.

— Тебя как звать?

— Коля, — оглянулся тот. — Николай то есть.

— Вот что, Коля-Николай, сбрось-ка газ, это тебе не скоростная трасса Москва — Симферополь. И не оглядывайся, смотри вперед, на дорогу.

Николай обиженно дернул локтем и хмыкнул что-то себе под нос, но скорость сбавил. Когда стрелка спидометра заплясала на числе «80», он посмотрел в зеркальце на Баринова и спросил вызывающе:

— Хватит или помедленнее? Я могу, только тогда пешком лучше идти — быстрее выйдет.

— Ничего, ничего, — мирно ответил Баринов. — Кстати, мы никуда не торопимся.

И он снова заговорил с Ниной.

Утром, по приходу, он не успел прочитать протокол опыта и лишь мельком просмотрел записи двух последних сновидений. Рассчитывая в дороге познакомиться с ними подробнее, он сунул записи в папку. Но читать не хотелось, и он принялся расспрашивать Нину. Та отвечала односложно и нехотя, а потом попросила, указав глазами на водителя:

— Павел Филиппович, давайте об этом попозже, хорошо?

Баринов поспешно кивнул и откинулся на сиденье. Стрелка снова плясала справа от числа «120», хотя на прибор можно было не смотреть — достаточно взгляда в окно. Да и по самому характеру движения автомобиля опытный автолюбитель безошибочно определит его скорость на любой дороге. Баринов хотел было снова сделать Коле-Николаю замечание, но сдержался.

«Определенно надо предупредить Наиля, с таким лихачом-удальцом недолго до беды… Посади иного за руль черной „Волги“ последней модели, так ему сам черт не брат. Все ему обязаны, а он — никому и ничем. Царь и бог на дороге. За личное оскорбление сочтет уступить кому-то хоть на волос… Ну да ладно, займемся делом».

Он достал из папки журнал протоколов. Автомобиль вышел на крутой поворот, Баринова накренило вправо, и папка соскользнула с колен. Он нагнулся за ней и, выпрямляясь, десятым чувством опытного водителя уловил опасность впереди.

В промежутке между спинками передних сидений он увидел, как шоссе, вырываясь из обступивших по бокам лесопосадок на простор полей, делает следующий небольшой поворот, а справа по проселку, что угадывался сразу же за посадками, на шоссе медленно выползает «Колхида» цвета хаки с бетонными блоками в прицепе и разворачивается поперек дороги в сторону города. До грузовика оставалось не более трех-четырех десятков метров, когда завизжали тормоза «Волги». Инерция бросила Баринова боком в передние спинки. Силясь подняться, он видел, как Нина изо всех сил упирается ладонями в переднюю панель, а водитель так же изо всех сил давит ногами педали тормоза и сцепления, и, перебирая рулевое колесо, выкручивает машину влево…

От удара Баринова бросило вниз, между сидений, зажатый ими, в громе и скрежете он кувыркался вместе с машиной, и скорее почувствовал, чем услышал, слабый хруст в левом предплечье. И одновременно, все тем же водительским чувством, он ощутил нелепость, даже дикость этой аварии. За секунду до удара многотонный сдельный тягач словно оторвался колесами от земли, задрав квадратную коробку кабины, но, удерживаемый прицепом, опрокинулся на бок, и «Волга» правой стороной капота ударила в его днище, прямо в картер двигателя…

4

На похоронах Баринов не был. Хотя сознавал, что потом будет казнить себя за это, заниматься самоедством и так далее. Понимал, что малодушничает, ведет себя недостойно, попросту — неприлично… И все же…

Все хлопоты взял на себя Игорь — и по организации собственно похорон, и по кое-каким специфическим делам. Если возникали какие-нибудь сложности, смело действовал от имени Академии, значительно ссылался на ответственных товарищей из горкома и ЦК.

Не остались, конечно, в стороне и сотрудники вычислительного центра, где работала Нина.

Собственно, эти три дня Баринова продержали на строгом режиме в клинике, куда его привезла после аварии «скорая», — как он серьезно подозревал, не без влияния Лизы. И формально упрекнуть его никто не мог бы. Хотя, конечно, прояви он настойчивость — кто б его удержал?..

И вот уже двое суток он дома.

Буквально в первый же час его навестил Коровников. Словно ждал во дворе, когда он появится.

Заручившись поддержкой Лизы, он осмотрел-ощупал Баринова, что называется, с головы до ног, провел первый сеанс «исцеления». К молчаливому удивлению Баринова основное внимание знахарь уделил не треснувшим ребрам, не сломанным руке и ключице, даже не контуженным внутренним органам, а голове.

Потом они с Лизой о чем-то совещались на кухне, Баринов не слышал. Введенный почти часовыми манипуляциями Коровникова в полудремотное состояние, он лежал у себя в кабинете на диване, полностью без сил и желаний. И наслаждался тем, что больше ни единая клеточка его организма не болела — целитель постарался, полностью купировал любые болевые ощущения.

Подробно проинструктировав Лизу, как готовить и употреблять отвары из принесенных трав, Коровников пообещал наведываться ежедневно по утрам — до полного выздоровления. А перед уходом неуклюже пошутил: «Ничего, Павел Филиппович, не кручиньтесь. Через недельку польку-бабочку танцевать сможете!»

Физически Баринов чувствовал себя очень неплохо, даже можно было бы сказать, что хорошо. И рука действовала вполне прилично, и при вдохе-выдохе боли почти не ощущалось. Как отметила Лиза при очередном вечернем осмотре, «совместные усилия традиционной и народной медицины способны творить чудеса»…

Вот только от беспокойства и внутренней тревоги избавить они не могли. Еще в клинике возникшие, поначалу легкие и мало тревожащие, они нарастали с каждым часом и размывали, подтачивали сознание своей постоянностью… В народе верно говорят — как ржа…

Объяснений им Баринов не находил. Но без причины ничего не бывает, это аксиома. Есть следствие, значит, должна быть и причина. «После того — значит вследствие того». Так или вроде так утверждали еще древнеримские греки… Баринов натужно шутил сам с собой, отгоняя непрошеное состояние, но пытался со всей серьезностью докопаться до его истоков.

Афанасьева, ее нелепая гибель, причиной именно этого состояния быть не могла, он ясно отдавал себе в этом отчет. Нину Васильевну было жалко — до боли, до явных или скрытых слез, чисто по-человечески…

Год — немало даже для простого знакомства. Скажем, с соседом по лестничной площадке или с сотрудником профильной лаборатории. Но с соседом пару раз в неделю перекинешься несколькими фразами или ограничишься обыкновенным «здравствуйте!», с сотрудником — немногим больше. С ней же не было, пожалуй, дня, когда они не виделись. Иногда даже в субботу или воскресенье… Ну, за исключением известного периода… Умница, со своеобразным, весьма оригинальным мышлением и взглядом на мир, с тонкой оценкой окружающих, начитанная и эрудированная — было откровенно приятно находиться в ее обществе. Да и внешностью бог не обидел, как говорится. Что тут греха таить, можно было бы даже и влюбиться ненароком — так, втихую, без взаимности, разумеется, а значит, и без потерь, с одними приобретениями. Ибо ничто так не побуждает к подвигам, равно и к творчеству, как неразделенная любовь…

Теперь это в прошлом. Далеком теперь прошлом.

Строго говоря, серьезному, по-настоящему практикующему врачу к смертям не привыкать. Разница, что один их видит чаще, другой реже, но суть-то одна… У каждого врача есть свое кладбище, у кого-то больше, у кого-то поменьше.

Если уж совсем абстрагироваться, то следует ясно и недвусмысленно понять, что смерть в обществе распространена не меньше, чем рождение. На земном шаре за всю его историю количество смертей меньше количества рождений лишь на число ныне живущих — именно в данную минуту, секунду, миг. Не было, не случалось еще рождения без смерти, как и смерти без рождения — в приложении к определенному индивидууму, к популяции, к виду… ко всему живому на Земле.

Специалист-медик, специалист-биолог, да и то не всегда, потому что он в первую очередь человек, а потом уже специалист, может отрешиться от всеобщего настроения считать рождение и смерть взаимоисключающими явлениями. На самом же деле связи теснее не существует. Рожденный неминуемо умрет, умерший обязательно был рожден. Так на что сетовать? На кого и на что обижаться?.. Из глубокой древности пришла к нам удобная, емкая и универсальная формула: «Бог дал — Бог взял». Выведем за скобки понятие «Бог». Ни существование его, ни его отсутствие недоказуемо, все зависит от поворота мозгов человеческих. Однако ж и закоренелый безбожник, и махровый материалист смогут найти в ней великое утешение, вкладывая в понятие «Бога» свое понимание мироздания — великой Природы, великого Бытия и тому подобного…

Мы не боимся смерти, мы просто не хотим ее… Кто из великих так верно сказал? Не боимся, просто — не хотим. И миримся с ее неизбежностью.

Предотвратить рождение мы умеем, предотвратить смерть не научимся никогда.

…Как возникает беспокойство? Интересно, кто-нибудь исследовал это явление? Хотя бы чисто внешние его проявления.

Сначала внутри возникает легкий душевный дискомфорт. Он еще не осознается, но уже ощущается. А потом начинаешь не находить себе ни места, ни занятия. Беспокойство пульсирует, то откатываясь, оставляя легкий, не позволяющий забыться фон, то вдруг нарастает вспышкой — яркой и непродолжительной, но от нее перехватывает дыхание, и ты схватываешься, начинаешь бесцельно кружить по комнатам. Выйдешь в кухню, машинально закуришь у форточки, но после первой затяжки защиплет язык и запершит в горле, и раздраженно тычешь сигаретой в пепельницу, полную таких вот окурков, потому что курил последний раз буквально пять минут назад, а перед этим уже спалил две сигареты подряд… Через минуту забредешь в ванную и, намылив руки, бездумно уставишься на искрящуюся струю воды из блестящего крана… Беспокойство гложет и точит, а бессмысленность и беспричинность беспокойства раздражают все сильнее и сильнее. Потому что ни видимых, ни скрытых причин для беспокойства попросту нет. Даже погода не собирается меняться, и Луна в последней или первой четверти, или вообще сегодня новолуние…

На работу не тянуло. Баринов вяло констатировал это — и только.

Когда-то, на пороге зрелых годов, он попытался проанализировать свою способность к работе, соотнести свое желание и умение работать и отдыхать. Пытался найти оптимальное для себя соотношение работы, отдыха, развлечений. Чуть ли не день за днем проанализировал несколько последних лет и с удивлением констатировал — работе подчинена вся его жизнь. Причем несмотря на то, что бывали недели, месяцы, когда работой он не занимался ни на грамм. Несмотря на то, что он никогда не бросал хорошую компанию ради работы. То есть никогда у него не возникало досады, что вот надо куда-то спешить, а тут остаются люди, с которыми ему приятно общаться. Но надо совершать над собой насилие, все бросать и идти «делать дела». Несмотря ни на что.

Да, конечно, он мог прервать отпуск и срочно, с большим напряжением и не меньшими потерями выбираться, а каково это сделать в летнюю пору! — из Сочи или Анапы, Дубулты или Кисловодска: самолетом, поездом, автомобилем. Как можно скорее, не считаясь ни с чем. На работу. Потому что вдруг пришла в голову мысль. Потому что дальнейший отдых терял свой смысл, ведь отдыхать насильно Баринов так и не научился. Как, впрочем, и работать насильно. Просиживать штаны в ожидании новой мысли, следующей идеи было для Баринова так же бессмысленно и неприемлемо, как прохлаждаться в Юрмале с пришедшей внезапно свежей мыслью в мозгах, отложив ее «на потом», до благополучного возвращения в положенный срок. Неделю не появляясь в лаборатории, потом он не покидал ее месяцами.

И еще Баринов знал про себя одно обстоятельство: никогда он не работал без удовольствия. Всю свою сознательную научную жизнь он работал не за деньги, не за степень, не за должность, а исключительно ради удовлетворения своего любопытства. Правильно приложила Нина когда-то к нему высказывание Арцимовича, что он-де удовлетворяет свое любопытство за государственный счет. Конечно, она тогда шутила, но, пожалуй, сама не подозревала, насколько была права…

Болел он редко. Но даже во время болезни работал — читал, думал, планировал мысленно эксперименты…

Сейчас же — не думалось, не читалось, и мысли если возникали, то какие-то вялые, скомканные. Словом, не работалось. Даже больше — о работе вспоминалось с отвращением.

За те полторы недели, что прошли после Нининой гибели, Баринов покидал квартиру едва ли два-три раза — только в клинику: на рентген и процедуры. В лаборатории он не появлялся вообще. На Александру Васильевну, которая принялась каждый день докладывать по телефону о текущих делах, он безобразно накричал. Довел конечно же до слез, у нее глаза и без того частенько на мокром месте. И запретил звонить ему домой без крайней нужды.

«Убедительно прошу запомнить раз и навсегда и четко усвоить, уважаемая Александра Васильевна, что звонить мне можно только тогда, когда на крышу института сядет летающая тарелка. Да и то об этом я узнаю из газет и из программы „Время“ и приеду сам, без ваших звонков. Понятно, нет?»

Ссадины и синяки давно прошли. Рука и ключица срастались нормально, кожа под гипсом, как положено, зудела и чесалась. Треснувшие ребра ощущались только при сильном надавливании. И сознание работало четко, вот только душа — словно заледенела. Да так и не отпускала.

Накормив его завтраком, Лиза поспешно ушла, пообещав нигде не задерживаться и постараться вернуться пораньше.

Как хорошо, что она все понимает, спасибо ей большое. Все это время ненавязчиво рядом, а когда чувствует, что ее присутствие становится лишним, незаметно исчезает. Поддерживает любой разговор, никогда не сбиваясь на запретные темы, наоборот, чуть только он принимает опасное направление, ловким поворотом переводит его совсем на другие рельсы. Незаметно и тактично… И вообще, Баринов подозревал, что из-за него она забросила свою работу, в институт ходит только принять зачеты или экзамены или провести консультации.

…Так, сегодня вторник. По времени — пора.

Баринов набрал номер кафедры общей патологоанатомии мединститута.

Людочка, смешливая и языкастая лаборантка, его узнала сразу. «Да, Павел Филиппович, Сергей Валерьевич еще в четверг приехал. Соединить с ним?.. Нет-нет, он никуда не собирается, ничего не говорил…»

Сергей Валерьевич Щетинкин был старым товарищем Баринова, еще по Первому медицинскому. Учились они в разных группах, но оба интересовались физиологией и биохимией мозга и на кафедре физиологии составили вполне приличный тандем. Потом Щетинкин увлекся нейрохирургией, получил распределение в Тулу, и их пути разошлись. И вдруг, лет десять назад, встретились уже в Киргизии, здешний мединститут пригласил его возглавить кафедру патологоанатомии. Специалист он был классный, практик великолепный.

Его-то и ждал Баринов. Только ему он мог доверить на исследование мозг Афанасьевой, только его заключению он смог бы доверять полностью.

Машину взяла Лиза, да впрочем, Баринов и не сел бы пока за руль.

Он вызвал такси и поехал в мединститут. Но не доезжая нескольких кварталов, велел остановиться у парка Победы. Захотелось побродить по утренним пустынным аллеям.

Еще только начало лета, а листва на деревьях почему-то желтеет. Наверное, не хватает воды. Жары нет, ледники в горах не тают, поэтому и арыки совершенно сухие. Вот деревья и страдают от жажды, засыхают, сбрасывают листву… Но газоны более-менее зеленые, на редких клумбах виднеются даже цветы…

Итак, память может быть биологической, родовой и индивидуальной. Биологическая память наследуется практически всегда — инстинкты, рефлексы. Лягушонок при опасности прыгнет в воду, мышонок нырнет в норку, бельчонок заберется на дерево… Потомственный гончар понимает глину на ощупь, на цвет, на вкус, на запах, потомственный пастух даже в тесной городской клетушке непременно заведет какую-никакую живность… Биологическая и родовая память передается из поколения в поколение индивидууму при его рождении. Носителем биологической и родовой памяти индивидуум становится с первых мгновений после рождения.

С индивидуальной памятью сложнее.

Природа не могла предусмотреть всего, в том числе и продуктов человеческого разума. Не могла она предусмотреть, что чисто механическими средствами человека можно вернуть к жизни из состояния клинической смерти. Природа подразумевала, что если организм изношен или получил травму, несовместимую с жизнью, он должен быть ликвидирован. Однако ликвидации подлежит именно организм, то есть физическая оболочка. Разум же, память — никуда не исчезают. Если угодно — разум и память бессмертны. И если они находят новое вместилище, подходящее для них по определенным параметрам, проще говоря — новое тело, то продолжают жить — пусть даже в новом для себя качестве… Так можно интерпретировать взаимоотношения Мария Семенихина (Запевалова) — Нина Клягина (Афанасьева)… Но что тогда получается?..

Баринов обнаружил, что стоит, задумавшись, посреди аллеи, и стоит уже давно… Он украдкой оглянулся по сторонам — не смотрит ли кто, удивляясь? — и свернул на боковую дорожку.

…Как странны и прихотливы изгибы, извивы и повороты человеческой судьбы!.. Как странно, что человек не располагает и никогда — никогда! — не будет располагать достоверной информацией не то чтобы о далеком будущем, но даже о будущем в пределах одной минуты, одной-единственной секунды, одного мельчайшего мига…

В этом можно усмотреть величайшую несправедливость, но одновременно — величайшее благо нашего мира. Да и есть ли где во Вселенной другой мир, в котором существует предвидение будущего? А если есть, то как, на какой основе там сложились и складываются отношения между людьми? Вернее, теми разумными существами, которые вполне могут быть не похожи на нас, ведь даже странно было бы ожидать в других условиях развития конгруэнтных нам форм. Разум — понятно, он не может по определению быть другим, но оболочка не суть важна. А смогли бы договориться два разума — человеческий, наш, и тот, не наш, чужой. Разум «зеленых человечков»… А ведь когда-нибудь столкнемся нос к носу… Или что там у них вместо носа?.. Сможем ли мы понять их, смогут ли они понять нас?.. Интересная проблема, но, к сожалению, чисто теоретическая и до невозможности узкопрофессиональная. И настолько теоретическая, что никакую из существующих общепризнанных теорий в ее основу не положишь, разве что гипотезы разной степени сумасшествия. Но, с другой стороны, как можно определить сущность сознания разумного существа, если в твоем распоряжении лишь один тип этих самых существ? Вряд ли Дмитрий Иванович смог бы построить свою знаменитую таблицу, имея в распоряжении только один какой-нибудь элемент: кислород или, скажем, литий. Пусть даже вкупе с изотопами…

Опавшие листья на тротуаре казались бесконечно разнообразными миниатюрами. В массе своей они выглядели безликими, но стоило глазу остановиться на одном из них, как красота уникальности и неповторимости одного из бесчисленных биллионов изделий — или творений? — природы поражала, восхищала, вводила в трепетную задумчивость… Деревья готовились к очередному умиранию и сбрасывали свой наряд, меняли форму, пряча свою сущность глубоко внутри того, что оставалось неизменно до самого их последнего конца — до их истинной смерти. Естественной — от старости или болезней, насильственной — от засухи или под топором… Или — в автомобильной катастрофе…

Баринов коротко вздохнул и повернул назад.

Год с небольшим вместе. Это не шутка… Но как глупо и нелепо! Сынишка остался. Муж — он-то справится, выдюжит, а ребенку пережить такое… И ведь помочь ничем нельзя, вот что обидно. Муж, дубина эдакая, втемяшил в голову черт знает что, алкоголик вдобавок…

Щетинкин встретил его неприветливо.

— Или у тебя лаборанток нет, сам ходишь за актами?

— Сергей, ты что, не понял, о чем я тебя просил?

— Понял — не понял, — сердито буркнул тот. — На тебе твою бумагу.

Он достал из стола фирменный бланк, убористо заполненный машинописными строчками, и протянул Баринову.

Кабинет заведующего кафедрой патологоанатомии был настолько тесен, что, стоя посредине, можно было, казалось, вытянутой рукой дотронуться до любой из его стен. Обстановка тоже была скудная, под стать. Баринов сидел на скрипучем стуле, упираясь коленями в переднюю стенку письменного стола. Он быстро пробежал глазами текст, вылавливая смысл, и брови его недовольно сдвинулись.

— Ты что мне даешь? А, Сергей? «Причиной смерти…» и так далее…

— А что тебе надо?

— Н-ну… — Баринов на мгновенье смешался, отвел глаза. — В нашем письме все сказано.

— Ах, в письме-е!.. — язвительно протянул Щетинкин и навалился грудью на край стола, пытаясь заглянуть снизу Баринову в лицо. — Ей-богу, ты меня извини, Паша, — сказал он проникновенно и ласково, — но ты, словно дитя малое, неразумное. Каким был, таким остался.

— Да ладно тебе, — нехотя сказал Баринов. — Надоело, честное слово. Каждый раз у тебя одна песня.

— «Ладно»? Нет, голубчик, не «ладно»! — Щетинкин выпрямился в кресле и легонько ударил раскрытой ладонью по столу. — В конце концов, если в городе вокруг твоего имени ходят легенды, это твои личные трудности. Но мне вокруг моего они не нужны. Понятно? Так что не впутывай меня в свои делишки!

Баринов, отвернувшись, смотрел в окно. Щетинкин сердито засопел.

— К твоему сведению, Павел Филиппович, на меня уже и так пол-института показывает пальцем — по твоей милости. Ты что в письме накалякал, а?

— Да ничего особенного, — пожал плечами Баринов, не меняя позы. — Обыкновенная просьба патологоанатомического исследования мозга человека, погибшего в автомобильной катастрофе.

— Да-а?.. Ну и нахал же ты, братец! — внезапно расхохотался Щетинкин. Он потянулся к небольшому сейфу за спиной, достал лист бумаги и положил перед Бариновым. — Это, по-твоему, ничего особенного? — И ткнул пальцем в строки, отчеркнутые красным.

Баринов мельком глянул в лист и снова отвернулся.

— Не вижу никакого криминала.

— Ага, понятно. Ну что ж, постарайся тогда воспринять на слух. — Щетинкин повернул к себе лист и громко, со вкусом принялся цитировать: — «Настоящим препровождаем… убедительно просим… полное патологоанатомическое исследование… особое внимание на наличие в пределах мозговой оболочки отдельных органов или областей неясной или невыясненной функции… предположительно реагирующие на изменения магнитного, электрического или какого-либо другого поля…» И так далее и тому подобное. Подпись — «Директор института, член-корреспондент АН Киргизской ССР, доктор наук…»

— Ну и что? — невозмутимо спросил Баринов.

— Бедный, бедный Наиль Сагирзянович! — шумно вздохнул Щетинкин. — Я, конечно, понимаю — ты кому угодно мозги запудришь. Но тут, — он потряс в воздухе листком, — тут он, пожалуй, подмахнул не глядя.

— Ты кончил? Или намерен резвиться дальше?

Щетинкин, прищурившись, внимательно посмотрел на Баринова и, привстав, перегнувшись через стол, положил ему руку на плечо.

— Ну, не обижайся. Я уже все, выплеснулся… Но если без хиханек и хаханек, как ты мог, Павел, направить мне такое письмо без предупреждения, по официальным каналам? Не понимаю, извини. Даже не посоветовался со мной.

— Тебя не было в городе. Сказали — ты в Джамбуле.

— А ты не мог найти меня по телефону?

— Я был в той машине, Сережа.

— Что-о?!

— Вот, — Баринов шевельнул левой рукой. — Рука и ключица, три ребра, ушибы, сотрясение. Письмо готовил мой заместитель — под мою диктовку. Он же провел изъятие и доставку тебе материала.

— Ты — за рулем? — быстро спросил Щетинкин.

— Нет, машина Наиля. Я сидел сзади, при ударе бросило на пол, зажало между сидений. А она и водитель…

— Нда-а! — протянул Щетинкин, помрачнев. — Не знаешь — где тебя, что и как. И когда.

— Вот-вот.

Они помолчали.

Потом Щетинкин осторожно, с большими паузами, сказал:

— Извини, Паша… В общем, я не знал, и мне не сказали… У соседей была очень сложная медэкспертиза с огнестрелом. Попросили, пришлось съездить. Ты… ты ее хорошо знал?

— Да. Моя сотрудница.

— Ну что ж… В общем, прими мои соболезнования.

— Ладно уж… — Баринов поднял глаза на Щетинкина, посмотрел внимательно и слегка поморщился. — Нет, Сергей, не то, что ты думаешь. Просто мы с ней очень плотно работали последний год, даже чуть больше. Работа очень важная и сложная. А без нее…

— Понятно… Ну ладно, оставим это, — Щетинкин снова откинулся в кресле. — А почему ты сейчас от меня скрываешься? В лаборатории говорят, что ты дома, а Лиза меня перестала узнавать: буркнет, что тебя якобы нет — и повесит трубку.

— Ты обязательно стал бы расспрашивать — что и как. А поскольку объяснить я ничего не могу… Словом, я думал, ты спокойно, объективно, без предвзятости…

Щетинкин фыркнул, прервав Баринова на полуслове.

— Ну, Паша, ты мальчишка! «Объективно»! — передразнил он. — Должен же я знать, что искать! Не мне говорить, не тебе слушать, что в головном мозге областей неясной или невыясненной функции — девять десятых!

— Так значит…

— Да! С точки зрения анатомии этот мозг никак не отличается от любого другого. Письмо твое мне пришлось дезавуировать, поэтому, извини-подвинься, получи такой идиотский ответ — на официальном бланке, за печатью и подписью: как положено. — Он поднял руку, предупреждая возражения. — Однако, зная тебя, полагая, что без серьезных оснований ты такой галиматьи не родил бы, я втихаря распорядился приготовить три-четыре сотни препаратов: срезы для оптического и электронного микроскопов. За них я, так и быть, усажу своих сотрудников, но биохимию ты возьмешь на себя. Это первое. И второе: я пальцем не шевельну, пока не узнаю, в чем дело, что за этим скрывается.

Баринов на секунду прикрыл глаза.

— Хорошо, согласен. Тогда и у меня условие: как бы дико ни показалось то, что услышишь, свою работу ты доведешь до конца.

— Этого ты мог бы не говорить.

— Предупредить обязан. Поднимайся — поехали.

Глава 12

1

На телефонный звонок Баринов, чертыхнувшись, вернулся из прихожей. Он, конечно, торопился, однако давно усвоил, что от неприятных известий уклоняться не стоит, все равно догонят, а приятные — сами по себе неплохи.

Незнакомый мужской голос вежливо осведомился, не мог бы Павел Филиппович уделить ему по личному делу минут тридцать-тридцать пять. В крайнем случае — сорок, но никак не больше трех четвертей часа.

— С кем имею часть? — Баринов решил выдержать предложенный стиль.

— Видите ли, мое имя вам вряд ли что скажет…

— В таком случае покорнейше прошу извинить. Сами понимаете, дела.

— И все же я решусь настаивать на своей просьбе.

— Но на какой предмет, позвольте узнать?

— Видите ли, — незнакомец помолчал. — Дело касается меня, вас и еще одного человека.

Баринов не выдержал.

— Извините, мне пора. Всего доброго.

— Подождите! Не хотелось бы по телефону… Павел Филиппович, мне очень необходимо встретиться с вами — прямо сейчас. И не у вас в кабинете, а где-нибудь на нейтральной территории.

— Что-что? — Баринов внезапно развеселился, даже смешливо фыркнул в трубку. — Послушайте, уважаемый… э-э-э… не знаю, как вас величать. Для ресторана утро, как известно, далеко не сезон, а в кафе-мороженое я не хожу. Это во-первых. А во-вторых, вы случайно не мафиози?

— Вы меня не поняли. — Голос в трубке звучал сухо, по-деловому. — Или я не смог объяснить, извините. Я хотел поговорить с вами о Нине Васильевне Афанасьевой.

— Та-ак… Где и когда?

— Желательно прямо сейчас. Если можно — у памятника Горькому.

— Я выхожу. Мне ехать…

— …Минут пятнадцать. Я знаю.

Проехать к скверу, где стоял памятник, не получилось, повсюду навешали «кирпичей», и Баринов потратил несколько лишних минут, чтобы припарковаться как можно ближе. Но в пятнадцать минут он укладывался.

Пройдя дорожками сквера, он придержал шаг перед открытой площадкой с бесформенной, уродливой по-современному гранитной фигурой посредине. Угадывалась голова с буйной шевелюрой, а все остальное скрывал балахон, больше смахивающий на плащ-палатку. Ног же у «Буревестника революции» вообще не просматривалось. Он поясно как бы вырастал из скалы.

Было по-утреннему пустынно, лишь справа, на тонувшей в тени деревьев скамейке кто-то сидел. Баринов направился туда. Незнакомец встал и пошел навстречу. Они остановились друг против друга.

— Беседин Виталий Федорович, — незнакомец протянул руку. — Вас, Павел Филиппович, я знаю. Сядем?

Пока шли к лавочке, усаживались, Баринов, почти не скрывая, рассматривал собеседника. Одет тот был в традиционном стиле служащего средней руки, однако модно и добротно, даже со вкусом. Роста чуть выше среднего, в кости тонок, но мускулист, по-спортивному поджар. Лицо симпатичное, интеллигентное, слегка близорук, очки если носит, то редко, только для работы. Чисто выбрит, усы аккуратно пострижены, разве что волосы несколько длиннее, чем следовало бы, но это дань моде их молодости — возрастом они едва ли уступают друг другу…

Значит, вот ты какой — Виталий Федорович Беседин. Человек, которого любила Нина Афанасьева. Вот он какой… Не его ли она успокаивала, снимала головную боль и нервное напряжение?

Баринов не спешил начинать разговор, а Беседин сидел, молчал, словно давал возможность рассмотреть себя и прийти к определенному выводу. И Баринов не выдержал.

— Так вы хотели мне что-то сказать? Или, быть может, узнать о чем-то?

— Не совсем. Но вы правы, время идет, а я… Дело в том, что через три часа я уезжаю. Думаю… надолго. Понимаете, сейчас, после… в общем, после того, что случилось, у меня нет смысла держаться за этот город. — Он искоса глянул на Баринова, проверяя его реакцию. Но тот слушал невозмутимо, и он пояснил: — Мне кажется, вы в курсе наших отношений с Ниной… с Ниной Васильевной. Так ведь?

Баринов неохотно кивнул.

— Так вот, — продолжал Беседин, — недавно, буквально позавчера ко мне попала тетрадь. Это ее… дневники — не дневники, записки — не записки… Нечто среднее. Они не датированы, писались, видимо, для себя, для облегчения души. Знаете, как иногда рекомендуют психотерапевты: поделитесь своими мыслями и чувствами с кем-нибудь, хотя бы с листом бумаги, и вам станет легче… Вот и она так же… делилась.

Беседин потянулся к кейсу, достал общую тетрадь в голубом коленкоровом переплете, подержал, словно взвесил в руке.

— А поскольку при одной из последних встреч я услышал от нее признание, что на всем свете — только не смущайтесь — она доверяет лишь двоим: мне и некоему Павлу Филипповичу Баринову, то решил, что вам они нужнее.

— А вам? — осторожно спросил Баринов, когда пауза затянулась.

— Спасибо. Однако ж, будьте уверены, ее я и так не забуду. Память не нуждается в фетишах. А ее… Вот закрою глаза… Да что там, и закрывать не надо! На улице краем глаза увижу похожую фигуру, походку — и вздрагиваю. Нет, спасибо. А ее записи, думаю, вам окажутся полезны.

— Вы так считаете? Но если они личные…

Беседин внезапно повернулся и остро посмотрел Баринову прямо в лицо.

— Павел Филиппович, у нас действительно мало времени. Не будем играть в прятки. Хорошо?.. Вот и отлично. Словом, я знаю о вас все. Все, что знала Нина, плюс столько же, полстолька и четверть столько. Откуда? — Он усмехнулся. — Теперь уже можно. Дело в том, что я бешено, по-сумасшедшему ревновал ее к вам. Понимаете? Ну и… словом, находил самые разные способы, самые разные источники. Пока наконец не понял, не разобрался, что к чему. Другими словами, я заочно оч-чень хорошо вас узнал. А Нину… я знал ее честность, порядочность. Она на удивление цельная, одухотворенная, глубоко порядочная натура, ей противен любой обман. Такие люди редко встречаются. Да что я говорю, других таких просто нет! Она была единственная, неповторимая… Вы понимаете меня, Павел Филиппович?

— Я согласен с вами, Виталий Федорович, — мягко сказал Баринов. — И тоже считаю, что Нина Васильевна — личность незаурядная, очень сложная и глубокая. Чем дольше мы с ней работали, тем больше я ею очаровывался. Даю вам честное слово, что, пожалуй, еще несколько лет общения — и лучшего друга, товарища найти для меня было бы трудно.

— Да, да! — Лицо Беседина слегка порозовело, он слушал Баринова и истово кивал в ответ. — Удивительная женщина! Она понимала мельчайшие изменения в настроении и отзывалась на них так, что любые неприятности, любые невзгоды казались пустячными и ничего не стоящими. Вы понимаете меня, да? Я не знаю, я готов был боготворить ее, носить на руках… Если бы она разрешила мне это делать.

Он замолчал.

Баринов покосился на тетрадь, которую он продолжал держать в руке.

— Извините, Виталий Федорович, что в ней? И почему вы думаете, что эти записки будут для меня полезны?

— Ах, записки! Ну что ты скажешь, совсем забыл, — спохватился Беседин и протянул тетрадь Баринову. — Понимаете, она мне рассказывала кое-что, что не решалась рассказать вам. Это кое-что, частично разумеется, вы найдете здесь. Другое кое-что кроме меня уже не узнает никто. Этого она даже бумаге не доверила, понимаете?.. А вы же ученый, от своего не отступитесь. Я вас понимаю. Будете стараться разобраться в «эффекте Афанасьевой»… даже без нее самой.

— Да! — вдруг сообразил Баринов. — Позвольте, а каким образом они попали к вам? Ведь не могла же она знать… ну, заранее, что произойдет…

— Конечно, — кивнул Беседин. — Дело в том, что Сережа, ее сын — весь в нее, не в отца, слава богу…

— Вы знакомы с ее мужем? — не удержался от вопроса Баринов.

— Да, разумеется, — равнодушно сказал Беседин. — Знаете, совершенно пустая и никчемная личность. Конченый человек. Алкоголик, знаете ли.

Они помолчали.

— Так что с записками?

— Сережа нашел, прочитал и решил от греха подальше передать их мне. Ну, чтобы никто кроме меня о них ничего не знал. Он, понимаете, очень разумный и ответственный человек.

— Четырнадцатилетний мальчик? — удивился Баринов.

— Представьте себе, — ответил Беседин и строго посмотрел на собеседника, словно проверяя, не сомневается ли тот в его словах. — Последние полтора месяца мы часто с ним видимся. Ну и раньше встречались, хотя, конечно, тогда ни о чем серьезном не говорили. Жалко парня, как бы не пропал по молодости. Задатки в нем хорошие.

Было заметно, что эта мысль тяготит Беседина, и Баринов осторожно спросил:

— А что же отец?

— Отцу он не нужен, — пожал плечами Беседин. — Мешает. Решил к началу учебного года отослать его к бабушке с дедом, родителям Нины. У него, мол, работа, ненормированный рабочий день, то да се… Я, к сожалению, ничем помочь не могу, а теперь вот уезжаю сам. А потерять его из виду не хотелось бы. Попросил его писать мне на московский главпочтамт, до востребования — уж в полгода-то раз я там появлюсь. Надеюсь, смогу когда-нибудь ему пригодиться… Как я убедился, он рано понял расстановку в семье, кто есть кто. А со временем, наблюдая и размышляя, понял и мою истинную роль… Собственно, по-моему, Нина… Нина Васильевна однажды дала ему понять, что я в то время значил в ее жизни. Ну, а что она значила в моей — нетрудно увидеть со стороны любому. Как мне кажется… Да, я опять отвлекся, извините.

Баринов перегнул тетрадь и быстро пролистал, пуская листы из-под пальца. На мелькавших страницах он видел почерк Нины, тут он ошибиться не мог. То мелко, то крупно, разными оттенками и цветами — записи казались подлинными. Впрочем, одернул он себя, какой смысл подсовывать фальшивки? Какая цель?

— Вы хотите, чтобы я прочитал их здесь? — спросил он.

— Нет, что вы. Они ваши. Мне кажется, Нина бы одобрила. Я уже говорил, по-моему, они вам гораздо нужнее, чем мне.

— Спасибо, — искренне сказал Баринов и, повинуясь порыву, протянул руку. Беседин крепко ее пожал, они заглянули друг другу в глаза — и быстро отвели взгляды.

— Вы сказали, что уезжаете и надолго, — прервал молчание Баринов.

— Да. Понимаете, меня здесь больше ничего не удерживает. Я сейчас улетаю в Москву, в министерство, попытаюсь получить новое назначение. Куда-нибудь — хоть на Байконур, хоть в Капустин Яр, хоть к черту на кулички. Хоть рядовым инженером. В этом городе мне стало вдруг душно и тошно.

— Простите, вы где работаете?

— Я — главный инженер СКБ НИИ электронных систем.

— Семья? — осторожно осведомился Баринов. — Они согласны?

— Жена раньше догадывалась, теперь знает. Уезжать не хочет. В общем, посмотрим. — Он попытался улыбнуться. — Война план покажет. Пока оформил командировку, а там видно будет. Но сюда возвращаться я категорически не хочу.

— Виталий Федорович, — Баринов постарался перевести разговор на интересующую его тему. — Как-то, без имен конечно, Нина Васильевна рассказывала, что могла снимать головную боль одному человеку, близкому другу…

— Да, это обо мне, — кивнул Беседин, не удивившись. — Когда мы с ней… близко познакомились, восемь лет назад, меня мучили дикие приступы головной боли, нечто вроде мигрени. Работал я тогда начальником отдела в ВЦ, она у меня была сменным инженером. Как-то поздним вечером, на ответственном просчете, я вошел в штопор. Так получилось, что в машзале никого не оказалось — ни операторов, ни программистов. Она вошла, а я как сидел за пультом, так и повалился на него. Естественно, перепугалась, естественно, вызвала «скорую». Пока те ехали, она принялась массировать мне виски, шею, затылок… Словом, по приезде наших эскулапов я уже мог без посторонней помощи сидеть и даже членораздельно разговаривать… Вот так мы обратили внимание друг на друга. А ведь до этого год работали рядом, бок о бок — и ничего!..

— Так-так-так!.. Послушайте, Виталий Федорович, не могли бы вы поподробнее рассказать: что она делала, что вы при этом чувствовали, в каких случаях «массаж» помогал, а в каких нет… Словом, все-все-все, и подробнее!

Беседин коротко рассмеялся и прямо, открыто посмотрел на Баринова.

— Однако ж вы хват, Павел Филиппович! Нина всегда восхищалась вашей целеустремленностью и хваткостью. Признаюсь, относил это за счет чисто женской склонности преувеличивать как плюсы, так и минусы небезразличного для нее человека. Но вижу — была она абсолютно права. — Он посмотрел на часы. — Ого! А ведь просил я у вас, Павел Филиппович, аудиенции максимум на сорок минут, а проговорили… А в двенадцать тридцать у меня самолет.

— Я вижу, у вас все с собой, — кивнул Баринов на кейс.

— Да, не люблю лишнего в командировках.

— Идемте, отвезу вас в аэропорт.

— Спасибо, я на экспрессе или такси возьму. Успеваю.

Баринов решительно встал.

— Ну уж нет, уважаемый Виталий Федорович. Если вам неудобно меня затруднять, то вот вам — я блюду свои чисто шкурные интересы. Во-первых, мне нужно кое о чем вас расспросить. Во-вторых, должен же я хоть чем-то выразить свою признательность за эти записки.

Беседин подумал и тоже поднялся.

— Согласен. Все весьма логично.

Давая прогреться двигателю, Баринов сказал, словно бы невзначай:

— Кстати, Виталий Федорович, вот моя визитка. Через месяц-другой, думаю, «четверги» мои возобновятся. Так что — милости прошу. Один ли, с супругой — как будет угодно, как сочтете нужным. Буду ждать.

2

В конце рабочего дня Баринов по заведенной практике обошел все службы, а вернувшись в кабинет, спустил предохранитель на дверном замке и отключил телефон.

К этому приему он прибегал в очень редких случаях, но сегодня как раз так было надо. Тетрадь Афанасьевой он хотел бы прочитать без помех.

Второй месяц я обследуюсь в лаборатории сна Павла Филипповича Баринова. Обстановка новая, необычная, но благожелательная.

Пока безрезультатно.

Вернее, кое-какие результаты есть, только не те, на которые я рассчитывала — подсознательно. Поскольку даже я понимаю, что в науке так быстро и сразу ничего не делается. Нужно время. Время и терпение.

Надеюсь, что и то и другое у меня есть.

Оказалось, что короткая стрижка для наложения цереброконтактов вовсе не обязательна. Ну сделала так сделала. (Как говорится, захотелось стать католиком большим, чем сам Папа Римский.) Тем более что она мне идет.

Скучно мне сегодня. Поэтому, наверное, и противно, и скверно.

Как там сказал кто-то из великих французов — Вольтер или Ларошфуко (а может быть, ни тот и ни другой, и вообще не француз): «Кто видел весну, лето, осень и зиму, тот уже все видел на этом свете и ничего нового больше не увидит»…

Ах, Нина, Нина!.. Какая же ты дура! Сколько раз ты давала себе слово — не поддаваться больше ни на какие посулы, не верить никаким обещаниям, не принимать все за чистую монету. И вот — опять.

Ну и черт с тобой, дорогая! Сама виновата, что на лбу у тебя такими большими несмываемыми буквами написано: «ДУРА». Так тебе и надо. Значит, заслужила.

Каждого подопытного перед началом экспериментов прогоняют через осмотры, анализы и прочие медицинские проверки. Пришлось и мне пройти стандартный набор — от общего анализа крови до рентгеновских снимков головы, в частности, мозга.

У института существует договоренность с республиканской клиникой, с узкими специалистами в других больницах и диспансерах. Везде меня принимали без очереди, тем более в провожатые дали Галину Степановну, сотрудницу лаборатории. Она-то и провела меня беспрепятственно по всем кабинетам.

Вчера П. Ф. объявил мне, что я абсолютно здорова.

«Хоть в космонавты!»

Любопытный момент: оказывается, при отборе первых космонавтов медики столкнулись с парадоксальной ситуацией — в то время не существовало критерия «здоровый человек». Не было эталона!.. Врачи изучали болезни, изучали больного, но не имели понятия, кого же на самом деле можно считать абсолютно здоровым!

Твердят: молодежь-де нынче пошла — оторви да брось! Пьют, курят, ругаются, старших не уважают… А вспомните народную мудрость о яблоне и яблочке. Или же классиков ныне полузабытого жанра: «Чем кумушек считать трудиться…» и «Неча на зеркало пенять…» Или более солидное, во всяком случае, более наукообразное: «Бытие определяет сознание»…

Так что, ребята, «бачили очi, що купували — ïжте, хоч повилазьте».

В лаборатории у П. Ф. работает лаборантка Любочка — милейшее существо.

На днях разговорились наедине. Вчерашняя десятиклассница, мечтающая о медицине. Бредит «Записками врача» Вересаева, по десять раз перечитала «Дорогой мой человек» Германа и «Открытую книгу» Каверина.

Принялась восторгаться снами, которые я, на свое несчастье, вижу, мечтает, чтобы и ей хоть раз приснилось что-то подобное…

Ах, девочка, девочка!.. Настанет время — и, быть может, твоя нынешняя наивность и чистота дополнятся мудростью и знанием, а не растворятся и бесследно исчезнут под натиском пошлой и подлой действительности… Жаль мне твоих иллюзий, страшно мне за тебя и таких, как ты, обидно за твое будущее разочарование…

Зато теперь я знаю разгадку: как удавалось ювелирных дел мастерам глубокой древности создавать произведения искусства — серьги, кольца, ожерелья — с такими изящными деталями, с такой мельчайшей проработкой. Сама видела в Эрмитаже коллекцию «скифского золота». Это Левша подковывал блоху, глядя в «мелкоскоп», а у них такой возможности не было. Не знали они ни микроскопов, ни бинокулярных луп, ни простых увеличительных стекол — просто мастера были в сильной степени близоруки, диоптрий за семь-восемь. Я знаю, я сама была одним из таких ювелиров.

Павлов: «Мы отлично знаем, до какой степени душевная психическая жизнь пестро складывается из сознательного и бессознательного».

Сеченов писал о «темных ощущениях», не улавливаемых сознанием субъекта.

Гегель: «Истина сознания — самосознание».

Фрейд одним из первых заинтересовался тем, что ускользает из потока сознания людей. Он писал — то, что неуловимо в самосознании людей, надо подстерегать за пределами самосознания. В сновидениях, в случайных обмолвках, в невольных жестах, несообразностях мышления, в прихотях и чудачествах, в творческой продукции человека, в самих симптомах его душевного расстройства — невроза или психоза.

(Наверное, все это правильно, да только напрямую меня не касается.)

Почему за двадцать с лишним лет я не удосужилась хотя бы элементарно, в первом приближении, проанализировать содержание своих снов?

Удивительно, непонятно, даже неприятно осознавать это.

Что это, леность мышления или инертность? (Впрочем, по-моему, это одно и то же, первое часто стыдливо именуется вторым.) Или же элементарный, тривиальный страх перед ними? Или инстинктивное желание не выглядеть, пусть даже в своих собственных глазах, белой вороной, не такой, как все? Или естественное стремление не думать о плохом и неприятном? Как там: о черте речь, а он — навстречь… Мол, не думай о плохом, и плохого как бы и нет. То есть обычная страусиная политика. Да только пол в клетке может оказаться не песчаным, а из бетона… Словом, чур меня!

С другой стороны, нельзя сказать, что так уж совсем о содержании своих снов я не задумывалась. Размышляла, конечно, и нередко. Вернее, принималась было, да только никогда до конца не додумывала, а что же такое видится мне по два, а то и три-четыре раза в месяц?.. Принималась, да почти сразу же прекращала. Хладнокровия не хватало, что ли, или умения абстрагироваться от всех тех ужасов и мерзостей, что всплывали в памяти. Боль, кровь, смерть… Вроде бы и старалась убедить себя, что это не мое, что это случилось не со мной, но уж больно все выглядело реалистично… или натуралистично, уж не знаю, как правильней.

Нет, конечно, случались сны как бы нейтральные, без особых ужасов и страхов… вот только вспоминать-то из них нечего: серые какие-то, пустые, неинформативные… Нейтральные, словом. Мало что можно в них понять.

В большинстве своем, к сожалению, все страшно, мерзко и грязно в моих снах. И смерть моего героя (или персонажа?) — это еще не самое-самое… Даже писать об этом противно. Но раз уж взялась… Самое-самое — это когда мою героиню насилуют: грубо, жестоко, зачастую смертельно. Буквально по-зверски. Даже сейчас невольно подступает тошнота, а в груди зарождается то ли крик, то ли хрип, а физическая боль в каждой клеточке тела превосходит все мыслимые и немыслимые пороги… Справедливости ради надо, конечно, упомянуть и те несколько снов, когда роли меняются и я сама (я! сама!) в образе мужчины насилую — грубо, жестоко, смертельно, и испытываю при этом не просто удовлетворение, а прямо-таки животное наслаждение и, как мне кажется, в самом примитивном его проявлении… (Из песни слова не выкинешь, и эти сны тоже никуда не денешь. Что есть — то есть.)

И я очень благодарна П. Ф., что он смог понять и не стал требовать от меня подробностей снов этой категории. Я только обозначила, так сказать, тематику и сказала, что не хотела бы их вспоминать, тем более пересказывать. Он понял сразу, буквально двумя-тремя весьма деликатными вопросами уточнил, о чем речь, и — все. Больше в разговоре со мной он этой темы никогда не касался.

Вот и получается, что само содержание моих снов не вызывает большого желания их анализировать. Вспоминать их мерзко, противно и страшно… Пусть не все, но большинство. А уж когда просыпаешься после них, тут тебя не только выворачивает наизнанку, но и сознание туманится и мерцает, и на душе настолько мерзостно и пакостно, что белый свет не мил и жить не хочется.

Чем дальше, тем больше я чувствую в себе тягу к профессии адвоката, проповедника… можно сказать, утешителя и защитника. К чему бы это?

И уж совсем не привлекает меня роль судьи, тем более прокурора. Лица, в чьи функции входит обвинять, изобличать и назначать наказание. Еще меньше мне нравится функция карающая… хотя в некоторых случаях я бы, наверное, не отказалась стать этим самым «карающим мечом», восстанавливающим справедливость. Но опять же — карать стала бы только тогда, когда данная кара кому-то помогла, являлась бы чьей-то защитой. Иначе говоря, кара как месть меня не устраивает.

Не всегда заслуживает высшей меры убийца, но унижающий человеческое достоинство заслуживает самого сурового наказания. Предельно возможного. Но эта кара, как бы строга и сурова ни была, не должна унижать его человеческое достоинство. Как бы мало в нем этого достоинства ни сохранилось.

Кара может быть как угодно сурова, она только не имеет права быть глумливой.

Кстати, что это за наказание — «исправительные работы»? Если мы провозглашаем, что «Труд есть дело чести, доблести и славы!», то наказание трудом выглядит (и является!) абсолютной безнравственностью.

Законы природы ни на каких съездах Верховных Советов не принимались, хоть закон всемирного тяготения, хоть закон Архимеда. И численное значение Планка постоянной или, скажем, скорости света в вакууме никаким Политбюро не утверждалось. Декретом можно только истинный полдень перенести на час… да и то, придут к власти более-менее умные люди — отменят.

Иногда я спрашиваю себя: зачем я все это пишу? Почему? Для кого и для чего?

Это не дневник, не рабочий журнал, даже не мемуары. Так, заметки мимоходом на злобу дня. Размышления наедине с собой. Мысли, которые не выскажешь вслух.

Стоят ли они бумаги, времени, духовных сил?

Не знаю. Да и так ли это важно?

Важно, что где-то внутри сидит потребность что-то осмыслить, что-то сформулировать, что-то понять. Это ответ на вопрос «зачем?».

Теперь — «почему?». Да потому, что я хочу себя понять.

Для кого? Для себя. Исключительно и только для себя, дорогой, любимой и ненаглядной.

Значит, буду писать до тех пор, пока существует эта самая внутренняя потребность. Исчезнет она — закончатся и эти записки.

Вот и все объяснение. По-моему, достаточно убедительное.

Александра Васильевна — умная и тактичная женщина. И держится с большим достоинством, и в то же время чрезвычайно проста и открыта в общении. Будь она помоложе (или я постарше), я очень хотела бы с ней подружиться.

Она использует любую возможность, чтобы поддержать меня и приободрить. Как-то в самом начале она сказала буквально следующее:

— Постарайтесь отнестись к содержимому снов как к прочитанному в книге, увиденному в кино… А мозг свой вы не перегрузите, этого опасаться не надо. Человеческий мозг используется им едва ли на несколько процентов, А почему он такой большой — никто не знает. Может, с перспективой на будущее?

Сегодня проснулась, и в самый момент пробуждения — откуда ни возьмись! — свалилась на меня прямо-таки вселенская тоска…

Даже непонятно, с чего бы? Без какой-либо существенной причины, а вот — тоска, тоска, тоска… Хотя спала нормально, без всяких снов, прилично выспалась…

И ничего не хочется делать, руки-ноги словно ватные, безжизненные, и голова такая же, ни мыслей, ни стремлений, ни желаний. Тоска, равнодушие и беспредметное отчаяние. В народе, наверное, именно про такой случай говорят — «хоть в петлю лезь».

Все не так — и дома, и на работе, и вообще…

Потом, конечно, сделала усилие, взяла себя, как говорится, под уздцы, стегнула плетью — и поскакала по жизни дальше.

И не то меня тревожит, что вот так нежданно-негаданно накатила на меня эта вселенская тоска, знаю, читала, что практически у каждого случаются в жизни подобные моменты, и не раз. Насколько помню, и название у нее есть — «вельтшмерц». А то не дает покоя, что в последнее время ее приступы стали у меня все чаще и чаще.

Усталость? Разочарование? Что-то еще, другое?..

Кто знает, кто подскажет?

Да только некому. Так что, Нина свет Васильевна, управляйся-ка сама. Сама садик садила, сама и поливай.

На мой очередной возглас: «Бог мой, когда? Когда, П. Ф.? Где взять время?» он сделал предложение о переходе к нему в лабораторию. Ставка старшего научного сотрудника плюс полставки инженера-электронщика (по обслуживанию электронного оборудования). Все законно. И в зарплате не потеряю, вот только ежеквартальные премии, да и тринадцатая зарплата… в их институте, как в любом НИИ, с этим достаточно туго.

Разумеется, я отказалась. Отговорилась, что не хочу дисквалифицироваться как электронщик, ведь на каждом ВЦ все специалисты раз в три-четыре года проходят через курсы повышения квалификации — есть такая практика. Как и у медиков, кстати.

Да, прошлый раз демонстрация Коровниковым целительства меня впечатлила, и довольно сильно. Может быть, именно поэтому я наотрез отказалась обсуждать с ним и П. Ф. якобы свои «способности» к этим делам.

И даже то, что произошло сейчас, а кровотечение у П. Ф. действительно остановилось буквально за минуту-полторы, я не спешу относить на свой счет. Да, я старалась, да, что-то при этом чувствовала — будто некая субстанция переполнила мою голову, а потом перетекла в руки, в пальцы, а потом обволокла кисть П. Ф., и кровь загустела и остановилась… Но я-то в это не верю!

Но вот только П. Ф. и Коровников, похоже, верят.

Да что я им, вторая Джуна Давлиташвили? Или Роза Кулешова? Или бабка-знахарка?

Какое горе, какая трагедия! Вере Константиновне, экспедитору с металлобазы, пришла похоронка — в Афганистане погиб ее сын…

Господи, ужас-то какой!

Рассказывают, привезли прямо на кладбище цинковый гроб с маленьким слюдяным окошечком… а кто там, в гробу? Она не верит, что это ее сын. Да и кто поверит?.. Требовала, умоляла, плакала, чтобы открыли гроб… да кто ж ей разрешит!

Военком сказал речь, стрельнули в небо три раза над могилой — и разошлись. На памятнике написали — «погиб при исполнении интернационального долга». Про Афган — ни слова.

Господи, да кому же это мы так сильно задолжали, что вынуждены расплачиваться жизнями своих сыновей?!

А ведь у меня Сережа… Страшно-то как! Ведь еще несколько лет, и ему идти в армию. А если — в Афган?..

А ведь он у меня тоже один.

Какая дура, какая дура!.. Не захотела. А могла бы… Побоялась лишних осложнений. То карьера, то квартира, то отдых на море, то еще какая-то чепуха в этом роде. А надо было рожать: еще двоих мальчиков и двух девочек. Вот тогда бы была семья. Семь-Я.

Пожалуй, так: на уровне инстинктов я отказывала себе в признании реальности того, что происходило и происходит в моих снах. Ведь так недалеко было до того, чтобы провести некоторые аналогии между событиями во сне и тем, что происходит со мной в реальной жизни, в моем «сейчасном» существовании…

А это — опасно.

Вчера зашел у нас разговор о случайности и закономерности.

И меня удивила трактовка П. Ф. Вот его высказывание, почти дословно:

— Вся наша жизнь, Нина Васильевна, это цепочка случайностей. Но случайностей, на которые мы можем влиять, хотя об этом не догадываемся. Другими словами, впереди у нас миллион миллионов случайностей, но в каждый момент реализуется какая-то одна. И мы сами ее выбираем… Даже наше рождение — случайность. То есть не рождение ребенка вообще у наших родителей, а именно данного, конкретного — меня, вас. Случайно зачатие пришлось именно на эту дату, случайно именно этот сперматозоид оплодотворил яйцеклетку… И это не говоря о том, что родители встретились случайно, и случайно их знакомство пошло по такому сценарию, что привело к свадьбе, что день бракосочетания они наметили именно на данную дату… И так далее, и тому подобное.

Зиночка порой меня поражает. В последнее время не дает ей покоя личность П. Ф. А еще она вся сгорает от любопытства — нет ли между нами чего-то такого?.. Видимо, я слишком эмоционально и сверх меры положительно о нем отзываюсь. Так и не убедила, что мы с П. Ф. не любовники.

Тогда она принялась выпытывать, а что я вообще знаю о нем. Оказалось — практически ничего (я даже сама этому удивлена!). И она решила любыми путями разузнать всю его подноготную. Зачем, понятия не имею. Но возможности ее в таких делах безграничны, все же старший референт-переводчик в секретариате Совмина.

Ну и вот ее чисто бабская характеристика: мужчина видный, самостоятельный, умный. Но — сволочь, то есть из тех, кто «может, но не хочет». Многие, оказывается, под него подкатывались, однако бесполезно. Однолюб.

За какие-то грехи его держат здесь, в захолустье, а давно бы мог работать в Москве. Кое-кто утверждает, что за хулиганство, чуть ли не за покушение на убийство… Даже как-то странно: П. Ф. — и хулиганство. Тем более убийство!.. Видимо, бурная молодость у него была. Впрочем, он и сейчас не стар, сколько ему — сорок? В самом соку…

Блестяще образован, эрудит, прекрасно играет на рояле. Ну, разумеется, два языка — английский и немецкий… Да, еще говорят, что спортсмен хороший, какие-то чемпионаты Москвы выигрывал.

В ученом мире пользуется большим авторитетом, весьма независим и оригинален, как следствие — море врагов и завистников. Злые языки обвиняют его во всех смертных грехах: диссидентство, преклонение перед Западом, мистицизм и даже шарлатанство.

Одним словом, «характер нордический, выдержанный, в порочащих связях не замечен»…

Очень понравился мне пример абсолютного неудачника: в конкурсах неудачников любого уровня неизменно занимал только вторые места.

Что бы ни говорили ученые мужи, я с недавних пор твердо знаю — я вижу и проживаю куски жизни других людей. Реальных. Ясновидение или телепатия, переселение душ или еще что-нибудь в этом роде — для меня это абсолютно не важно. Они живые и реальные люди, они когда-то жили, любили, страдали, мучились и радовались — а вместе с ними то же самое переживала и я. Я свыклась со снами, я уже не воспринимаю их как нечто ужасное и кошмарное… Мне дали возможность прожить десятки жизней — моя глубокая благодарность тому, кто ее дал. Это — вроде знака особой милости, и не мне сетовать на мою (мою — Нины Клягиной!) жизнь, в сущности, серую и убогую, лишенную сильных страстей, бурных событий, безумных поступков… Спасибо тебе, кто бы ты ни был!

Я хожу по улицам и чувствую (вижу? ощущаю?) все инженерные коммуникации, спрятанные под землю. И даже скрытые за стенами домов.

Сказала мимоходом об этом П. Ф., посоветовал — «отключиться». А как отключишься? В мозгах тумблеров и выключателей не имеется. Или я ими пользоваться не умею?

Но вариантов нет, придется учиться. Или терпеть и приспосабливаться.

А может, я — ведьма?.. Шутка, конечно.

Но задуматься нужно.

Могу излечивать людей простым наложением рук — раз. Вижу сквозь землю — два. Во сне переживаю жизнь других людей — три.

А вдруг у меня откроются еще какие-нибудь сверхъестественные способности?

Если уж фантазировать, какие бы я хотела в себе обнаружить?.. Пожалуй, левитацию, как у Ариэля в романе Беляева. Оттолкнулась от земли — и полетела! Без всяких крыльев, самолетов и вертолетов. Как летают во сне.

Телепатию не хочу. Нельзя, чтобы человек мог свободно читать мысли другого человека. Должны же оставаться хоть какие-то тайны!

И даром предвидения не хочу обладать. По зрелому размышлению это страшно и тоскливо — знать все наперед.

На днях я отказалась участвовать дальше в экспериментах.

Не знаю, правильно ли П. Ф. понял мои мотивы. Но по своему обыкновению практически не расспрашивал о причинах, довольствовался тем, что я сама ему сказала. Проявил свойственную ему деликатность.

Но в один из моментов (как мне показалось) он готов был спросить в лоб, не испугалась ли я — гипноза, химии, всего другого, что они могли бы придумать для меня…

Человек он, безусловно, проницательный, только тут ошибается: меня, пожалуй, трудно уже чем-нибудь напугать… Тому, кто умирал десятки раз — пусть во сне, пусть в облике другого человека! — трудно пообещать что-либо страшнее. Сны зачастую реальней моей повседневности, может быть, как раз эмоциональной наполненностью. Эта полнота делит фактически мое существование на две неравные части. И я не уверена, что мое реальное бытие перевешивает…

Я сама поражаюсь, как психика нормального человека может выдержать такое, ведь он утверждал и продолжает меня убеждать, что у меня психика нормального здорового человека… В чем я порой очень серьезно сомневаюсь.

Впрочем, если сравнивать, в каком состоянии я была на момент нашего знакомства и как я воспринимаю окружающий мир сегодня — небо и земля!..

Ну а то, что, по мнению многих, я сильно изменилась за последнее время…

Известно, что люди, пережившие клиническую смерть, очень часто меняются — внутренне и внешне. Думаю, это закономерно. Тот неизбежный стресс, который они испытали, просто обязан наложить свой отпечаток на их внутренний мир. А что тогда говорить обо мне?.. Я прошла не через одну смерть, причем все они далеко не клинические… и далеко не в самых комфортных условиях. Имею в виду на больничной койке, в окружении, как раньше любили писать в романах, «любящих родных и безутешных родственников».

Вот уже несколько раз в разговоре со мной, но мельком Игорь упоминает реинкарнацию. Интересно, это он серьезно или в качестве очередной гипотезы? Сколько их уже было — три или четыре? Или даже пять?

Я не стала распространяться, что в свое время тоже сильно склонялась к подобной мысли. Но я же так, по-дилетантски, а он-то с научной точки зрения…

Помню, я уже больше года работала в Госснабе, пообвыклась. В ночные смены меня не ставили, с маленьким ребенком, но вечерние тогда тоже были спокойными, управлялись одной старенькой ЭВМ «Минск-22». Можно было и чаи погонять, и почитать, и повязать…

Облазила я тогда и научно-техническую библиотеку, и республиканскую имени Чернышевского, даже нашла ход в университетский читальный зал.

Вот только ничего толком не обнаружилось. Так, десятка полтора научно-популярных брошюр из серии научного атеизма да столько же солидных монографий, в основном по философии, где каким-то боком эта тема затрагивалась.

В философских талмудах я вообще ничего не поняла, а читая научно-популярные книжонки, изозлилась вконец. Я понимаю — «воинствующий атеизм», но не до такой же степени!.. Ну, нигде и ничего по существу, одна словесная шелуха! «Воинствующий идиотизм», честное слово… Сплошная критика, огульное отрицание, попросту охаивание. Слова разные, но вывод у авторов одинаковый: «Идея реинкарнации ложна, потому что она неправильная!» В переводе на русский — «Сам дурак!»

Но, ребята, позвольте, идея реинкарнации, как я понимаю, существует века, люди в нее верят и наверняка имеют для этого какие-то основания!..

Вот вы мне об этом популярно расскажите, изложите сущность самой идеи, приведите их доказательную базу, а я уже сама, опираясь на методы научного атеизма и диалектического материализма, попробую как-нибудь разобраться!.. Нет, меня и здесь держат за болванчика.

Ситуация точь-в-точь как в институте при изучении марксистско-ленинской философии. Энгельс в толстенной книге «Анти-Дюринг» в пух и прах громит буржуазного философа Дюринга, Ленин в книге потоньше «Материализм и эмпириокритицизм» одной левой разделывается с «господином махистом» Богдановым. Громят и разделываются яростно, с ненавистью и остервенением, доходя порой до прямых оскорблений — а за что? Что такого крамольного, лживого, вредного высказали в свое время и Дюринг, и Богданов? Но — «тайна сия велика есть», тайной же она и осталась для всех студентов, потому как трудов Дюринга и Богданова мы не только не читали, а в глаза не видели…

Словом, осталась в голове мешанина из некоторых имен (скажем, Платона и Джордано Бруно, Блаватской и Рериха, Кришны и Вишну), каких-то обрывочных сведений из буддизма и индуизма, дзен-буддизма и трансцендентализма и так далее…

А в итоге самым понятным изложением идеи реинкарнации стала песенка Высоцкого о переселении душ: «Быть может, тот облезлый кот был раньше негодяем, а этот милый человек был раньше добрым псом…»

Не дает мне покоя реинкарнация, сиречь метемпсихоз.

Это учение все дружно ругают, называют антинаучным и бездоказательным, выстраивают какие-то сложные смысловые конструкции, которые на поверку оказываются сентенциями типа «этого не может быть, потому что не может быть никогда». И слово «теософ» звучит у них как «сукин сын», а «эзотерик» — и того хлеще.

По-моему же, идея реинкарнации теряет всякий смысл по одной-единственной причине: если очередной носитель «души» не помнит своих прежних инкарнаций, то он есть абсолютно новый индивидуум, ничего общего с прежними не имеющий. А значит, к чему огород городить?.. Надо попроще искать объяснение, ребята, попроще…

Скоро Пасха, в этом году она выпадает на 14 апреля. Значит, именно на это воскресенье наметят «всесоюзный ленинский субботник». Снова инженеры будут выполнять работу дворников. Опять будем убирать территорию вокруг ВЦ, приводить в порядок закрепленный за нами сквер. Потом, как водится, коллективная пьянка…

Услышала интересный разговор. Девочки-перфораторщицы спорили: какой праздник важнее — Рождество или Пасха?.. Сошлись на том, что все-таки Пасха. Мол, родиться каждый сможет, а ты попробуй воскреснуть!

Совершенно случайно подслушала в лаборатории разговор П. Ф. с его новосибирским другом, кажется, Омельченко.

Перепугалась сначала до чертиков, просто невероятно испугалась. Они говорили такие вещи!.. А потом подумала, прикинула — и почти успокоилась.

Да, ввязалась я невольно в очень непростую историю, согласившись участвовать в исследованиях. Хотя, казалось бы, мне-то самой чем может грозить тот факт, что я вижу странные сны? Они касаются только и исключительно меня и никого больше!

Оказывается, нет. Оказывается, тут замешаны не просто научные или, скажем, околонаучные интересы — карьера, престиж, звания, должности, личные амбиции… Тут еще и политика! Причем с идеологической подоплекой. Плюс интересы военных.

Психотропное оружие, значит…

Фантастика, конечно, но когда-то и атомная бомба считалась фантастикой. И ядерные подводные лодки. И межконтинентальные баллистические ракеты. И спутники-шпионы.

А уж оружие, способное воздействовать непосредственно на человеческий мозг, стоит затраченных на него усилий.

Вот только вопрос — я-то здесь при чем?

Когда нарушаются, когда подрываются каноны и основы — появляется открытие… Всегда ли это положение справедливо?

После Сосновки буквально места себе не нахожу. Стараюсь, конечно, не подавать виду. Но, кажется, плохо удается.

После сеанса гипноза П. Ф. мне все (скорее всего, почти все) рассказал.

Может быть, впервые за двадцать с лишним лет я до конца поверила, что вижу сцены, случившиеся с другими людьми в реальности. На самом деле и из реальных жизней.

Как-то страшно, жутко и не по себе.

Может быть, привыкну?

В тетради оставалось еще пять чистых страниц, два с половиной листа…

Баринов закрыл ее, положил на стол.

За окном смеркалось — незаметно пролетели три часа. Вот и пепельница перед ним полна окурков. И ведь не почувствовал, когда и как высадил полпачки.

Да, конечно, Беседин прав, ему эта тетрадь ни к чему… И вообще, ее лучше никому не показывать. Для посторонних ничего интересного или полезного нет. То, что здесь написано, касается только двоих — ее и его. Афанасьевой и Баринова.

3

Утром, во время завтрака, позвонил Щетинкин. Но заговорил в необычной для себя манере — ни о чем. Сплошное «Как жизнь?», «Как здоровье?», «Что новенького?»…

Для результатов срок еще не подошел, и Баринов не выдержал, сослался на присутственный день, надо, мол, прямо с утра быть в лаборатории.

— Ты уж извини, Сергей, недосуг, — и первым положил трубку.

Если он и покривил душой, то самую малость.

Вчера он работал допоздна, а проснулся рано, когда Лиза еще плескалась в душе. Из кухни через приоткрытую дверь спальни проникал запах свежесваренного кофе и яичницы с ветчиной. Так что завтракали вместе.

Он еще сидел за столом, когда, прощаясь, Лиза торопливо тронула губами его лоб.

— Что-то ты, милый, мне сегодня не нравишься, — озабоченно сказала она, доставая губную помаду. — Но температуры нет… Может, позвонить Евгении Сергеевне? Пусть заедет, посмотрит тебя.

— Не надо. Просто очередной приступ мерехлюндии, — он, растянув губы, искусственно улыбнулся, хоть и понимал, что ее не проведешь. — Я, пожалуй, съезжу к себе. Посмотрю, как там — и назад.

И тут раздался телефонный звонок от Сергея…

Александра Васильевна была, как всегда, на высоте. Не более десяти минут ей понадобилось, чтобы собрать и принести в кабинет текущие материалы по темам. Вместе с ней вошел Игорь.

Баринов слушал, задавал вопросы, листал дневники экспериментов…

Дела шли неплохо. Быть может, не совсем в том темпе, как желалось бы, но — лучшее враг хорошего. Никаких отклонений от намеченного не просматривалось, придраться не к чему. А хотелось бы, откровенно говоря… И вдруг в кабинет ввалился Щетинкин.

Александра Васильевна переглянулась с Игорем и тактично поднялась.

— В общем, Павел Филиппович, кажется, мы все обговорили. Остальное мы сами. В рабочем порядке… Так, Игорь?

— Что? А-а, да, да!

Он вскочил и неуклюже затоптался на месте. Александра Васильевна доброжелательно кивнула Щетинкину и, указав Игорю движением бровей на бумаги на столе, пошла к выходу.

Щетикин смотрел ей вслед, как она величественно, легко и грациозно несет свое большое, слегка полное тело. Строгий английский костюм сидел на ее фигуре как влитой, но не подчеркивал полноту, скорее скрывал. Белая блузка с воздушными оборками привносила свою долю в элегантность ее облика. То ли походка под стать костюму, то ли костюм под стать походке, Щетинкин определить не мог.

Игорь торопливо собрал бумаги и рванулся вслед, догнав ее лишь за порогом кабинета.

— Слушай, старик, — грубоватым тоном обратился к Баринову Щетинкин, едва за ними закрылась дверь. — Каждый раз удивляюсь твоему умению подбирать кадры. Какая женщина, а? — Он всплеснул руками. — Королева! И при том, что скоро на пенсию.

— Вот именно. У Александры Васильевны внук на втором курсе медицинского… Да ты садись. Раз пришел.

Щетинкин бросил быстрый взгляд на Баринова, но сел. И разговор продолжился — в ключе утреннего, телефонного. Беспредметный, нудный, совершенно неуместный, он выводил Баринова из себя.

Он снова не выдержал.

— Слушай, Сергей, может, хватит? Жуешь, жуешь эту тягомотину… Что надо, говори.

— Ты что-то стал очень нервным, Паша. Сам-то не замечаешь?

— Это мое дело, извини.

— Ладно, давай без экивоков. Тему закрыли?

— Да, на прошлой неделе. Доложил на ученом совете, собственно, все и без того в курсе. Закрыть проще, чем включить.

— Не рано ли?

Баринов щелчком закрутил на полированной поверхности стола карандаш и ничего не ответил. Щетинкин сочувственно посмотрел на него, помолчал.

— Знаешь, я тут раза четыре внимательнейшим образом проштудировал твои материалы… Эх, Паша, Паша! Кустарь-одиночка, честное слово.

— Сергей, пожалуйста, избавь меня от нотаций. Как друга прошу. А что я кустарь… Ты же знаешь, я и к москвичам ездил, и с Омельченко советовался. Даже пытался его подключить.

— Я не об этом, — махнул рукой Щетинкин. — Ты замкнулся на чистой биологии, даже не пытался выскочить из круга, который сам себе очертил. Как Хома Брут.

— Так Хома Брут от панночки да разной прочей нечисти круг рисовал.

— А ты от истины отгородился.

— Интере-есно-о…

— Вот именно! Ты хотя бы одного специалиста привлек из другой области? Физика там, историка, этнографа…

— Подумывал, конечно.

— Он «подумывал»! Почему не пригласил?

Баринов неопределенно пожал плечами.

— Хочешь, скажу? Смешным боялся выглядеть. Научное реноме, так сказать, блюл и лелеял. Эх ты-ы, — укоризненно протянул Щетинкин и покачал головой. — Даже со мной пижонил и ёрничал.

— Ладно, Серега, — поморщился Баринов. — Будет тебе… Ну, было, было! Доволен?

— Нет, не доволен! — жестко сказал Щетинкин. — Дело-то гораздо серьезней, чем ты думаешь.

— Тема закрыта, Сережа. И закрыта с формулировкой «по причине несчастного случая, повлекшего за собой смерть объекта исследований». — Баринов сухо рассмеялся. — Кое-кто даже предлагал дополнить — «несчастный случай не являлся следствием эксперимента»… Понимаешь, специально для грядущих комиссий, инспекций и проверок. Вот так!

— Что случилось — то случилось. Не твоя вина, Паша.

— Не моя? Да если бы не я… По сей день жила бы и здравствовала. А я, Сережа… И в конечном итоге я ни на крупицу не облегчил ей существование, только создавал дополнительные сложности. Ведь она продолжала мучиться своими снами — до последнего!

— Знаешь, что, — Щетинкин перегнулся через стол и легонько тронул его за рукав. — Есть древняя притча. Она тебя, конечно, не успокоит, но комплекс вины, может быть, уполовинит… Прибежал к хозяину перепуганный раб и упал в ноги. «Я служил тебе верой и правдой долгие годы. Помоги! Сейчас на базаре я встретил Смерть. Она увидела меня и погрозила пальцем. Дай быстрого коня, я ускачу от нее в город Самарру!» Удивился хозяин, но дал коня. А сам пошел на базар, разыскал там Смерть. «Послушай, — сказал он ей, — ты зачем напугала моего раба? Зачем грозила ему пальцем?» И Смерть ответила: «Я не думала пугать его. Просто, увидев его здесь, я удивилась. Ведь наша встреча должна произойти завтра утром в Самарре».

— Не та аналогия.

— Не скажи!.. Да, фатализм глуп. И в судьбу ты, естественно, не веришь. Но согласись, в этой притче что-то есть. А именно: будущее предугадать невозможно.

— Не думал, что ты скатишься до демагогии.

— Хорошо, хорошо! — поднял руки вверх Щетинкин. — Давай тогда поднимемся до диалектического материализма.

— Поздно, Сережа, поздно. «Объект»-то действительно погиб.

— Опять двадцать пять за рыбу гроши!.. Да что ты за размазня, Пашка?!

Баринов резко поднялся из-за стола и прошелся по кабинету. Потом остановился перед Щетинкиным.

— Вот что, Серега. Давай договоримся: я в твои дела нос не сую — и ты в мои дела не суйся. Понятно выражаюсь?

— Извини, — коротко сказал Щетинкин. — Погорячился.

Он сидел за приставным столиком, опустив голову, словно рассматривал руки со сплетенными в замок пальцами, лежащие на коленях. Баринов сел на место и принялся бесцельно перелистывать листки настольного календаря.

Щетинкин проговорил, не поднимая головы:

— Ты считаешь «эффект Афанасьевой» уникальным явлением?

— Я вынужден это констатировать, — сухо и нехотя отозвался Баринов. — Сам я столкнулся с ним первый раз, и в литературе ничего похожего не встречалось.

— А если он просто чрезвычайно редок?

— Ну и что? — вопросом на вопрос ответил Баринов и скривил губы в усмешке. — Прикажешь объявить всесоюзный розыск?

— Погоди. Давай лучше постараемся понять, что за явление тебе посчастливилось наблюдать и исследовать.

Баринов остро взглянул на собеседника.

— У тебя есть гипотеза?

— У меня есть идея. А разовьешь ее в гипотезу ты сам.

— Ну, знаешь!

— Спокойно! Лучше выслушай… Итак, первое. Ее сны в истинном смысле снами не являются. Они представляют собой вполне реальные куски чьих-то реальных жизней — от доисторических времен до конца пятидесятых годов нашего столетия. Ты это понял после выяснения обстоятельств жизни и смерти Марии Семенихиной… Отмечу первый факт, мимо которого ты прошел: все эти люди в настоящий момент мертвы. Второй ты не упустил: Афанасьевой сны начали сниться в четырнадцатилетнем возрасте, то есть сразу после смерти Марии. Третий факт ты тоже оставил без внимания, а он, быть может, самый важный в логической цепочке умозаключений. По словам односельчан, — а сына и дочь Семенихиной нужно срочно разыскать! — она в тридцать с небольшим заболела какой-то душевной болезнью, даже пробовала лечиться. Понятно, что историй болезни тех времен уже в природе не существует, хотя поискать стоит. А любопытный, наверно, был анамнез!.. Ты пишешь, что некий дедок утверждал, будто бы ее посещали некие «видения» и от них она сама не своя становилась… Так вот, Паша, я и подумал — а не те же «видения» мучили и Афанасьеву, а?

Баринов слушал, машинально кивал, его взгляд медленно бродил по знакомым стенам кабинета.

— Обращаю твое внимание вот еще на что, — азартно продолжал Щетинкин. — Все моменты чужих жизней, которые «вспоминала» Афанасьева, отличаются особым накалом эмоций. Шестьдесят восемь процентов заканчиваются смертью главного героя, двадцать три — смертью кого-то другого на его глазах, а то и при его, так сказать, непосредственном участии. То есть в каждом случае возникает ситуация сильнейшего стресса, а значит, мозг проявляет исключительную, просто величайшую активность!

— Извини, Сергей, все это давным-давно известно любому сотруднику моей лаборатории.

— Согласен. И какой вывод?

— Переселение душ? — хмыкнув, осведомился Баринов.

— Не спеши! Человеческое сознание, мышление — штука и по сей день непонятная. Даже подступов не видно. Или не так?

— Вопрос риторический.

— Э-ге-ге, мой милый! Привыкай, у нас с тобой впереди масса таких «риторических» вопросов!

— Извини, Серега, без меня. Я мистикой не интересуюсь. Хочешь — банкуй сам.

— Колючий ты, дружок, — вздохнул Щетинкин. — Двадцать лет назад ты таким не был.

— Ты тоже не стал лучше.

После недолгого молчания Щетинкин сказал:

— Ладно, чего там уж. Как говорится, я не мед с сахаром, но и ты, парень, не из Парижской коммуны. Поэтому предлагаю нам обоим сделать дружно над собой усилие и признать, что первый тайм мы отыграли вничью. «Ноль — ноль». Или, как говорит один мой хороший знакомый, «пусто — пусто».

— Тогда уж лучше «один — один», — ворчливо ответил Баринов.

— Почему?

— А так почетнее.

Они разом рассмеялись.

Баринов почувствовал, как подтаял тот леденящий комок, который сидел у него в районе сердца с того самого момента, когда он впервые отчетливо понял, что Нины больше нет и в том очень большая доля его вины… Нет, разумеется, он обладал достаточно развитым, логическим умом, чтобы легко и просто доказать любому, что вины его тут нет ни на каплю, но только не себе. С еще большей легкостью он доказал бы то же самое и в случае, если на его месте был бы кто-нибудь другой. Но сам-то он вполне объективно определил для себя свою долю вины в ее смерти. При том, что его вины здесь не было совершенно. И это он тоже знал наверняка.

— Извини, Сережа, — проговорил он с раскаянием в голосе. — Знаешь, бывает, что впору заорать во всю глотку: «Эх, ребята, все не так, все не так, ребята!»

— Я понимаю, Паша. Только ты же ученый, черт тебя дери!

— А что это меняет? — вымученно улыбнулся Баринов. — Я ведь еще и человек — с нервами, с чувствами, с совестью.

Щетинкин впервые не нашелся что сказать. Он только крякнул и звучно и сердито захрустел пальцами. Потом внезапно спросил:

— Ты Вернадского давно перечитывал?

— Да уж давненько, — недоуменно отозвался Баринов.

— Тебе не кажется, что мы несколько однобоко понимаем термин ноосферы как «разумной оболочки» Земли?

— Трактовка общепринята, по-моему.

— Вот-вот! Общепринято, что человек — это часть биомассы нашей биосферы. А еще привыкли характеризовать ноосферу чисто техногенной деятельностью homo sapiens. Но не кажется ли тебе, что, развивая логику этих терминов, мы должны прийти к выводу, что биосфера ограничивается сферой жизни вообще, то есть жизни органической, как она есть. Ну а ноосфера должна в таком случае ограничивать сферу жизни именно разумной. Иначе говоря, должно быть некое внешнее взаимодействие всей биомассы планеты, и должно быть некое внешнее взаимодействие между собой всех особей, обладающих разумом.

— Непонятно, однако впечатляет. Особенно последняя теза.

Щетинкин подозрительно посмотрел на Баринова. Но тот был в меру серьезен, в глазах не просматривалось и намека на насмешку.

— Да-да! — слегка возвысив голос, повторил Щетинкин. — Именно так: все особи, обладающие разумом, должны быть связаны между собой неким внешним воздействием.

— Что же ты выдвигаешь на роль агента при этом взаимодействии?

— Поле, естественно. Биологическое поле.

— Ух ты! И где же оно? И каким «напряжометром» его меряют?

— Ну, знаешь! С тобой воистину невозможно разговаривать!

— Сергей, по совести, я не просил тебя заговаривать на эту тему. Извини, ты сам пришел.

Щетинкин сердито набычился и засопел.

— Да уж, сегодня с тобой говорить — предварительно каши наесться!.. Но ты меня знаешь, ухвачусь за что-нибудь, не отстану. Терпи. Выскажусь, а там черт с тобой! Повяжешь слюнявчик побольше — и пой во всю глотку Лазаря, мешать не стану!

Он достал большой клетчатый платок, громко высморкался, хотя никакой нужды в том не было.

— Слушай и внимай. Все мы знаем, что абсолютное большинство так называемых телепатов, ясновидцев и прочих экстрасенсов — шарлатаны и конъюнктурщики, часто просто психически больные люди. Это априори. Однако ж на протяжении столетий накопилось немало фактов и свидетельств, которые серьезный ученый не сможет отрицать ни огульно, ни доказательно. Они, эти факты, как заноза у современной биологии, биофизики, просто физики с математикой, а также у так называемого диалектического материализма. Их поэтому стыдливо стараются не замечать. Их обходят стороной. Естественно, ибо это проще!.. Так вот, я осмелюсь утверждать, что по счастливой случайности ты натолкнулся на объяснение этих явлений.

— Уволь, уволь! — Баринов поднял руки, словно закрываясь от Щетинкина. — Только телепатии мне и не хватало!

— Помолчи! — прикрикнул на него Щетинкин. — Я тебе слова не давал!.. Итак, продолжаю. По моему глубокому убеждению, жизнь характеризуется не только способностью к синтезу белков определенной структуры, не только способностью к обмену веществ, но и способностью создавать вокруг себя особое биологическое поле. И это есть тот самый качественный скачок от коацерватной капли, плавающей в протоокеане, к простейшему живому организму!.. Именно качественный! Неживой, неживой, неживой — и вдруг живой! Как так? В чем дело? А вот так: появилась способность к индукции биологического поля — и стала капля уже не мертвой, а живой! И появился первый организм… Поэтому под биосферой мы должны понимать область с наибольшим напряжением поля живых организмов, то есть биополя. Но можно быть живым, но не разумным… И вот здесь должен наблюдаться следующий качественный скачок. Неразумный, неразумный, неразумный — и вдруг появляется разум! Как так? В чем дело? А это у одного из множества разнообразных живых организмов на Земле, а именно у проточеловека, появилась способность индуцировать поле сознания, поле разума. Оно органически присуще каждому индивидууму вида homo sapiens. Без него homo sapiens просто вульгарный «хомо»… Так вот, суммарная составляющая этого поля и образует ту ноосферу, ту «разумную оболочку», о которой мы должны говорить. Иначе выражаясь, «ноополе» есть продукт мыслительной деятельности разумного мозга…

Баринов сидел, слегка подавшись вперед, повернувшись лицом к собеседнику, и отстраненно смотрел чуть мимо него — на портьеру, на которую проецировалась его голова. Но, собственно, и портьеру он не видел. Видя все, он не видел, в сущности, ничего конкретного, слыша Щетинкина, не слышал его. Смысл слов и фраз доходил до сознания, но никоим образом не анализировался; Баринов не утруждал себя вникать в то содержание, которое они несли.

Снова стало мучительно скучно и непередаваемо тоскливо.

«Черт бы тебя побрал с твоими теориями, — подумал он. — Сказаться больным, что ли, да уехать домой…»

Щетинкин вдруг расхохотался.

— Ты что? — резко отбросив свою отстраненность от всего, спросил Баринов.

— Да так, вид у тебя… Вроде ты у меня экзамен принимаешь, а я, по-твоему, порю ахинею, но «трояк»-то все равно ставить придется… Поэтому я лучше как-нибудь в другой раз. Когда у тебя мозги прочистятся.

— Надоело метать бисер?

— Не в этом дело… Слушай, у тебя чай подают?

Баринов с готовностью поднялся.

— Может, кофе?

— Э-э, нет. От него я дурею, а мне еще работать. Чай приличный есть?

— Наличествует еще запасец. Цейлонский устроит?

Он достал из серванта в дальнем углу кабинета большой заварочный чайник, чашки, включил электросамовар, а попутно говорил:

— Знаешь, Серега, не люблю я оставлять такие разговоры «на потом». Давай все же закончим, чтобы не возвращаться… Вот ты развернул передо мной теорийку. Предположим, что это не бредятина, не продукт маразматического сознания. Воображение у тебя богатое, я бы даже сказал, роскошное. Однако — «что мы будем иметь с гуся»?

— За «бредятину» и остальное я на тебя, Паша, не обижусь, не надейся, — живо подхватил разговор Щетинкин. — Понятно, что мысли я высказывал довольно-таки сумасшедшие, но не с кондачка и не с твоей подачи, кстати. Понимаешь, какая штука… Я ведь уже лет с десяток пытаюсь подступиться к человеческому мозгу — как патанатом, разумеется.

— Я знаю, — вставил Баринов. Он мягкими, неспешными шагами прогуливался по кабинету, посматривая на шумящий самовар. — Потому ее мозг я направил именно тебе.

— Я оставлю тебе кое-что, — Щетинкин открыл свой дипломат и достал бледно-синюю папку. — Посмотри на досуге, сделай милость. Тут некоторые соображения по поводу биополя вообще и «ноополя» в частности, кое-какие фактики из деятельности предсказателей, телепатов, ведьм, колдунов… За исключением того, что пришло мне в голову сегодня ночью. О нем опосля, если, конечно, тебя заинтересует.

— Ага! — Баринов остановился перед ним и улыбнулся своей широкой, как ему, пытаясь польстить, говорили, обезоруживающей улыбкой. — Это называется «запустить ежа под черепок».

— Вот-вот! — Щетинкин так же широко и обезоруживающе улыбнулся в ответ. — Погоняй его туда-сюда, шевеля извилинами. Это полезно.

— А шарики за ролики не закатятся?

— Ну-у, милый мой! — Щетинкин картинно развел руками. — На то ты и психолог-психиатр. Исцелися сам!

— Лады, давай сюда свои мысли. — Баринов подкинул папку на ладони. — Солидно, весомо, зримо.

— Но не грубо, заметь! — Щетинкин значительно поднял указательный палец. — А вообще-то — рад стараться, ваше благородие!.. Но — чу! — самовар кипит!.. И договоримся сразу. За папочкой этой я прихожу завтра в это же время. Тогда и поговорим.

— Ты что, Серега? Окончательно сбрендил?.. На недельке посмотрю, а там и поговорим. Если будет о чем.

— Э нет, голубок! Ты человек занятой, я тоже не очень свободный, поэтому — завтра. Ночку посидишь, покумекаешь, ничего с тобой не сделается. И вообще, тебе это нужно или мне?

4

Наутро он появился даже раньше Баринова и поджидал его во дворе института на лавочке.

Визит начался с того, чем закончился вчера — с церемонного чаепития.

В этом их вкусы совпадали: чай должен быть крепким, горячим, кипятком не разводиться и непременно без сахара.

Пили из маленьких, тоненьких, почти прозрачных фарфоровых чашечек. К восторгу Щетинкина хозяин выставил банку абрикосового варенья. Выкладывая его в розетку, Щетинкин спросил:

— Этого урожая?

— Прошлогоднее.

— Смотри-ка ты, — удивился он. — А совсем свежее! Молодец, Лизавета, мастерица, ей-богу! А ведь как мою Ирку ни учила — не то получается. Соленья да маринады — пожалуйста, а вот по части варенья и компотов…

Но, отдав должное этикету, выдержав необходимую паузу, Баринов сразу дал понять, что долгих разглагольствований на данную тему вести не в настроении…

— Подборку твою прочитал, довольно занимательно. Впечатляет. Думаю, оккультизмом ты проникся основательно, чувствуется школа мадам Елены Петровны Блаватской… Но читаю я россказни этих «переселенцев»-медиумов, и вот что бросается в глаза мне как человеку непредубежденному: все они в прошлых жизнях были царями, верховными жрецами, полководцами… словом, героями, рыцарями без страха и упрека, властями предержащими — ни больше ни меньше. На меньшее они, похоже, не согласны. И никто — заметь, никто! — не был ни рабом, ни инвалидом, ни простым смертным. Никто из них не был охотником или рыболовом, вором или проституткой, калекой или прокаженным, рабом или землепашцем, евнухом, водоносом, матерью или отцом семейства… Не-ет, все претендуют на личность незаурядную, возвышенную, утонченную, властную… Все берут себе роль вершителей судеб, и никто не соглашается на участь урода, сумасшедшего, паралитика… Знаешь, Серега, что мне импонирует в снах Афанасьевой, и чем ее сны резко отличаются от «откровений» сторонников реинкарнации? В них нет героики и патетики, нет властолюбия и любования собой как героем или героиней, в них сцены будничной жизни — простая жизнь простых людей, правда преимущественно в экстремальных ситуациях… И если говорить об реинкарнации всерьез, ее свидетельства перевешивают все свидетельства твоих медиумов.

— Ловлю тебя за язык: ты готов говорить об реинкарнации всерьез?

— А вот это уже второй вопрос, извини.

— Хорошо. Пойдем от противного. Ее сны — объективность?

— Вполне.

— Тогда откуда они?.. В качестве гипотезы, скажем.

— Допустим, некое или некие излучения, черт знает откуда они и какой они природы, — может, как раз из твоего «ноополя» — воздействуют на нейроны коры головного мозга и наводят «ложные воспоминания». По аналогии с «ложной памятью», хорошо, между прочим, известной медикам.

— Да, но как могут абсолютно хаотические излучения — а ты не будешь утверждать, что они упорядочены и несут именно ту информацию, тогда, согласись, дело еще больше запутывается, — возбуждать представления абсолютно связных картинок и эпизодов? Не каких-нибудь отрывочных «воспоминаний», статических картинок, просто цветовых пятен или, скажем, какофонических звуков и так далее и тому подобное. Ведь излучения, по-твоему, хаотичны и не направлены, если они, разумеется, носят естественный, а не искусственный характер. Определенной информации они, что вполне ясно, можно принять априори, не несут — по начальному нашему с тобой предположению. И представляют собой, так сказать, своеобразный «белый шум». А мозг сам — сам! — отстраивает из этого «белого шума» упорядоченную и осмысленную картинку. Даже с сюжетным развитием, причем проистекающим совершенно логично. Ergo, необходимо допустить существование у нее в мозгу механизма, содержащего алгоритм обработки «белого шума», а заодно и реализующего данный алгоритм в виде сновидений. А это равносильно утверждению, что данные картинки у нее уже сидят в мозгу. Че-тэ-дэ.

— Что?

— Че-тэ-дэ, как в школьных задачках по геометрии, «что требовалось доказать».

— У тебя таких картинок в мозгу нет? Нет. И у меня нет. А вот у нее — есть.

— В этом-то и дело!.. «Таинственный незнакомец» Марка Твена.

— Я не солипсист.

— Тогда — гегельянская «абсолютная идея».

Баринов сказал в сердцах:

— Ты пойми: реинкарнация — это душа, а душа — это Бог. А где Бог — там науке делать нечего. Я — ученый и не мыслю себе другого существования, а в этом случае мне нет места в этой жизни.

— Я попытался систематизировать ее сны. Географически разброс колоссальный, они охватывают почти всю планету — Малая Азия, Индия, Древний Китай, Центральная Америка, конечно, Европа. Я говорю, разумеется, только о тех снах, которые могут хотя бы косвенно привязываться к территории — костюмы, элементы быта, расовая принадлежность, архитектура, природа… Ты кое-что в этом направлении пытался делать, но до конца систематизацию не провел…

Баринов слушал, машинально кивал, взгляд его медленно бродил по знакомым стенам кабинета. Ему было скучно слушать Щетинкина. Все это он уже давным-давно уяснил для себя сам.

Приглушенно зазуммерил телефон. Баринов со вздохом отставил чашку и прошел к письменному столу.

— Слушаю… Я сейчас занят, Александра Васильевна… Ну и что ж, что из Свердловска. Что ему нужно?.. А по какому поводу?.. Смотрите-ка, какой «секретный» товарищ! Александра Васильевна, а подождать немного этот юноша не может? Спросите у него… Так… Понятно… Ну, хорошо, раз уж и вы ходатайствуете… Хорошо, жду.

Он положил трубку и слегка пожал плечами.

— Извини, Сережа, прервемся немного. Придется тебе поскучать. Тут ко мне рвется какой-то парнишка. Представь себе — бетонщик Свердловского домостроительного комбината!

— Бетонщик? Какие-такие у тебя отношения с бетонщиками?

— Сам удивляюсь… Но это быстро — шесть секунд.

Щетинкин отставил чашку и почесал в затылке. Вдруг его глаза весело заискрились.

— Ты, дружок, когда в последний раз в Свердловске был?

— Вообще не доводилось. А что?

— Может, в молодости, проездом, а? — Щетинкин лукаво подмигнул. — Лет двадцать назад.

— Это ты о чем? — не понял сначала Баринов. Но, сообразив, рассердился: — Что за глупости! Вечно ты со своими дурацкими шуточками, просто противно!

— Ладно, ладно, — примирительно протянул Щетинкин. — Вы поговорите, а я еще чайку…

В дверь коротко стукнули. Баринов не успел отозваться, лишь повернул голову, как она открылась и в кабинет вошла Александра Васильевна. Щетинкин отложил ложечку, которой пытался подцепить в банке половинку огромного абрикоса, перевел взгляд на Баринова, потом снова посмотрел на Александру Васильевну. И наморщил в своей манере лоб, словно какая-то новая важная мысль вдруг пришла ему в голову.

Баринов увидел растерянное лицо своей заместительницы и поднялся навстречу. Она тщательно притворила за собой дверь и, громко стуча высокими каблуками открытых босоножек, торопливо направилась к нему.

— Он в коридоре, Павел Филиппович, — предупреждая вопрос, сказала она каким-то непривычным, напряженным голосом. — Я хотела вам прежде кое-что сказать…

— Садитесь, Александра Васильевна, — Баринов указал на кресло у журнального столика, в котором только что сидел сам. — Чаю хотите? Что случилось?

— Я и сама не знаю, все так непонятно. Не представляю, с чего начать… И сам этот молодой человек очень, оч-чень странный. И ведет себя странно…

Баринов придвинул стул, сел сам и снова указал ей на кресло.

— Чаю, Александра Васильевна?

— Нет-нет, спасибо!.. А впрочем, да, пожалуйста. Только полчашечки… Благодарю вас!

— Так что же в нем странного?

— Вы понимаете, по его словам, он вчера взял отпуск, сел в самолет и прилетел единственно для того, чтобы встретиться с вами, Павел Филиппович. — Она сделала небольшой глоток и отставила чашку, знаком отказавшись от варенья. — Больше он ничего не хочет говорить, но, понимаете… — Александра Васильевна достала из кармана юбки кружевной платочек и, аккуратно промокнув уголки губ, принялась нервно крутить его в руках. — Все это оч-чень и оч-чень странно…

— Может, мне выйти? — Щетинкин вопросительно посмотрел на Баринова.

— Ах, нет, не в этом дело, Сергей Валерьевич! — Александра Васильевна, казалось, даже слегка покраснела. — По-моему, даже очень неплохо, если вы выслушаете его вдвоем. У него такие глаза…

— Что-что? — Баринов озадаченно поднял брови. — Уж не хотите ли вы сказать…

— Нет! — с досадой перебила она. — Насколько я могу судить, с психикой у него все в порядке. Он производит впечатление абсолютно нормального человека, правда, очень уставшего. Но не больше. По его словам, он вылетел вечером в Алма-Ату, потом автобусом сюда, не спал… И у него очень странные глаза.

— Ничего не понимаю! Что ему от меня надо?

— Помолчи, Павел! — резко перебил его Щетинкин. — Чую, тут что-то серьезное! Продолжайте, пожалуйста, Александра Васильевна.

— Да, да! — Она обрадовалась неожиданной поддержке и с благодарностью оглянулась на Щетинкина. — Вы понимаете, он ведет себя так, будто не раз бывал в нашей лаборатории, словно ему все знакомо. Помните, Павел Филиппович, мы на днях вынесли из «сонной» комнаты старый диван, а на его место поставили еще один шкаф. Так вот, он посмотрел на шкаф, оглянулся по сторонам и сказал буквально следующее: «Зря его поставили. С диваном гораздо уютнее». Понимаете?

— А вы спросили, почему уютнее? — Щетинкин даже наклонился в ее сторону.

— Да. Совершенно машинально, не задумываясь. А он рассмеялся и махнул рукой. Я даже растерялась на мгновение. Но тут вошла Лена Цепляева, он с ней поздоровался и спросил, как здоровье ее матери. — Она повернулась к Щетинкину и пояснила специально для него: — У Лены месяца два назад мама перенесла операцию по поводу язвы двенадцатиперстной кишки… И тут я сообразила, Павел Филиппович, что он, когда искал вас в лаборатории, сразу обратился ко мне по имени-отчеству… Понимаете? Входит с улицы незнакомый человек, здоровается — и ко мне: «Александра Васильевна, не подскажете, Павел Филиппович сегодня у себя или дома? Я звонил из автомата, но телефон, похоже, отключен»… Тут уж, — она на миг запнулась, — тут уж я, откровенно признаюсь, испугалась и кинулась вам сюда звонить.

— Так-так-так! — озадаченно проговорил Баринов. Он сильно потер лоб и прикрыл глаза. Что-то смутно стало проявляться у него в голове, что-то полуосознанное. Он чувствовал, как зарождается и резко нарастает волнующая уверенность в абсолютной правильности не оформившейся еще догадки… Да что там не оформившейся, он уже все понял, он уже знал, только не хотел признаться в этом себе самому…

— Ах ты, черт меня дери! — вполголоса выкрикнул Щетинкин и, ударив изо всей силы кулаком в раскрытую ладонь, сорвался с места и пошел, пошел кругами по кабинету. — Ну, Пашка, ну, черт в ступе! Ну, сукин ты сын, ты, кажется, действительно везунчик!

— Так-так-так! — Баринов пытался справиться с волнением. — Спокойно, Серега, спокойно! Сядь! Сядь, тебе сказал!.. Александра Васильевна, пригласите его, пожалуйста, или нет, погодите! Нужен магнитофон, нужно все подготовить, задокументировать…

И он растерянно завертел головой.

Щетинкин резко повернулся к нему.

— Да, обязательно! Непременно! Зафиксировать каждое его слово! — Он подошел к сидящему Баринову и сильно сжал его плечи. — Ну, Павел! Ну, ты везунчик! Ты представляешь, что за рассказ мы сейчас с тобой услышим, а?!

Глава 13

1

Четвертого июня около десяти часов сорока минут Олег проснулся от собственного крика. Он сел, спустив ноги с дивана, судорожно тиская в руках влажную подушку.

В комнату вбежала обеспокоенная мать.

— Алик, что с тобой? Ты так ужасно кричал…

— Уф-ф! — стараясь отдышаться, Олег набрал полную грудь воздуха, задержал его, сколько мог, и шумно выдохнул. И, вытирая подушкой мокрые лоб и шею, сказал хрипло, со сна: — Ох, мам, ну и сон, аж до сих пор колотит!

Он отложил подушку, еще раз глубоко вдохнул и выдохнул, успокаивая дыхание и рвущееся куда-то сердце. Мать с тревогой приложила ладонь к его лбу, провела по взъерошенным волосам.

— Что-то нехорошее, сынок? Вон как вспотел.

Олег поморщился, повел головой, стараясь незаметно уклониться от материнской руки.

— Ладно, мама, все в порядке. Ты иди, я постараюсь еще вздремнуть.

Он посмотрел на часы — надо же, поспал-то всего ничего! — и снова повалился на диван, натянул до пояса простыню.

Кошмар сна уже не помнился, ушел в подсознание, вытесняемый нарастающей досадой. Редко когда после ночной удавалось поспать, так сказать, полноценно. Даже если уснешь сразу, с утра, и ничто не разбудит, выспишься в первом приближении, кое-как. А стоит хотя бы на минутку открыть глаза, позже уснуть не получится и стараться не надо…

Олег хрипло откашлялся, не отрывая головы от подушки, провел тыльной стороной ладони по губам и снова вскочил с постели, едва не вскрикнув. На коже алел яркий след, и Олег понял, что за странный солоноватый привкус стоял все это время во рту.

И когда он это понял, вкус крови резко и вдруг с огромной силой забросил его обратно в сон — до неестественности живой и реальный. Как будто бы не сон вовсе, а самая что ни на есть живейшая реальность. То ли от того, что он теперь не спал, то ли от того, что видение повторилось, оно показалось Олегу еще ужаснее, еще кошмарнее.

Вновь секунда за секундой, миг за мигом он переживал ужас неотвратимой смерти.

Грузовик, неожиданно вывернувший с проселочной дороги на шоссе, приближался замедленно и плавно, вырастая на глазах. Время распалось на множество отрезков-квантов, жестко слепленных друг с другом. И в конце каждого из них «Волга», на переднем сиденье которой сидел Олег, становилась все ближе и ближе к борту грузовика. «Вот и все! Вот и конец!»

А еще промелькнуло в мыслях: «Убрать!.. Убрать!.. Оттолкнуть!.. Прочь, в сторону!»

И грузовик словно послушался, приподнялся, его поволокло в сторону, но прицеп удержал его, опрокинул набок, показав грязное, масляное черное днище…

Краем глаза он видел, как молодой парень, водитель «Волги», с нечеловечески перекошенным лицом, медленно-медленно перебирая руками, выкручивал руль влево, но иллюзий на этот счет Олег не строил — он ясно видел, что вывернуть не удастся…

Громкий визг тормозов до краев заполнял машину. Олег стиснул зубы и за тысячную, за миллионную долю секунды до того, как с маху удариться лицом в лобовое стекло, ощутил во рту теплую солоноватость…

— Извините, Олег, но вы с большой точностью указываете и дату, и время. Почему вы их так хорошо запомнили?

— Время я запомнил машинально. Почему? Да уж больно был раздосадован, ведь поспать-то удалось чуть больше двух часов!.. А вот день восстановил потом, когда понял, что что-то здесь не то. Понимаете, именно третьего, в понедельник, я последний раз выходил в ночь.

— Не перебивай, Сергей! Вон на столе блокнот, записывай вопросы!.. Пожалуйста, Олег, продолжайте.

Шепотом чертыхаясь, чтобы не услышала мать, Олег собрал постель. В аптечке нашел настойку элеутерококка, прямо из горлышка отхлебнул с полглотка и пошел умываться. Потом сходил в магазин за молоком и хлебом, съездил на базар. После обеда сел за философию — с весенней сессии оставался «хвост», до начала семестра надо постараться сдать. Под вечер позвонил Маринке, договорились сбегать в кино…

Весь день голова оставалась тяжелой, налитой, в ногах ощущалась некоторая скованность и небольшая, но гнетущая усталость. Словом, как обычно после ночной смены.

Ночью он спал в общей сложности час-полтора. Кошмары взрывались в голове сразу, стоило сознанию затуманиться подступающим сном. Олег попытался уснуть, сидя в кресле, но с тем же результатом. Брезжил рассвет, когда он не выдержал, пробрался в материну комнату за элениумом, разом проглотил три таблетки.

Стало еще хуже. Его вгоняло в сон, как молоток вгоняет в дерево гвоздь, но видения словно поджидали его. Олег вскидывался, просыпался и измученно таращился в комнатный сумрак.

И наступил момент, когда видения стали возникать, лишь только он устало прикрывал словно присыпанные мелкой пылью глаза.

Вдобавок видения начали наслаиваться друг на друга.

Олег одновременно видел: свои фиолетово-багровые руки с сорванными ногтями, вперемежку покрытые полузажившими и свежими ссадинами и царапинами, и этими руками он цеплялся за грязно-зеленую, тусклую льдину, одну из многих, что лениво переваливались на мерных волнах; потрескавшийся бурый камень, вросший в песок, из-за которого сухой горячий ветер бросал в лицо острые, колкие песчинки, и от них еще больше хотелось пить; нависавшую откуда-то сверху медвежью пасть — с черно-красной глоткой, с фиолетовым языком, покрытым сетью розоватых прожилок, с желтыми, словно прокуренными, зубами величиной с гвоздь-сотку, — и эта пасть прямо на его лицо роняла пенную вонючую слюну; впереди и вокруг вразнобой шевелились островерхие шлемы, облитые черно-серыми кольчугами плечи и спины, а сквозь лес колыхавшихся копий рыжело вдали огромное плоское облако пыли, точно такой же пыли, какую вздымали его ноги и десятки ног, мерно шагавших рядом… Одни видения наплывали, а потом словно растворялись, другие держались перед взором постоянно, но были зыбки, полупрозрачны, еле-еле проступали одно сквозь другое, как бы перебарывая друг друга, третьи будто проецировались прямо на сетчатку и оттого казались отчетливыми и яркими кинофрагментами…

Но время от времени их перебивал, вытесняя, грязный кузов «Колхиды», который приближался с обессиливающей неотвратимостью, и шофер все крутил и никак не мог выкрутить руль, и дико визжали тормоза… а потом во рту появлялся привкус крови и Олег со страшной силой бился лицом в стекло, успев тысячу раз подумать: «Вот и все! Вот и конец!..»

С восходом кошмары съежились, размылись туманом, перемешались, а потом исчезли. Олег смог с полчаса вздремнуть.

После кружки крепчайшего чая он почувствовал себя посвежее и в поликлинику решил не идти. Размышляя трезво, он просто не смог решить, что скажет врачу, на что пожалуется. Как всякого здорового, не привыкшего лечиться человека, его порядочно смущали объяснения с докторами. А тут — тем более.

В цехе бригада начала перемонтаж оснастки, готовясь к выпуску стеновых панелей новой серии. Работа интересная, Олег увлекся и не заметил, как день прошел. Дома он без сил повалился на диван, кое-как сполоснувшись под умывальником.

И все началось с начала.

Вот тогда он испугался по-настоящему.

— «Уснувший в Армагеддоне», — пробормотал себе под нос Щетинкин, но Олег услышал.

— А-а, вы тоже читали Брэдбери? — живо повернулся он к Щетинкину. — Этот рассказ — первое, что пришло мне в голову.

— А еще я читал Джека Лондона «Звездный скиталец». Не доводилось?

— Господи боже мой! Да помолчи, Сергей, помолчи!.. Не сбивай человека, дай рассказать!

— Ничего, Павел Филиппович, меня никто не собьет. Я могу и с начала в конец, и от конца в начало, и вразбивку… Лондона я не читал, а о чем там?

— Потом, Олег, потом. И расскажу, и сами прочитаете.

— Ну, хорошо. Значит, так — испугался я тогда здорово. С матерью, конечно, делиться не стал, а рассказал все Маринке, это моя девушка. Умная до чертиков, учится в Москве, в МГУ на философском.

Мать, как только узнала, что вечером должна прийти Марина, засуетилась, засобиралась и ушла с соседкой в кино на восьмичасовой сеанс. А перед этим напекла гору пирожков — с морковкой, с картошкой, с грибами.

Они сидели на кухне, пили чай с пирожками.

Очень трудно было решиться и начать. И непонятно, а что же, собственно, рассказывать? Ну — сны, ну — кошмарные, ну — налагаются один на один. А дальше?.. Не дают выспаться? Пугают содержанием?.. Ну и что с того?

— Знаешь, Маришка, со мной тут какая-то чертовщина происходит…

И он принялся рассказывать все по порядку, стараясь ничего не упустить. И про «Колхиду», и про медведя, и про поездку на слоне среди джунглей, и про песчаную бурю в пустыне, и про рукопашную схватку с каким-то оборванцем, когда Олег откусил ему нос, а тот воткнул ему нож в живот…

Поначалу Марина воспринимала его рассказ с некоторой усмешкой, даже с удивлением: не мужское, мол, это дело, пересказывать да обсуждать — кому, что и когда приснилось. Потом — со скепсисом: ну и буйная же у тебя фантазия, милый! А под конец слушала уже с беспокойством, если не с тревогой в глазах, порывалась что-то спросить, но он движением руки останавливал ее и продолжал дальше: спокойно, размеренно, нарочито беспристрастно, словно рассказывая нечто вычитанное или увиденное в кино.

Поверила ли она, сделала ли вид — не суть важно. Главное, он выговорился. Напряжение словно отпустило, стало как будто легче…

Ничего путного от нее он, разумеется, не услышал: сплошные охи да ахи, да просьбы не переутомляться на работе, про усталость и нервы, про его впечатлительность вообще и увлечение историческими романами и детективами в частности.

Потом они перешли в его комнату, целовались до головокружения, до боли в губах, и она позволила ему расстегнуть и снять блузку и все, что под блузкой было… До ее дома они шли пешком, в подъезде снова целовались, а назад он поймал такси, потому что транспорт уже не ходил, и в эту ночь спал спокойно. И в последующие тоже.

Через неделю Олег уже стал забывать про жуткие трое суток, про кошмарные видения своих и чужих смертей, и так продолжалось до середины июля.

В ночь на одиннадцатое Олег проснулся и, открыв глаза, долго не мог сообразить, где он и кто он.

Буквально несколько минут назад он стоял на краю лесистой горной долины, а внизу блестела отдельными участками извилистая речка.

Вдали, на том берегу, промелькнули меж скалами несколько горных коз, в речных заводях должна была водиться рыба, по-над берегом виднелись заросли кустарника со съедобными ягодами… Он вполголоса издал клич радости и довольства — наконец-то можно будет остановиться, отдохнуть. Женщина рядом держала на руках крохотного малыша, завернутого в свежую сырую шкуру, и он легонько, еле слышно повизгивал. Судя по виду, женщина тоже устала, ей тоже хотелось какого-нибудь пристанища, пусть временного.

Позади хрустнула ветка, и он оглянулся. Из кустов показались двое — старик, обернутый шкурой, и худенький, невысокого роста детеныш. Старик нес в руках два копья, на плечах был пристроен небольшой тюк, тоже из шкуры. Он тяжело, словно запаленная лошадь, дышал и с готовностью остановился, не доходя до них.

Женщина что-то проворчала, потянулась к Олегу, лизнула в щеку, и они бок о бок начали спускаться в долину.

Не прошли они и трети пути, как сзади раздался высокий, словно от внезапного испуга или острой боли, выкрик. Олег успел отскочить за дерево, и два копья пролетели мимо. Он выглянул из-за ствола. Вниз по склону бежали трое с тяжелыми суковатыми дубинками наперевес. Детеныша не было видно, а старика проткнули насквозь копьем в живот. Добивать не стали, чтобы не терять времени, и он, ухватившись руками за торчащее древко, лежал в траве на боку, тонко верещал и мелко-мелко сучил ногами.

Олег в два прыжка выскочил на открытое пространство, придавил ногой сброшенные с плеча копья и приготовился к бою, поудобнее перехватив сучковатую на конце дубинку. Двое перешли с бега на шаг, принялись обходить его с боков. Третий, как краем глаза мог видеть Олег, погнался за женщиной и на ходу, сзади, ударил ее дубинкой по голове — не сильно, а так, чтобы оглушить. Удар нападающего справа Олег смог парировать и, когда тот потерял равновесие, с коротким придыханием сам ударил сбоку. Звучно хрустнула кость, и первый упал с раздробленным бедром.

Удар второго пришелся Олегу по голове вскользь, оглушил на миг, заставил припасть на колено. Нападающий был крепким, коренастым, с длинными узловатыми руками, с опаленной огнем темно-рыжей бородой. Он поднял дубинку над головой, готовясь к последнему решающему удару, даже приоткрыл рот для победного крика. Левой рукой Олег нащупал древко копья у колена и бросил его прямо с земли, без замаха. Каменный наконечник вошел противнику под нижнюю челюсть, он уронил дубинку, захрипел и упал. Олег подскочил к нему, изо всех сил ударил дубинкой по голове раз, другой, третий — разбивая вдребезги череп. Огляделся: тот, первый, хватаясь за ствол дерева, пытался встать. Серьезного сопротивления он, конечно, не оказал. А череп его оказался послабее, чем у напарника…

Прихрамывая, Олег поднялся на гребень. Старик уже затих и не дышал.

Осторожно, присматриваясь и принюхиваясь, Олег пробежался по гребню сначала в одну, потом в другую сторону. Больше вокруг никого не было, скорее всего, те трое наткнулись на них случайно, мимоходом…

Вернувшись к месту, где лежал старик, Олег крикнул — негромко и односложно. Из кустов неподалеку выполз давешний детеныш, поднялся, подбежал, прижался к ноге. Ростом он не доходил Олегу и до пояса. Олег приобнял его, слегка встряхнул — то ли приободрил, то ли приласкал.

Они вдвоем прошли чуть вперед, сели рядом на ствол поваленного дерева. Олег смотрел на нижнюю поляну, где его женщину догнал тот, третий. Голова болела все сильнее, волосы на темени пропитались кровью и слиплись. Сил подняться и идти на поиски женщины и младшего детеныша не оставалось, а ведь, кроме того, надо было собрать оружие врагов, оттащить тела их и старика подальше в лес…

Олег сполз на землю, привалился спиной к стволу, прикрыл глаза — и проснулся.

…Теперь сны стали приходить регулярно каждую ночь, что интересно, в одно и то же время. Они были четкие, ясные, запоминались каждой деталью, каждым штришком и не повторялись. Иногда очередной сон служил продолжением предыдущего, иногда предыдущий являлся продолжением сегодняшнего. Они по-прежнему поражали и пугали своей необъяснимостью, и так получилось, что Олегу стало привычным каждый вечер пересказывать Марине очередное сновидение.

Она слушала, мрачнела от его рассказа и старалась как-то утешить, приободрить, успокоить его, но от обсуждения упорно воздерживалась. Ей явно не хотелось говорить ни о самом факте сновидений, ни об их содержании. По собственному почину она никогда не заводила разговора о снах, лишь, встречаясь, смотрела на Олега с немым вопросом: «Что, и сегодня опять?»

И Олег невольно стал сдержаннее, коротко обрисовывал содержание очередного и переводил разговор на другое.

Самый яркий, самый страшный — и самый первый! — сон с «Колхидой» больше не повторялся. Но, вспоминая его «прокрутку» и часто прокручивая самое начало, Олег понял, что в «Волге» рядом с водителем сидела женщина. Определил по рукам, которыми она — или он сам? — упиралась в переднюю панель: маникюр, лак на ногтях, обручальное кольцо, на безымянном пальце левой руки золотой перстенек с топазом… А потом он увидел продолжение этого сна. То есть нет-нет, не продолжение, а начало! Какое может быть у того сна продолжение…

Он — или она? — сидел в той же «Волге», с тем же водителем, но на заднем сиденье был еще один человек. С ним женщина разговаривала полуобернувшись, они называли друг друга по имени-отчеству, и он узнал, как зовут ее и как зовут того человека. Из разговора стало ясно, что женщина видела какие-то странные сны, мужчина ее расспрашивал, а она не хотела рассказывать в присутствии водителя.

Мужчина это понял и замолчал. Она села поудобнее, стала смотреть на дорогу и думать, что надо бы попробовать уговорить мужа провести отпуск втроем, а не отсылать сына в пионерлагерь…

А потом, уже в следующем сне, через две-три ночи, женщина — Нина Васильевна — ссорилась с другим мужчиной, и из этого сна Олег тоже почерпнул информацию. Ссорились по-семейному, на кухне во время еды. Муж по имени Юрий кричал на нее очень сильно, обвинял в разных грехах, что, мол, дома не ночует, что ребенка забросила, что на уме у нее только работа да этот — тут крепкое словцо! — Баринов, раз так, то пусть она катится к этому своему — опять крепкое словцо! — Баринову, а с него, Юрия, хватит… Женщина по имени Нина — то есть он, Олег, — как могла, сдерживалась, на упреки почти не отвечала, и лишь одно сильнейшее желание было у нее — ударить мужа по башке чугунной сковородой…

Еще через несколько ночей приснился тяжелый разговор с сыном Сережей. Обычный случай для подростка: то ли стал покуривать, то ли связался с дворовой шпаной, то ли забросил учебу и спортивную секцию, то ли грубит отцу и матери… конкретно Олег не разобрался. Одним словом, начал отбиваться от рук… Казалось бы, поговорили, да и поговорили, ну все как случается в семьях, где есть мальчики и девочки переходного возраста. Но Сережа вдруг заявил матери, что та не любит отца, что она его обманывает, а это нечестно, что говорит одно, а поступает по-другому!.. Тоже, казалось бы, ничего страшного, обычный юношеский максимализм, но Нина очень разволновалась, чуть не до сердечного приступа, пыталась оправдываться, что-то объяснять, но Сережа ничего понимать не хотел, хлопнул дверью, а она плакала в ванной, включив душ, чтобы заглушить рыдания… Этот сон, видимо интуитивно, он Марине рассказывать не стал. И вообще, больше о Нине он ей не сказал ни слова, хотя продолжал регулярно видеть сны из ее жизни.

Да и остальные стал рассказывать с купюрами, через пятое на десятое. Еще он почувствовал, что с каждой встречей Марина словно отдаляется от него. Олегу даже стало казаться, что боится она не за него, что она его самого боится, его странной и непонятной способности — видеть сны из чужой жизни. Вернее, чужую жизнь, куски чужой жизни. Не верить ему она не могла, верить целиком и полностью — тоже. И она стала его бояться.

У нее вдруг появились неотложные дела по вечерам, потом она стала неважно себя чувствовать, потом нашлись еще какие-то причины — и их встречи начали сходить на нет. Олега это поначалу задевало, даже бесило, потом появилась обида и досада. Марина ему нравилась, можно сказать, что он прикипел к ней, вот-вот их отношения могли бы перейти в разряд серьезных…

Но когда с ним произошел тот случай в обеденный перерыв на работе, он даже обрадовался их размолвке — никому и ничего не придется врать, потому что этого он рассказывать никому и никогда не должен.

— Что за случай? Почему никому нельзя рассказывать? — быстро спросил Баринов.

Олег усмехнулся и покачал головой.

— А вы тоже нетерпеливы, Павел Филиппович. К тому же непоследовательны. Все вопросы потом, не так ли?

Баринов заметно смешался, искоса глянул на Щетинкина, потом на Александру Васильевну.

— Да-да, Олег, вы правы. Извините, пожалуйста, продолжайте!

— Собственно, на этом рассказ о моих сновидениях кончается. Как говорится, dixi, что означает, как вам известно, я закончил.

— Более точно — «я высказался», — заметил Щетинкин. — Но бог с ней, с латынью. Вернемся к нашим баранам.

— А вот для этого, Павел Филиппович, — живо повернулся Олег к Баринову, — я бы попросил выключить магнитофон. Я бы не хотел, чтобы дальнейшее записывалось.

Немного помешкав, Баринов протянул руку и щелкнул клавишей. Потом встал и выдернул вилку из розетки.

— Спасибо, Павел Филиппович, — очень серьезно сказал Олег. Некоторая расслабленность и оживленность, с которой он только что вел рассказ, исчезли. — А теперь — главное. Вы задумывались, каким образом я вас нашел?

— Да, — так же серьезно ответил Баринов. — Пожалуй, это — главное.

— Тогда слушайте. Нина Васильевна Афанасьева — это я.

2

После недели новых ночных кошмаров Олег постарался отвертеться от работы в смены. Пошел к начальнику цеха, бил на жалость и сочувствие — он-де студент-вечерник и ему по закону положено работать только днем, а «хвостов» накопилось выше крыши, и много еще чего. Знал, что у начальника сын тоже вечерник, только на ПГС, на промышленно-гражданском строительстве… Ничего, получилось. Сделали ему приказом скользящий график, с переходом из бригады в бригаду.

После обеда в комбинатовской столовке они обычно выходили на свежий воздух к задней стене цеха, где складировались бракованные стеновые панели, рассаживались вольготно и начинали «травить баланду». Олег всегда охотно участвовал в разговорах, сам рассказывал разные байки, теперь же располагался в сторонке, старался прилечь, расслабиться. Поначалу над ним посмеивались, мол, ну и страстную кралю нашел себе наш Алик, гляньте-ка, измочалила вконец, одна кожа да кости, да и с лица сбледнул, ох, парень, гляди не надорвись!.. Олег добродушно отшучивался, от него постепенно и отстали.

Шестого августа, пообедав, он прилег на теплой, дышащей жаром бетонной плите, нагретой солнцем, подложил под голову рабочую куртку — и задремал. А очнулся в медсанчасти комбината спустя два с лишним часа. Собственно, о двух часах ему сказали потом, для него все оказалось проще: лег, закрыл глаза, открыл их, а тут врач «скорой» обсуждает с фельдшерицей, куда его лучше везти, в какую больницу.

— Да не надо меня никуда везти! — подал он голос с кушетки, поднялся и сел, растирая лицо руками.

Врач повернулся к нему и удивленно сказал:

— О, глянь-ка, очухался! А считай, в полной отключке был!

— Кто очухался? В какой отключке?.. Да я спал просто, — и Олег зевнул, глубоко и заразительно.

Врач, молодой бородатый парень, посмотрел на него, прищурясь, покачал головой, подумал.

— Ладно, — сказал он, обращаясь к комбинатовской фельдшерице Тонечке. — Запишем — «тепловой удар», перегрев. А так-то пациент в норме. Пусть отлежится да шпарит домой.

…Олег вытянулся на жесткой узенькой кушетке, ему было хорошо и спокойно. А работа — подождет.

Тоня заставила-таки лечь, пригрозив пожаловаться начальнику цеха, заботливо отгородила его белой простынной ширмой, а сама ушла к себе за письменный стол и сидела там, словно мышка, изредка шелестя страницами книги. А он с наслаждением отдыхал, и мысли кружились лениво-лениво, так, ни о чем конкретном.

Стала наплывать легкая дремота. Он опасливо подумал, не случилось бы здесь и сейчас очередное сновидение из чужой жизни, к примеру, той самой неведомой Нины Афанасьевой… и вдруг, похолодев, понял, что знает о ней все. Именно все — от первых сознательных ее дней до последнего мига жизни. И знает не потому, что прочитал где-то, или увидел в кино, или кто рассказал о ней — нет. Он вдруг осознал, что сам прожил ее жизнь от первого до последнего дня. Это он до рыданий и истерики не хотел идти в детский сад, потому что там воспитательница ставила тех, кто не спал днем, на стульчики посредине игровой комнаты в одних трусиках и не позволяла даже пошевелиться; это он был по уши влюблен в Колю Семушкина из десятого «Б» и безумно страдал, что тот «бегает» за Жанкой Глазыриной; это ему акушерка положила на грудь маленькое, кричащее басом, красно-фиолетовое существо, поздравив с сынишкой; это ему снились пугающие до спазмов в животе, жуткие и ужасные сны из чужих жизней; это он в страхе перед надвигающимся безумием штудировал учебники психиатрии; это он обрел последнюю надежду в лаборатории Павла Филипповича Баринова…

— Стоп! — Бледный до синевы Баринов поднял руку ладонью вперед, словно физически порывался остановить Олега. — Стоп! Вы что же, знаете о ней — все?

Олег медленно покачал головой.

— Нет. Я — не знаю. Я — помню.

Чужая память словно перетекла в него, странным образом не смешавшись с собственной, не вытесняя и не подавляя ее.

Олег будто раздвоился. Он помнил и за себя, и за нее. Нет-нет, он не мыслил, как Нина, не размышлял, как она, и присутствия ее «я» в своем мозгу не ощущал. Он мыслил сам по себе, как Олег Артюхов, но своей памятью был словно два человека: он и она. Или — она и он, равнозначно. Память была двойной. Он помнил то за Афанасьеву, то за самого себя, но при этом контролировал себя абсолютно и в каждый момент знал и понимал, что он — это он, а ее воспоминания — это ее воспоминания…

Чужая память умудрилась мирно ужиться с его памятью. Возмутилось сознание. Как такое может быть? Как вообще такое возможно?.. Или это и есть — «раздвоение личности»?..

Шизофрения, не иначе… А что, сумасшедшие понимают, что они сошли с ума?

Объяснений он искать не стал, одна-единственная мысль стучала в голове — что же делать?..

Не слушая возмущений Тонечки, он пулей выскочил из лазарета, прямо в кабинете начальника цеха написал заявление на отпуск и помчался домой. Матери сказал, что ему дали на работе горящую путевку в дом отдыха. Через знакомую кассиршу удалось из снимаемой обкомовской брони купить билет на ближайший рейс в Алма-Ату — лето все-таки, период отпусков. До Фрунзе добирался автобусом.

И вот он здесь.

Приобретенной памятью Олег прекрасно знал, что помощи у Баринова не найдет, как не нашла ее в свое время и сама Нина.

И все же оставалась смутная надежда, что его состояние, его случай как-нибудь сможет послужить толчком, дать недостающее звено, и Баринов вдруг догадается, что же происходит с ним, что происходило с Афанасьевой, с теми тысячами и тысячами людей, что жили до них, чьи жизни они проживали во снах и которые — кто знает? — быть может, тоже мучились снами так же, как они оба…

— Ну вот, — Олег вымученно улыбнулся. — Ну вот, теперь вы знаете все. Теперь я готов ответить на все ваши вопросы… Кто первый? Кто на новенького?

Он явно храбрился, хорохорился, пряча за своей бравадой и растерянность, и неуверенность, и изрядную толику элементарного страха.

…А слушатели молчали, даже искоса не поглядывали друг на друга. Просто сидели и молчали.

Александра Васильевна, не проронившая за все время ни звука, сидела в кресле поодаль с лицом растерянным и испуганным одновременно. Щетинкин, который умудрялся по ходу отпускать реплики, пусть в сторону и про себя, тоже имел вид слегка оглушенный.

Молчал и Баринов. Он понимал, что все ждут его реакции, его слов, но не мог собраться с мыслями, сообразить, что же сказать. Любые слова в такой ситуации неминуемо окажутся неуместными, а то и напыщенно-театральными, и он отчетливо осознавал это.

Он встал, включил остывший самовар. Постоял, подумал. Так же молча подошел к серванту, достал из дальнего угла бутылку коньяка, маленькие рюмки. Расставил на журнальном столике, налил до краев, жестом пригласил всех. Поднял свою, постоял, нахмурив брови.

— Не буду притворяться, но я действительно не знаю, что сказать… Просто давайте выпьем: каждый — за свое.

— Нет, Паша, нет, — Щетинкин обвел присутствующих взглядом, остановился на Олеге. — Давай лучше так — за момент истины.

Глава 14

1

Вечером Баринов ни словом не обмолвился Лизе, что произошло, хотя издавна у них было принято за ужином делиться событиями дня, даже пустячными.

Утаивать случившееся от жены он, конечно, не собирался. То, что случилось нечто неординарное, — это она поняла сразу, слишком хорошо его знала. Но с расспросами не торопилась. Значит, не время, когда будет надо — расскажет все сам.

Он сказался уставшим, принял совет пораньше лечь, мимоходом бросил, что расположится в кабинете. Постелил на диване, но уснуть даже не пытался, понимал, что бесполезно.

На кухне настрогал полное блюдце сыра — лимон к коньяку он не признавал, — прихватил пару кусков черного хлеба, початую коробку конфет «Птичье молоко». Кофе сварил в кабинете. Расположился в кресле у торшера, прихватив читаный-перечитаный четвертый том Джека Лондона — «Время-не-ждет» — и налил первую рюмку. Ничего не поделать, иного способа забыться на время еще не придумал ни один мыслитель. Способ, причем универсальный — что для гения, что для тупицы.

Завтра, как всегда по четвергам, у Лизы заседание кафедры, значит, придет под вечер. Вот и хорошо, вот и славненько.

Сам он в лабораторию завтра ни ногой, Александра Васильевна предупреждена. Щетинкин наверняка тоже засядет дома — думать. Думать будет долго, надо полагать, уже тоже начал. Олег в гостинице. Постарается отдохнуть, погуляет по городу, сходит в кино… А вообще, будет ждать, пока Баринов, Щетинкин и иже с ними чего-нибудь не придумают. Или же откровенно не распишутся в своем бессилии — как уточнил про себя Баринов.

К такому раскладу они вчера пришли: при взаимном понимании и, хочется надеяться, к взаимному же удовлетворению.

По крайней мере, Баринову такой вариант очень даже подходил, ибо что сейчас он может толкового сказать или сделать?..

А еще Баринов — тоже про себя — порадовался, когда Олег вежливо, но твердо отклонил его предложение о гостеприимстве. «Вы уж не обижайтесь, Павел Филиппович, к вам домой я не поеду. И не потому, что боюсь стеснить, или еще что. Лучше по своим каналам сделайте мне одиночный номер, я-то знаю, каково самому в гостиницу устроиться… А могу и здесь, в лаборатории, пожить с недельку, только вот датчиками себя оклеивать не дам, извините»…

…Утром голова не болела, лишь во рту ощущалась некоторая сухость. Что ни говори, коньяк, если настоящий, напиток благородный…

Завтракать Баринов не стал. Постоял под душем, в кабинете налил рюмку коньяка — «лечи подобное подобным». Послонялся по пустой квартире. Телефон он отключил еще с вечера.

Мыслительный аппарат зловредно не включался, не помогла даже алкогольная встряска.

А может, он просто-напросто боялся думать?.. Он же ясно сознавал, что стоит только начать размышлять, как неминуемо придется ступить на скользкую дорожку паранормального, в ту область, где он не имел никаких опор и ориентиров, где чувствовал себя крайне неуверенно, где был дилетантом из дилетантов!

Да, какое-то время, по молодости, он пытался заниматься и ясновидением, и экстрасенсорикой, и знахарством, и лозоходством… и еще черт знает чем! Но следовать моде было всегда против его естества, вот и тут, отдал, так сказать, дань — и достаточно… В биологии он был ученым, величиной, здесь он кое-что знал, порой даже то, чего не знал никто. Но оккультные науки, но мистика и прочие дела… «Там, где ты ничего не можешь, там ты не должен ничего хотеть!» Древняя максима служила верой и правдой во все времена, актуальна она и в двадцатом веке. И вообще… Материализм ведь у всех у нас в крови! Мы же всосали его с молоком матери, нам в сознание славно и прочно утрамбовали его разными курсами истмата, диамата… какие они там еще бывают? И вот так, за здорово живешь отречься от всего, что затверживал если не с детского сада, то с первого класса школы, с первого курса института, чему учил студентов, во что сам слепо верил, не рассуждая… Не-ет, ребята, так не бывает.

Но, с другой стороны, неужели он скатится до принципа, над которым всю жизнь сам издевался как мог: «Если факты противоречат теории — тем хуже для фактов»? Ведь факты-то — вот они. Твердые, монолитные, даже железобетонные, ни с какой стороны неуязвимые. Факты, которые сам нашел, собственными усилиями и стараниями. Или же судьба ему подбросила — в знак его искренней преданности науке, истовому стремлению познавать новое, неизвестное. Так, пожалуйста, вот оно, это неизвестное, рядом, у тебя в руках… Путь в неведомое открыт. По крайней мере, дверца туда чуть-чуть приоткрылась… Но — страшно. Очень страшно за нее заглянуть. И не в том дело, что засмеют, ярлыками обвешают, под свист и ржание, под дружное «ату его, ату!» коваными сапогами затопчут. Это не так уж и страшно, это терпимо и в порядке вещей. Как говаривал Ян Янович Витковский из Рижского университета: «Не так опитно, как польше тосатно» — с его прибалтийским акцентом это звучало весьма забавно. Да, конечно, и обидно, и досадно — но бог с ними, ладно! Как-нибудь бы пережили! Опять же, по любимой присказке друга детства Витьки Зимина — «Где наша не пропадала? А наша пропадала везде!» Но не пропала же!.. И сейчас не пропадет!

Он прошел на кухню, заварил прямо в кружке крепкого чая, получился почти чифир. Прихлебнул раз, другой…

Надо сосредоточиться, переломить себя. Надо заставить себя принять случившееся как оно есть, факты — как они есть, выводы — как они есть. И не оглядываться ни на Гегеля с Кантом, ни на Фейербаха, ни на отцов-основателей марксизма-ленинизма, ни на черта, ни на дьявола. Они сами по себе, мы — сами по себе. У них своя компания, у нас — своя. Надо просто посмотреть фактам в лицо. Просто следовать туда, куда ведут они и логика. Просто поверить, что две параллельные в бесконечности пересекаются, что при скоростях, близких к скорости света, время течет медленнее, что душа человека после смерти переселяется в другого человека…

Резко, словно хлыстом, ударил по ушам дверной звонок.

Какого черта?! Кого еще принесло? Серега? — нет, едва ли. Из лаборатории? — но он же ясно выразился, чтобы его не ждали сегодня и не беспокоили. Олег? — а вот это возможно. Нервишки у парня сдали, вчера это отчетливо просматривалось, не зря не хотелось оставлять его без присмотра. Да и то, если по-человечески, врагу не пожелаешь такого. Не нужно большого ума понять — во сколько мегатонн бомбу он сейчас в себе ощущает…

Человек на лестничной площадке показался незнакомым. Но стоило тому заговорить, Баринов узнал его мгновенно, хотя видел лет двадцать тому назад. Первый раз — на Ваганьковском хмурым, сырым и холодным днем. Второй — тогда же, в забегаловке у станции метро «Площадь 1905 года», когда от души дал ему в морду. Третий — в тайной явочной квартире, насквозь провонявшей дрянным табаком и дезинфицирующим средством, словно сортир на провинциальной железнодорожной станции. И очень надеялся, что четвертого не будет.

— В квартиру пригласишь или как?

Быстротой реакции на неожиданные житейские коллизии Баринов не отличался с детства, поэтому и в кавээновской команде факультета числился в запасных. Нужные слова, отточенные формулировки, остроумные пассажи у него случались потом, как говорят французы, «на лестнице». Вот и сейчас он не нашел ничего более умного, чем спросить, ухмыляясь:

— Что, сильно приспичило?

— Можно сказать, что и так. — У человека дернулась щека, но продолжил он вполне спокойно, почти дружелюбно: — Так можно войти? Неудобно здороваться через порог.

Баринов подумал, отступил на шаг.

— Раз пришел — заходи. Только руки я тебе и не через порог не подам.

— Твое право. — Визитер шагнул вперед, аккуратно закрыл за собой дверь. — Дело есть, поговорить надо.

— Дело у тебя или у твоего хозяина? Ты ж по-прежнему в «шестерках» ходишь?

— Николай Осипович шлет горячий привет и наилучшие пожелания.

— От меня ему большущее мерси, только ты уж сам заверни и ленточкой перевяжи.

— Я сказал — дело есть.

— А вот о делах — только в институте. Если есть желание, скажем, завтра… в девять пятнадцать. Полчаса для него у меня найдется.

Человек пристально посмотрел ему в глаза, подумал, потом кивнул.

— Хорошо, сыграем на твоей территории. Итак, до завтра. Будь здоров, Баринов, не кашляй!

Он распахнул настежь дверь, демонстративно засунул руки в карманы и вприпрыжку сбежал по ступенькам.

Баринов проводил его глазами, тщательно закрыл входную дверь. Постоял в прихожей, раздумывая, потом быстро направился к телефону.

— Сергей, ты чем занят?.. Похвальное занятие, только думаньем займешься позже. А сейчас слушай сюда и ни о чем не расспрашивай… А я говорю, додумаешь потом!.. Давно бы так. Слушай внимательно: немедленно, не теряя ни секунды, забери нашего гостя к себе домой. Без объяснений, скажи — так надо. Не выпускай ни под каким видом, хоть под замок!.. Да, ты правильно понял. Мне не звони и вообще про меня забудь. Я сам тебя разыщу, возможно сегодня, возможно завтра к вечеру… Сергей, ты меня знаешь. Сделай, как я прошу. Все, пока!

Тут же набрал по коду Новосибирск. Омельченко на месте не оказалось, и он попросил секретаршу передать, что звонил Баринов, что нужно очень срочно переговорить. В кабинете быстро, но тщательно просмотрел бумаги, ленты самописцев, магнитофонные кассеты, отобрал все главное, относящееся к экспериментам по Афанасьевой, и порадовался попутно, что в дипломате еще осталось место для материалов из лаборатории.

Баринов понимал, что конспиратор из него аховый, но по городу немного покружил. «Хвоста», конечно, не обнаружил, а может, его и вовсе не было. И все же в нужный микрорайон заехал с противоположной стороны.

Вышел у почты, потолкался в тесном зале, купил ненужную открытку с аляповатыми розочками — ничего подозрительного тоже не заметил и, петляя между домами, через весь микрорайон пешком направился к дому Коровникова. Тот, не выказав удивления, дипломат на хранение принял. Но тут Баринов спохватился, что ж получится в случае чего: вошел с дипломатом — вышел без него. Пришлось просить какую-нибудь сумку, перекладывать содержимое в нее. И это Коровников принял как должное. Славный мужик, с понятием.

В лаборатории Баринов уже действовал, кое-чему научившись. Главные, «убойные» материалы хранились в двух местах — в сейфе в кабинете и в металлическом шкафу «сонной комнаты». Упаковал их все вместе, получился небольшой сверток. Вызвал в кабинет Галину Кузьмину, женщину серьезную, не свиристелку — вчерашнюю школьницу, и попросил после работы заехать по адресу Коровникова, отдать сверток ему. Именно после работы. Просьба несколько необычная, но вполне укладывалась в повседневность, и лаборантка восприняла ее так же буднично.

Только она вышла из кабинета, раздался звонок по межгороду.

— Здорово, Паша! Ты меня искал?

— Привет! Разговор не телефонный, надо срочно встретиться.

— Ты что, с ума спрыгнул?

— Боря, здесь Шишков.

— Шишок?! Какого… что ему надо?

— Не что, а кого. Меня ему надо, Боря, меня. И… и мою подопечную.

— Понял. Больше не звони. Что-нибудь придумаем.

— Завтра утром встреча с «хозяином».

— Даже так?.. Понял, буду думать. Ну, лады, будь здоров!

— Придумай, Боря, придумай, надеюсь на тебя. До встречи!

Баринов посмотрел на часы. Сергей по времени должен был уже управиться. Если, конечно, застал Олега в номере.

Он снова поднял трубку.

— Слушаю вас! — голос Щетинкина звучал как обычно.

Баринов молчал.

— Слушаю вас!.. Алло!.. Перезвоните, вас не слышно.

…Пропетляв, как и раньше, по городу, Баринов остановился прямо под окнами квартиры Щетинкина — хорошо, первый этаж! — и резко, требовательно посигналил: раз, другой, третий…

Как только Щетинкин сел рядом, Баринов сунул ему заранее приготовленный листок с текстом: «Молчи и ни звука, пока я не дам знать», и увидел удивленно поднятые брови. Резко взял с места, до ближайшего сквера было рукой подать. Вышел из машины, поманил за собой Щетинкина. И только отойдя на порядочное расстояние, свернул с дорожки прямо в густые заросли. Щетинкин послушно шел следом, лишь перед кустами выразительно покрутил у виска пальцем, когда Баринов оглянулся, проверяя, идет ли он за ним.

Прямо за кустами, метрах в десяти от дорожки, стояла садовая скамья, они очень удачно на нее наткнулись. Место идеально-укромное, мечта влюбленных парочек.

— Сядем, Серега… Значит, так. На меня вышли оч-чень и оч-чень серьезные люди, и они очень сильно хотят сделать мне нехорошо. А заодно достанется и моим друзьям. Поэтому чем меньше ты будешь знать, тем лучше для тебя и для меня… Хоть Олег и засветился, но будем думать, что в их поле зрения он пока не попал. Срочно отправь его домой, лучше поездом, там паспорт не нужен. Пусть сидит и не рыпается, если не хочет, чтобы ковырялись в его черепке. Объясни, что ситуация серьезная, напугай посильнее, но без подробностей… Понял, нет?

Щетинкин смотрел на него — удивленно и иронически одновременно. Немного подумал, потом сказал:

— Паша, ты вчера дома еще поддал, в одиночку? Проспись, милый!.. Или объясни, что за шпионские страсти-мордасти передо мной разыгрываешь.

— Сережа, тебе ли напоминать: меньше знаешь — крепче спишь.

— Да что случилось-то, объясни толком!

— Ладно, но я тебя предупредил… Как и следовало ждать, «эффектом Афанасьевой» заинтересовались ребята из «серого дома на площади». Да даже не они, а бери выше — из центра. Но ведомство-то одно.

— А на черта она гебистам? Тем более покойная?

— За гебистами стоит еще кое-кто. И сегодня утречком их человечек нанес мне визит.

— Кто?

— Конь в пальто и дед Пихто! Какая тебе разница?

— А при чем тут Олег?

— Возьмут меня — возьмут и его. А уж ему они точно жизнь сломают, если жив, конечно, останется. Мы-то с тобой — все, считай, отработанный материал. Ты еще сможешь, наверное, выскочить, если будешь себя правильно вести. А мне, парень, кранты. Говорю, чтобы не было сюрпризом.

— Свистишь, Паша!

— Я, Серега, у них под колпаком еще с шестидесятых. И поверь: когда ничего не знаешь — не в чем признаваться. Так что лучше не знать. И врать не придется. Тем паче что вранье все равно не пройдет. Есть способы.

— Химия?

— И химия, и физика. Причем физика традиционная, наигранная со времен инквизиции. Веками обкатанная, лишь немного усовершенствованная — в связи с техническим прогрессом.

— Ладно. Не убедил, но — поверю. Ты вроде мужик серьезный, волну зря гнать не будешь… Говори, чего надо. И чего не надо, и к чему быть готовым. И что говорить… Ты, наверное, легенду уже продумал?

— Да не было у меня времени на это, не было!.. Начнут копать, а они начнут! — дурака не валяй. Ты не Зоя Космодемьянская, не кочевряжься, ничего не имитируй, иди на «полную сознанку». Сутью моих экспериментов никогда не интересовался, да я тебя до них и не допускал. Просто по дружбе попросил провести полное патологоанатомическое исследование. Ни об экспериментах, ни о самом объекте, ни об идеях — ничего не знаешь. И ту папочку, которую мне показывал, надежно спрячь. Про Олега, если спросят… Мой знакомый — и все. Но постарайся, чтобы не спросили.

Они помолчали.

— А ты, Паша, не заигрываешься? — осторожно спросил Щетинкин. — В смысле — в шпионов?.. Вон даже в кусты меня отвел.

— Ты действительно дурак или притворяешься?

— Думаешь, они тебе в машину «жучков» насажали? Так мы с тобой по телефону общались, вполне могли слушать.

— Не знаю, Серега. Надеюсь — не успели. А береженого, сам должен понимать… Контора-то серьезная… Другое дело, если Банник сюда сунулся сам по себе, не подстраховался. На то и надежда. Он сволочь самоуверенная да и не захочет раньше времени у местных светиться.

— Это какой Банник? Не знаю такого, не слышал.

Баринов поморщился от досады.

— Вот черт! Не хотел же, а вот проговорился сдуру! Извини, но — забудь. И не вздумай кого-нибудь расспрашивать. Повезет — сам когда-нибудь все расскажу.

— Кому повезет?

— Мне, разумеется. А пока я время потяну.

— А чего тянуть-то? Криминала за тобой нет.

— Криминала нет, — согласился Баринов. — За мной, парень, дела похуже.

На эти слова Щетинкин не нашелся что ответить, только развел руками и сердито засопел. Потом сказал:

— Ты помнишь, когда мы познакомились?

— Ну! В шестьдесят втором, а что?

— Так вот, четверть века так просто со счетов не сбросишь. Во-первых, ты мне друг, а дружба, согласись, обязывает. Во-вторых, мою настырность ты знаешь. В третьих, я привык работать с открытыми глазами… Сказать тебе — в-четвертых и в-пятых?

— Ладно, — устало произнес Баринов и махнул рукой. — Черт с тобой. Что ты от меня хочешь?

— Ясности, Паша. Я не Коля Остен-Бакен, а ты не польская красавица Инга Зайонц, поэтому единственно, так это ясности… И вот я что подумал. Дачу мою ты знаешь. Место спокойное, на отшибе, подслушать заведомо никто не сможет. Завтра, часика в два — устроит?

Баринов с минуту поразмышлял, закурил очередную сигарету и поморщился. Это которая за последние полчаса — третья, четвертая? Уже язык щиплет от табака… Он бросил почти целую сигарету на землю, затоптал.

Солнце близилось к закату. Наступала относительная прохлада, и на их укромной аллейке стали появляться прогуливающиеся люди — в одиночку и парами. И Баринов поймал себя на мысли, что невольно присматривается: а нет ли среди них кого-нибудь из известной конторы?

«Да ладно, не паникуй и не фантазируй! — одернул он себя. — Ситуация, конечно, неординарная, но не настолько же, чтобы объявлять на меня всесоюзный розыск!»

— Ладно, — повторил он снова. — Черт с тобой, но я предупреждал. С Олегом успеваешь?

— Поезд утром. Есть варианты.

— Тогда пошли к машине. Если ничего не случится, постараюсь быть.

Но Щетинкин не торопился подниматься с парковой скамьи.

— Что ему от тебя надо? Документы? Материалы? Результаты?.. Да отдай, пусть подавится! Все равно ведь уже исследования ты продолжить не сможешь, пациент мертв, не так ли?

— Ему я нужен.

— Зачем?

— Он думает, что я что-то знаю.

— Думает — или знаешь?

— Знаю.

— Слушай, Паша, неужели это все так серьезно… так важно и так… ну, скажем, опасно?

Баринов иронически хмыкнул, снова достал сигареты.

Очень не хотелось втягивать в это дело других, тем более друзей. Ну, с Омельченко понятно, тот и сам некоторым боком причастен, и знает достаточно много. Во всяком случае, на профессиональном уровне осведомлен, чем занимаются некоторые их коллеги. И так же, как сам Баринов, категорически не приемлет ни содержания работ, ни целей, ни методов. Единомышленники. А Серега…

— Вся подноготная тебе ни к чему, я же говорю: меньше знаешь — крепче спишь… Ну, ты знаешь, что мой главный «пунктик» — нейрофизиологические механизмы и природа сна. Но не знаешь, что запал я на него еще студентом, когда работал в лаборатории Кирилла Витольдовича Иванова-Барковского…

— Погоди, погоди! — перебил его Щетинкин. — Это когда ты успел? Мы ж с тобой вместе на последних курсах работали на кафедре у Дымшица.

— А вот так! Этого никто не знал, даже Дымшиц. Секрет фирмы и тайна вкладов гарантировались. Но ты слушай дальше…

Когда уже здесь, во Фрунзе, Баринов развернул работу в фактически им самим созданной лаборатории сна (а потом и в филиале Института экспериментальной медицины), ему, негласно, тематика была дана на откуп — и он этим воспользовался вовсю, по принципу «что хочу, то и ворочу». До Москвы далеко, до бога высоко, а директор Габитов благоразумно в его дела не вмешивался…

В одной из серий экспериментов он поставил задачу на уточнение некоторых свойств ретикулярной функции мозга при передаче строго фиксированной сенсорной информации в высшие мозговые центры. А попутно вспомнил, что чем-то подобным предполагал заняться еще в шестидесятых годах Иванов-Барковский, по крайней мере, в одном из их разговоров такие мысли он излагал. Всегда же интересно, каким путем шли предшественники, чего добились, что выяснили. Тем более что публикаций на близкие и подобные темы просто-напросто не было. Такое тоже случается — результаты есть, но, скажем, еще не обработаны, или не соответствуют представлениям экспериментаторов, или исследования на каком-то этапе признаны бесперспективными, или прекращены по причине финансирования… Да мало ли причин на это есть в научном мире и не только в нем!..

Словом, попытался он эти материалы найти, но не тут-то было!

В природе не оказалось не только материалов, но самой лаборатории!.. Ни в структурах академических институтов, ни самой Академии наук СССР, ни в Академии медицинских наук о такой лаборатории слыхом не слыхивали!.. Вот тогда-то Баринов начал понимать, что тут дело не чисто… Кое-что сопоставил, кое-что вспомнил — из практики лаборатории, из намеков и оговорок Кирилла Витольдовича, да и другая информация по кусочкам тоже к нему приходила — не в вакууме, чай, живем и работаем.

В общем, ведомственная принадлежность лаборатории в итоге сомнений не вызывала. А вместе с тем — и детерминированная направленность исследований в ней. А если еще вспомнить о методах, которые применялись при некоторых экспериментах…

— Это какие-такие методы? — снова перебил его Щетинкин.

— А ты не догадываешься? — прищурился Баринов. — Наивный человек…

— На людях?

Баринов кивнул.

— Вот-вот. Вивисекция в самом прямом и недвусмысленном виде… Секретили, конечно, здорово, да только черта лысого спрячешь среди своих! Я лаборантом был, а лаборант разве человек? Нас-то вообще не стеснялись — подай, принеси, убери!

— Ладно, понятно. Дальше-то что?

— Пару лет назад в Москве я случайно натолкнулся на сослуживца по лаборатории на Большой Дорогомиловской, был он тогда мэнээсом в секторе гистологии. Поначалу делал вид, что никакой лаборатории вообще не существовало, потом стал меня уверять, что ничего из тех времен не помнит. А пошел меня провожать до метро, так, вроде невзначай, и говорит: «Ты, Паша, если всерьез теми делами интересуешься и все последствия представляешь, обратись сразу на Лубянку. Там знают».

— И что? Ты, как дурак, попёрся к гэбистам? — Щетинкин даже руками всплеснул.

— А что оставалось делать? — огрызнулся Баринов. — Нужда заставит и сопливого любить!.. Я ведь что думал — как-никак член бюро горкома, доктор наук…

Щетинкин хмыкнул.

— Да хоть академик и член ЦК! Для любого занюханного лейтёхи из той конторы ты — никто, и звать тебя — никак! У Андропова, знаешь, чей портрет в кабинете висел?

— Ну-у, Дзержинского, наверное.

— Пушкина, Паша, Пушкина! Дорогого нашего «всё», самого Александра Сергеевича! Потому как тот в своем стихотворении напрямик выдал: «Души прекрасные порывы»!.. «Души» — в данном случае глагол… Ну ладно, поехали дальше.

Помолчав, Баринов продолжил рассказ.

После долгих раздумий направил он в КГБ официальный запрос с просьбой разрешить доступ к материалам исследований академика Иванова-Барковского, поскольку речь идет о закрытых темах, разрабатываемых в шестидесятые годы в лаборатории № 441, которая размещалась в Москве по Большой Дорогомиловской улице, и так далее. Прошло месяца два-три, не меньше, он уже и не надеялся на ответ, как вдруг телефонный звонок — Павла Филипповича приглашают в республиканский Комитет госбезопасности, такого-то числа, к такому-то часу, кабинет такой-то… Вежливый и подтянутый капитан вышел на проходную, даже, что характерно, не спросил документы, а сразу повел к заместителю председателя Комитета. Потом, кстати, так же и проводил до выхода, вежливо попрощавшись.

Сам заместитель председателя был в штатском, предложил на выбор чай или кофе, выразил удовлетворение от личного знакомства с одним из ведущих биологов страны и дал прочесть ответ из центра на бариновский запрос. А там черным по белому: все материалы, касающиеся научной работы и исследований академика АМН СССР, академика АН СССР Иванова-Барковского К. В., равно как лабораторий и научных коллективов, в разное время им возглавляемых, находятся в соответствующих подразделениях АМН СССР и АН СССР. О существовании в указанное время «спецлаборатории» по адресу, приведенному в запросе, Комитет госбезопасности СССР информацией не располагает.

Вот такой письменный ответ. Адресовался он Баринову, но пришел почему-то в республиканский Комитет, и сам Баринов бумагу на руки не получил. Только ознакомился с ним в кабинете зампредседателя, расписался внизу под текстом — и все на этом.

Зампред же, выдержав паузу, поинтересовался, а зачем, собственно, Павлу Филипповичу материалы исследований Иванова-Барковского, и какие именно? Баринов ответил домашней заготовкой, в меру напустив научного тумана из специфичной терминологии: что-де сегодняшние исследования природы сна, которые он ведет, некоторым образом пересекаются с экспериментами, которые ставились некогда в лаборатории Кирилла Витольдовича на Большой Дорогомиловской, и их результаты хотелось бы изучить подробнее. Ну, знаете, чтобы не изобретать велосипед… А на вопрос, какое отношение Баринов имеет к той лаборатории, ведь в числе ее сотрудников он не значился и в своем послужном списке никогда не указывал, что работал некогда под руководством такого выдающегося ученого, ответил, что еще студентом был приглашен в качестве лаборанта лично Кириллом Витольдовичем и работал вплоть до его кончины в той лаборатории — неофициально. И по сей день — так же неофициально — считает себя его учеником. А почему обратился в органы госбезопасности, так ведь тематика той лаборатории была закрытой, и без санкции органов доступ к ней все равно получить не удастся, только время зря потратишь — все замкнется опять же на них. Так не лучше же сразу, напрямую?.. А на вопрос, чем же конкретно занимались в той лаборатории, деликатно извинился, сказав, что не уполномочен даже в стенах этого здания распространяться о деталях работ, пусть двадцатипятилетней давности, в том числе и с уважаемым собеседником, хоть он один из руководителей данного учреждения…

— Но существование той лаборатории он, получается, косвенно признал? — не выдержал Щетинкин.

— Получается так, — согласно кивнул Баринов. — Мало того, я запрашивал о «лаборатории № 441», а мне ответили, что о «спецлаборатории» ничего не знают. Неплохая оговорка, правда? А еще мой собеседник в исключительно корректной форме напомнил мне и кое-какие грешки моей молодости. И дал понять, что еще и другой компромат на меня имеется.

— Ух ты! Вот это да! — восхитился Щетинкин. — Лаборантку соблазнил? В вытрезвитель попал? На уругвайскую разведку работал?

— Дурак ты, Серега, и не лечишься! — вдруг обиделся Баринов. — Я с тобой на полном серьезе, а ты как в цирке в первом ряду…

— Да ладно, Паша, остынь! Ну что ты, в самом деле? Ну, извини, если что не так, — Щетинкин пожал плечами. — Что-то ты сегодня как-то странно на все реагируешь…

Баринов встал с лавочки, прошелся взад-вперед по хрустящему гравию. Потом снова занял место рядом с Щетинкиным.

— В общем, так. После смерти Барковского они хотели из меня сделать штатного стукача, а я не сдержался и дал в морду их вербовщику. Довольно прилично, он месяца два бюллетенил. Намеревались даже судить за хулиганство в особо крупном размере, но в итоге просто законопатили в Киргизию.

Щетинкин задумчиво присвистнул.

— Вот оно как!.. То-то никто из нас понять не мог, почему Баринова не в аспирантуре оставили, а направили поднимать науку национальных окраин?

— Теперь понял?

— Чего ж не понять?.. Тогда колись дальше: что им от тебя надо и почему именно сейчас?

— Погоди, Серега, это еще не все… В общем, так: после Кирилла Витольдовича лабораторию принял его заместитель Банник, а в «шестерках» у него стал некто Шишков — тот самый, кому я двадцать лет назад сломал челюсть и который сегодня утром нанес мне визит.

— Ух ты!.. степь моя, степь широкая! — не удержался от возгласа Щетинкин. — Не хило, честное слово, не хило!.. Но все же, что им конкретно из-под тебя надо?

Баринов молча покрутил головой, хмыкнул, потом демонстративно посмотрел на часы.

— Что надо — на то особый разговор. Завтра встречусь с Банником, уясню ситуацию до конца. Сначала для себя, а уж потом… А потом мы с тобой оч-чень серьезно потолкуем… Пока все зыбко и непонятно. Очень даже может быть, что я просто горячку порю. Но — печенкой чую, что добром не кончится… Извини, Серега, пока я не буду в чем-нибудь убежден, не хочется никого особо напрягать. Но какие-то меры я предпринять просто обязан. Если зря — ну, тогда и проехали. А если нет? Да я себя всю жизнь буду грызть и корить… Давай-ка подброшу тебя домой, а сам начну активно готовиться к завтрашнему. Лады?

Он высадил Щетинкина на автобусной остановке недалеко от его дома и поехал к Лизе в институт. Ехал не торопясь, удачно постоял в очереди на бензозаправке, время позволяло. Да и спокойно подумать нелишне.

Вроде бы все сделал правильно.

Действительно, использовать Серегу втемную как-то нечестно по отношению к нему. И тут уж что будет — то будет.

В сущности, по большому счету, он да Омельченко — больше довериться некому… Единственно, слегка мучила совесть по поводу Коровникова: зря мужика втянул в эти дела, свободно может пострадать ни за что ни про что.

2

Панихида должна была закончиться в час, и Баринов к этому времени уже стоял у входа на Ваганьковское кладбище. Ветра почти не было, дождь из низких облаков то накрапывал, то прекращался. Сырой воздух приятно холодил лицо.

С утра Баринов был на лекциях, а с последних двух пар ушел, предупредив, как всегда, старосту группы — куда, почему и зачем. Без нужды он старался не нарушать сложившегося порядка.

Ждать пришлось недолго. Колонну из десяти-пятнадцати представительских машин и четырех автобусов во главе с катафалком сопровождали машина с милицейской мигалкой и машина «скорой помощи». Процессия выстроилась тут же, на небольшой площади у ворот, ею командовали расторопные молодые люди в одинаковых серых плащах с траурными повязками на правой руке.

В процессии преобладали люди пожилые, солидные, все больше мужчины. Они дисциплинированно выстраивались в колонну, привычно, словно на демонстрации, переговаривались вполголоса, обращая к собеседнику лицо, но не нарушая при этом общего порядка. Баринов не стал присоединяться к колонне. Он уже узнал дорогу на тридцать седьмой участок и потихоньку пошел туда, выбирая окольные аллеи. Неподалеку от приготовленной могилы нашел удобное место. Листья с деревьев и кустов почти все облетели, только вечнозеленые туи или кипарисы застили вид.

Здесь он и дождался процессии.

Собственно, он и сам не понимал, почему стало вдруг так важно проводить своего шефа в последний путь. Никогда они не были близки, ни по-человечески, ни по служебно-научной линии. Если, конечно, сбросить со счетов те пять или шесть вечеров, которые он провел в кабинете Кирилла Витольдовича, слушая его рассказы. Каприз шефа, не более…

И вот надо же — потянуло.

Среди тех, кто теснился по узким аллейкам вокруг могилы, ему практически никто не был знаком. Разве что промелькнули в толпе лица ректора института, декана его факультета. Были здесь два вице-президента Академии наук, президент Академии медицинских наук со своими приближенными, где-то в задних рядах передней группы промелькнул Банник…

Перемещения вокруг могилы прекратились, вперед выступил кто-то в черном, видимо распорядитель, открывая траурный митинг. Начались речи. Сюда, к Баринову, доносились лишь звуки голосов, слов он не разбирал. Да он и не речи пришел выслушивать. И все же невольно напряг слух.

— Простите, ради бога, — вдруг раздалось у него над ухом. Баринов вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. Рядом стоял молодой человек в таком же, как у него, светлом плаще с поднятым воротником, тоже без шляпы, но при галстуке. В руках он держал четыре красные гвоздики.

— Простите, ради бога, — повторил он снова. — Я тоже не хочу лезть в толпу, а отсюда плоховато видно. Вы не подскажете, кто вон та женщина с белыми розами?

— Нет, — как можно суше постарался ответить Баринов. — Я практически никого здесь не знаю.

— Ах, вот как! — незнакомец сделал вид, что не заметил его тона. — Мне думается, что это экономка Кирилла Витольдовича, потому что вон та, в шляпке с вуалью — его секретарша, а вон та, рыжая, в темно-синем брючном костюме — его невестка. С ней рядом парень в кожаной куртке — внук. Она сама шведка. Сын-то лежит сейчас в стокгольмском госпитале с инфарктом, а они, видите ли, прилетели.

— Извините, — Баринов даже поморщился, — меня не интересуют эти подробности.

— Простите еще раз. Я ведь что подумал — стоит молодой человек в сторонке, смотрит, может, ему интересно — кого хоронят, кто есть кто и что почем. Вот и решил поделиться…

— Я же просил вас — помолчите! — возвысил голос Баринов.

— Все-все-все! — почти испуганно вскрикнул незнакомец вполголоса и прижал палец к губам. — Если вам не интересно, пожалуйста, я больше не буду…

Баринов резко повернулся, плечом отодвинул его с дороги и вышел на аллейку. А нервишки-то поизносились почему-то. Внезапный приступ бешенства буквально парализовал на несколько секунд сознание, красной пеленой застлав глаза.

«Хамское отродье, чмо болотное, пошехонье немытое!..»

Баринов свернул за ближайшую могилу — с чугунной, узорчатого литья оградой, с большим, грубо обработанным куском розового гранита вместо памятника — и остановился, доставая сигареты. Пальцы на удивление подрагивали.

«Нельзя так распускаться. Черт знает что, совершенно перестал собой владеть! И было бы из-за чего… Хамство неистребимо, на всех реагировать — получится себе дороже».

Между тем речи закончились, Баринов и не видел, как гроб опустили в могилу, череда людей потянулась бросить свою горсть земли. Он повернул голову на незнакомца. Тот был весь внимание, даже, кажется, приподнялся на цыпочки, что-то или кого-то высматривая.

Когда замелькали блестящие, словно отполированные лопаты, Баринов повернулся и торопливо пошел к выходу.

Неподалеку от метро он зашел в рюмочную, спиртного они с Лизой дома не держали за ненадобностью.

Удачно обнаружилось сидячее место, видимо, середина дня, не сезон, народу мало. Он сделал заказ — две рюмки водки и бутерброд с сыром.

Первую махнул залпом — вечная память вам, Кирилл Витольдович, и царствие небесное!..

Снял с бутерброда чуть заветренный ломтик, зажевал отдающую сивухой жидкость. Сосед по столику что-то сказал, обращаясь к нему, он сделал слабый жест рукой — не приставай, мол! Тот понимающе кивнул, повернулся к другому соседу, продолжая какой-то свой разговор, и у Баринова невольно подступила к самому сердцу что-то вроде благодарности — этот контингент, как ни странно, понимает душевные переживания другого человека!..

Да-а, зацепила его эта смерть, зацепила… А казалось бы — чужой человек. Да, конечно, большой ученый с мировым именем, непосредственный начальник и, можно сказать, руководитель на протяжении последних двух с небольшим лет, да, проявил интерес к способному лаборанту, без пяти минут выпускнику… ну и что? Ни кум, ни сват, ни брат… а вот — зацепило. И отпускать не хочет.

…После очередного планового масштабного эксперимента Баринов приводил в порядок лабораторное помещение Банника.

Испытуемого увезли в спецклинику, ленты самописцев сняли, часть аппаратуры, ту, что значилась под грифами «секретно» и «совершенно секретно», закутали плотной тканью, опечатали и увезли на тележке в спецхранилище — тут же, дальше по коридору и вниз, в подвал. И разошлись. На долю лаборанта приходилась черновая и грязная работа — убрать, почистить, вымыть, зачехлить…

И завозился он, наводя «марафет», до глубокого вечера, уже и из остальных отделов народ разошелся по домам.

Собрав весь мусор в специальные закрытые контейнеры, Баринов выставил их за порог лаборатории — утром заберет специальная команда и вывезет на закрытую особую свалку-полигон — и наскоро прошелся мокрой шваброй: так, для порядка, потому как главная уборка все же делалась по утрам техничками. И сел передохнуть. И позволил себе к чашке растворимого индийского кофе закурить — здесь же, в помещении, несмотря на бытовавший строгий запрет.

Сидел он спиной к полуоткрытой двери и появления Барковского не заметил. Лишь услышав его совершенно особенное по интонации «гм-м, гм-м!..», вскочил на ноги, едва не опрокинув чашку, и оторопело сунул в остаток кофе почти докуренную сигарету — да только дым-то никуда не спрячешь!..

— Здравствуйте, Кирилл Витольдович! — неловко поклонился он. И поспешил оправдаться: — Я тут порядок наводил после эксперимента, уже закончил, сейчас ухожу!

— Добрый вечер, Павел Филиппович, — Барковский от порога благосклонно кивнул седой головой, словно не замечая табачного дыма. — Я тоже, понимаете ли, засиделся. Собрался уходить, вижу — свет.

— Кирилл Витольдович, вы не беспокойтесь, я сию минуту все обесточу, закрою и сдам ключи.

— Вы так торопитесь?.. А я, грешным делом, полагал посидеть с вами минут несколько, побеседовать. Чашечку кофе выпить. — Он прошел в глубь комнаты, сел у письменного стола на отчетливо скрипнувший стул и с легкой усмешкой посмотрел на окончательно обалдевшего Баринова. — Ну как, не возражаете?

— Нет-нет, конечно нет! — он растерянно и испуганно огляделся по сторонам. — Только, Кирилл Витольдович, кофе-то дрянь, суррогат, индийский растворимый…

Барковский звучно рассмеялся.

— Э-э, батенька, что такое настоящий суррогат, вы, молодежь, по счастью, не знаете. Кофе желудевый, чай морковный, сахарин, эрзац-маргарин с привкусом нефти, лепешки из картофельных очисток да хлеб из отрубей пополам с опилками…

Баринов суетливо, но стараясь не поворачиваться спиной к Барковскому, потому как приучен был, что это невежливо, включил электрочайник, вымыл чашку, а для себя достал мерный двухсотграммовый стакан.

— Это ж в Гражданскую войну, Кирилл Витольдович… и потом, в Отечественную. Блокада… и все такое… Между прочим, желудевый и ячменный кофе и сейчас продаются.

— Да-а?.. — с непонятной, но отчетливо похожей на издевательскую интонацией протянул Барковский. — И сейчас, говорите? Вам виднее, я по магазинам не хожу.

«Ну да, — невольно подумал Баринов. — В академпайке, небось, и чай индийский, и кофе бразильский, вот только икра русская — черная да красная».

— Вам сколько сахара, Кирилл Витольдович?

— Давайте сюда, я уж по своему вкусу. — И, помешивая горячий кофе, словно между прочим сказал: — Я, собственно, о чем хотел с вами, Павел Филиппович, поговорить… Чем вы занимаетесь у себя на кафедре? Не кафедра вообще, а вы — лично?

Баринов пристроился за тем же столом, но напротив. Интерес корифея к своей личности его не особенно удивил, ведь руководствовался чем-то Барковский, приглашая его на работу в свою лабораторию. Поначалу нужные слова не находились, и он вовсю досадовал на собственное косноязычье, но потом успокоился — флюиды Барковский испускал самые что ни на есть благожелательные и располагающие, словно не академик, не столп научной мысли, живой классик сидел напротив, а старший коллега и единомышленник. И почему-то общение с ним шло легче и проще, чем, скажем, с Банником или заведующим институтской кафедрой физиологии, членом-корреспондентом, профессором Юрием Ивановичем Медных или его заместителем, тоже членкором и тоже профессором Зиновием Аркадьевичем Дымшицем…

Вторая рюмка оказалась явно лишней. Чем дольше Баринов сидел, тем больше укреплялся в этой мысли. Разве что предложить ее соседу, а самому идти домой. Работы в лаборатории Барковского больше нет, как нет и собственно лаборатории, как нет больше и самого Кирилла Витольдовича… А есть пустой сегодняшний вечер.

Лиза собиралась после занятий в деревню, отвезти продукты… Может, плюнуть на завтрашние лекции да двинуть следом? То-то девочки обрадуются — сразу и мама, и папа приехали! Кинутся показывать игрушки, станут наперебой демонстрировать, как уже почти бегло умеют читать: тетка Женя занимается с ними очень плотно, спасибо ей и поясной поклон! Что бы без нее делали?.. Но нельзя — завтра день насыщенный: два спецкурса, семинар, а вечером работа в кафедральной лаборатории…

Он поднял рюмку, рассеянно посмотрел по сторонам и уткнулся взглядом в ухмылку давешнего незнакомца. Строго говоря, не ухмылку, а нормальную улыбку, обращенную к нему. Незнакомец, похоже, уже несколько минут как устроился за его столиком слева, а справа и напротив продолжали вдумчиво и заинтересованно беседовать, склонив к друг другу головы, прежние соседи. Перед ним тоже стояла полная рюмка, на картонной тарелочке лежал бутерброд с вареной колбасой.

— Закопали Кирилла Витольдовича, я таки дождался, — сообщил он, словно продолжал прерванный на кладбище разговор. — Положил на могилку свои гвоздички и вот решил тоже помянуть. Вижу — вы, Павел Филиппович. Помянем, значит, вместе!

— Вы меня знаете? — Баринов был неприятно удивлен. — Откуда?

— А я всех ваших сотрудников знаю, — сообщил незнакомец. И пояснил туманно: — Работа такая… Ну, что ж — пусть земля ему будет пухом!

Он поднял рюмку, кивнул Баринову, выпил и, морщась, принялся жевать бутерброд. Баринов залпом, как и первую, опрокинул рюмку, отщипнул корочку хлеба. Хотелось встать и уйти, но неплохо бы выяснить, что это за тип. Знакомы они не были, точно. Может, сталкивались в институте? Незнакомец выглядел лет на пять старше, вдруг кто из аспирантов или ассистентов? Разве всех упомнишь?.. Вот только в институте Баринов работу в лаборатории Барковского, то есть фактически на стороне, не афишировал и никогда ей не прикрывался, в отличие от работы на кафедре. Спросить в лоб, что ли?..

Словно в ответ на мысли Баринова незнакомец слегка склонил голову в полупоклоне.

— Шишков моя фамилия, — представился он. — Не Шишкин — художник такой был, а Шишков — писатель, что «Угрюм-реку» написал.

— И что же неписателю Шишкову от меня нужно? — Баринов решил не церемониться. Человека этого он до сегодняшнего дня наверняка не встречал, но чем-то он показался неприятен с самого начала. То ли манерами, то ли глазами, то ли еще чем-то неуловимым в облике — необъяснимым навскидку, но весьма отчетливым.

— А дело у меня простое, Павел Филиппович, — Шишков демонстративно огляделся по сторонам, пожал плечами. — Здесь, конечно, не совсем располагает, но почему бы и нет? Вот только посторонние нам ни к чему.

Он наклонился в сторону соседей по столику и совсем чуть повысил голос, перекрывая легкий, но несмолкающий гул зала:

— Эй, уважаемые! Да-да, я к вам обращаюсь. — А когда те повернули к нему головы, продолжил с той же легкой улыбочкой, но с отчетливым металлом в голосе: — Ну-ка, вы двое дружненько взяли водочку, закусочку и вместе со стульчиками — вон отсюда!

Правая рука его медленно опустилась во внутренний карман пиджака, на короткое мгновение из-за лацкана показалась красная обложка удостоверения. Этого хватило вполне. Соседей как ветром сдуло, тот, что постарше, торопливо, на ходу, даже успел вытереть рукавом плаща стол перед собой, сметая бутербродные крошки.

Шишков повернулся к Баринову:

— Может, Павел Филиппович, еще по рюмочке?

— Прямо цирковой номер, — Баринов кивнул в сторону противоположного сиротливо-пустого края столика. — Значит, вы из этих… из компетентных органов?

— Ну да. А вас это удивляет?

— В данной ситуации — безусловно.

— А напрасно. Встреча наша из разряда запланированных. Я курирую работу вашей лаборатории, а вы, Павел Филиппович, как ее сотрудник являетесь носителем некоторых государственных секретов. Напомню, если вы забыли: у вас вторая форма допуска, вы давали согласие на сотрудничество с нами.

Баринов пристально посмотрел на собеседника, словно старался запомнить его получше, подумал.

— Удостоверение покажите. Красным футлярчиком от карманного зеркальца размахивать может каждый.

Шишков пожал плечами.

— Что это вам даст?.. Но если настаиваете — когда выйдем отсюда, покажу. А пока поверьте на слово: Шишков Сергей Сергеевич, старший лейтенант госбезопасности.

— В таком случае слушайте сюда, старший лейтенант госбезопасности: ни в какой лаборатории я не работаю, никаких форм допуска не имею, никаких подписок ни о каком сотрудничестве никому не давал… Вопросы есть? Вопросов нет.

Шишков рассмеялся широко и открыто, но негромко.

— А вы мне нравитесь, Павел Филиппович! Честное слово, нравитесь! Приятно будет с вами работать. Мне-то ведь и надо от вас сущие пустяки: краткие, иногда подробные характеристики людей, с которыми вы общаетесь. Что у них за взгляды, каковы суждения по тем или иным поводам… Можно в устной форме.

— Говорите прямо: в сексоты вербуете?

— Нет. Я обращаюсь к вам, Павел Филиппович, как к комсомольцу, как к советскому человеку, как к гражданину и патриоту, для которого безопасность Родины — превыше всего. Вы человек умный, поэтому говорю с вами прямо, без всяких намеков, подходов и вывертов… Нет-нет, вы послушайте меня, послушайте, не перебивайте! Итак, в самом скором времени вы — молодой блестящий ученый. Вы будете работать над важнейшими научными проблемами в одной из самых лучших лабораторий страны. Вы будете выезжать за границу, участвовать в международных конгрессах и симпозиумах, накоротке встречаться с крупнейшими учеными всего мира. Круг вашего общения расширится стократно. Кому как не вам владеть самой передовой, самой последней информацией в мировой биологии?.. Вы вот выразились по поводу «компетентных органов». Правильно, потому они и компетентные, что знают все и обо всем. И вы, Павел Филиппович, в меру своих сил нам поможете в этом.

— На роль доносчика и шпиона я не гожусь.

— Что вы, Павел Филиппович! Какие шпионы, тем более доносчики! Просто вы будете делиться с нами некоторой интересующей нас информацией, только и всего.

— Извините, не по адресу.

— Не надо так категорично, всегда полезно оставлять за собой возможность маневра. Лучше так: «Я подумаю». Простенько и со вкусом. А через пару деньков мы встретимся, вы и дадите окончательный ответ.

— Мой ответ, уважаемый, окончательный. Другого не будет.

— Разрешите вам не поверить. И — будем считать, что я ничего не слышал. Подумайте, поразмышляйте на досуге, я вас не тороплю. Ум у вас, Павел Филиппович, аналитический, логически организованный — это отмечают все ваши знакомые. Вот и Кирилл Витольдович вас очень ценил. Кстати, что вы о нем думаете? Не как об ученом, как о человеке?

«Вот оно что! — с изумлением подумал Баринов. — Так вот откуда у этой истории ноги растут! А мне-то и невдомек…»

— А что мне о нем думать? — Он постарался, чтобы голос прозвучал равнодушно и спокойно. — Что мне Гекуба, что я ей?.. У нас слишком разные весовые категории, во-первых, а во-вторых — о покойниках…

— Ну как же, как же! Aut bene aut nihil — либо хорошо, либо ничего, — с легкой иронией сказал Шишков. И, поймав удивленный взгляд Баринова, рассмеялся: — Ну вот, Павел Филиппович, и вы туда же — гэбэшник, мол, по-латыни изъясняется! А ведь я, между прочим, после армии биофак МГУ окончил. Так что мы с вами коллеги.

— Это дела не меняет.

— Ну, не скажите, не скажите!.. А по поводу Гекубы… Сдается мне, что лукавите вы. Последнее время вы с Кириллом Витольдовичем часто общались, дома у него бывали. Понятно, что не только о работе шел разговор, но и, наверное, о жизни вообще.

Баринов решил не церемониться.

— Уверяю вас, никаких имен, паролей и явок он мне не называл.

— Резвитесь, Павел Филиппович? — кротко сказал Шишков после короткой паузы. — Ну-ну… Как бы потом не пожалеть.

— Угрожаете? Сначала пряник, потом кнут?

— Вы, кажется, об аспирантуре мечтаете? — словно не слыша, продолжал Шишков. — О карьере ученого, не правда ли? А вдруг да распределят вас участковым врачом в Таракановск Верхне-Соплинского уезда Чукоцко-Сахалинской губернии, а супругу вашу по соседству, за пятьсот верст, в Мухоедово Нижне-Соплинского? Восемьдесят рублей оклад, съемный угол, удобства во дворе… Кстати, вашу готовую диссертацию можно будет там как раз на гвоздик и повесить, так что не выбрасывайте, пригодится… Как такая перспектива?

— А в морду не хочешь?

— А что, мы уже на «ты»?

«Фехтование облагораживает ум, дисциплинирует тело и обостряет мысль», — любил повторять институтский тренер.

Шпага казалась Баринову слегка тяжеловатой, эспадрон — грубоват, а вот рапира в самый раз: воистину хирургически точное, почти ювелирное оружие. Как по обращению, так и по результату.

Четыре года самозабвенных тренировок дали свои плоды: Шишков сидел слева, а правая рука Баринова была быстра и точна — прямиком в челюсть. Даже не вставая, только развернувшись слегка на стуле. Все ж кандидат в мастера спорта, призовые места в союзных и республиканских соревнованиях за общество «Буревестник».

Странно, что все случилось не по-киношному буднично и просто, без грохота и звона разбитой посуды, без перевернутых столиков. Шишков улетел в проход вместе со стулом, не отрывая от него зада, и лежал там неподвижно, задрав ноги поверх сиденья. Трое-четверо ближайших соседей вскочили было с мест, но глянули на него, на спокойно сидящего Баринова и снова сели за свои столы. Лишь напряженные спины их выказывали, что они в курсе события, однако вмешиваться не собираются. Ну, подумаешь, выяснили приятели отношения, бывает. Это их личное дело, в крайнем случае — буфетчика с официантками, да еще милиции, буде тем взбредет в голову вызвать недалекий наряд. А скорее всего, сами разберутся, сами все порешают — тут рюмочная, не театр.

Публика за дальними столиками, похоже, вообще ничего не заметила, погруженная в собственные важные мысли или душевные разговоры.

Баринов смотрел на неподвижное тело, и что-то шевельнулось в душе, похожее на жалость пополам с сочувствием. Приложиться со всего маху затылком к цементному полу заведения — приятного мало. Черепная кость именно в этом месте довольно слабая. Сотрясение гарантировано, а то и черепно-мозговая травма: открытая или закрытая — как повезет… Судя по болезненным ощущениям в костяшках правой руки, челюсть Шишкова тоже пострадала. Максимум — перелом, а может, просто недосчитается пары-тройки зубов…

Почувствовав на себе чей-то тяжелый взгляд, Баринов глянул вправо. Выпрямившись во весь немалый рост, из-за стойки на него глядел буфетчик. Исходя из комплекции, он мог выполнять по совместительству и роль вышибалы. Баринов криво улыбнулся и по какому-то наитию слегка кивнул. Еще секунду-другую буфетчик смотрел на него, потом сделал рукой непонятный знак в конец зала и равнодушно отвернулся, принялся перебирать что-то невидимое отсюда из-за высокой стойки.

Обостренным чувством Баринов понял, что официантка в высокой наколке, привычно лавируя между столиками, направляется из дальнего угла к нему, Так и есть. Она остановилась рядом и, не глядя ни на него, ни на Шишкова, одними губами сказала:

— Еще что-нибудь заказывать не будете? Тогда быстренько идите куда шли. Иван Степанович, — движение головы в сторону буфетчика, — кому надо все объяснит сам. И больше у нас, пожалуйста, не появляйтесь.

3

В Комитет госбезопасности Союза ССР

от Баринова Павла Филипповича,

студента V курса Первого медицинского института

имени Сеченова, прописанного…

проживающего…

Заявление

4 ноября с. г. я присутствовал на Ваганьковском кладбище на похоронах академика АН СССР, профессора К. В. Иванова-Барковского, руководителя лаборатории, в которой я работал почти два с половиной года. Там незнакомый человек лет 28–30 обратился ко мне с вопросами, показавшимися мне бестактными и неуместными: он пытался выяснить, знаю ли я некоторых лиц, принимавших участие в похоронах. Я ответил ему довольно невежливо, что это не его дело.

Возвращаясь домой после похорон, я зашел в рюмочную на улице 1905 года, неподалеку от станции метро, где и помянул покойного, выпив две рюмки водки. Вдруг за мой столик подсел тот самый человек, который приставал ко мне во время похорон и назвался то ли Шишкиным, то ли Шишковым, старшим лейтенантом госбезопасности. На мою просьбу предъявить удостоверение ответил отказом, только помахал перед глазами чем-то красным, напоминающим удостоверение личности. Далее он принялся выспрашивать меня о моей учебе, о работе в лабораториях К. В. Барковского и на кафедре физиологии института, интересовался исследованиями, проводящимися в них, некоторыми темами, которые являются закрытыми. Крайне подозрительными показались мне его расспросы о ряде наших крупных ученых в области медицины и биологии, с которыми я имею честь общаться в учебной и лабораторной обстановке, в частности — К. В. Иванове-Барковском, ныне покойном, заведующем кафедрой общей физиологии института, член-корреспонденте АМН СССР, профессоре Ю. И. Медных, член-корреспонденте АМН СССР, профессоре З. А. Дымшице, докторе медицинских наук, профессоре А. С. Ступикове, кандидате биологических наук, заместителе руководителя лаборатории Н. О. Баннике и некоторых других. Я заявил о своем нежелании продолжать разговор с неизвестной мне личностью на подобные темы. В ответ Шишкин (или Шишков) принялся угрожать мне репрессиями, вплоть до исключения из института, и позволил себе фривольные намеки в адрес моей жены, Елизаветы Ильиничны Бариновой. Я спросил, не хочет ли он получить в морду, он в ответ весьма оскорбительно засмеялся. Тогда я его ударил — один раз, в челюсть. Пока он лежал без сознания, я, по совету посетителей, покинул заведение и направился домой, поскольку объясняться с милицией, по понятным соображениям, не хотелось.

Считаю, что так называемый старший лейтенант госбезопасности Шишкин (или Шишков) — либо дурак, либо провокатор: уж очень дубово он «работал» (правда, лично мне его цели непонятны). Как медик, не исключаю, что он обыкновенный шизофреник, убежденный, будто бы на самом деле является «агентом КГБ». Если же он и имеет отношение к специальным службам, то, скорее всего, к иностранным, но это представляется мне крайне маловероятным.

П. Баринов

— Что скажешь, майор?

— Изложено вполне правдоподобно, товарищ полковник.

— Формально — чистейшая правда, по сути — тонкая и умная издевка. Он и с тобой, Юрий Егорович, продолжает ваньку валять… Что будешь делать?

— Можно его, конечно, дожать — свидетели есть, собственноручное признание тоже. Припугнуть — спектр широкий: от «хулиганства в общественном месте» до «покушения на убийство». Вынудить нетрудно, вот только работать он не будет. Умный слишком. Примется саботировать, начнет гнать «липу» или «дезу» — и очищай зерна от плевел!.. У него с детства негатив к нашим службам: отец репрессирован, мать погибла вместе с отцом при возвращении из мест отбытия наказания, родной дядька — бывший штрафбатовец, прошел немецкие, американские и наши лагеря…

— Да, я помню, в разработке указано… Значит — отбой?

— Видимо, да, Василий Иванович.

— Хорошо, подумаем… Как Шишков?

— Прооперирован вторично, говорить пока не в состоянии, отвечает письменно.

— Кроме сломанной челюсти у него, кажется, еще и сотрясение мозга?

— Так точно.

— Интересно, как можно стрясти то, чего нет? Действительно, дуболом… Ладно, выздоровеет — решим, как с ним быть. Может, как раз по медицинским показаниям…

— Понял, товарищ полковник.

— Ну, а с Бариновым… В общем, уголовщину отставь, не будем раздувать это дело. Однако ж и спустить с рук так просто нельзя. Тоже подумай. Он же скоро институт заканчивает? Вот и загони его по распределению в какой-нибудь медвежий угол, в Тьмутаракань баранов пасти.

Глава 15

1

Никого из сотрудников Баринов в личные дела впутывать не собирался, поэтому сам ждал в холле второго этажа, окна которого выходили на ворота.

Неожиданность первая — Банник приехал на такси. Вторая — с пассажирского сиденья рядом с водителем выскочил парень лет под тридцать, спортивного сложения, цепко провел взглядом по сторонам, по фасаду института и только тогда открыл заднюю дверь. Сопровождать шефа не стал, просто привалился задницей к багажнику «Волги» и проводил его взглядом до самого подъезда… Шишок если и был с ними, то оставался в машине.

Баринов спохватился, быстрым шагом, почти бегом кинулся к себе. Он торопливо нажал на запись кнопку магнитофона, спрятанного в шкафу, закрыл дверцу и еще раз придирчиво оглядел кабинет. Провод он еще вчера вечером вывел в «гостевой угол», микрофон подвесил на гвоздике под столешницей журнального столика. Стационарный студийный магнитофон работает бесшумно, ленты должно хватить на полтора часа.

Когда Банник без стука появился в дверях, он неторопливо поднялся из-за рабочего стола.

— День добрый, Николай Осипович, — и сделал приглашающий жест. — Прошу!

Тот тоже не торопился. Обвел взглядом обстановку кабинета, слегка усмехнулся, склонил голову в приветствии.

— Доброе утро, Павел Филиппович. Вот и свиделись.

И направился прямиком в «гостевой угол», как и предполагалось — не пристало такой личности сидеть за приставным столиком в кабинете провинциального завлаба!

Там он удобно устроился в кресле, непринужденно спросил:

— Что, так и будем разговаривать?

Баринов пожал плечами, вышел из-за стола, сел в кресло по другую сторону журнального столика.

— Слушаю вас. — Выдержав положенную паузу, спросил сухо: — И о чем же у нас разговор?

Банник поискал глазами пепельницу, придвинул к себе поближе. Курил он по-прежнему «Кэмел», правда, теперь с фильтром, и зажигалочка тоже была не из простых — корпус вороненого металла, с никелированной крышкой. «Зиппо», а то и «Данхилл», никак не меньше.

Он сидел, изящно поддернув светлые кримпленовые брюки с острейшей складкой, положив ногу на ногу, так же изящно покачивал летней, тоже светлой, туфлей и, прищурясь, смотрел на Баринова в упор.

— Материалы опытов ты мне, конечно, решил не показывать.

— А что именно интересует?

— Ты дурак, Баринов, — неожиданно сказал он. — Как был наивным идеалистом, так и остался. «Эффект Афанасьевой» — не оружие.

Баринов усмехнулся.

— Ты, я думаю, с годами тоже не поумнел.

Во взгляде Банника появился интерес.

— И давно мы на «ты»?

— С сегодняшнего дня. Но если ты возражаешь…

Банник хмыкнул в ответ, аккуратно затушил в пепельнице наполовину выкуренную сигарету.

— Нет, отчего же. Свои люди, небось… Но не будем тянуть кота за хвост. Собирайся-ка, мил человек, сам, бери свою подопытную — и милости прошу ко мне, в первопрестольную. Тебе гарантирую квартиру, машину, дачу — сейчас, членкорство — через два года. Ей — квартиру, приличную работу и прочие бытовые блага. Естественно, прописку, причем не по лимиту.

— Не получится.

— Что так? Опять гордыня взыграла?

— Погибла она. Нет ее.

— Кто погиб? Кого нет? — не понял Банник и слегка нахмурился. — Поясни.

— Афанасьева погибла в автомобильной катастрофе.

Самообладание на миг оставило Банника. Было видно, что он растерялся: лицо дрогнуло, уголки губ чуть опустились — недоуменно, даже обиженно.

— Ты что мелешь? Поиграть со мной захотел?

— Ага, не успели доложить! Прошляпили, значит! — резко, даже жестко констатировал Баринов. И не удержался, добавил уже насмешливо: — Хреновата ваша вата, сквозь нее проходит дым.

Банник крепко провел ладонью по лицу — сверху вниз — словно сдирая старую маску и прилаживая новую.

— Несчастный случай? — сухо спросил он, как будто уже теряя к этому делу всякий интерес. — Или…

— Без «или».

— Так-так… Давно?

— Два месяца.

Банник уже полностью овладел собой, и Баринов невольно подумал уважительно — а парень умеет держать удар! Видно, очень нужна была ему Афанасьева, если появился здесь собственной персоной. Да и цену давал немалую, не рядовую. А мог бы просто-запросто, в их привычке, взять и не спрашивать. Хотя — силовые методы еще могут пригодиться как последний довод власть имущих…

Одно хорошо: не знает о Нине — не знает и об Олеге. И пусть не знает — как можно дольше.

«Шишок-то теперь покорячится, как ужак на вилах, — Баринов поймал себя на злорадстве. — Такой осечки ему не простят, к бабке не ходи!»

Банник машинально поглаживал седеющую эспаньолку, сосредоточенно глядел перед собой, приводя мысли в порядок, прикидывая, видимо, новые варианты в непредвиденных обстоятельствах. Расклад-то, похоже, изменился принципиально.

Собеседника он стесняться не собирался, нужды в том не было — они достаточно хорошо знали друг друга и, главное, не забыли спустя четверть века.

— Может, кофейку, Николай Осипович? — осведомился Баринов и усмехнулся про себя — только в старых романах ничего не пьют и не едят в доме врага, а нынче нравы заметно упростились. — Или чего покрепче?

— Да, пожалуй, — кивнул Банник рассеянно и поднял со стола сигареты, снова закурил.

…Коньяк был настоящий, армянский «Праздничный» пятнадцатилетней выдержки, дефицит даже в совминовском буфете, и благородно отсвечивал-переливался темным янтарем на донышке хрустальных фужеров. Да и кофе удался — ароматный, с крепкой пенкой.

Сидя напротив через столик, они поговорили о коньяках вообще и о французских в частности; слегка поспорили, чем его закусывать — лимоном, сыром или шоколадом, и согласились, что лучше всего вообще ничем, а запивать горячим кофе: пригубить — отпить глоточек, снова пригубить — снова отпить; вспомнили старую присказку, приписываемую Шарлю де Талейрану, что кофе, в свою очередь, должен быть горячим, как любовь, черным, как ночь, сладким, как грех, и крепким, как проклятье…

Фужеры опустели, и Баринов отмерил по второй порции.

Банник неожиданно спросил:

— У тебя ножницы далеко?

Не выказывая удивления, Баринов встал, достал из ящика письменного стола большие портновские ножницы, которыми вырезал куски из лент самописцев, и подал ему.

Банник неторопливо подошел к шкафу, нагнулся к проводу, который выползал из-под дверцы, спускался по ножке и скрывался тут же под ковром, демонстративно проследил взглядом направление к журнальному столику и аккуратно перерезал. Вернул ножницы Баринову и даже как-то весело улыбнулся.

— Ма-альчик, — мягко протянул он, — ты еще ма-альчик в эдаких делах!.. Ладно, первую часть разговора можешь сохранить на память — там ничего военного. Садись!

Он снова опустился в кресло, жестом указал Баринову на его прежнее место. Подождал, пока тот сядет, взял фужер и, глядя на слегка колыхающуюся поверхность коньяка, стал говорить — размеренно, четко разделяя слова, словно на лекции в студенческой аудитории.

— В 1788 году бургомистр Толедо писал королю Карлосу II о молодой женщине по имени Анна-Гарсия де Сальвадоре, которая в своих снах перевоплощалась в мужчин и женщин прошлых веков. Так, в облике гладиатора она дралась на аренах Рима, в обличье искусного каменотеса выбивала затейливые рисунки во дворце фараона, а потом становилась диким человеком в шкурах и с копьем и топором охотилась на единорогов и диких кошек с громадными клыками. И спрашивал короля — что ему делать с той женщиной? Местные священники не могут изгнать из нее дьявола, а папский престол на многочисленные запросы ничего не отвечает… В отчете за 1871 год Иогана Рау, профессора кафедры философии Кельнского университета, упоминается некий молодой человек, сын лавочника, обследованный лично профессором в одном из селений неподалеку, который писал тексты, похожие на древнегреческие, причем сам не понимал написанного, а запомнил их, будучи во сне переписчиком пергаментных свитков. Он же, но уже в других снах видел себя прикованным к веслу на галере в компании таких же оборванцев, каким выглядел сам, потом был одалиской в гареме султана, потом воином на низкорослой мохнатой лошади, вооруженным луком и стрелами, а также женщиной-негритянкой, матерью многочисленного семейства, обитающего в хижине из жердей и тростника на берегу огромного озера или моря… Ну а Иван Герасимович Зайченко, городской сумасшедший из Астрахани, пятидесяти трех лет от роду, не умел ни читать, ни писать, зато с мельчайшими подробностями жизнеописывал быт то ли китайского, то ли тибетского монастыря, где монахом или послушником укреплял молитвами свой дух, а заодно и тело, изучая искусство убивать голыми руками и ногами. Смог даже худо-бедно вспомнить и показать какое-то количество этих приемов. А еще, будучи приведен в соответствующее состояние спецсредствами, он любил рассказывать, как совершались человеческие жертвоприношения на вершинах пирамид майя: он, оказывается, участвовал в них в качестве одного из младших жрецов. Да с такими деталями и подробностями, что соответствующие специалисты — археологи и этнографы сначала обалдели, потом принялись кидать в воздух чепчики и кричать «ура!», и готовы были ему ноги мыть и воду пить… Много чего интересного из того, что привиделось ему во сне, смог бы рассказать Ивашка-дурачок, если бы не скончался от передозировки по вине кретина-лаборанта. Случилось это в 1973 году в спецлаборатории № 441, которую после Иванова-Барковского, как тебе известно, возглавил твой покорный слуга… А наткнулись мы на Зайченко методом «гребенки», которым, кстати, ты, Павел Филиппович, должен владеть, сам по нему работал — то ли в Перми, то ли в Саратове…

— И там, и там. И еще в Барнауле.

— Вот видишь, помню, — с удовлетворением сказал Банник, приподнял фужер на уровень глаз и глянул мимо него на Баринова. — Ну что, за Кирилла Витольдовича, светлая ему память! Умел подбирать кадры старый пень…

Сил пришлось затратить немало, чтобы держаться как ни в чем не бывало. Хотя Банника едва ли проведешь…

Досадовать на себя, стирать в порошок и заниматься самоедством он будет потом, а пока надо держать марку, не терять лица. Но какой прокол, какой прокол!.. Тоже мне, вздумал тягаться со спецом не только в биологии. Прав Щетинкин, заигрался он в шпионов, а не его ведь это дело. Там, где ты ничего не можешь, там ты не должен ничего хотеть. Это ведь целая наука, а может, искусство, которому учатся многие годы. А он вздумал по-любительски переиграть этакого зубра…

Ладно, хорош комплексовать, встряхнись, соберись и подумай — с какой-такой стати Банник стал делиться с ним информацией? Не «туфта» ли это? А если нет?.. Тогда, похоже, явление того же порядка, что и сны Афанасьевой. Неприкрытая приманка, «ловля на живца», но смысл, смысл-то в чем? Кто ему нужен — сам Баринов? или Афанасьева? или материалы экспериментов?.. И зачем?.. Ладно, сейчас не время, додумается позже. Если, конечно, не прояснится прямо тут же, на месте… А за Кирилла Витольдовича выпить не грех. Но неужели и он работал на них, на тех?

— Что ж, за Кирилла Витольдовича! — Баринов выпил залпом, словно это был не коньяк, а низкопробная водка, «сучок», и поморщился при этом. — Хороший был старикан.

И снова — как удар под дых.

Банник поставил пустой фужер на столик.

— Мое предложение остается в силе, Павел Филиппович. Даже при отсутствии объекта. Квартира у тебя кооперативная? Оставишь за собой. Дочерям пригодится или еще кому. Время подумать есть — до завтрашнего вечера. Жду ответного визита — «Интурист», номер двести второй. Скажем, в двадцать часов, тебе удобно будет? Пока же откланяюсь, засиделся я у тебя.

Он легко поднялся, пошел к выходу. У двери остановился, полуобернувшись:

— Коньячок неплохой, честное слово. Обещаю выставить не хуже.

— А что до завтра-то тянуть? Садись, Николай Осипович. Предложение интересное, сейчас и порешаем.

А вот теперь Банник удивился по-настоящему. Он смотрел от дверей на Баринова с явным напряжением во взгляде, слегка прищурившись и не мигая. Чуть ли дыхание не задержал.

Не ожидал уважаемый Николай Осипович такого поворота, нет, не ожидал.

Справедливо предугадывал мощное противодействие, отторжение с порога любых его предложений. В том числе самых что ни на есть заманчивых. И сам готовился к мощному напору, к известному напряжению сил. Небось, явился с домашними заготовками несокрушимых логических построений, готовился к политике мягкого нажима, постепенно переходящей в тактику асфальтового катка, словом, принял на вооружение весь доступный спектр убеждений — от сладких пряничков до плетки-семихвостки.

Но — ломанулся в дверь, а она неожиданно легко поддалась…

Всего пару секунд Банник пробыл в таком состоянии, все же выдержка у него железная. Или чугунная, как посмотреть. Во взгляде даже промелькнуло что-то вроде сочувствия и почти понимания: укатали, мол, тебя, Баринов, крутые горки, быстренько ты сдался. Нет, конечно, результат-то один, ожидаем и предсказуем. Однако ж мог бы еще немного побрыкаться, покочевряжиться, свой «ндрав» показать… Но раз так — то и пусть, то и ладненько. Не придется на тебя силы, нервы и время расходовать.

Не торопясь, он вернулся в свое кресло напротив, даже улыбнулся.

— Ну что ж, разумно. Для собственного же блага, тут ты прав. А для начала… Товар надо смотреть лицом и — не продешевить. Командировочку оформь дней на десять — для начала. Билет получишь по брони Совмина, гостиницу — по линии Академии. Ты в какой привык — «Университетской», кажется?.. А там тебя встретят, все что надо — покажут. А ты — ответный списочек продумай, про себя лично: что, сколько, когда и в какой форме.

Баринов потянулся за бутылкой, плеснул в фужер собеседнику, себе.

— Все это, конечно, хорошо и даже здорово… Однако что я буду иметь с гуся конкретно? Мясо, пух и шкварки у меня и сейчас не переводятся. Опять же, вспомним небезызвестного Юлия Цезаря — «Лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе». Не так ли?

— Цезаря я уважаю, однако чего не брякнешь в шутейном разговоре, а? Смотря какой город, смотря какая деревня… А будешь ты, Павел Филиппович, иметь интересную работу, которая сейчас как никогда востребована. Это значит — неограниченные финансовые возможности, технические и кадровые ресурсы. После первых результатов возьмешь под свое крыло, уже в качестве моего заместителя, любые научные коллективы страны, и тогда сможешь ставить перед ними любые задачи. В смысле — какие захочешь. Хочешь — прикладные, хочешь — фундаментальные. И ни одна собака ничего против не гавкнет.

— Психотроника?

— Не только. Нейролингвистика, например. А также нейробионика, биоинженерия, психоделия… А захочешь, организуешь новое направление и назовешь его, скажем, «психобионика»… Я поддержу.

Баринов кивнул, пригубил свой фужер.

— Я так и понял. Но объясни мне, пожалуйста, такую штуку. То, что ты работаешь на военных, ясно даже ежу. Однако как в этом случае понимать твои слова, что, мол, «эффект Афанасьевой» — не оружие? Еще Генрих Мюллер в исполнении Леонида Броневого говаривал: «Маленькая ложь ведет к большому недоверию»[4].

— Не передергивай, Павел Филиппович, — Банник брезгливо поморщился, словно от бестактности, которую по недомыслию или из-за пробелов в воспитании допустил собеседник. — Твой «эффект Афанасьевой», правда, называется он по-другому, по имени его первооткрывателя, действительно не является оружием. Но, не имею желания от тебя скрывать, является предпосылкой для создания оного… Да ты сам прекрасно знаешь, какие возможности из него проистекают.

— Хорошо, тогда перефразирую: ложь умолчания, даже маленькая, ведет к большому недоверию.

— А есть еще такое понятие — «государственная тайна».

— Разве я просил делиться со мной секретами, совершенно мне, кстати, ненужными?

Банник рассмеялся.

— Павел Филиппович, не строй из себя оскорбленную добродетель, если не сказать грубее. Ты не Оппенгеймер и тем более не Сахаров. Но все, чем ты занимаешься «из чистой и светлой любви к науке», в конечном итоге тоже превращается в оружие. Да и вообще, оружие или не оружие — деление условное. Возьми микроскоп за тубус и шарахни оппонента по черепку — результат, как дубинкой.

— Вся разница, что микроскоп задумывался для других целей, а превратить его в оружие может либо варвар, либо доведенный до крайности человек. И не надо лукавить, Николай Осипович, хотя бы со мной. Мерой любого явления служит изначальная функция. Да, микроскоп можно превратить в дубинку, но попробуй пулеметом поработать, как швейной машинкой.

— А я повторю еще раз: все, чем ты сегодня увлеченно занимаешься, — оружие. Телепатия, биолокация, целители твои мануальные, «шестая фаза» — все предтеча психотроники или нейробионики.

— Тебе и твоим хозяевам не хватает ядерного оружия? Ковровых бомбежек и напалма? Лазера, ракет и подводных лодок?

— Все тобой перечисленное — отжившие и не оправдавшие себя средства. Суди сам: что остается после ядерной бомбежки, пусть даже нейтронными боеголовками? Радиоактивная пустыня. Разрушенная инфраструктура. И в первую очередь — погибший, растраченный зря человеческий материал. Не слишком ли расточительно по большому счету, как, по-твоему?.. Не проще ли эту массу производителей материальных ценностей разом, нажатием одной кнопки направить думать по-нашему, заставить делать то, что скажут, а не то, что они сами хотят. Или думают, что хотят.

— Изложено понятно и доступно, спасибо… Ну, и чем прикажешь в первую очередь заняться?

Банник деланно-удивленно, чуть склонив голову набок, посмотрел на собеседника. Хмыкнул, достал сигареты из кармана пиджака, не торопясь закурил. И после второй затяжки сказал:

— Боюсь, Павел Филиппович, ты опять меня неправильно понимаешь. Тебе предлагается другой статус. Если хочешь, иной уровень. Приказывать тебе никто не станет, с тебя будут спрашивать. А это, согласись, совсем «другая разница».

Баринов кивнул, соглашаясь.

— Ну, эту-то разницу я хорошо представляю… Тогда сформулирую по-другому: что именно с меня будут спрашивать?

— Работу, Павел Филиппович, работу! Конечный результат.

— А чуть поконкретней, Николай Осипович? Не забывай: я — товар, ты — купец.

— Хорошо, Баринов. Хо-ро-шо. Играем в открытую. Не буду делать вид, будто в рукаве у меня нет туза, есть, и не один. Но постараюсь ими не злоупотреблять… Итак, начнем. Во-первых, ты — не товар, я соответственно — не купец. «Товара» в моем распоряжении — как грязи, — он криво усмехнулся. — От лаборанта до академика. Мне не это надо, мне нужна «свежая голова».

— Кризис жанра?

— Кризис мозгов!.. Мне не нужна тысяча «мини-Банников», мне нужен один «анти-Банник». Но — масштабный, в научном плане соизмеримый с Банником-оригиналом. Противовес, оппонент, «адвокат дьявола», если хочешь. Ты понимаешь меня?

— Pro и contra, так, что ли? Единство и борьба противоположностей?

Банник откинулся на спинку кресла, жестом попросил наполнить снова фужеры. Подождал, взял свой, но лишь повертел его в руках и, даже не пригубив, опять поставил на стол.

— Именно. Я доволен, Павел Филиппович, что на этот раз мы нашли общий язык.

Ничего не ответив, Баринов поднялся, прошел в «хозяйственный угол», полускрытый ширмой. Демонстративно оставаясь на виду, принялся там за процедуру приготовления новой порции кофе. Поставив джезву на спиртовку, полуобернувшись, спросил:

— Ты уже, наверное, довел до промышленного образца свой БГ-2? Или как он теперь называется — БГ-5, БГ-6?

— И у тебя память — будь здоров! — одобрительно сказал Банник. — Теперь он называется «изделие БГБ-7С» — «биогенератор Банника стационарный, седьмая модель». Три режима работы, излучение остронаправленное, дистанция уверенного воздействия до двадцати километров.

— Есть и портативные?

— Как не быть… Но это направление тебя не должно занимать. Воздействие на подкорку — вчерашний день. На повестке высшая нервная деятельность. Значит, появилась потребность в практическом применении «эффекта Афанасьевой». Не просто оглушить «объект», допустим, болевым шоком, а заставить его совершать осмысленные действия в полной уверенности, что он сам, по собственной воле и желанию поступает так, а не иначе. Вложить в его сознание то, что нужно нам.

— Запрограммировать?

— Пользуясь терминами кибернетики — примерно так. Но при этом сохранить иллюзию «свободы выбора». Нейролингвистические методы хороши для отдельной особи, но для воздействия на широкие массы необходимо аппаратурное решение.

— Ты считаешь это возможным?

— А иначе зачем бы я к тебе пришел?.. Ну, уж откровенничать, так до конца. Мне надоело вариться в собственном соку, я уже много лет замкнут сам на себя. — Банник криво усмехнулся. — А здоровую состязательность как наиболее эффективный движитель любого прогресса никто не отменял. Объективный закон природы.

— Что, совсем-совсем не боишься конкуренции? — прищурился Баринов. — Свежо предание, честное слово.

— В твоем лице — абсолютно. Я помню твои моральные принципы. Кроме того, больше, чем я имею на сегодняшнем этапе, мне не получить. С занятых позиций не спихнуть. А лишнее — к чему? Ведро водки зараз не выпьешь, в двух постелях спать не станешь, три костюма на себя не наденешь…

— Ну и, конечно, придется работаешь с «куклами»? — небрежно спросил Баринов.

— Какими «куклами»? — напрягся Банник. Совсем-совсем немного, чуть-чуть, все же выдержка у него имеется, не отнимешь. Или, как говорят, мастерство не пропьешь. Да только Баринов, ожидавший похожей реакции, заметил — и как дрогнули пальцы правой руки, лежавшей небрежно на подлокотнике кресла, и дернулся уголок рта, и глаза слегка, очень слегка, но недобро прищурились.

— Никола-ай Осипович! — протянул Баринов укоризненно. — Неужели снова вспоминать Штирлица?

— Ну, если ты и о них в курсе… Кстати, от кого узнал? Сам-то ты к этим экспериментам допущен не был.

— А вот тут отвечу словами одного английского принца, когда отец-король стал у него выпытывать, откуда и от кого он то или иное знает. Принц ответил: «Ваше величество, этого я вам не скажу, потому что в противном случае мне больше никто ничего рассказывать не станет». Я понятно выражаюсь, ну, за исключением, разумеется, «вашего величества»?

Банник кивнул.

— Понятно, Павел Филиппович, очень даже понятно. А по поводу, как ты выразился, «кукол»… Ты разве не понял? Или тогда не знал?.. Они — преступники, и пулю в затылок им предназначил суд. Так пусть лучше послужат науке. Ну не на кроликах же и не на морских свинках осваивать методики, предназначенные для человека.

— И ничего, совесть не грызет?

— А вот демагогию оставь для газетных писак, профессиональных политиков и философов-словоблудов! Ты еще заведи речь про «общечеловеческие ценности», вспомни «Билль о правах» и «Хабеас корпус акт»…

— Так точно. И еще — «Моральный кодекс строителя коммунизма».

И тут Банник рассмеялся. Громко, от души. Да так непосредственно, что у Баринова не возникло ни малейшего сомнения в его искренности, а заодно в его истинном отношении к перечисленным документам.

— Павел Филиппович, мы же с тобой серьезные люди. Мы же с тобой понимаем, что эти адаптированные для масс переложения «Нагорной проповеди» не могут и не должны ограничивать умного человека в его поступках и действиях. Мы же с тобой не на трибуне очередного съезда КПСС, Генеральной ассамблеи ООН или СБСЕ. А также не в церкви, костеле, мечети или синагоге.

— Но и не в секретных лабораториях Освенцима, Лубянки или «Отряда 731».

— Павел Филиппович, поверь, всякие подобные билли, хабеасы и кодексы прямиком ведут любезное тебе человечество в такой тупик, по сравнению с которым любая диктатура, даже тирания и самодержавие покажутся детским лепетом на лужайке. И я серьезно боюсь, что в ближайшем и обозримом будущем… Но у нас еще будет время порассуждать на эти темы. Поэтому — ближе к делу. Месяца, чтобы объехать наши институты и лаборатории, тебе должно хватить. Сам я поехать с тобой не смогу, дам двоих-троих сопровождающих. Покажут, расскажут, познакомят с народом. Выберешь себе базовый НИИ и — вперед, за орденами! А также членкорством, Госпремией и тэдэ, и тэпэ. Здесь, в Киргизии, не заморачивайся, дела сдашь потом, в рабочем порядке.

— Да-а, Николай Осипович, теперь вижу, ты стал по-настоящему «большим» человеком, — Баринов поднялся из кресла, задумчиво прошелся по кабинету, по обыкновению слегка посвистывая.

Ну что ж, в основном все понятно.

Кое-что Банник преподнес, как сам планировал, кое о чем в запальчивости элементарно проговорился — из стремления поразить, удивить или произвести наиболее благоприятное впечатление. А может, и специально, чтобы прямо сейчас расставить все знаки над всеми буквами разом.

И ответ, как он ожидал и был в этом уверен, вполне должен быть однозначным… Ну, он и будет однозначным, только не такой, которого Банник ждет.

— А саботажа с моей стороны не ожидаешь, Николай Осипович?

Банник смотрел на него снизу вверх, из кресла, но все равно у него это получалось словно сверху вниз.

— Ты что, Баринов, так до сих пор ничего и не понял? Ты — мое альтер-эго. Со всеми вытекающими последствиями.

Баринов медленно покачал головой и сочувственно посмотрел на собеседника.

— Нет, Банник, это ты так ничего до сих пор и не понял. Я — твое анти-эго, ты — мое… И давай больше не будем об этом. Со всеми вытекающими последствиями. И вообще… давай, пожалуй, закругляться. Караул, как говорится, уже устал.

— Эх, недооценил я тебя, Баринов, недооценил! И почти упустил. Каюсь. Передоверил балбесам вроде Шишка, а они проглядели. Не думал я, что ты так быстро сможешь подойти к пониманию шестой фазы. Впрочем, с твоим-то умом… А ведь там рукой подать и до остального!.. Каюсь. Надо было не мелочиться, еще в прошлом году забрать к себе Афанасьеву, когда ты тут ушами хлопал, химией баловался… Ну да ладно, теперь-то, получается, все концы обрублены, и то хлеб. А второго такого объекта у тебя, с твоими возможностями — накось, выкуси!

И он действительно показал фигу. Да еще и покрутил рукой, как это делалось в далеком детстве.

Баринов засмеялся, снова сел в кресло напротив. Теперь, когда он освоился с обликом теперешнего Банника, было особенно заметно, что тот постарел, или — заматерел, как деликатно выражаются в подобных случаях. Но глаза его оставались такими же жесткими, острыми, словно кончики гвоздей.

— Был ты, Павел Филиппович, белой вороной — таким и остался. Не воспитал ты в себе уважения к своим собственным мозгам. Что в сороковник имеешь от жизни? Ни дачи, ни порядочной квартиры, ни нормального звания… даже машина — паршивенький «москвич»! Хорошо, не «запорожец»… Холоп ты, а не барин!

— Ну что ж, раз пошел такой обмен любезностями… Запомни, Банник, все покупается, но не все продается. Напомнить тебе Йозефа Менгеле или Сиро Исии? На новом Нюрнбергском или Хабаровском процессе ты будешь сидеть пусть не в первом ряду, но на такой же лавке. А кума придет, полюбуется…

В такой холодной бешеной ярости Баринов его никогда не видел.

— Ты дурак, Баринов! — напряженным, звенящим голосом сказал он. — И я уже это тебе говорил! И ты еще пожалеешь о нашем сегодняшнем разговоре. Ты думаешь, какого хрена я поперся в медицину, которую ненавижу? Копаться в ваших кишках? Не-ет, копаться в ваших мозгах!.. В ваших — чтобы понять свой!

Он перегнулся через стол, понизил голос до полушепота:

— Говорю тебе, Баринов, первому и единственному, потому что я тебя знаю и знаю, что ты меня поймешь: я сам вижу эти сны еще с детства! Я сходил от них с ума, готов был наложить на себя руки, пока до меня не дошло — я избран! Не знаю кто — бог! дьявол! природа! — но кто-то из них остановил свой выбор на мне!.. Я изнурял свой мозг бесконечными тренировками, я подвергал его немыслимым испытаниям, я самым жестким образом дисциплинировал его… Я получил результат! Смотри, Баринов, это делает мой мозг, эти жалкие полтора килограмма серого вещества!

Над дверью кабинета висели обыкновенные электронные часы. Банник почти подбежал к двери, поднял голову к часам, сжал в кулаки руки на уровне груди. Баринов едва сдержал изумленный возглас: минутная стрелка за стеклом дернулась и стала вращаться в противоположную сторону — все быстрее и быстрее. Сделав не менее десяти оборотов, она остановилась на цифре «три» и начала гнуться посредине: вверх — вниз, вверх — вниз, вверх — вниз… пока не переломилась пополам. Банник повернулся, подхватил с письменного стола чистый лист бумаги, скомкал его, положил на журнальный столик перед Бариновым и, насупив брови, поджав губы, буквально вперил в него свой взгляд. Бумажный шарик шевельнулся, едва заметно подпрыгнул и вдруг вспыхнул ярким пламенем, заставив Баринова отшатнуться в кресле. Он сгорел быстро, едва ли не за минуту, опалив столешницу и оставив после себя серую горку пепла, подернутую искрами.

— Ну что, коллега, хватит? — неприятно осклабившись, Банник словно нависал над Бариновым, хотя и оставался по другую сторону низкого журнального столика. — А я тебя еще удивлю!.. Не на всю катушку, не-ет, в четверть, в восьмую своей силы. А ты оценишь. Только сядь покрепче.

Он выдержал паузу и вдруг резко возвысил голос, почти до крика:

— А теперь — ну! — в глаза смотреть!

Баринов невольно дрогнул, поднял взгляд и уперся в глаза Банника: холодные, неподвижные, с расширившимися зрачками…

И в тот же миг ощутил тупой удар в область затылка, а следом его позвоночник сверху донизу, от затылка до копчика пронзила острейшая, никогда не испытанная ранее боль, мгновенно волной распространившаяся по всему телу. От боли корчилась каждая клеточка, каждый нерв. Как медик, физиолог, ученый Баринов прекрасно понимал, что ничего у него не болит, что это его мозг так реагирует на внешний посыл, но легче от этого не становилось. Еще секунда-две — и Баринов начал терять сознание… Боль кончилась так же внезапно, как возникла. Исчезла вся, полностью, без остатка. Осталось лишь воспоминание о ней, но воспоминание серьезное. Два-три таких сеанса — и выработается условный рефлекс на саму личность Банника. Или на что-то иное, что выберет сам Банник…

Он едва успел перевести дух, как снова получил уже знакомый удар по голове, сжался в предчувствии болевой лавины, но вместо нее вдруг ощутил необыкновенную легкость и бодрость тела, ясность и кристальную прозрачность сознания. Он мог вспомнить все — каждую секунду своей сорокалетней жизни до мельчайших подробностей… И это тоже было страшно. Может быть, еще страшнее боли, ибо тогда он не мог мыслить, сейчас же мощь его разума словно удесятерилась…

Так же не может быть!..

Вот тебе и Банник!..

Ну не может такого быть, просто потому, что не может быть никогда!..

Баринов понимал, что ему продемонстрировали, конечно, не все способности. Может быть, наиболее эффектные и зрелищные, но не все. Не тот человек Банник, чтобы раскрывать карты. Но, с другой стороны, для пущего эффекта мог поставить последний рубль ребром. И, надо отдать должное, кое-чего добился.

Обставлено все грамотно. Доходчиво, профессионально, эффектно. Что самое страшное, почти обусловившее достижение нужного результата: сломать, раздавить, подчинить своей воле. Он был марионеткой, игрушкой в руках Банника и одновременно сознавал, что ничего противопоставить ему не может. Да и никто бы, пожалуй, на его месте этого не смог.

Ури Геллер гнет взглядом серебряные ложки — Николай Банник взглядом крутит стрелки на часах. Вольф Мессинг внушает контролеру, что обрывок бумажки в его руках на самом деле железнодорожный билет — Николай Банник внушает собеседнику, что стрелки на часах крутятся. Роза Кулешова читает пальцами записку, вложенную в запечатанный конверт, — Николай Банник взглядом воспламеняет лист бумаги. Людвиг Штирнер из беляевского «Властелина мира» внушает на расстоянии чувство любви, ненависти или страха — Николай Банник телепатически наносит собеседнику болевой удар невероятной силы.

А ведь Баринов был уверен, что к гипнозу мало восприимчив, и уж кто-кто, а он сам никогда не поддастся внушению… И что получается? То ли Банник настолько силен, то ли он, Баринов, настолько слаб?..

И то и другое одинаково неприятно.

Или — это не гипноз? Или все же Баннику удалось создать аппарат, напрямую и в нужном направлении воздействующий на мозг?

Тогда, в лаборатории на Большой Дорогомиловской, они работали над аппаратурой, которая должна была усыплять человека или лишать его способности мыслить, двигаться, привести в каталептическое состояние, словом, вывести из строя, но обратимо. Задачи внушить что-либо не ставилось. Хотя бы потому, что никто не знал, а что же значит — внушить?

А уж наведенная галлюцинация на заданную тему… О таком не то чтобы речи не заходило, о таком даже не мечталось. А теперь, значит, и такое возможно. И ключ к этому — «эффект Афанасьевой». Иначе зачем огород городить.

Словом, «скачи, враже, як пан каже».

…Как ушел Банник, он не помнил.

Просто в какой-то момент в кабинете никого не оказалось. А на журнальном столике, рядом с недопитыми фужерами, початой бутылкой, пустыми чашками и полной пепельницей лежала горка уже почерневшего пепла.

И рядом — визитка, золотом по голубому: «Банник Николай Осипович, член-корреспондент АН СССР». Ни должности, ни адреса, ни телефона — как принято обычно указывать. Ничего. А на обратной стороне — перьевой авторучкой черными чернилами: «Интурист, № 202».

2

Дверь кабинета кто-то дернул — раз, другой. Потом раздался стук — короткий, но сильный, требовательный.

Странно, свои сотрудники стучат иначе, а Александра, да и Игорь зачастую входят просто, без стука. Тем более, скажем, Габитов.

— Да-да, войдите! — Баринов прислушался к своему голосу, остался доволен — похоже, все в порядке.

Стук повторился.

Баринов поднялся из кресла, пошел к двери… Нет, вроде бы и физически чувствовал себя нормально, никаких нарушений в координации и тому подобное. А ведь после болевого шока всякое бывает.

Дверь оказалась запертой. Вот оно что! Банник, уходя, сдвинул защелку предохранителя замка и захлопнул дверь. Предусмотрительная сволочь, ничего не скажешь!..

Баринов толкнул дверь и отступил на шаг.

— Ни хрена себе! — вырвалось у него. — А ты-то как здесь?

— Ну, во-первых, здравствуй! — Омельченко шагнул через порог, протянул руку. — Во-вторых, я прямо с самолета. В-третьих, с какого-такого ты забаррикадировался, а твои орлы даже не знают, что ты у себя. Я из аэропорта звонил, телефон не отвечает.

От досады Баринов чуть не плюнул.

— Нет, ну надо же! Я ж с утра телефон отключил! Сейчас включу… А ты садись пока, вот сюда, сюда, — он показал на приставной столик. — Боря, ты как всегда, исключительно вовремя! У меня тут был Банник, полчаса как ушел.

Но дверь кабинета снова открылась.

— Павел Филиппович, извините, здравствуйте! А вас тут все с утра ищут, телефоны оборвали!.. О-о, Борис Богданович, добрый день! Какими судьбами? Не узнал сразу, честное слово!

Омельченко заулыбался, приветственно помахал ему рукой из-за стола.

— Как жизнь, Игорек? Шеф не обижает? Защита скоро?

— Боря, потом поговорите, сейчас не до того, — перебил его Баринов и пошел навстречу Игорю. — Кто звонил, кто ищет?

— Э-э… да вообще-то несколько человек, — Игорь несколько потерялся, уловив напряженность обстановки. — С утра Габитов спрашивал, потом звонил кто-то из горкома, Александра Васильевна с ним разговаривала, потом дважды Елизавета Ильинична… а главное, Щетинкин. Он, наверное, раз пять звонил.

— Что хотел-то, сказал?

— Вот, буквально пять минут назад… Ругался здорово, потребовал, чтобы я вас хоть из-под земли достал, что больше звонить не будет, а ждет вас немедленно на шашлыки. Где, не сказал. Он, мол, сам знает, там, где в последний раз. И чтобы приехал непременно, он будет ждать хоть до ночи.

— Так-так-так, заявочка серьезная… Ты слышал, Борис? — он обернулся к Омельченко.

Тот молча кивнул.

Баринов снова повернулся к Игорю.

— Значит, вот как сделаем… Перво-наперво — ничему не удивляйся. И — никакой самодеятельности! И Александру Васильевну предупреди. Если вдруг нагрянут… э-э… официальные лица… Потребуют материалы — отдавайте все гамузом, по описи. Будут спрашивать — отвечай только правду: как ты ее понимаешь и в том объеме, в каком считаешь необходимым. Потребуется совет — к Борису Богдановичу, он полностью в курсе. Да, кстати, возможно, придется защищаться у него в Новосибирске, там сообразите… Ну вот, пожалуй, и все.

— Что-то не так, Павел Филиппович? — Игорь растерянным не выглядел, наоборот, весь подобрался, посерьезнел и переводил взгляд с Баринова на Омельченко и обратно. — Что-нибудь… что-то связанное с Афанасьевой?

Омельченко поднялся из-за стола, подошел к ним.

— Нормально мыслишь, парень, — одобрительно сказал он. — Продолжай в том же духе. А пока извини, времени в обрез, а нам надо поговорить. Хорошо?

Он протянул Игорю руку, а когда тот выходил, уже на пороге легонько хлопнул его по плечу.

Они вернулись за приставной стол, сели напротив друг друга.

— Боря, 451 градус по Фаренгейту — это сколько по Цельсию?

— Да бог его знает!

— А все же?

— Ты с чего старика Бредбери вспомнил?.. Ну-у, насколько я вот так, с ходу, могу прикинуть — градусов 220–230.

— Банник при мне взглядом поджег лист бумаги.

— Свистишь, Паша!

— Посмотри вон там, — Баринов кивнул в сторону журнального столика.

Омельченко с минуту постоял, нагнувшись над столиком, достал авторучку и зачем-то пошевелил кучку пепла. Еще постоял, раздумывая…

Вернулся он назад с визиткой, повертел в руках, положил перед собой. За это время Баринов успел перемотать магнитофонную ленту на начало.

— А теперь послушай.

…Омельченко слушал магнитофонную запись молча и сосредоточенно. И во время пересказа Бариновым дальнейшего разговора он тоже молчал, только в соответствующем месте бросил быстрый взгляд на настенные часы.

— Вот, собственно, и все, — после затянувшейся паузы сказал Баринов. И еще раз повторил последние слова долгого рассказа: — Завтра вечером он ждет в «Интуристе» — принять мою капитуляцию под отменный коньячок.

Омельченко кивнул, показывая, что все слышал и все понял. Потом спросил:

— И что ты надумал?

Баринов пожал плечами.

— Да вот, советуюсь.

Пауза возникла снова. Потом Омельченко осторожно спросил:

— Извини, Паша, я так понимаю, что… драться… ты не намерен?

Баринов усмехнулся.

— Ты хотел сказать, что я сдамся?

— Н-ну-у… я, в общем-то, так не думаю…

— Сдамся, Боренька, сдамся! Причем не почетно капитулирую, а сдамся со всеми потрохами — без аннексий и контрибуций.

— А сможешь? С твоим положением… Ты далеко не мальчик-аспирант, а сложившийся и успешный ученый со своими взглядами и предпочтениями. Кроме всего прочего, как-то даже… несолидно.

Баринов встал, прошелся по кабинету, что-то посвистел негромко — коротенькое и не очень мелодичное. Потом остановился перед Омельченко.

— Понимаешь, Боря, не всякий индивидуум — индивидуальность. В большинстве своем люди все же ходят строем. Или стаями. И не всякая индивидуальность — борец по натуре и в жизни. Я, может бы, и рад, однако ж характер у меня не бойцовский.

— А люди? А лаборатория? А темы?

— Ну, темы-то останутся при мне. Лаборатория? Какое-то время она просуществует, в этом плане люди не пострадают. Это одно из условий.

— Ты уже и условия прикинул?

— Еще нет. Но это — главное, остальное по мелочи.

— Та-ак!.. Серьезно. Весьма серьезно. А если я вмешаюсь?

— Поздно, Боря. Ты свои колеса не скоро раскрутишь, а эти уже вертятся. Так сказать, «аляндра маховик». И потом, извини, весовые категории у вас разные.

— Послушай, Паша, у тебя ведь роскошные центровые связи, вплоть до президиума Академии! Неужто не отмажут?

— Эх, Морозова! Убили немцы Зойку — теперь и выпить не с кем!.. Понял — нет?.. Против лома нет приема, а против той конторы — и подавно. Только хороших людей незаслуженно подставлю.

— Вижу, ты уже все продумал. Если считаешь, что я ничего не могу…

— Нет.

— Тогда слушай сюда. Как все уляжется, а это год-полтора, я объявлю конкурс на завлаба, специально под тебя. К тому моменту и мои шестеренки раскрутятся — кого-то задавим, кого-то нейтрализуем, кого-то перетащим на нашу сторону. Официально твои темы, естественно, значиться в плане не будут, а неофициально — договоримся. Понял?

— Спасибо, Боря. Только боюсь, не год-полтора, а пять или десять, не меньше. В лучшем случае.

— А вот это — «будем делать посмотреть». Твоя любимая присказка, не так ли?

…Эффектно обставил свой уход Банник, что тут скажешь, вполне в своем вкусе и в своем стиле. Да и разговор провел на самом высоком уровне — Баринов был вынужден признать и это.

Самому же то ли куража не хватило, а ведь был же кураж, был! — то ли опыта, то ли еще чего… Внутренней убежденности? уверенности? стойкости? быстроты реакции? сообразительности?.. Или чего-то другого, более важного в этой ситуации, но о чем он и понятия не имеет?..

Разговор состоялся, результат налицо, а Баринов даже злости не ощущает. Ни на себя, ни тем более на Банника. Присутствовала некоторая заторможенность, некоторая опустошенность, граничащая с облегчением: правильно говорят — лучше ужасный конец, чем ужас без конца… Словно некий стержень сломался в душе… или резьба сорвалась. А еще точнее — тот маленький кусочек пустоты, что возник внутри него из-за смерти Афанасьевой, сегодня разросся по всем направлениям, заполнив этой пустотой до отказа… Нет, разумеется, Банник его не заполучит, но за это придется платить. И цену, конечно, будет назначать известно кто… Но только не он сам.

Ладно, не тридцатые и не сороковые, даже не семидесятые. Жизни не лишат, ученое звание не отнимут, а попросту выпишут «волчий билет». Ну и свободу жизни ограничат серьезно.

Баринов помнил нашумевшую в Киргизии историю середины-конца семидесятых годов, когда из-за опечатки в «вечерке» с грохотом и треском уволили корректора и выпускающего, и совсем уж анекдотично сменил место работы главный редактор — после соответствующего разноса секретарь ЦК сказал брезгливо: «Как твоя фамилия, Кирпиченко, кажется? Кирпичи тебе делать, а не газету выпускать!»… И пошел Виктор Власьевич Кириченко директором кирпичного заводика в Молдавановке…

Корректорша посидела пару месяцев дома, потом нашла работу почти по профилю. А Валентину Зельдину, блестящему фельетонисту, имевшему несчастье по графику именно на этом номере быть выпускающим редактором, припомнили все его публикации, а также вольные высказывания в узких и широких компаниях — его не брали по специальности никуда. Ни в газеты, ни в журналы, ни в издательства. Даже в школу — учителем русского языка и литературы. По слухам, с тех пор он работает то дворником, то истопником, то грузчиком, перебивается переводами с киргизского, а пишет — «в стол».

И случился-то всего-навсего технический ляп — при верстке очередного сообщения об очередном Пленуме ЦК в начальной фразе «С большой речью выступил Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета товарищ Леонид Ильич Брежнев» в слове «председатель» вылетел слог «се»…

— Ну что, теперь, когда мы определились, можно и по коньячку? — с каким-то облегчением сказал, вставая, Баринов.

Омельченко, прищурясь, посмотрел на него.

— А не рано?

— По-моему, в самый раз.

— Джентльмен никогда не пьет до захода солнца.

— Так то джентльмен!

Они рассмеялись, совсем не весело глядя друг на друга.

— Киргизский, небось?

— На этот случай армянский приберег.

Поднимая фужер, Омельченко сказал:

— Тосты говорить не будем. Не тот коленкор.

Баринов согласно наклонил голову. Выпили не чокаясь.

— А ведь ты прав, Пашка, — неожиданно сказал Омельченко. — Не боец ты. В смысле — за себя не боец. За своих-то людей ты горой, я помню. Как меня в семьдесят седьмом мордовали, ведь по статье пытались уволить! А ты тогда — и в райком, и в горком, и в президиум Академии… Давай-ка по второй, сегодня точно надо встряхнуться… Я тебе этого не говорил, но — век не забуду!

— Ладно, чего там! — махнул рукой Баринов. — Все равно же уехал.

— Это я по горячке. Да и больно предложение было заманчивое, помнишь?

— Как не помнить, — Баринов согласно кивнул. — Времечко было еще то…

— Эх, Паша, Паша! С твоим бы умом да чуть побольше боевитости! — в порыве откровенности вдруг сказал Омельченко. — Как люди говорят, ты ж на голову был выше всех на курсе. Да что там — на факультете! Фонтан идей, уникальные эксперименты, готовая кандидатская на последнем курсе — да прямая дорога в столичные институты! Не стал добиваться, не захотел… Из-за какой-то гниды из органов. Не понимаю! И никогда не понимал.

— Дело прошлое.

Омельченко пристукнул кулаком по столу.

— Брось! С твоим прирожденным умом, бешеной работоспособностью, с твоим уникальным чутьем на все новое… Пашка, черт, тебе на самых верхах надо быть!

Баринов поморщился.

— Просто мне везло на учителей.

— Везло? Да тебя Иванов-Барковский из сотен студентов высмотрел! Учителя, научная школа — это вторично, брат!.. Хватки бы тебе побольше да здорового делячества хотя бы пол-литра влить…

Баринов снова махнул рукой.

— Чего уж сейчас-то… — И вдруг спохватился: — Слушай, меня же Серега Щетинкин ждет! Надо же, совсем из головы вылетело!

— Проблемы надо решать по мере их поступления, — изрек Омельченко и назидательно поднял указательный палец. — Подождет, не конец света.

— Да как сказать, как сказать! Тут у нас такая история… — И Баринов тут же осекся, внезапно вспомнив все свои прошлые опасения и подозрения. — В общем, Боря, делаем перерыв, едем на шашлыки. Тем более время обеденное.

— Что еще случилось? Как-то связано с твоими делами?

Баринов выразительно посмотрел на Омельченко, поднес палец к губам, обвел глазами стены, потолок, пожал плечами.

— Да нет, у него там проблемы личного характера, просит посодействовать… Поехали, по дороге расскажу. Вот только еще бутылочку прихвачу. Горы, речка, шашлыки-коньяки — что еще надо для полного счастья троим старым друзьям-приятелям?..

На заднем дворе Омельченко нерешительно потоптался около бариновского «москвича».

— Слушай, может, такси закажем? Далеко ехать?

— А что?

— Вы же там еще до меня полбутылки вылакали.

— Вот ты и садись за руль.

— А если остановят?

— А если я член горкома?..

Баринов подсказывал дорогу — вверх по Советской, направо на Ленина, налево на Тоголока Молдо… «А теперь в арку налево — ко мне во двор… Дальше, дальше… вон за тем подъездом. Десять минут покурим в беседке, а потом к Сереге. Пусть думают, что я тебя домой привез».

Когда они расположились в небольшой беседке, увитой виноградными лозами, молчавший всю дорогу Омельченко сказал слегка насмешливо:

— Если у вас паранойя, это еще не значит, что за вами не следят. Так, что ли?

Но Баринов не принял предложенного тона. Он курил, посматривая сквозь редкие листья на арку дома, через которую они въехали, потом в другой конец двора, где был еще один выезд… Докурив до фильтра, выбросил сигарету в помятое ведро, служившее в беседке урной, потер руки.

— Ладно, будем думать, что паранойя. Никто подозрительный во двор не въехал, никто не вошел. И за нами я «хвоста» не заметил… А дело, друг мой, вот в чем. Сиди-сиди, за рулем такие истории не слушают… Так вот, третьего дня мне нанес визит молодой парнишка, бетонщик Свердловского домостроительного комбината. Прилетел специально, после серии странных и страшных снов, и сюжет одного из них следующий: в облике молодой женщины он погибает в автомобильной аварии — их «Волга» сталкивается с грузовиком… Помолчи, Борис! Комментарии потом… Дальше — больше. Следует еще череда снов, самых разнообразных, в которых он ощущает себя уже другими людьми, но превалирует тот, первый. И наконец, наступает момент, когда он понимает, что полностью отождествляет себя с той самой женщиной. Он стал как бы ей, но одновременно остался самим собой… И он принимает единственно правильное решение — едет во Фрунзе к Баринову. Здесь, если не объяснят, то хотя бы поймут и не засадят при этом в «дурку»… А тут — Банник. Представляешь мое состояние?

— Где парень? Кто еще о нем знает?

— Во-от! В самую точку! Знают Щетинкин, Александра и Игорь. Они присутствовали. Об этом-то Серега и хочет со мной поговорить.

Омельченко решительно встал, с ожесточением втер окурок подошвой в пол беседки и негромко выматерился, чего, насколько помнил Баринов, никогда себе не позволял. Даже в непростые моменты в середине семидесятых, когда, можно сказать, решалась его научная судьба и карьера.

— Поехали! Только я поведу, за рулем лучше думается. Куда?

— В Таш-Майнок. У Сергея там дача.

Глава 16

1

Город и окрестности Омельченко еще не забыл, ехал правильно, без подсказок.

Миновали центр, оставили по бокам пятый и шестой микрорайоны. Начались предгорья.

Как только въехали в Аламединское ущелье, по правой стороне шоссе замелькали особняком стоящие дома. Пригородные аилы располагались здесь почти впритык друг к другу, вытянувшись узкой полосой между речкой и автомобильной дорогой. Таш-Майнок был километрах в двадцати от города, то ли третьим, то ли четвертым. Баринов бывал здесь не часто, но дорогу помнил хорошо.

Переехали мост через Аламединку, дорога пошла по левому берегу. Сюда же переместились и дома. Здесь они стояли потеснее друг к другу.

В этом году воды в речке было совсем мало. Так, виднелся в середине русла среди камней и валунов неширокий ручеек, лишь кое-где образуя небольшие перекаты, отороченные белой пеной. Лето выдалось прохладное, ледники таяли скупо.

— Притормози, Боря. Перед магазином вправо грунтовка, видишь? Нам туда… Теперь прямо, там крутой подъем — и сразу направо… И опять — прямо, прямо… Это уже дачи… Ага, вон его черная «Волга»… А вот и сам Серега!..

Появлению Омельченко Щетинкин не удивился, принял как должное. Они не виделись больше года и по-приятельски приобнялись, похлопали друг друга по плечам и спине.

Щетинкин действительно намариновал целую кастрюлю мяса и одобрительно крякнул, увидев в руках Баринова бутылку коньяка. Стол уже был накрыт на увитой шпалерными розами веранде, расположенной с тыльной стороны большого, по здешним меркам, дачного дома, с противоположной стороны от дороги. Правда, на двоих, но хозяин тут же донес третью тарелку, вилку, стакан и с ходу нашел занятие гостям. Баринова послал раздувать мангал, где уже сизым пеплом подернулась догоревшая первая порция арчовых полешек, Омельченко усадил перед кастрюлей и вязанкой шампуров.

«Дружнее, ребята! Дружнее и веселее! Раньше сядем — раньше выпьем!»

…Время летело сегодня на редкость быстро. Вот уже и солнце давно перевалило за полдень, хотя до предвечерней прохлады оставалось далеко.

К сожалению, мясо, пока их дожидалось, слегка перестояло в маринаде, но шашлык все равно получился вполне приемлемым. Все трое проголодались, поэтому по тройке шампуров улетело вмиг. Щетинкину Баринов налил сразу полстакана, чтобы тот «догонял», себе и Омельченко только плеснул на донышко.

О делах пока никто не проронил ни звука.

Даже Щетинкин сохранял непривычную выдержку. Как единственный «латифундист» из присутствующих, он солидно рассуждал о видах на урожай в этом году, перечислял, чего и сколько уже собрал и заготовил, чего и сколько еще предстоит.

Овощей у него на участке не водилось. Исключительно деревья, кустарники, цветочные клумбы и небольшой виноградник. Все остальное пространство он засеял газонной травой, даже у деревьев не было привычных приствольных кругов — так и росли в траве. Газон получился на славу, заметно было, что не один раз за лето весь участок тщательно проходили с косой, а кое-где и с серпом.

Баринов с Омельченко с удовольствием поддерживали этот легкий разговор, словно оттягивая неизбежный и неприятный как можно дальше. На позже, на потом…

Разлили по третьей, закурили… И разом поняли, что вот оно, это «потом» и настало.

Щетинкин поднял стакан, но вместо того чтобы сказать свой обычный тост — «Здравствуйте все!» — обратился к Омельченко:

— Ты как, Борис, в курсе?

— Более чем, — ответил тот лаконично.

Щетинкин перевел взгляд на Баринова.

— Ага, именно так, — ответил Баринов на его немой вопрос. — В том числе и по Олегу. Кстати, как он?

— Едет к себе в Свердловск в мягком вагоне, должным образом проинструктированный… Собственно, инструкция одна — залезть куда подальше и не высовываться. Язык, естественно, за зубами, всякие инициативы — в застегнутом кармане. Ну и ждать, пока мы его сами не разыщем.

— Ладно, хоть одно дело — с плеч долой. В остальном же, Серега, полный абзац… В общем, слушай. Сегодня утром ко мне явился собственной персоной Николай Осипович Банник, руководитель и главный идеолог проекта по созданию психотропного и нейролингвистического оружия, и предложил перейти в его ведомство. Стелил мягко, обещал немыслимые блага и преференции, вплоть до Госпремии и членкорства. Потом, как водится, пригрозил со всей серьезностью. Ну и, чтобы не быть голословным, кое-что показал. Не сходя с места, одним только взглядом — именно взглядом, заметь! — покрутил стрелки настенных часов у меня в кабинете, а потом так же на расстоянии переломил одну из них. Мало того, тоже взглядом поджег на моем столе лист бумаги. На этом, сам понимаешь, разговор наш закончился. Точку в нем Банник поставил очень грамотно: сначала ментальным образом вогнал меня в болевой шок запредельной силы, затем прочистил сознание до невероятной степени ясности… Вот такие, брат, пироги с котятами. А самое интересное, что все это напрямую связано с «эффектом Афанасьевой».

— Погоди, Паша! — предупреждающе поднял ладонь Щетинкин. — Погоди. Давай по порядку… С часами и бумагой — это на самом деле? Не привиделось?

— Увы… Конечный результат Борис видел своими глазами.

Омельченко подтверждающе кивнул.

— То есть не галлюцинация, — уточнил Щетинкин. И когда никто на этот риторический вопрос не ответил, покрутил головой: — Чудны дела твои, господи!.. Ладно, положим, хотя… А при чем тут твоя бывшая подопытная?

В разговор вступил Омельченко.

— В какой-то момент Банник потерял над собой контроль, и когда его понесло, проговорился Павлу, что сам с детства видит подобные сны.

Щетинкин в изумлении присвистнул и снова повернулся к Баринову. Тот покивал.

— Именно так. Сейчас-то наверняка жалеет… А еще признался, что нашел несколько прецедентов, описанных в разных источниках, начиная со Средних веков и до наших дней. Мало того, смог выловить для исследований в своей лаборатории по крайней мере одного такого «сонника». Ныне тоже покойного — в результате соответствующих экспериментов.

— Значит, ты на самом деле считаешь, что существует непосредственная связь между «странными снами» и этим… полтергейстом — с часами и бумагой? Или — нет?

Баринов замялся, поелозил в кресле, потянулся за сигаретой.

— Понимаете, какая штука… Я вам раньше не говорил… Ну, как-то не с руки было, что ли… В той аварии, помните, я сидел позади. Буквально за миг до удара мне показалось, что грузовик словно подпрыгнул и опрокинулся на правый борт. Если бы не прицеп, начал бы кувыркаться, стопроцентно. А так — просто лег на бок. И «Волга» врезалась ему прямо в днище, прямо под кабиной.

Щетинкин и Омельченко переглянулись, а Баринов продолжал:

— Когда пришел в себя, было, признаться, не до того. Потом, когда начал проигрывать все в памяти… последние мгновения вспоминались не очень отчетливо, как-то смазанно… Ну, я и решил — показалось. И сам себя в этом почти убедил… Но на второй день в клинику заявились гаишники во главе с Жанузаковым, плюс гэбэшник, плюс представитель прокуратуры. И стали меня подробно выспрашивать по данному эпизоду. Я на всякий случай сказал, что ничего не помню.

— Стой, Павел Филиппович, стой. С какой такой целью рядовое, пусть даже со смертельным исходом, дорожно-транспортное происшествие взялся расследовать главный республиканский гаишник? Ему что, делать больше нечего?

— Дело Машерова[5] помнишь?

— Ну да.

— Ситуация схожая, а я же в партийной номенклатуре, пусть на много порядков ниже. А у них инструкция. Вот и рассматривали как одну из версий возможность теракта. Поэтому экспертизу провели моментально и очень качественно. И встали в тупик. По данным экспертизы получалось, что «Волга» на остаточной скорости около шестидесяти километров в час на пустынном шоссе при отличной видимости врезалась в лежащую на боку поперек шоссе «Колхиду». И удар «Волги» правым передним крылом пришелся прямиком в ее днище. Понятно?

— Разъясни, не врубаюсь.

— То есть налицо покушение на убийство, причем группой лиц. Водитель «Колхиды» перегораживает шоссе, каким-то образом опрокидывает грузовик, а водитель «Волги» буквально таранит ее на полном ходу. Судя по тормозному следу, шел он больше сотни в час.

— Но он сам же и погиб!

— Похоже, не рассчитал. Шансы остаться невредимым, как мне сказали, были у водителя вполне приличные. У того, кто сидел справа, — ни одного. А кто знал, что я сяду сзади?.. Вот такая у них сложилась версия. Того колхозника с «Колхиды», по-моему, потрошат до сих пор. Мне, ясное дело, не докладывали, сам я, естественно, не узнавал.

— Так ты хочешь сказать…

— Ну-ну, давай продолжай! — Баринов с затаенной усмешкой смотрел на Щетинкина.

— Так ты хочешь сказать, что Афанасьева, которая сидела впереди, перед самым столкновением пыталась его избежать… и каким-то образом… на расстоянии… усилием воли опрокинула грузовик?

— Вот! Именно так!.. Чем она хуже Банника? Правда, грузовик — не часовая стрелка, но явление-то одного порядка.

— Невероятно…

— Это ты мне говоришь?

— Ну, знаешь!.. Да-а, ситуация… И гаишники подтверждают?

— Грузовик лежал на правом боку на шоссе, когда «Волга» в него въехала. Акт экспертизы я видел сам.

— Вот как! — ошеломленно сказал Щетинкин и почесал затылок. — Вот дьявол! И ни у кого уже не спросишь. Свидетели — тю-тю!..

— Опрометчивое заявление, очень опрометчивое. А Олег?

— Насколько я помню, он ничего похожего не рассказывал.

— А ты спрашивал?

В ответ Щетинкин только развел руками.

Омельченко взял со стола блюдо с остывшим шашлыком, пошел к мангалу. Пока он раздувал угли, пристраивал над ними шампуры, Щетинкин перешел к другой теме.

— И что ты собираешься предпринять? Дальше-то что?

— Не знаю, — пожал плечами Баринов. — Партия из дебюта перешла в миттельшпиль, ход за Банником. Назначил мне встречу завтра вечером. А уж как он пойдет — ладьей или сразу конем по голове — только он может сказать… Ну, ребята, давайте-ка вздрогнем… Борис, иди сюда!

Они дождались Омельченко, разлили остатки коньяка, выпили, сосредоточенно прожевали по кусочку теплого, но подсушенного шашлыка.

Потом Щетинкин сказал:

— Ладно, подползем к этому делу с другой стороны… Ты ему веришь, этому твоему Баннику? Ну, по поводу, как он выразился, различных благ и преференций?

— Запомни, Серега, я никогда никому не верил и никогда ничего не просил, — жестко ответил Баринов. — И старался никого не бояться. Ты же знаешь, меня дядька воспитывал и этот принцип внушил прочно. Фронтовик, бывший штрафбатовец. Прошел немецкие, американские и советские лагеря… Отца моего взяли в сорок девятом, естественно, по пятьдесят восьмой. Мужики молодые, задиристые, на празднике в клубе начали бороться по-шутейному, ну он и задел гипсовый бюст Сталина, что на постаменте стоял. Разбил, конечно. Мама добилась разрешения, сама в Норильск поехала, чтобы поближе к нему быть, а меня к своему брату в семью определила. Когда в пятьдесят четвертом отца реабилитировали, они домой не доехали: пароход на топляк налетел или еще что, но все пассажиры утонули… Вот так, милый мой!

— Почему он так настойчив и так щедр?

— Он сильно промахнулся, ошибся в своих заключениях. Решил, что я не только разобрался в «эффекте Афанасьевой», но и понял, как им воспользоваться. А поскольку это, как он знает, оружие неимоверной мощности и принципиально иное, чем любое традиционное, элементарно испугался. Всегда считал только себя потенциальным «властелином мира», а тут вдруг — еще один кандидат… И сразу напрашиваются два вывода, понимаете?

Омельченко кивнул.

— Ясно даже ежу, — сказал он. — Монополию терять он не станет ни в коем случае. Вывод: либо устранять тебя физически, либо привлекать на свою сторону.

— Устранить, конечно, проще, а если после меня останутся какие-то материалы? И живи все время под дамокловым мечом… А во втором случае — я всегда под боком, под полным контролем.

— Плюс твои будущие наработки, которые пойдут в актив не кому-нибудь, а тоже ему.

— Слушай, а ты действительно с этим эффектом не разобрался? — Щетинкин смотрел с живым интересом и любопытством. — Так у тебя при втором варианте есть шанс…

— Я не знаю, что такое «эффект Афанасьевой», — устало сказал Баринов. — И уже, пожалуй, не хочу знать. Если им заинтересовался Банник и иже с ним… Нам не по дороге… Я не пацифист, но и не тварь дрожащая, свои принципы имею… Электричество освещает жилище и крутит электромоторы, но есть в человеческом обиходе и электрический стул. Нобель придумал динамит для горных работ, а не в качестве боеприпаса. Китайцы сотни лет использовали порох и ракеты во время празднества, для пущего веселья, а завезли их в Европу — сами знаете, что из этого получилось… Я понимаю: дуализм, ничего не поделаешь. Любое открытие двулико, однако ж так явно и откровенно, так цинично работать на уничтожение себе подобных… извините, не могу. Я — ученый, я — познаю новое.

— Кто умножает познание, умножает скорбь.

— Скорбь и печаль — да, это логично и закономерно. Однако он не должен умножать зло.

Они помолчали. Потом Щетинкин осторожно спросил:

— Паша, извини, я правильно понял, что ты этому Баннику отказал? Или — обещал подумать?

Баринов повернулся вместе с креслом и с недоумением на него посмотрел. А Омельченко неожиданно мягко сказал:

— Сережа, ты же прекрасно знаешь, если человеку делают очень и очень серьезное предложение, вдобавок абсолютно неприемлемое, он свою позицию означает сразу и недвусмысленно. «Да» — значит, да, «нет» — значит, нет. А насчет «подумать» — это уж из области отношений с женщинами…

Баринов встал, разминая затекшее тело, прошелся по веранде.

Коньяк не забирал. Так, только слегка давило виски, несколько отяжелели руки и ноги. Слишком напряжена психика, чтобы позволять алкоголю заиметь власть над организмом. Такую свою особенность Баринов знал давно, но знал также, что похмелье в этом случае будет тяжелым. Все неприятности начнутся потом. Но сейчас это тоже казалось несущественным.

Он подошел к столу. Еды было заготовлено на десятерых. Мяса еще оставалось полкастрюли да к шашлыку всякие овощи-фрукты, зелень, лепешки, сыр, даже копченая колбаса.

Он поднял с пола у ножки стола бутылку, что привез с собой, выразительно встряхнул капли темно-коричневой жидкости на донышке. Щетинкин понимающе кивнул и скрылся в домике. Появился он вмиг, неся пузатую бутылку экзотической формы с пестрой наклейкой.

Омельченко перехватил ее, принялся рассматривать.

— Не слабо, не слабо! «White Horse», «Белая лошадь»… «создано в 1742 году»… Ну, не виски же, наверное, а фирма… Что, мужики, прокатимся по единой?

— А может, ну его, этот виски? — Баринов принял у Омельченко бутылку, поставил на стол. — Может, чего попроще, по старой памяти, а?

Щетинкин хмыкнул и снова исчез. На этот раз его не было подольше. А когда вышел, то держал в руке приземистую полулитровую бутылочку с изначально отлитой по боку мерной шкалой, под резиновую пробку заполненную прозрачной жидкостью.

— Нате, братья-алкоголики. Разводить будете или как?

— Или как, — отозвался Омельченко и хитро прищурился. — Чтобы градус не понижать.

— Ну, вот и славненько, — сказал Щетинкин, снова усаживаясь за стол. — Значит, я правильно думал, тут и заночуем. Борис в командировке, вольный казак, а Лизу я предупредил, — повернулся он к Баринову. — Позвонил, напомнил, что жду тебя на даче, сказал, что, возможно, останемся до утра.

Баринов и Омельченко переглянулись.

— Ты ей звонил? — медленно переспросил Баринов.

— Ну да. Тебя же нигде не мог найти. А что?

От досады Баринов даже сплюнул.

— Нет, Серега, тебя еще учить и учить! Ну, ни разу не образованный!.. Я что тебе вчера говорил? О чем предупреждал?

Его поддержал и Омельченко.

— Аккуратней надо, Сережа! — сказал он укоризненно, покачивая головой. — Понимаешь, был бы Банник сам по себе — да и черт с ним и с его ведомством! Куратор там больно серьезный.

— Вы что, думаете, и меня прослушивают? Мания у вас какая-то, честное слово!

— Сам-то ты им, скорее всего, и на хрен не нужен, извини. Но раз они «сели на хвост» Паше, то обязаны «взять под колпак» всех, с кем он контактирует. И Лизу, и тебя, и меня… Ну да ладно, до завтрашнего вечера у нас время есть. Паша, у тебя же завтра встреча с Банником?

— Назначил на вечер.

— Ну вот, ergo, до завтрашнего вечера мы абсолютно свободны. Наливай. И не будем думать о плохом.

Запивать чистый медицинский спирт холодной горной водой из ближайшего ручейка оказалось значительно приятней, чем газированной минералкой из бутылки.

В медицине без спирта, как известно, никуда, и в каждом коллективе человек, который имел к нему доступ, а тем более распределял его, пользовался особым уважением у нижестоящих и особым расположением у вышестоящих. В кулуарах, например, спирт так и назывался — «жидкая валюта».

Ну а уж о способах заполучить заветную бутылочку «для личных нужд» складывалось множество легенд и историй. Разумеется, были они в запасе и у друзей-коллег. В некоторых историях фигурировали и они сами. Особенно по молодости — в студенчестве и первые годы после института. В своем кругу, посмеиваясь и подшучивая, вспоминали о них охотно. Хоть и знали чужие истории почти наизусть от частых рассказов, но отчего бы не послушать еще раз?..

Щетинкин, например, любил рассказывать, как он, в его недолгую бытность исполняющим обязанности завкафедрой гистологии одного из провинциальных мединститутов, с превеликим изумлением обнаружил, что кафедра ежемесячно получала дополнительно три литра спирта-ректификата «для протирки главного фокусного расстояния оптических осей лабораторных микроскопов, количеством 30 штук». По легенде, такую формулировку внес на спор с деканом лечебного факультета в очередную заявку лет десять назад бывший завкафедрой. Тогдашний ректор ее, не читая, подмахнул, и стала та формула ежегодно кочевать из заявки в заявку — к несказанному удовольствию всех посвященных…

За пересказами подобных историй, известных еще со студенческих времен, за традиционными перешуточками и хаханьками они нажгли новых углей, нанизали на шампуры и пожарили впрок оставшееся мясо — уж лучше остывший шашлык, чем сплошной уксус. Снова сели за стол, еще махнули пару раз по полсотни граммов этанола…

Но от событий этого дня если и можно было отвлечься, то ненадолго… «Довлеет дневи злоба его».

И Щетинкин сказал:

— Ребята, вы все время говорите об этом Баннике. Я о нем, например, знать не знаю. Вчера только от тебя, Паша, услышал. Кто он такой, в конце концов?

Баринов и Омельченко переглянулись, потом Баринов кивнул.

— Понимаешь, какая штука… — начал Омельченко, морщась и почесывая указательным пальцем правый висок, что означало довольно высокую степень его озабоченности. Или то, что он находится сию минуту в значительном затруднении. — Трудно вот так, одномоментно и однозначно… Он — крупный ученый союзного масштаба, в справочнике Академии найдешь все его звания, регалии, а также перечень научных трудов. Но это парадная сторона, для широкой публики… А есть еще «закрытый» Банник. И с его именем последние лет десять-двенадцать связывают разработку в Советском Союзе психотропного и нейролингвистического оружия… Паша его неплохо знает, еще с конца шестидесятых. И как ученого, и как человека.

— Вот-вот! — подхватил Баринов. — Особенно — его идею-фикс. Этакую большую кнопку, которой управляется все прогрессивное и не очень человечество.

— Несколько больших кнопок, — поправил Омельченко. — Нажал на первую — все плачут, нажал на вторую — все смеются, нажал на третью — все абсолютно всем довольны, все счастливы, носят флаги и бьют в барабаны, и пускают радостные слюни, когда жрут печеную брюкву в полной уверенности, что это шашлык из отборной баранины…

— А нажал следующую из октавы — и одна половина человечества с упоением кинется жрать другую…

— Так вот, Серега, этот самый Николай Осипович со времен шестидесятых заметно прогрессировал. Слава богу, мы с ним непосредственно не пересекались, я имею в виду по работе. Но, естественно, знакомы, он моим институтом одно время сильно интересовался, и вообще… Словом, наслышан. Что-то в форме сплетен и слухов, что-то по официальным каналам, по большому-то счету в одной песочнице возимся. А также по публикациям и диссертациям, которые делаются людьми из его окружения.

— Погоди-ка, Боря! — перебил его Щетинкин и обратился к Баринову. — А ты что, Паша, с тех самых пор с ним так и не встречался?

Но Омельченко не дал тому ответить.

— Он предпочитает не шустрить по республиканским академическим институтам, вы тут весьма обидчивы и щепетильны, свято блюдете некую «незалэжность та самостийность». У него, по моим прикидкам, штук пять-шесть своих НИИ, номерных естественно. И по российским научным центрам он неплохую сеть раскинул. В Казани, например, на него работает группа Гибадуллина, в Хабаровске — Долгова, в Ростове — Петросяна. Есть у него лаборатории в Томске, Перми, Ставрополе…

— А в Новосибирске? — перебил его Щетинкин.

— Правильно, Серега. И в Новосибирске.

— У тебя?

— Нет, не у меня. Биологов да физиологов у него своих хватает. Нет, братцы, держит он свою лабораторию в соседнем со мной институте со скромной вывеской «НИИ ССК», что в переводе на человеческий означает «систем связи и коммуникаций».

— Постой, постой, а с какого испуга Банник полез к связистам?

— Ха! Вот тут-то собачка и порылась!.. Деревенька наша маленькая, в каждой избушке — свои игрушки, да про те игрушки все всё знают. И первый отдел не указ. Правильно, работает тот НИИ исключительно на оборону, в том числе по космической связи, ракетам и спутникам, но — на дальнем полигоне у него лаборатория с виварием, где кроме собак и кроликов содержатся и приматы — от гамадрилов и павианов до шимпанзе. Говорят, даже орангутанги были, но с ними чисто физически управляться тяжело, отказались… А в самом НИИ периодически случаются людишки из банниковской своры.

— Ну что, складываются камушки в мозаику, — протянул Баринов. — Помнится, любил Николай Осипович приговаривать, что на каждый газ должен быть противогаз. Обзавелся кислотой — запаси и щелочь, изобрел бомбу — построй бомбоубежище, сделал танк — срочно начинай разрабатывать противотанковую пушку… Это ж они там защиту от излучения ищут.

— Может быть, может быть, — пожал плечами Омельченко. — Может, и защиту. Только, как мне кажется, сначала нужно излучатель построить.

Баринов усмехнулся.

— Излучатель-то у них есть.

— Ты серьезно? — внимательно посмотрел на него Омельченко.

— Более чем.

— Так-так. Значит, не врал мой приятель. Он вообще-то по космической части, так меня пытался расколоть: есть ли мол, у вас у биологов, такой генератор, что с орбиты может всем нам мозги прополоскать и по новой вправить, но уже как требуется? И проговорился, что они-де под этот аппарат специальный спутник проектируют.

Щетинкин слушал внимательно. Не верить друзьям оснований не было никаких. Прежде всего, потому что это были настоящие друзья, не раз проверенные и испытанные в различных ситуациях. А потом — слишком о серьезных вещах шел разговор. Как правило, на такие темы не шутят даже самые глупые и недальновидные, уж в чем-чем, а в таком даже злейший враг их обвинить бы не посмел… Не верить он не мог. Но и принять то, что сегодня услышал, вот так просто-запросто не получалось.

— Ладно, братцы, немножко прояснили ситуацию… Но не до конца. Почему, как вы оба уверены, Пашу «пасут» гэбэшники? Он что, секреты какие-то разгласил, уругвайской разведке продался?.. Ну, не хочет он работать на Банника — его дело! Какая связь может быть между ученым, членом-корреспондентом и ребятами из КГБ? Комитет-то тут при чем? Его люди и так во всех институтах по «первым» отделам сидят, режим секретности блюдут. Я так понимаю, мухи должны быть отдельно, котлеты — отдельно.

Баринов и Омельченко переглянулись и разом захохотали. Громко, смачно, словно развеселой шутке из давно забытого, но все равно доброй памяти КВНа. Щетинкин недоуменно смотрел на них, даже покрутил пальцем у виска.

— Ну, парень, ты даешь! — отсмеявшись, сказал Омельченко. — Ух, аж до слез рассмешил!

— Ты что, Серега, будто совсем неграмотный, словно… даже не знаю, как! — удивленно и даже укоризненно сказал Баринов. — Банник — это и есть КГБ. Чистейшей воды!

Щетинкин обиженно засопел, исподлобья оглядывая друзей. Но молчал, ждал продолжения.

И Омельченко, внимательно посмотрев на него, сказал негромко:

— И очень хорошо, что ты от этих грязных дел далек. Меньше знаешь — крепче спишь… Но раз уж мы сказали «А», то надо говорить и «Б», и «В», и «Д»… и дальше по алфавиту. Хозяйство Банника не входит в систему Академии наук. И называется оно непонятно, но простенько — Научно-производственное объединение «Перспектива» при Совете Министров СССР, читай — при Комитете госбезопасности. Выросло оно на базе одной из множества спецлабораторий, созданных чекистами еще в двадцатых годах. При Дзержинском, при Ягоде. Криптографическая, химико-биологическая, токсикологическая… и ряд других, в том числе по изучению психоэнергии человека, где, кстати, изучали телепатию, лозоходство, гипноз и так далее. Даже на полном серьезе искали пресловутую Шамбалу… Ежова как временщика к ним не допускали, а Лаврентий Павлович, ориентируясь на «атомный» и «ракетный» комплексы, лаборатории эти не только расширил, в том числе и по тематике, но и поставил дело на промышленные рельсы. Меркулов и Абакумов тоже пеклись о спецлабораториях, ну а при Андропове они расцвели как никогда… Понятно, что в своей работе они ориентировались исключительно на нужды своей «конторы». А «контора» — штука серьезная. Один из ее законов — цель оправдывает средства. И Банник отлично вписался в эту систему. Паша это дело хорошо в свое время прочувствовал.

Щетинкин вопросительно посмотрел на Баринова. Тот кивнул в подтверждение, а потом вдруг сказал:

— Что-то мы, братцы, языки нынче развязали, как метлой метем…

— Так ведь по делу? — вскинулся Щетинкин.

— Хорошо, пока это дело при нас. А если — «дело» на нас?

— А кто узнает?

Баринов посмотрел на него, насмешливо прищурясь.

— Эх, парень, мы живем в мире, где личных секретов становится все меньше и меньше… Ну, а чтобы у тебя не оставалось более никаких иллюзий по поводу той личности… В той лаборатории, о которой я тебе немного рассказывал, пытались зарегистрировать и отождествить психоэнергетические излучения мозга. Мы даже ходили со своей аппаратурой на стадионы, чтобы зарегистрировать всплеск массового восторга или, наоборот, разочарования. Полагали — наложение излучений десятков тысяч мозгов должно как-то регистрироваться. Пускали запись на всех диапазонах радиоволн: миллиметровых, сантиметровых, метровых… модулированных по частоте, по амплитуде… Лишь бы какой импульс зарегистрировать!

— Получалось?

— Получалось, Серега, получалось. В том-то и дело, что получалось. У Банника, надо отдать должное, потенциал бешеный, интуиция поразительная. Ну да, моральный уровень нулевой, если не в минусах, но научная мысль работает что надо… Ему, правда, ничего не стоит во время эксперимента вывести мощность излучателя на максимум, так что у подопытного мозги форменным образом расплавились — я сам потом видел на срезах под микроскопом. Естественно, после вскрытия. В средствах он неразборчив… Поверь мне, человек он крайне жестокий и лишен каких-либо нравственных начал.

— То есть о моральных ценностях с ним говорить бессмысленно?

— Я сказал — «нравственных начал». Мораль у него есть, но своя. И не совпадает с общепринятой.

— Ну, извини, это не новость! У кого из властей предержащих мораль совпадает с официальной и декларируемой?

— Они-то хоть на словах за нее ратуют. А что там для внутреннего пользования — посторонних не касается и от посторонних тщательно маскируется. А Банник… Понимаешь, он особо не скрывает, правда, и не афиширует. Но жил — и живет, я уверен! — по своим канонам. Черного кобеля…

— И его терпят?

— Сережа, да ты с луны упал! — удивился Баринов. — Он же человек системы, он же «свой»! Он циничен, прагматичен, лицемерен и жесток, а это и есть характеристика самой системы. Такие, как он, — цемент системы, стягивающие обручи.

— А мы?

— Мы?.. Мы — инертный материал: щебень, гравий, песок. Лагерная пыль.

Щетинкин покрутил головой.

— Ну, брат… Эка вас занесло. Впрочем, — спохватился он, — мы ведь с вами никогда на подобные темы не говорили. Хотя и не один пуд соли вместе съели.

— Ну да. Знаешь, ходил тут ночами человек по Москве, клеил на стены бумажки, рассовывал их в почтовые ящики, просто разбрасывал по улицам. Взяли его, конечно. Спрашивает следователь: «Что это вы, гражданин, пустые, чистые листки распространяете? Написали бы что-нибудь!» А тот в ответ: «А что писать? И так все и всем давно ясно!»… Так что, понимаешь, для меня одинаково неприемлемы и цели Банника, и методы, которыми он пользуется.

— А если говорить о методах, — снова вошел в разговор Омельченко, — то извольте. Есть у меня один знакомый геолог, Олег Дымов… Года два назад они вели разведку в Забайкалье. В каком районе, он, понятное дело, не рассказывал, но их партия в одном из ущелий наткнулась на заброшенные разработки. На карте, кстати, не обозначенные. Сначала на заросшей просеке увидели остатки железной дороги, которая привела к шахте. Не взорванной, не заваленной, нет, даже не демонтированной. Все целенькое, только сильно ржавое: рельсы, эстакада, дизель-генератор, вагонетки, лебедки… А рядом, в соседнем ущелье, обнаружили полусгнившие бараки, окруженные колючей проволокой, вышки, Поняли, что здесь был лагерь. Одно удивляло — все было просто брошено, ничего не вывезено. Ну, понятно, если месторождение выработали, то и шахту закрыли, законсервировали, оборудование демонтировали. Так нет, бросили — и ушли… Ребята направились посмотреть, а что же это за шахта такая? Кто-то глянул на дозиметр — и их оттуда как ветром сдуло! Радиация — запредельная! Шахта урановая оказалась, и по всем признакам середины-конца сороковых. Добыча велась самым кустарным способом: обушок и лопата, вагонетки с рудой катали по штрекам вручную, только по центральной штольне тянули под погрузку лебедками. Радиацией вокруг все пропитано. Причем, что интересно, в бараках фонило даже сильнее, чем в самой шахте… Сорок лет прошло, а находиться там и сейчас нельзя. По всем показателям ребята из экспедиции за полдня годовую норму рентгенов хватанули… И вот что еще интересно, бараки стояли в низинке, почти на дне ущелья, а все служебные помещения — казарма, здание администрации, бытовки разные и так далее — располагались в полукилометре, на склоне почти под гребнем. Сверху видно все, а радиации минимум! Но ни там, ни там — ни малейших признаков средств защиты или дезактивации… От бараков дорога к шахте протоптана, заросла порядком, но вполне различима. Так вот, ее фон был сравним с барачным… А ниже по ущелью — кладбище. Холмики практически сгладились, но сохранились тесаные колышки, а на них прибиты небольшие жестянки, вырезанные из консервных банок из-под американской тушенки, а на жестянках гвоздем выбиты четырехзначные номера. И радиационный фон на этой поляне в сотню раз выше естественного…

— И зачем, Боря, ты нам сейчас все это рассказал?

— А затем, чтобы вы знали, с какого сорта людьми придется иметь дело, коль решишься связаться с «конторой» и Банником… Им послать человека с винтовкой и гранатой на амбразуру дота или с гаечным ключом и молотком в активную зону реактора — раз плюнуть. А уж зэка по пятьдесят восьмой, у которого любой срок равнозначен «вышке», с кайлом и грабаркой в урановую шахту — тем более. Тех, которых на амбразуру или в реактор, еще могут отметить, дадут, скажем, по геройской звездочке или орденок какой сунут… Но и в том и другом случае результат один — помер Максим, ну и хрен с ним!.. Россия большая, бабы еще нарожают…

Щетинкин задумчиво проговорил:

— Вспоминаю легенду пятидесятых, когда мы еще пацанами бегали, что приговоренных к смертной казни не расстреливают, а ссылают на урановые рудники… Получается, дыма без огня-то не бывает.

— Вот именно… Ладно, ребята, что-то в горле пересохло. Может, еще по граммуленьке, как?

Щетинкин с готовностью потянулся за бутылкой, а Баринов отрицательно мотнул головой и провел ребром ладони по горлу.

Он понаблюдал, как они, чокнувшись гранеными стаканами, выпили, запили спирт водой из алюминиевой кружки, и за компанию прожевал остывший, подернутый жирком кусочек шашлыка.

«Ну что, дружок, настала и твоя очередь, — отстраненно, словно о ком-то другом, постороннем, подумал Баринов. — Вот и ты попал в стакан, полный мухоедства… Да только я-то буду роптать. И сильно роптать буду. И укусить постараюсь — побольнее».

Надо бы продумать завтрашний день.

Идти на встречу с Банником он, конечно, не собирался. Но сесть и в спокойной обстановке обдумать все с самого начала — сурово необходимо. Потому что еще одного, по крайней мере, разговора с ним не избежать. Настроен Банник решительно, как показало сегодняшнее утро. Поэтому необходимо сделать некоторые превентивные шаги.

Во-первых, конечно, ненавязчиво, где намеком, а где и полунамеком, проинформировать о его поползновениях как можно больше людей. Причем людей влиятельных и по возможности настроенных к нему, Баринову, в той или иной степени дружески. И в этом хорошо было бы задействовать Бориса. Его еще многие здесь помнят, и он многих знает.

Во-вторых, еще раз просмотреть все материалы, чтобы ничего лишнего не попало Баннику в руки. Тут уже, черт возьми, на кон поставлено самолюбие. Как говорится, а вот хрен вам, товарищ генерал-лейтенант!..

Ну и, в-третьих, постараться успокоить Лизу. Она последнее время как на иголках. Чувствует, конечно, что что-то далеко не так, но не расспрашивает, не вмешивается, ждет. Рассказать все по порядку, понятное дело с купюрами, постараться убедить, что паниковать в любом случае не нужно.

Какой случай нужно считать крайним, Баринов додумывать не стал. Не то время, не то место.

Но словно в унисон его мыслям, об этом заговорил Омельченко.

— А теперь порассуждаем, Паша. Что может тебе грозить в самом экстремальном случае?

— Ну, лично я склонен полагать, что и на этот раз мы разойдемся с Банником «как в море корабли». Я останусь при своих, он — при своих.

Омельченко внимательно посмотрел на него, покачал головой.

— Ой ли?.. На этот раз ты ему оч-чень серьезно на мозоль наступил, поэтому давай без дураков. Про два варианта ты сам упомянул.

— Ну, вообще-то, я ему нужен живым и здоровым, — уклонился от прямого ответа Баринов.

— А если тебе исчезнуть на время? Пересидеть где-нибудь пару-тройку месяцев? — быстро вставил Щетинкин. — А там, глядишь, все устаканится.

Баринов засмеялся.

— Сережа, ты о чем говоришь? Вспомни старый анекдот: «Билли, ты знаешь, почему того парня прозвали „Неуловимый Джо“?» — «Нет, Гарри». — «Да потому, что он на хрен никому не нужен, его никто и не ловит!»

— Не понял, — насупился Щетинкин. — Ты это к чему?

— В нашем обществе исчезнуть человеку бесследно по собственному желанию — абсолютно исключено. Вот если по желанию определенных ведомств — как два пальца об асфальт, без особого труда.

— Несмотря на риск, что его будут искать?

— Именно так. Искать будут люди, а прятать — ведомство. Улавливаешь разницу?

В разговор вступил Омельченко.

— Сколько людей по статистике в Советском Союзе исчезает без следа ежегодно?.. Не знаете? И я не знаю. Но догадываюсь. Их, как ты думаешь, ищут? Обязательно. Объявляют во всесоюзный розыск, рассылают ориентировки по линии милиции — и на этом все кончается. Сколько-то действительно пропадает чисто физически: утонул, заблудился в тайге, умер от инфаркта, пойдя по грибы, не приглянулся в укромном месте лихой компании… да мало ли какие могут быть естественные причины! Тебе, патологоанатому, надо это объяснять?.. Поэтому прикрыть исчезновение нужного человека можно очень убедительно. А можно и без всяких объяснений. Пропал? Ищем, ждите!.. И в той «конторе» такие специалисты есть.

Они замолчали, а Баринову невольно вспомнился Шишок. Как стоял тот на лестничной площадке, набычившись, и пытался взглядом как-нибудь смутить его, заставить занервничать или еще чем-то проявить себя… И раньше, еще на Ваганьковском, цепляя его взглядом тоже исподлобья и тоже стараясь, чтобы он как-то отреагировал на взгляд… И Баринов суеверно одернул себя — что это ему вдруг привиделся Шишок? Добро бы что хорошее…

2

Разговор постепенно затихал.

Они и выпили изрядно, и поели плотно, и наговорились, казалось, на год вперед. Сегодняшней информации и сегодняшних ощущений всем хватило с избытком. Ничего нового, пожалуй, они сейчас просто не стали бы воспринимать. Сил не хватило бы. Да и желания. Осмыслить бы то, что уже есть. Осмыслить и понять.

Сидели они за столом вольготно и свободно, развалившись в дачных парусиновых креслах, по удобству не уступающих шезлонгам. Да и вид у них был почти пляжный. Щетинкин встретил гостей уже в шортах и сланцах, и они, лишь ступив на веранду, мигом поснимали рубашки, посбрасывали обувь, оставшись босиком, и сидели за столом, не смущаясь голых торсов… Хоть и горный климат, а пока солнце на небе, даже на километровой высоте жарко, пусть и под навесом.

Баринов и Омельченко сидели спиной к дому, хозяин напротив, и попутно любовались пейзажем, который открывался с веранды.

На противоположном склоне ущелья из-за крутизны никто не селился, и он почти сплошь живописно зарос урюком, арчевником и обширными купами шиповника. Поверх деревьев на дачном участке и сквозь них угадывалось дно ущелья, где местами поблескивала на солнце зеленовато-голубая вода и виднелись густо-зеленые заросли облепихи. Уже на этом берегу, тоже сквозь листву, проглядывали крыши редких домов и хозяйственных построек при них, а шоссейная дорога, по которой они приехали, только обозначалась верхушками телеграфных столбов и линии электропередач.

Солнце уже село на отрог ущелья, по противоположному склону тень поднялась до середины. Когда она доберется до верха, а это произойдет минут через десять-пятнадцать, сразу похолодает, вдоль ущелья с близких снеговых вершин потянет прохладный ветерок… И тогда, пожалуй, несмотря на детское время, ранний вечер, можно будет устраиваться на ночлег…

Баринов затушил сигарету и прикрыл глаза. Да, сейчас вполне можно было бы и на боковую. Денек выдался — не дай боже никому!.. А уж завтра с утра и начать решать проблемы. Правильно сказано: утро вечера мудренее.

Он лениво посмотрел влево — Омельченко сидел в своем кресле, склонив голову на плечо, и, похоже, подремывал. Значит, и его укатали крутые горки…

Вдруг Щетинкин, сидевший напротив, как-то слишком резко встрепенулся и подобрался, всматриваясь куда-то мимо него, за веранду… Но нет, Омельченко, оказывается, не дремал, просто несколько расслабился, потому что сразу отреагировал на его движение, вместе с креслом повернулся в ту же сторону.

— Мать-перемать! — вырвалось у него, как уже было сегодня днем.

Баринов невольно тоже повернулся туда и вздрогнул от неожиданности. Но тут же взял себя в руки. И по привычке никогда, даже в пустяках, не отдавать другому инициативу, встал и громко сказал:

— Ну вот, помяни черта, он уж тут как тут!.. Ребята, настоятельно не рекомендую любить и жаловать, но это, к сожалению, и есть пресловутый Шишок. А как он здесь очутился — расскажет сам. Если кому интересно.

Шишков стоял на песчаной дорожке у самой веранды, полускрытый стеблями роз и почти незаметный в полусумеречном свете сада. В серой пиджачной паре, в белой рубашке, при галстуке, демонстративно засунув руки в карманы брюк. Он невозмутимо выслушал Баринова, не торопясь вынул правую руку, небрежно вскинул два пальца к виску.

— Привет всей честной компании! Ну, с Борисом Богдановичем мы тоже давние знакомцы, — он перевел цепкий взгляд на Щетинкина, внимательно оглядел его с головы до ног. — А вы, стало быть, Щетинкин Сергей Валерьевич. Очень приятно, тезка. Только я — Сергей Сергеевич. Фамилия — Шишков. Звание — майор госбезопасности… Удостоверение предъявить или на слово поверите?

Последнюю фразу он произнес с заметной иронией. Причем теперь обращался исключительно к Баринову. И смотрел при этом только на него — в упор.

— Ишь ты, — усмехнулся тот. — Далеко пойдешь, Шишок: еще сорока пяти нет, а уже майор.

На слова Баринова Шишков не отреагировал. Он аккуратно прошел по дорожке дальше, обогнул угол веранды и по ступенькам поднялся внутрь. Остановился перед столиком, еще раз осмотрел троих друзей, слегка поморщился.

— Вы уж извините, товарищи, разговор у нас предстоит серьезный, а вид у вас несколько… легкомысленный. Пожалуйста, если вас не затруднит, конечно…

— А какой может быть серьезный разговор с людьми на отдыхе? — лениво сказал Омельченко, прикуривая сигарету. После своего эмоционального всплеска он отошел и сейчас исподлобья глядел на Шишкова, оценивая ситуацию. — Ворваться незваным да еще выдвигать какие-то условия… не комильфо… Впрочем, зерно есть: вечер, посвежело, надо бы одеться. Давай, Паша, и ты тоже. И ты, Серега. Фраки, смокинги — что там у нас есть?

Он первым прошел в просторную переднюю комнату дома, где они переодевались, начал быстро приводить себя в порядок. Попутно ногой задвинул свой кейс, стоящий у дивана, подальше в угол. Впрочем, если с обыском, все равно найдут. Но так спокойней.

Не дожидаясь, пока оденутся Щетинкин с Бариновым, вышел на веранду.

— Итак, что вам надо, любезный? — остановился он перед Шишковым.

Тот сделал шаг в сторону, чтобы не выпускать из вида остальных двоих. Омельченко снова заступил ему дорогу и повторил вопрос, но тоном пожестче.

Шишков словно не слышал, но тут на веранду вышли Щетинкин и Баринов. Тогда он отступил на шаг и довольно примирительно сказал:

— Может, мы все же сядем, поговорим. Как, товарищи?

Баринов коротко хохотнул:

— А что, гуси-лебеди, давайте присядем. Уважим товарища! — И первым уселся в свое кресло.

Пряча ухмылку, следом за ним занял свое место и Омельченко. А Щетинкин, который, похоже, не понял скрытой издевки, вернулся в дом, вынес обыкновенную деревянную табуретку, поставил рядом с гостем.

Незаметно стемнело, и Щетинкин мимоходом включил две большие лампы дневного света под потолком веранды. За время, как появился Шишков, он не произнес, похоже, ни слова. Пришедшего раньше он не знал, но о сложных, если не сказать большего, отношениях Баринова и Омельченко с тем, осведомлен был неплохо. Вот и выбрал единственно верную тактику вооруженного нейтралитета.

Он — хозяин, пришедший — пока гость. Тем более что во время переодевания Баринов улучил момент и сказал ему вполголоса, предварительно отвернувшись от веранды: «Спокойно, Валерьевич! Не подставляйся, все предоставь нам!»

Но до Шишкова отлично дошло, что его вот так мягко, интеллигентно назвали прилюдно свиньей. У него даже желваки заиграли, но и на этот раз он сдержался. Переставив табуретку подальше, сбоку входа на веранду, он сел.

— А дело у меня такого свойства. — Шишков выдержал паузу, обвел всех взглядом. — К сожалению, Николая Осиповича срочно отзывают в Москву. Дела, знаете ли. Поэтому он приглашает на беседу товарища Баринова не завтра, а прямо сейчас. Собирайтесь, Павел Филиппович, машина ждет.

Щетинкин с Омельченко разом посмотрели на Баринова.

— Передай Николаю Осиповичу, что нынче я не располагаю временем, — спокойно и невозмутимо ответил он, словно ожидал такого предложения. — А потом — мне не о чем с ним говорить. Все было сказано сегодня утром. Повторить?

— И все же я настаиваю. Причем очень убедительно настаиваю.

И тут, словно ожидая этих условных слов, а может, так и было задумано, у входа на веранду появились две фигуры. Они быстро проскользнули внутрь, минуя Шишкова, и неслышно зашли друзьям за спины. Впрочем, соблюдая дистанцию, насколько позволяли размеры веранды.

Только Щетинкин позволил себе полуобернуться — в одну сторону, потом в другую. Молодые парни выше среднего роста, как сказали бы, спортивного телосложения и неброской внешности, без особых примет. Одеты одинаково — джинсы, темные рубашки навыпуск, на ногах полукеды. Вот и все.

— Что это значит? — на приподнятых тонах, начальственным голосом спросил Омельченко.

— Если ты, шестерка, завел персональных шестерок, еще не значит, что стал боссом, — голос Баринов не повышал, только в нем еще заметнее проявились презрительные нотки. — Немедленно забирай своих и — «позвольте вам выйти вон»!

— Ах, так? — лицо Шишкова перекосила гримаса. — Ну что ж, я примерно такого ждал! У меня приказ, и я его, будь уверен, выполню!

Из кармана пиджака он вытащил предмет, напоминающий револьвер-бульдог, но помассивнее, с дулом, таким же коротким, но зато вдвое толще, и мотнул им в сторону выхода.

— Вставай, пошли!

В тот же миг Щетинкин и Омельченко ощутили на плечах крепкие руки, которые прижали их к креслам, зафиксировав так, что не было возможности даже пошевелиться.

Но Баринов этого не заметил.

— Ах ты, гнида! Да я, кроме челюсти, тебе ноги-руки переломаю! — Он медленно, не спуская глаз с Шишкова, поднялся из кресла и сделал шаг к нему.

Шишков левой рукой стремительно прижал ко рту непонятно откуда появившийся респиратор и спустил курок. Выстрел прозвучал не громче звука от пистона в детском пистолете. Струя голубоватого газа ударила Баринова в грудь, он слабо хекнул, словно поперхнулся на выдохе, и бросил руки к горлу. Но колени подкосились, и он мягко осел на пол веранды.

Омельченко и Щетинкин рванулись было к нему, но те двое держали крепко и надежно, профессионально. Чувствовалось, что никакого лишнего движения им не позволят, вплоть до самого грубого воздействия. И без особых церемоний.

Шишков встал на расстоянии перед ними, не опуская револьвера.

— Спокойно, граждане, спокойно! Здесь у меня еще три заряда. Сидите где сидите и не вздумайте баловать. Вы мне пока не нужны. Пока. Понятно? — Он неприятно осклабился. — Хотя каждый из вас сегодня уже наговорил лет на пятнадцать. Но — пока гуляйте. Продолжайте отдыхать. Мой шеф сегодня добрый.

Он повел дулом, и железная хватка с их плеч исчезла.

Шишков держал их под прицелом, когда те двое подхватили под руки Баринова, почти волоком вытащили его с веранды, потом мимо по дорожке — на улицу… Через минуту оттуда донесся короткий звук клаксона.

Тогда Шишков левой рукой сделал им, словно приятелям, «до свидания», похлопав в воздухе пальцами о ладонь, и, не пряча револьвера, неслышно скользнул вслед за ними.

И только когда в вечерней тишине смолк вдали шум двигателя, они смогли перевести дыхание и ошеломленно взглянуть друг на друга.

Омельченко коротко выругался, третий раз за день.

— Нет, ну как щенков! Как щенков они нас сделали, а?

Щетинкин коротко вздохнул, дернул щекой.

— Профессионалы. Им за это деньги платят… Ну что, поехали следом? Где эта сволочь, в «Интуристе»?

— Давай. Машина на ходу?

— Разумеется!.. А Паша как чувствовал. Пока переодевались, он на стол ключи выложил. От машины и от квартиры.

— Так что, поедем на двух?

— Нет, на моей. Вдвоем все же сподручней. Я сейчас — деньги, документы…

Щетинкин поспешил в дом. Омельченко собираться было не надо, все свое при себе. А кейс пусть пока останется здесь. Он осторожно, оглядываясь по сторонам, не торопясь вышел на улицу. Не то чтобы ожидал увидеть еще кого-нибудь, просто нервы были уже на пределе.

У калитки он остановился. Фонари горели вдоль всей дачной улицы, ничто не шелохнулось ни справа, ни слева. Стояла особая ночная тишина, которой никогда не услышишь ни днем, ни вечером, ни поутру. Даже птиц не было слышно, не то что звуков людской деятельности…

Обе машины стояли там, где их оставили хозяева.

«Что-то долго Серега собирается», — подумал он и вышел на улицу.

Он подошел к «Волге» и остановился как вкопанный. Что-то в ее облике было не так. Он пригляделся, потом быстро зашел с другой стороны.

— Ох, и сволочи! — сказал он вполголоса и поспешил к бариновскому «москвичу».

Здесь его и окликнул Щетинкин:

— Иди сюда! Я же сказал, поедем на моей.

— Уже приехали! Ты только глянь!

И «москвич», и «Волга» всеми четырьмя дисками касались земли.

Щетинкин ожесточенно плюнул.

— Ну, подлюки, так мы не договаривались! — Он открыл багажник «Волги», загремел там какими-то железками. Потом выпрямился, держа в руках ручной насос. — Ты иди, посиди пока. Я позову.

Омельченко послушно прошел на веранду, сел, не включая света. Закурил. Толку сейчас от него никакого, а зря нервировать человека не слишком хорошо…

Что же делать-то?.. Пашку надо выручать, но как? По официальным каналам — себе дороже, да и ему серьезным образом навредишь… Может, обойдется? Побеседуют еще разок — и разойдутся миром… Но это — вряд ли. Не те люди, не то ведомство, не те правила… Вот, мать-перемать, что же делать-то?..

Неслышно появился Щетинкин. Сел в кресло рядом, вытирая руки тряпкой.

— Дай сигарету.

Сделал несколько затяжек, повернулся, не глядя затушил ее в первой попавшейся тарелке на столе.

— Думал — поспускали. Так нет, прокололи, падлы. Теперь, считай, нам здесь до утра сидеть.

Он встал, неуклюже потоптался.

— Боря, вот что… Я пойду приготовлю там постели. Надо поспать. Отдохнем, а рано утром — прямо к Пашке. Может, он уже дома будет, а?

— Нет, Серега, — Омельченко покачал головой, и его лицо передернулось, словно гримасничая. — Нет, Серега. Боюсь, Пашу мы теперь увидим очень и очень не скоро.

Глава 17

1

Электробритва в кейсе, утюг нашелся в соседней комнате, так что привести себя в относительный порядок Омельченко труда не составило.

Другое дело, что на душе тревожно и пасмурно. И непонятно было, с чего начинать день. И вообще, что предпринять в первую очередь.

Главное беспокойство внушали, конечно, сами обстоятельства, при которых закончился вчерашний вечер. Очень и очень тревожные.

Прибегать к подобным средствам, по сложившемуся обывательскому мнению, позволялось — теоретически! — лишь в отношении шпионов, диверсантов, убийц, бандитов и тому подобных элементов. Да и то — в книгах и кинофильмах. А на практике… За всю жизнь Омельченко не приходилось сталкиваться ни с той, ни с другой категорией асоциальных элементов, максимум — с квартирным воришкой, который пару-тройку лет назад обчистил его квартиру. Да и то на суде, куда был вызван в качестве потерпевшего.

А тут… друга и коллегу, причем друга близкого и коллегу, теснейшим образом с ним связанного, на твоих глазах арестовывают грубо, беспардонно, буквально «в духе тридцать седьмого»!.. Впрочем, духом-то и формой подобные аресты с семнадцатого по средину пятидесятых, как понимал Омельченко, отличались не слишком…

Ребятам не откажешь в профессионализме. Сработали быстро, четко, не оставив им с Щетинкиным ни малейшего шанса на возмущение, не говоря уже об активном сопротивлении или отпоре… Наигранная схема и, очень может быть, не раз применявшаяся ими на практике.

Омельченко проснулся позже, чем хотел, уже в восьмом часу.

Им двоим отремонтировать проколотые четыре колеса в дачных условиях практически невозможно. Ну, пусть три, с учетом «запаски». Значит, надо идти за помощью в совхозную мастерскую или на ближайшую автобазу. Если она, конечно, где-то рядом…

Вечером-то они легли одновременно.

Понимая, что естественным путем уснуть удастся не скоро, если удастся вообще, считать прыгающих баранов или идущих слонов он, конечно, не стал. Просто волевым усилием заставил мыслительный аппарат отключиться, задал ритм дыханию, полностью расслабился… Такую практику он наработал еще в студенческие годы, когда на сон приходилось не более четырех-пяти часов в сутки. Надо было уснуть мгновенно и проснуться вовремя, с точностью до минуты. Тогда получалось. Сейчас получилось только мгновенное засыпание, а вот проснулся с опозданием против задуманного почти на полтора часа.

Сергей его опередил. А может, и не спал вовсе. К тому времени он успел сходить к местному автомеханику, по совместительству сторожу дачного кооператива, и они уже суетились вокруг обездвиженной «Волги».

Механик, крепкий мужчина лет пятидесяти, привел с собой помощника, парнишку лет пятнадцати. Вдвоем они смогут к вечеру отремонтировать все восемь колес, включая и москвичевские.

— Что так долго, байке?[6] — спросил Омельченко.

Тот принялся загибать пальцы:

— Снять колеса надо, машины на кирпичи поставить. Отвезем колеса ко мне домой — бортовать надо, клеить надо. Потом снова привезем, на место поставим… А резина к дискам приварилась, тяжело бортовать будет. Время много надо.

Омельченко вздохнул.

— Ну ладно, ты специалист, тебе виднее.

— Оставь, Борис, — тронул его за руку Щетинкин. — Давай-ка лучше собираться. Выйдем к магазину, там поймаем попутку. Или на автобусе попробуем.

Они направились к дому, но их окликнул механик.

— Эй, башкарма[7], может, участковому скажем? Это не наши, наши так делать не будут. Эти хулиганы, наверное, из города приехали, сейчас где-нибудь на даче сидят. Еще кому-нибудь колеса проколют.

Щетинкин на ходу отмахнулся.

— Я же тебе сказал, знаю я этих молодчиков. Сам разберусь, не надо никого впутывать!

У магазина повезло. Молодой парнишка на новенькой «копейке», тоже из местных, с удовольствием взялся отвезти их в город.

Направились они прямо домой к Баринову, с затаенной надеждой, что встретит их он сам. Но дверь открыла Лиза.

Она окинула их быстрым взглядом и, отступив на шаг, жестом пригласила войти. Когда дверь за ними закрылась, негромко спросила, ни к кому персонально не обращаясь:

— Где Павел? Что с ним?

Как договорились по дороге, начинать должен был Щетинкин.

— Значит, так, Лизавета, особо не волнуйся и не переживай. Думаю, с Пашей все более или менее в порядке. Просто вчера вечером ребята из органов пригласили его на встречу с Банником. Он пока не звонил?

Лиза отрицательно качнула головой.

— Идемте в комнату. — И, пока шли по коридору, спросила тоже вполголоса: — Борис, ты как — случайно здесь или?..

— Паша просил, — ответил он коротко, тоже на ходу.

В гостиной они расселись по креслам. Лиза терпеливо ждала, пока кто-нибудь начнет объяснения, но Щетинкин замешкался, возился в кресле, усаживаясь поудобнее. А попросту тянул время.

Несмотря на ранний час, одета была Лиза как на работу, только на ногах домашние туфли. А так и накрашена, и причесана, и сумочка лежит наготове на журнальном столике.

Наконец Щетинкин спросил:

— Ты в курсе их взаимоотношений с Банником?

Лиза кивнула.

— Да. Павел кое-что рассказывал.

— Ну что ж, тогда слушай.

Щетинкин коротко и точно, хоть без деталей и отступлений, пересказал то, что произошло вчера на даче. Не скрыл ни способа, которым Баринова вынудили уехать, ни того, почему они с Борисом ничего не смогли сделать… Правда, содержание утренней беседы Баринова и Банника, а также их разговоров втроем на даче передавать не стал. Даже в общих чертах. Упомянул лишь о предложении Банника и тот факт, что Павел от этого предложения отказался.

Лиза выслушала молча, не выказывая эмоций, не задавая наводящих или уточняющих вопросов, тем более без комментариев. Потом поднялась.

— Я так понимаю, вы без завтрака?.. Подождите, я сейчас.

Щетинкин подождал, пока она выйдет из комнаты, повернулся к Омельченко.

— Похоже, она ожидала нечто подобное. Не находишь?

Тот молча кивнул в ответ.

Лиза вкатила в комнату сервировочный столик. Разливая чай, кивнула на блюдо с бутербродами:

— Давайте, ребята, подкрепитесь. Похоже, дел сегодня у нас — выше крыши. Вы, наверное, уже что-нибудь наметили, так?

Омельченко принял чашку, благодарно улыбнулся.

— Спасибо, Лизонька, очень вовремя… Тебе как, на работу?

— Экзаменов сегодня нет, а остальное… — Она небрежно повела рукой. — Позвоню, заменят… Так что вы надумали?

— Подожди, Лиза, не торопись. Тут есть еще ряд кое-каких привходящих обстоятельств, а они-то могут серьезно все осложнить…

Спокойствие Лизы, ее сдержанность оказали на Омельченко благоприятное действие. Нет, конечно, он не думал, что та будет валиться в обморок, биться в истерике или что-либо в таком же духе, но такой выдержки и собранности не ожидал. Зная ее хорошо и давно — ведь дружили семьями! — предполагал некоторую растерянность и несобранность, по крайней мере в первую минуту. Но она восприняла не самые приятные новости с завидным хладнокровием. Хотя по всем признакам это состояние давалось непросто.

Ну что ж, значит, можно и нужно говорить все. И не опасаться, что придется ее утешать. Нет, в отношении этой женщины умалчивать о чем-то просто неприлично. И тактически, и стратегически неправильно. Да и не заслуживает она этого.

Его рассказ длился дольше, чем Щетинкина. Был он более детальным, с экскурсами в прошлое, о котором Лиза была осведомлена тоже. И о работе Павла в лаборатории Барковского, и о первых стычках Баринова с Шишковым, в том числе о результате этих стычек, и о принципиальных разногласиях Баринова с Банником… В середине затянувшегося рассказа она встала, распахнула окно и поставила на столик пепельницу — и все это сосредоточенно и молча, не заставляя рассказчика прерываться. Кивнула — курите, мол, ребята, и сама взяла сигарету из протянутой пачки.

И совсем уж с особенным вниманием восприняла она описание сеанса «полтергейста», как выразился в свое время Щетинкин, того самого, который продемонстрировал Банник в кабинете Баринова. Но даже при этом она воздержалась от каких-либо комментариев и вопросов. А волнение выдала лишь вторая сигарета, за которой она потянулась, едва затушив в пепельнице предыдущую.

Когда Омельченко замолчал, она лишь спросила:

— Все, Боря? — И когда он кивнул, задумчиво произнесла: — История достаточно странная и очень непонятная… Но есть в ней один, по-моему, ключевой момент — почему Банник так резко переиграл время встречи? Что могло его заставить?

— А если это просто «эксцесс исполнителя»? — подал голос Щетинкин. — Банник попросил, а «органы» перестарались.

Лиза поморщилась.

— Банник — и есть «органы», разделять их не стоит… Он узнал что-то такое, что заставило форсировать ситуацию. Вот только что именно?

— Может, решил сыграть на опережение? Паша высказал мысль, что Банник пожалеет, что так неосторожно выказал свои способности к полтергейсту. Вот он и испугался, что Паша кому-нибудь об этом расскажет.

— Тогда бы и вас тоже взяли. Превентивно.

Лиза сказала это как само собой разумеющееся, но Щетинкин внезапно ощутил холодок в груди. Как-то до сего момента он, похоже, не воспринимал происходящее всерьез. А теперь вдруг, после ее слов, ему стало очень и очень неуютно. Даже ладони внезапно вспотели.

— Ладно, гадать не будем, — прервал молчание Омельченко. — Пашу надо выручать. Едем сначала в «Интурист» к Баннику, пусть объяснит. А оттуда — прямо в КГБ.

— Ну да, — фыркнул Щетинкин. — Так они тебе его и отдали! Нет, тут надо похитрее… Надо еще кого-нибудь задействовать.

— Погодите, ребята. Вот так — в лоб, действительно, только навредим, — Лиза задумалась, прикидывая что-то в уме. — Мне кажется, на первом этапе нужна элементарная огласка. Чем больше людей окажутся в курсе — тем лучше. Поэтому — что мы можем?.. Институт, Академия, горком, ЦК…

— МВД стоит подключить, — предложил, подумав, Щетинкин. — Милиция и «контора» друг друга недолюбливают, можно на этом сыграть.

— И московских «тяжеловесов», так? Это я могу взять на себя, — оживился Омельченко. — И ты, Лиза, позвонишь троим-четверым. Есть ведь кому?

Она кивнула, соглашаясь.

— Давайте распределимся, кто куда. Предлагаю так: Борис — в институт и Академию, Сергей — в МВД, начнешь с райотдела, а потом и выше. Я беру на себя горком и так далее… И, ребята, — подумав, строго предупредила она, — пожалуйста, без «болевых» приемов и отсебятины. И везде и всем говорите только правду. Честность — лучшая политика, особенно в нашем положении. Хорошо?

Они оба согласно кивнули, но потом Омельченко сказал:

— И все же сначала я бы наведался к Баннику. Давайте так — прямиком в гостиницу, втроем. А уже потом — как наметили.

Чтобы не терять времени, такси вызывать не стали. Просто проголосовали на улице, остановили частника и через десять минут были на привокзальной площади у «Интуриста».

— Вот что, Лиза, — замедлил шаги Омельченко. — Тебе есть смысл подождать нас… хотя бы вон на той скамеечке в сквере. Женщина в гостинице… сама понимаешь.

— Сейчас десять утра, а не одиннадцать вечера![8]

— Так и гостиница специфическая.

Лиза посмотрела на них, подумала.

— Хорошо. Вы только поживее, пожалуйста. Ладно?

Щетинкин погладил ее по плечу.

— Не волнуйся, Лизок. Мы аккуратно.

…В вестибюль мимо швейцара они прошли неторопливой, но деловой походкой. Так, что он даже не потребовал предъявить пропуск-визитку.

Из-за полуспущенных штор, обилия пальм и рододендронов в кадках, массивных кожаных кресел и диванов там царил полумрак. Прямо по вестибюлю угадывалась широкая лестница с мощными перилами. По краям ее венчали массивные вазы, а ковровую дорожку на каждой ступени прижимали начищенные медные прутья. Занимавшая всю боковую стенку застекленная поверху деревянная стойка-барьер почти не бросалась в глаза, тем более три женщины в одинаковых строгих белых блузках по другую сторону.

Омельченко направился к той, что сидела за надписью «Администратор».

— Здравствуйте.

— Добрый день! Чем могу помочь?

Он открыл перед женщиной свое удостоверение.

— Я из Новосибирска, остановился в «Кыргызстане». А у вас живет мой коллега из Москвы, мы договорились с ним сегодня встретиться.

— Да-да, конечно… э-э, Борис Богданович. Он вас ждет? В каком номере, знаете?

— Двести второй, Николай Осипович Банник.

Глаза администратора вдруг скачком изменились, и выражение лица сразу стало другим, хотя, как мог поклясться Щетинкин и подтвердить Омельченко, у нее при этом не дрогнула ни одна черта. Просто из официально-приветливого оно мгновенно сделалось официально-дежурным.

— Извините, товарищи, названный гражданин у нас не проживает.

— Как же так, — удивился Омельченко. — Буквально вчера вечером мы перезванивались. Да и вот, пожалуйста.

Из наружного кармана пиджака он достал визитку, которую сутки назад поднял со стола в кабинете Баринова, показал женщине за стойкой — сначала лицевую, потом обратную сторону, где Банник написал название гостиницы и номер, в котором остановился.

Женщина непроизвольно скосила глаза направо, на своих соседок, но те, как и положено хорошо вышколенным служащим, делали вид, что ничего не видят и не слышат, и на полтона возвысила голос.

— Извините еще раз, но этот номер в настоящий момент свободен. Правда, со вчерашнего дня он забронирован. — Она раскрыла толстую конторскую книгу, лежащую перед ней. — Да, по линии Совета Министров на имя… впрочем, это неважно.

— А кто жил в номере до вчерашнего дня? — вмешался в разговор Щетинкин.

— А вот этого я вам сказать не могу, — прежним голосом сказала женщина, и легкая улыбка появилась на ее губах. С этим вопросом она словно получила какое-то облегчение. — Извините, таковы правила.

— Ну что ж, извините за беспокойство, — Омельченко коротко кивнул ей и, подтолкнув Щетинкина в плечо, направился к выходу.

Щетинкин направился было за ним, но посредине вестибюля вдруг круто развернулся и снова подошел к администратору.

— Хорошо, а Шишков Сергей Сергеевич? Он тоже выбыл или еще здесь?

Женщину словно кольнули слегка иголкой, но она быстро овладела собой.

— Извините, такого постояльца у нас тоже нет, — сухо ответила она и нервно захлопнула книгу.

Лиза встретила их вопросом:

— Уехал?.. Я так и думала. Время только потеряли, — не удержалась она от легкого упрека. — Идемте, у вокзала стоянка такси. Высадите меня у горкома, а дальше сами разберетесь.

— Где встречаемся?

— У меня, конечно. — Она порылась в сумочке. — Боря, вот запасные ключи, возьми. Сергей, а ты уж сам как-нибудь, ладно?..

Щетинкин достал из кармана связку ключей, протянул ей.

— Вот, от машины и от квартиры. Паша в последний момент сунул, словно догадывался.

Лиза несколько мгновений смотрела на ключи со знакомым брелоком в виде позолоченной подковы, и вдруг ее глаза стали наполняться слезами. Но, сделав над собой усилие, она сдержалась, достала платок, бросила короткое: «Извините!»… Омельченко и Щетинкин деликатно отвели глаза.

Она быстро взяла себя в руки и сказала прежним ровным и негромким голосом:

— Вот и хорошо, не придется ждать под дверью. Поехали.

— Знаешь, Лиза, с Банником что-то нечисто, — придержав ее за руку, сказал Омельченко. — Администратор явно темнит. Утверждает, что данное лицо, мол, даже не проживало в гостинице. Мне показалось, она чего-то боится. Нервничала заметно, глазки так и бегали.

— Ну и что? — равнодушно сказала Лиза. — Нам не он нужен.

Спорить Омельченко не стал, только пожал плечами — не место и не время. Но для себя твердо решил разобраться попозже, почему вдруг вокруг Банника сложилась такая завеса секретности?.. А вдруг это как раз связано со вчерашними событиями? Скажем, Павла привезли прямо сюда, он пришел в себя после газовой атаки — и произошел инцидент… А служащим приказали молчать… Да, очень похоже на то… Значит, вечером придется сюда вернуться. Хоть одному, хоть с Сергеем.

— Ба-а, гляньте-ка! — вдруг негромко и удивленно произнес Щетинкин. — Шишок! Знакомые все лица…

На противоположной стороне бульвара возле серой «Волги» стоял Шишков собственной персоной. Похоже, он только что вылез из нее и, не закрывая дверцу, продолжал что-то говорить шоферу. Вот он кивнул, хлопнул дверью и, подождав, пока машина отъедет, неторопливо, фланирующей походкой направился к гостинице. Пошел он вкруговую: по боковой дорожке на центральную аллею, по ней — до памятника Михаилу Фрунзе. Сбоку памятника высотой с трехэтажный дом он остановился, заложил руки за спину, оглядывая монументальную фигуру полководца, сидящего на таком же монументальном коне.

Омельченко толкнул локтем Щетинкина, тот ответил ему понимающим взглядом, энергично кивнул.

— Лизок, мы сию секунду! — сказал он быстрым полушепотом. — Сиди здесь, вмешаешься на последнем этапе… Пошли? Ты — справа, я — слева!

Они сидели на лавочке на боковой дорожке у самой центральной аллеи, почти спрятанные раскидистым кустом сирени, и от памятника их отделяло не более трех десятков метров.

«Непрофессионально расслабился Шишок, сильно непрофессионально, — злорадно подумал Омельченко. — Явно не ожидает ничего подобного, тем более от фигурантов вчерашнего мероприятия. Операция, мол, проведена успешно, без сучка и задоринки, может, даже благодарность от руководства заслужил в виде рукопожатия перед строем… А чего, собственно, опасаться, чай, не на нелегальном положении, „мой адрес — Советский Союз“ и так далее…»

Когда Шишкову на плечо легла тяжелая рука Омельченко, а справа открылся Щетинкин с весьма недвусмысленным выражением лица, он отреагировал на уровне врожденных инстинктов — просто дернулся в сторону, словно простой обыватель, попавший в темном переулке в пикантную ситуацию.

— Спокойно, Шишок, не дергайся! Руки в карманы не совать, держать на виду! Сейчас пойдешь с нами и ответишь на пару вопросов.

Шишков бросил цепкий взгляд по сторонам — бульвар в этот час почти пустынен, в поле зрения двое-трое прохожих, никто на них внимания не обращает. Да если бы и обратили — едва ли кто захочет вмешаться.

— Вы что себе позволяете! — негромко, но властно сказал он. — Я — майор госбезопасности!

— А вот я сейчас тебе, майор, врежу по сопатке да сдам в ментовку! — напряженным от ярости голосом сказал-прошипел Щетинкин. — Заяву напишу, что ты меня обокрал, а в кармане у тебя найдут мой бумажник!.. Понял, лейтенант? «Место встречи изменить нельзя» видел, падла?

Пока Щетинкин говорил, Шишков медленно-медленно, двигая одними ступнями, поворачивался так, чтобы оказаться к нему лицом, а ко второму противнику спиной. Но его маневр заметил Омельченко.

— Стоять! Стоять, кому сказал!

Шишков успел только сделать намек на то, чтобы сунуть правую руку за отворот пиджака, одновременно готовясь к выпаду левой, как Омельченко большим и средним пальцами сильно прижал и отпустил его локоть. Шишков охнул, правая рука его повисла, безжизненно болтаясь, гарантированно парализованная минимум на полчаса. Омельченко не торопясь обошел его со спины и повторил ту же операцию с левым локтем.

— Ты что, сержант, русский язык не понимаешь? — почти ласково спросил он. — А сейчас: кру-гом, шагом марш! — вон до той лавочки. Там и поговорим.

Шишков упрямо мотнул головой, морщась и помаргивая от острой боли в локтях.

— Не жди и не высматривай, твои тонтон-макуты в пивбаре расслабляются, — Щетинкин перехватил его взгляд, который тот украдкой бросил в сторону гостиницы.

— Ну что ж, — вздохнул Омельченко. — Ты напросился сам.

Он взял Шишкова под руку, прикрыл его согнутую кисть ладонью и слегка придавил на себя. Шишков глухо охнул.

— Посмотри, Сергей, вот этот немудрящий захват называется «пойдем со мной». Стоит этому паршивцу дернуться, а мне чуть сильнее нажать — и рука, и запястье сломаны. Этаким макаром в студенческие годы мы выводили с танцевальных вечеров разных хулиганов. И вот пригодилось…

Он говорил, а тем временем вел Шишкова к скамейке, с которой Лиза наблюдала за ними. На расстоянии разговора она не слышала, ничего странного в их поведении не заметила — ну, встретились знакомые, ну, разговаривают. И была очень удивлена, что этот гэбэшник вдруг идет к ней под руку с Омельченко. Ну, слегка бледный, ну, чуть неверной походкой — но идет сам, добровольно!..

И только когда тот тяжело почти упал на скамейку рядом, поняла, что пришел-то он отнюдь не по собственному желанию. И опытом медика лишь сейчас осмыслила и его болтающиеся безвольно руки, и испарину на лбу, и блуждающий, замутненный болью взгляд.

— Ребята, вы не перестарались? — беспокойно спросила она. — Что с ним?

— Пока не знаю, вскрытие покажет, — небрежно отмахнулся Щетинкин. — Это, Лиза, и есть ефрейтор госбезопасности Шишок. Знакомы?

— Лично — не приходилось, но наслышана, — медленно сказала Лиза и повернулась к Шишкову. — Спасибо, ребята. Вот теперь я ему в глаза посмотрю.

Но Шишков, казалось, не слышал их слов. Он мешковато сидел на скамейке, часто и неглубоко дышал, всем видом показывая, что недалек от обморока.

Омельченко и Щетинкин на лавку не сели, остались стоять перед ними.

— Не придуряйся, мы здесь все медики. — Омельченко протянул руку и легонько развернул голову Шишкова к Лизе.

Шишков по-прежнему ни на что не реагировал. Омельченко выдержал паузу и, наклонившись к нему почти вплотную, негромко, но властно сказал:

— В глаза смотреть, на вопросы отвечать!

И кивнул Лизе, словно передавая эстафету.

— Итак, вопрос первый, — она обращалась непосредственно к Шишкову. — Где Павел?

Тот не отвечал, сидел обмякнув, держа голову в сторону Лизы, как повернул Омельченко, но бессмысленно уперев глаза ей в подбородок.

Омельченко и Щетинкин переглянулись. Затем Омельченко начал вкрадчиво:

— Говорят, ты учился на биолога, значит, все, что сейчас скажу, отлично поймешь. На теле человека много любопытных точек, и я как нейрофизиолог знаю большинство из них. С двумя ты уже познакомился. Я покажу тебе еще с десяток, от воздействия на которые ты будешь визжать как резаная свинья, но только в ультразвуке. Потому что перед этим я нажму на две другие, и ты лишишься голоса… А если будешь упрямиться дальше, то вот здесь у тебя есть еще одна интересная точка, — он протянул руку и коснулся основания шеи Шишкова. — Шесть секунд воздействия — и врач «скорой помощи», вызванной каким-нибудь доброхотом, констатирует смерть от кровоизлияния в мозг. Инсульт, короче. А патологоанатом подтвердит и причину смерти, и ее естественную природу. Шел себе человек и шел, почувствовал себя плохо, присел на лавочку… Понятно, сволочь?.. А теперь отвечай. Тебе задали вопрос, где Павел?

Шишков слабо зашевелился, пытаясь сесть прямо, натужно прокашлялся.

— Теперь уже в Москве, — хрипло сказал он.

— Вопрос второй — где Банник? — быстро спросил Омельченко.

— Они вместе.

— Что Баннику нужно от Павла?

— Он пригласил его для совместной работы.

Щетинкин саркастически рассмеялся:

— Смотрите, как здорово и даже благородно! Пригласил… Видели мы ваше «приглашение». Это Банник так приказал?

— Не надо было упрямиться…

— Решили, значит, силой… А если он и дальше откажется с вами сотрудничать?

— У Николая Осиповича есть способы заставить.

— Какие конкретно?

— Не знаю. Я не ученый.

— Подождите, ребята, теперь я, — вмешалась Лиза. — Где, по какому адресу могут держать Павла? В Москве? В Подмосковье? Где-то еще?

— Я не знаю. У нас несколько институтов и их филиалов в разных городах. Где, решит сам Николай Осипович.

Щетинкин и Омельченко снова переглянулись.

— Это что же, возрожденные бериевские шарашки? — вполголоса сказал Щетинкин.

— А похоже, они никогда и не исчезали, — так же негромко отозвался Омельченко. — Меняли масть, мимикрировали, вот и все.

Лиза быстро достала из сумочки записную книжку и авторучку.

— Диктуйте.

Шишков медленно, через силу принялся называть известные ему центры исследований — город, название, фамилия руководителя…

Омельченко и Щетинкин отошли на несколько шагов в сторону, продолжая неотрывно следить за поведением Шишкова. Урок ему, похоже, пошел впрок, никаких признаков, явных или потаенных, сбежать или как-то по-другому изменить ситуацию не просматривалось. Или очень хитрый, или серьезно сломанный… Ну, дай-то бог последнее.

— Что, отпустим с миром? — спросил Щетинкин.

— А что, в БЧК[9] с кирпичом на шее? — несколько нервно ответил Омельченко. — Выпотрошим как следует, и пусть катится ко всем чертям собачьим…

— Ладно, черт с ним. Давай закругляться, а дальше — как намечали. Главное, Пашка жив-здоров, дальше дело техники.

— Жив — это хорошо, а вот здоров ли — не уверен. Химией его наверняка накачали по самые ноздри, а то и нейролингву применили. Иначе никак не вывезешь, разве что спецбортом… Значит, так: Лиза у вокзала берет такси, подгоняет сюда, мы садимся — и адью! Пациент пусть дозревает на лавочке.

В это время Лиза сделала им приглашающий жест.

— Все записала? — спросил Омельченко, подходя.

— Девять институтов, филиалов и лабораторий, — Лиза показала несколько исписанных листков записной книжки. — Наверняка есть и другие, но он говорит, что больше не знает.

— Отлично. Значит, так, ты сейчас иди, куда намечали, — глазами он показал в сторону стоянки такси, — а мы закончим с клиентом и пойдем вон туда, — и движением пальца указал на проезжую часть бульвара. — Дальше — как договаривались.

Лиза кивнула, поднялась с лавочки и, не оглядываясь, пошла центральной аллеей. Омельченко довольно усмехнулся про себя — молодец, Лизавета, все понимает как надо! Двинула не напрямую, а в обход, может показаться, что вниз, на Московскую, но никак не к вокзалу!.. Теперь полезно отвлечь Шишкова.

— Так, парень, а теперь покажи-ка свои карманы, нет ли там чего нежелательного, — повернувшись спиной к аллеям, он ловко обхлопал Шишкова, из нагрудного кармана пиджака вытащил красное удостоверение с тисненым гербом, из внутренних — небольшую пластиковую коробочку со шприцем, двумя иглами и двумя ампулами и записную книжку. — Это мы изымаем в качестве частичной компенсации. Так, Серега?

— Что, табельное оружие в номере? — спросил Щетинкин.

— Удостоверение верните, — жалобно попросил Шишков. — А оружие не ношу, только на операции.

— Я же сказал, в качестве компенсации. Не будешь им размахивать направо-налево, шпак!.. А вот это интересно, глянь, Серега. — Шприц выглядел вполне обыкновенно, а вот ампулы… Стандартные, по одному кубику, но запаянные кустарно и без надписей. — Что, ширяемся помаленьку, а, Шишок?

— Нет, — выдавил из себя Шишков. — Это спецсредство.

— На предмет?

— Внутримышечно. Сон — до двух суток.

— Во как! — удивленно произнес Щетинкин. — А ведь это, Боря, одна — для тебя, вторая — для меня.

За спиной Шишкова, на проезжей части бульвара, остановилась «Волга» с шашечками, рядом с водителем сидела Лиза.

— Ну, хорош! Нам пора, — Омельченко тронул Шишкова за запястье, согнул-разогнул его пальцы. — Через полчасика оклемаешься и — свободен!.. Попрощайся с пациентом, Сергей Валерьевич.

Щетинкин встал перед Шишковым, заложив руки за спину, несколько секунд смотрел на него в упор.

— Сдается мне, мил человек, что ты — чекист потомственный, — с джигарханяновскими интонациями из «Место встречи…» сказал Щетинкин. — Со всеми вытекающими… Наверняка дедушка твой нашего брата раскулачивал, папаша — по подвалам в затылок стрелял… ну и ты, паскудник, по их стопам… Взять, что ли, грех на душу, кончить тебя прямо здесь и сейчас… Ладно, живи и помни… Эх, боюсь, не раз мы еще пожалеем о своем долбаном гуманизме…

3

Высадив Лизу у горкома, а Сергея у Октябрьского райотдела, к которому был приписан Таш-Майнок, Омельченко поехал в институт. Предстояло пересечь с юга на север почти весь город, так что времени подумать немного в спокойной обстановке появилось.

В акцию «публичной огласки», предложенную Лизой, он не верил изначально. Ну, будут знать о похищении несколько десятков человек, и что?.. Чем они смогут помочь реально? Пусть это будут даже авторитетные и влиятельные люди, да только за пределы своих ведомств далеко ли их влияние распространяется? И захотят ли они обострять отношения с тем единственным ведомством, которое на самом деле влиятельно буквально во всех сферах нашей жизни?.. Но возражать, естественно, он не стал и не станет в будущем. Хуже не будет, во-первых, а вдруг да кто-либо из посвященных что-нибудь узнает нового, интересного и полезного, во-вторых?..

Сам он предпочел тактику конкретных действий через «точечные контакты». А значит, без какой-либо огласки. Поговоришь с одним нужным человечком, с другим, третьим — строго конфиденциально, разумеется! — глядишь, и выйдешь на того единственного, кто сможет реально посодействовать в этом щепетильном деле. У немцев, кажется, есть нечто вроде — «что знают трое, то знает свинья»…

Для себя Омельченко уже наметил кое-кого, с кем в первую очередь необходимо встретиться. Конечно, не здесь, не в Киргизии. Абсолютное большинство местных должностных лиц — пешки, реально обладающих какой-то властью — единицы. Но до них ему не добраться вот так, с ходу, в силу своего и их статуса. А организовывать «подход к снаряду» слишком долго, время-то не ждет, цепочка может оказаться длинной. Если Щетинкину или Лизе удастся подобраться к по-настоящему влиятельным людям, получится великолепно, нужная поддержка никогда не лишняя.

И поэтому он намерен действовать главным образом в центре, там, где, собственно, и делается политика… Поработает сам, заставит поработать «старых добрых знакомых», им зачтется.

…Габитов встретил его радушно и приветливо, приказал секретарше немедленно организовать «малый дастархан» в комнате отдыха. Но мигом помрачнел, как только узнал о причинах визита. Выслушал, ничего не говоря, нервно постукивая пальцами по крышке стола, не прерывая рассказ разными лишними междометиями или риторическими фразами.

Разумеется, рассказал Омельченко только самое главное, выведя за скобки все, что директору института знать было необязательно.

— А теперь меня послушай, в тему, — сказал Габитов. — Вчера, сразу после обеда, посетил меня некий человечек с необычной просьбой… Да-да, из этих, из «органов». Проинформировал, что где-то в верхах возникла срочная необходимость проконсультироваться с профессором Бариновым. Настолько срочная, что профессор уже в самолете, летит в Москву. Так вот, он просил, чтобы в будущем не случилось недоразумений в смысле нарушения трудовой дисциплины и тому подобного, переправить ему через этого человечка командировочное удостоверение, датированное вчерашним числом, но с открытым сроком командировки. Место командировки и цель — Москва, в распоряжение президиума Академии наук СССР.

— И ты выписал?

— А что бы ты сделал на моем месте?

Омельченко поднял нетронутую рюмку коньяка, не чокаясь выпил, закусил ломтиком пахучей и сладкой чарджоуской дыни.

— Ну что ж, красиво и изящно. Умеют работать ребята!.. Через пару недель получишь личное заявление с просьбой о переводе, скажем, в НИИ номер двадцать два закрытого города Какашкино-33. И письмо на официальном бланке, подтверждающее данный перевод.

— Ты думаешь?

— Да ты что, мальчик, что ли? — взорвался Омельченко. Он почти выпрыгнул из кресла и принялся ходить взад-вперед по огромной, в три окна, комнате отдыха. Потом остановился перед Габитовым, сказал примирительно: — Извини, Наиль, сорвался.

— Нет-нет, ничего, — ровным голосом ответил тот. — Я понимаю. Говори, что надо делать. Надеюсь, нет нужды объяснять, что это и в моих интересах.

Омельченко снова занял свое место в кресле.

— Спасибо, Наиль. А что делать… Постарайся узнать, куда его задвинули и кто конкретно за всем этим стоит. И нет ли у кого-нибудь туда хода. Пусть на ниточке, пусть на сопельке, но — хода… Кстати, ты не запомнил, кто к тебе приходил?

— Как же, как же. Даже записал, сейчас гляну, — Габитов вышел в кабинет, вернулся с внушительного вида блокнотом и принялся его листать.

А Омельченко словно кто-то под руку толкнул. Он вынул из кармана удостоверение Шишкова, раскрыл и показал через стол Габитову:

— Этот?

Несколько секунд Габитов сидел неподвижно, что-то, видимо, додумывая про себя, потом, нервно откашлявшись, спросил:

— Откуда оно у тебя?

— Да так, сегодня утром мы с этим типом довольно плотно поговорили. Ну, он и подарил… на память.

Габитов качнул головой.

— С огнем играешь, Борис Богданович. Однако как знаешь, тебе виднее…

Они выпили еще по рюмке, но разговор дальше не клеился. Любые темы казались несущественными и ненужными. Оба это понимали, и оба считали вполне нормальным явлением.

Договорились держать по возможности друг друга в курсе, и Омельченко поднялся.

— Ладно, мне пора. С твоего позволения, повидаюсь еще с ребятами из лаборатории и покачу дальше.

— Да, конечно, по-другому и нельзя.

Габитов встал его проводить, но у самих дверей придержал за локоть.

— Ты Болота Шамшиева знаешь?

— Это который — «Алые маки Иссык-Куля»? Лично — нет. А что?

— Говорят, он новую картину снимает. Рабочее название — «Конопля Чуйской долины».

Омельченко, прищурившись, посмотрел прямо в глаза Габитову. Тот спокойно выдержал его взгляд и продолжил:

— Ты ведь, Боря, домой самолетом, не так ли? Очень надеюсь, что привычки твои не изменились — никакого багажа, только ручная кладь. Так ведь?

4

Когда под вечер он появился на квартире Баринова, Лиза и Щетинкин его уже давно ждали.

— Есть будешь? — сразу спросила Лиза, едва он появился на пороге.

— Нет, спасибо. Только что из ресторана, ужинали с Толеном.

— С Момуналиевым? С ученым секретарем? — спросил Щетинкин, показываясь из комнаты.

— С ним, с этим уродом… Лизок, а вот от кофе не откажусь.

…Снова, как и утром, они сидели в гостиной. Но то утро, казалось, было так далеко и до того нереально, что Омельченко пришлось сделать усилие, чтобы полностью состыковать все события этого дня, да еще и присовокупить к ним события вчерашнего. Нечасто такое случается в жизни…

Все трое со своими «обязательствами» справились более-менее успешно.

С верхушкой горкома Лизе, к сожалению, поговорить не удалось. Помощник первого секретаря выслушал с пониманием, вот только в плотном графике своего шефа не смог найти для нее и пяти минут и записал на прием завтра после обеда.

Второй же секретарь, Ендовицкий, друг и приятель Баринова, как раз сейчас лежал с обострением язвы желудка в одной из московских клиник. С остальными «партайгеноссе» разговаривать не было смысла.

Но зато ей удалось не только получить аудиенцию у заместителя республиканского прокурора, но и оставить в его секретариате по всем правилам оформленное заявление о пропаже мужа — с описанием всех сопутствующих обстоятельств. И с указанием свидетелей — Щетинкина и Омельченко.

Еще она побывала в Минздраве и уж там отвела душу, постаралась, чтобы о случившемся узнало как можно больше людей — от рядовых сотрудников до министра.

Свою программу-минимум Щетинкин тоже выполнил.

Как он выразился, главное было — как можно больше «наследить». Поэтому он с большим одобрением воспринял известие о заявлении, оставленном Лизой в прокуратуре. Слова — они и есть слова, пусть даже сказанные на самом высоком уровне. Устное слово, как известно, к делу не пришьешь, от него всегда отмазаться можно. «Дезавуировать», так сказать. А вот письменное, да в условиях жесткой бюрократии…

Во-первых, он зарегистрировал свое заявление у дежурного районного отдела милиции. Благоразумно не указывая принадлежность визитеров к известному ведомству, он подробно описал вчерашнее вторжение на свой дачный участок троих неизвестных, которые применили к нему лично и его гостям методы физического воздействия (без причинения тяжких телесных повреждений), нанесли материальный ущерб в виде проколотых колес принадлежащего ему автомобиля, а также насильно увели с собой в неизвестном направлении одного из его гостей. Указал он и анкетные данные Баринова и Омельченко, причем со всеми научными и должностными регалиями, приведя ими в полное обалдение дежурного сержанта, который, как и рассчитывал Щетинкин, спешно вызвал на пост самого начальника райотдела.

Во-вторых, на этот раз уже используя свои связи судмедэксперта и ведущего патологоанатома, он встретился кое с кем из высших чинов Министерства внутренних дел. В разговорах с ними ведомственную принадлежность вчерашней троицы он не скрывал и тем самым подлил масла в огонь. Возможности «наступить на хвост» «коллегам из конторы» «менты» не упускали никогда, впрочем, им тоже всегда отвечали взаимностью. А тут такой случай!.. У Щетинкина только спросили: «Ты ксивы их видел?», на что он абсолютно правдиво заявил: «Представились только на словах!», чем вызвал тихий восторг слушателей… По его письменному зарегистрированному заявлению бригада из троих оперативников была направлена в Таш-Майнок, где провела осмотр места происшествия, опрос местных жителей, включая механика Куручбека, изъятие вещественных доказательств для последующей экспертизы (по проколотому колесу от автомобилей) и другие положенные по обстоятельствам действия.

Потом чины и Щетинкин вместе поужинали, и «между первой и последующими» он получил веские заверения, что, поскольку делу дали ход, результат обязательно будет. Пусть не в скором времени, но будет. И профессионально успокоили: если человека похищают, значит, он для чего-то нужен. А просто устранить можно без всяких хлопот и применения экзотических средств — в обыденной, повседневной обстановке, не вызывая лишнего ажиотажа. Скажем, наезд грузовика на оживленной улице или вульгарная встреча со шпаной в темной подворотне… Все зависит от фантазии исполнителя.

Омельченко тоже «отчитался о проделанной работе». Но начал с конца.

— Лиза, какие отношения у Павла с местной академической элитой?

— Вот-вот, Боря, ты правильно определил — «элитой». Мягко выражаясь, натянутые.

— То-то они с таким интересом отнеслись к моему сообщению… И вице-президент, и в президиуме… Пока я там ходил из кабинета в кабинет, Толен меня сам разыскал. Вцепился, как собака в тряпку — что, да как, да почему, а что теперь будет…

— Весной они к Паше комиссию подсылали, — вмешался Щетинкин. — Ничего, конечно, не нарыли, но нервы в очередной раз помотали изрядно.

— Ну, ладно, бог с ними, — сказала Лиза. — На Академию мы с самого начала никаких надежд не возлагали. Главное сделано — тамошняя публика в курсе. Что в институте?

— А в институте — хреново.

Омельченко подробно пересказал разговор с Габитовым.

— И вправду, хреново, — задумчиво произнес Щетинкин, дослушав до конца. — Если они Павла официально засекретят, то очень даже, может, надолго. Без права выезда, без свиданий, без переписки…

— Подождите, это как же? — нервно спросила Лиза и недоуменно посмотрела сначала на Щетинкина, потом на Омельченко. — Как такое может быть?

— Понимаешь, Лизонька, мы ведь наихудший вариант рассматриваем, — мягко начал Омельченко. — Но реалии, к сожалению, таковы… А как такое может быть… Андрей Дмитриевич Сахаров, к примеру, вот уж который год вынужден безвылазно сидеть в Горьком — как раз на похожих условиях.

— И мотивируется все заботой о государственной безопасности, — с неприкрытым сарказмом сказал Щетинкин. — Но, думаю, до такого не дойдет. В конце-то концов, Баринов — не «отец советской водородной бомбы»!

Лиза несколько мгновений сидела молча, потом обратилась снова к Омельченко.

— А что в лаборатории?

— Там-то как раз все в порядке, — заверил ее Омельченко. — Я попросил Александру Васильевну собрать всех заведующих секторами. Они все всё правильно поняли, обсудили без лишних эмоций — и решили работать как работали. План исследований на этот год есть, на следующий почти сверстан. Ни одна тема, ни одно направление сворачиваться не будет… А еще я их убедительно просил не заниматься самодеятельностью, не устраивать доморощенных расследований. Игорь там особенно рвался на смертоубийственные подвиги. Пришлось окоротить — этим, мол, займутся другие.

— Да-да, он парнишка горячий… Ну что, ребята, еще по кофе?

Щетинкин замахал руками.

— Нет-нет, Лизавета, хватит! Уже из ушей течет… Давайте-ка наметим план на завтра, и я пошел домой.

— Хорошо, Сережа, — кивнула она. — А тебе, Боря, я в кабинете постелю. Итак, что завтра?

Назавтра Щетинкин предполагал пригнать с утра «москвич», он уже на ходу, а потом продолжить работу по линии МВД. «Там еще кое-какие интересные возможности просматриваются», — сказал он, не вдаваясь в подробности.

Сама Лиза намеревалась поговорить с секретарем горкома, а уж потом действовать по обстоятельствам. Может, постарается пробиться на прием к председателю КГБ — с соответствующим запросом, может, начнет, как положено, со своего райотдела милиции. Его-то в любом случае не миновать.

— Ну а мне, ребята, здесь уже делать нечего, — выслушав их, сказал Омельченко. — Толен забронировал мне на завтра билет до Новосибирска. Прозондирую почву там, потом в Москве. Я бы, может, рванул сразу в столицу, да Наиль высказал здравую мысль. Намекнул на возможные провокации против нас с вами — после инцидента с Шишком. А в отношении лично меня прямым текстом сказал, что могут запросто найти в моем багаже, к примеру, опиум или анашу. Или что похуже.

Лиза и Щетинкин переглянулись.

— А что, с них станется. Представь, какой подарок: директор НИИ из Академгородка — наркокурьер!.. До конца жизни не отмоешься.

— Вот-вот!.. То ли она шубу украла, то ли у нее украли — но что-то такое было. Надо, мол, от нее подальше держаться.

В прихожей попрощались.

— Звони ежедневно, — наказал Щетинкин Омельченко, потом повернулся к Лизе: — А ты, Лизавета, главное, не сомневайся — сообща мы Пашу вытащим.

Бодрясь и друг друга успокаивая, они прекрасно отдавали себе отчет, что раз они взялись за такое дело, им всем вместе и каждому по отдельности придется нелегко. И понимали, что будет наверняка гораздо тяжелее, чем они сейчас себе представляют.

Но отступать никто не собирался. И они это твердо знали и абсолютно в это верили.

Конец второй части

Продолжение следует

Сергей Синякин

Джинны пятой стихии

Знать бы, где счастье лежит, прохлаждается, дожидается хорошего человека!

На содержимое бутылки абрикосовой настойки под поэтическим названием «Золотая осень» Саня Галин не очень надеялся, так — горло промочить. Душа требовала более серьезных напитков, а с этого особого кайфа не поймаешь, только губы в липком сиропе испачкаешь. Хотя бутылка выглядела солидно, ноль восемь, и запечатана была не обычной полиэтиленовой пробкой, а хитро засургучена, и что-то наподобие печатей на сургуче имелось, даже смешно было, что кому-то в голову пришло жидкость крепостью семнадцать градусов печатями охранять.

Впрочем, Саня в детали не вдавался, вбежал в летнюю кухню, нетерпеливо сунулся в стол, где, по его предположениям, стакан должен храниться, и даже чуть не заплакал, обнаружив, что стакана там нет. Бывает же в жизни невезуха! Он совсем уж было нацелился хлебнуть из горла, но тут, слава богу, стакан обнаружился на подоконнике. Сам же вчера, когда с кумом портвейн хлебали, туда его и поставил. Или кум это сделал? Хорошо, в тарелку с килькой не попал!

Вспоминать, как оно было, Галин не стал, а уселся за стол, поставил рядом стакан и взялся бутылку откупоривать. Стакан был немного залапанным, так чего ж удивляться, если тара в постоянной работе!

Сургуч он отбил, но пробка долгое время не поддавалась, и Саня просто протолкнул ее внутрь.

— Осторожнее! — басом сказали из бутылки. — О, Аллах, спаси от таких освободителей!

После чего из бутылки потянул легкий дымок, который быстро собрался в небольшую сизую тучку, пронизываемую маленькими ветвящимися молниями.

Облачко сформировалось в полного бородатого мужика, одетого в полосатый халат и зеленую чалму. На ногах у мужика были странного покроя туфли с загнутыми носами. — Слушаю и повинуюсь, — с утомленным видом сказал мужик.

— Ты кто? — изумился Саня, заглядывая на всякий случай в бутылку. Как и ожидалось, бутылка была пуста. Вылакал бородатый сиделец! Ни глотка не оставил!

— Я джинн огня Абрахман Юсуф Аббадин эль Маджири, — сказал бородатый, вися в воздухе. — Проклятый маг Давуд аль Хозри запечатал меня в этот сосуд. Тысячелетия я провел в этой бутылке, меняя страны вслед за ее владельцами. И никто, понимаешь, никто не рискнул ее открыть, шайтан забери их души! Но пришел ты, и вот я на свободе. Приказывай, господин!

— Так ты… это… раб бутылки? — ошеломленно поинтересовался Галин, лихорадочно вспоминая все ему известное о джиннах. Вспоминался, впрочем, лишь старик Хоттабыч и пионер Волька. Но там была не бутылка, а лампа… А, какого черта!

— Слушай, Абрахман Юсуф… — Дальше Галин не запомнил, поэтому махнул рукой и зашел по-простому: — Абраша, дружище, так ты любые желания выполняешь?

— Все, что в моих силах, господин, — сказал джинн. — Да будет тебе известно, я довольно могущественный джинн. Мы джинны огня все такие! Разве могут с нами сравниться джинны воды и воздуха, я уж не говорю о джиннах земли. Хочешь спалить город дотла? Желаешь возвести на месте хибар дворцы?

— Вот этого не надо! — прервал его Саня. — Наигрались уже в революции! Весь мир насилья мы разрушим… Не надо! Мир, как говорится, хижинам, война дворцам!

— Дворцы все разрушить? — осторожно поинтересовался джинн.

— Да не надо ничего разрушать, — вздохнул Саня. — Ты… это… Пузырь сделать можешь!

— Бычий? — глаза джинна расширились, и на смуглом лице проступил румянец.

— На… кой ляд мне бычий пузырь, — Саня даже всплеснул руками от такой непонятливости. — Водки бутылку сотворить можешь?

— Слушаю и повинуюсь! — торжественно отозвался джинн Абрахман, задумался, подергивая себя за бороду, и поинтересовался: — А какой? Кедровой, посольской?

Чувствовалось, что мужик до встречи с Галиным в алкогольном ряду магазина наказание отбывал.

— Давай… — чувствуя неугасимый порыв в душе, сказал Галин, — кедровой бутылочку… Можно две.

— Слушаю и повинуюсь! — объявил джинн.

«Эх, надо было бы закуси попросить», — наливая водку в стакан, подумал Саня.

И понеслись счастливые дни!

Коллектив на кухне у Сани собрался быстро — Вова Солдат с соседней улицы, Славка Мурмухор, как его прозвали за пристрастие к сушеным грибкам, Эдик Инженер, одноногий Дима Лагута, Сема Эдельвейс. Эти составляли постоянное ядро быстро сложившегося общества почитателей джинна Абрахмана Юсупа Аббадина эль Маджири. Еще трое или четверо подкаблучников забегали время от времени, когда удавалось скрыться от бдительного ока супруги и тещи. Иногда кто-то из соседей подкаблучников сдавал, и тогда во дворе у летней кухни вспыхивали баталии, не уступающие фермопильской резне. Саню корили, обещали на него пожаловаться участковому за содержание алкогольного притона, кричали, что зона по нему плачет, но потом все устаканивалось, подкаблучника торжественно уводили со двора, а тот на ходу каялся и клялся, что это в последний раз, что он ее, проклятую, больше в рот не возьмет и сплевывать будет.

Несмотря на эти недоразумения, время проводили приятственно, с возлияниями, хорошей закусью и с философскими беседами, посвященными самым разнообразным проблемам — есть ли жизнь на Марсе, рискнет ли нынешний президент ввести войска в Нагорный Карабах, существует ли свобода воли, прав ли Зигмунд Фрейд, который все человеческие проблемы рассматривал через призму между ног, да мало ли животрепещущих и требующих немедленного обсуждения тем существует в мире!

Джинн в этих беседах не участвовал. Надев очки Сани, он листал книжки из небольшой библиотеки своего освободителя. Надо сказать, Галин до чтения в свое время был очень охоч, пока книги не такие дорогие были и можно было позволить себе купить какую-нибудь без существенного ущерба домашнему бюджету. Поскольку интересы Галина распространялись на все мировые проблемы, библиотека была очень разношерстной — от исторических исследований: кто кого и за что убил, причины вторжений — и основ покорения мира до фантастики, детективов, любовных романов, научных исследований современных философов и популярных книжек из серии «Знание».

Джинн неторопливо листал страницы, время от времени хмыкая, удивленно восклицая, потом откладывал книгу в сторону, снимал очки и мечтательно смотрел перед собой. Одному Аллаху было ведомо, что он сейчас видит в своем воображении. Кто же пустит в свой рай чужого человека!

От задумчивости его отвлекали простыми бытовыми запросами. Просил Галин. А как же иначе, других бы джинн слушать не стал. А Галин ему все-таки условно-досрочное освобождение обеспечил.

— Абраша, еще ящичек водочки! И закусочки бы нам, лады?

Впрочем, с водкой быстро покончили и перешли на коньяк.

— Из виноградной лозы? — хмуро поинтересовался джинн. — Нехорошо. Аллах это не приветствует!

Но потом вспоминал, где сидел пожизненное и кто его из заключения освободил, вздыхал печально и говорил уже привычное:

— Слушаю и повинуюсь!

Странное дело, чем веселее было в компании, тем унылее становился джинн. Морда квелая, словно уксуса хлебнул, на Галина смотрит страдальческим взглядом, будто тошно ему, но признаться в этом не хочется. Физиономия совсем синяя стала, а носки у туфель еще больше задрались, словно у джинна ноги неожиданно усохли.

— Абраша, что с тобой?

— Слабею я, — признался джинн. — Все-таки тысячу лет в бутылке провел. Мне бы в вулкане посидеть, в лаве погреться.

— Да где же я тебе у нас вулкан найду? — удивился Саня. — Слушай, хочешь, я тебе газовую плиту запалю?

Джин залез в духовку, посидел там немного, выбрался разочарованный.

— В этой духовке только рыбу томить, — сварливо сказал он. — Ты мне температуру дай, там от холода околеть можно! И газом воняет…

— Нет у меня вулканов, — вздохнул Галин.

Однако не зря говорят, что боязнь потерять ценное приобретение заставляет работать мозги.

— Слушай, — он радостно хлопнул джинна по плечу. — Есть вариант! Доменная печь подойдет? У нас Сема Эдельвейс на «Красном Октябре» ишачит!

Доменная печь подошла. Джин нежился в расплавленном металле, отфыркивался, игрался пламенем и совсем был неразличим в багровых сполохах. На третий час купания мастер, отвечавший за домну, вызвал главного инженера.

— Ничего не пойму, — сплюнул он в сердцах. — Вроде бы пора уже металл в форму сливать, а готовности нет!

— Природа, — философски сказал главный инженер. — Ты, главное, температуру держи, шихту шуруй, глядишь, все и образуется.

С завода джинн вернулся посвежевшим, даже шире в плечах стал.

— Помогло? — встретил его Саня. — Вот такие у меня друзья! Ставь, Абраша, ящик текилы! Сема, ты давно текилу попробовать хотел, верно?

В ящике оказалось всего шесть бутылок. Но емкостью по ноль семь. Пили текилу, как полагается, с солью на кисти руки и с лимоном после лизания соли.

— Водка чище! — авторитетно заявил Сема Эдельвейс. — Но все, пацаны, познается в сравнении.

Но не зря говорят, что неприятности поодиночке не ходят. Не успел джинн выздороветь, как заявился участковый Гармаш. Пришел он в органы аккурат после того, как их в полицию переименовали, и надо сказать, что новое название органов внутренних дел вполне оправдывал — сразу же все азербайджанские точки на своем участке данью обложил и приступил к строительству дома на Латошинке. Журавля в небе ловил, но и синицу из рук не выпускал.

Гармаш вошел без стука, Эдик Инженер чуть коньяком не подавился. Хорошо, что пустую тару накануне в киоск в соседнем районе сдали. Славка Мурмухор в иные дни стеклотару по району собирал, вот и задействовал свои связи. Пустую посуду он отвез на личном велосипеде, поэтому выручку никому не сдал. Да не очень нужно было, без нее всем все хватало.

Гармаш цепким взглядом оценил обстановку, сел к столу и положил на него резиновую палку, которую еще со времен Горбачева называли демократизатором или ускорителем перестройки. Очень она способствовала демократическим преобразованиям.

— Пьете? — то ли спросил, то ли утвердительно отметил он.

— На свои пьем, — в тон участковому отозвался Саня.

— Воровать тоже работа, — неопределенно хмыкнул участковый и неожиданно сгреб стоящую у стола бутылку из-под текилы. — Ух ты! Где брали? — разглядывая бутылку, спросил он.

— В магазине, — неопределенно сказал Эдик Инженер.

— Я понимаю, что не у самогонщиков, — участковый внимательно оглядел бутылку. — В каком магазине?

Саня нутром чуял, что участковый измышляет какую-то гадость, только вот не мог понять, в чем именно она заключается. Помог молчаливый Дима Лагута.

— В «Мане» на Салтыкова-Щедрина взял. В соседнем микрорайоне, — сказал он и забрал бутылку у участкового. — По семьсот рубликов продается. Могу я с пенсии ребят угостить?

И в цвет попал. Участковый сразу расслабился.

— С твоей пенсии, — все-таки сказал он желчно, — только спиртное по семьсот рублей брать!

— А мне мать прислала, — возразил Лагута.

Участковый поднялся, взял дубинку и стукнул ей по столу так, что шпроты из банки едва не выпрыгнули.

— Мать ему прислала! В твои годы, гражданин Лагута, пора уже самому на жизнь зарабатывать! И матери посильную помощь оказывать!

Дима выразительно постучал по протезу. Стук был такой, словно Буратино о стенку головой бился.

— Ты меня протезом не жалоби, — сказал Гармаш. — Знаю я, на полях каких сражений ногу потерял!

А чего там знать, весь микрорайон был в курсе несчастья Лагуты. Он еще в пионерском возрасте приловчился на трамвае без билета ездить. За то и пострадал!

— В «Магните» три дня назал кто-то ящик текилы спер, — сказал участковый. — Не ваша работа?

— Годы наши не те, чтоб спиртное из магазина воровать, — пришел в себя Саня. — Мы люди добропорядочные, заплатили налоги и спим спокойно…

— Ну, спите, — разрешил Гармаш. — Только смотрите, Большой брат за вами наблюдает.

Еще раз для порядку стукнул демократизатором, но уже по табурету, на котором до этого сидел Галин, еще раз внимательным оком окинул компанию и исчез за дверью.

Слишком легко поверил. Или просто сделал вид, что поверил. Положа руку на сердце Галин сам бы не поверил, что Лагута спиртное в магазине покупал. Даже если бы увидел, как он на кассе расплачивается. Значит, участковый приглядывать будет, с соседями разговаривать, компромат на честную компанию собирать. Разве это жизнь, когда кто-то считает, сколько раз ты стакан ко рту поднес и чем закусывал выпитое? Каторга, истинно вам говорю!

— Фу, — Эдик Инженер отер рукавом лицо. — Аж серой запахло!

— Погоди, погоди, — Галин сел на табурет. Табурет обиженно заскрипел, словно жаловался на свою участь — то палкой бьют, то седалищем восседают. — Погоди, ребята! Абраша, ты где?

Джинн, до того прятавшийся от бдительного ока стража правопорядка в темной бутылке, что стояла рядом с умывальником, взмыл над столом.

— Так, Абрахман Юсуф Аббадин эль Маджири, — припомнил все имена джинна Галин. — Так это что выходит? Выходит, ты бутылки для нас из магазинов таскал?

— А откуда я должен был их брать? — набычился джинн. — С водкой и коньяком попроще — в каждом магазине по бутылке возьмешь, оно все и спишется на бой да утруску. А вам текилы захотелось? Кто виноват, что она лишь в одном магазине в наличии? Пришлось ящик брать. Сам же сказал — ящик!

— Так выходит, Дима тебя спас, — догадался Галин. — Если бы он в магазин не заглянул, цену на текилу не узнал… Ты теперь проставиться должен!

— Вас он спас, не меня! — в первый раз возразил джинн. — Мне-то что, я в бутылке отсижусь. А вам со стражем объясняться придется. Похоже, что он за вас всерьез взялся!

После таких слов настроение упало, компания стала хмурой, что тут спорить — если за тебя взялись, радоваться нечему. Выпили немного, закусили красной рыбой, а беседа не шла. Так ведь обычно бывает, один скажет, а у всех настроение падает ниже плинтуса.

Первым засобирался Эдик Инженер. За ним поднялись на крыло Лагута и Сема Эдельвейс, заспешил Вова Солдат, которому вдруг почему-то понадобилось красить забор.

— Гад ты все-таки, — объявил Галин, кидая в джинна рыбьей костью. Ну, не в джинна, так, рядом. Он же еще с ума не сошел, чтобы в существо, владеющее волшебством, чем-то кидаться. Себе дороже! — Гад ты, Абрахман аль Маджири. Одно слово — раб бутылки!

И тут джинн опять ему возразил:

— Это я раб? Нет, ничтожнейший из великих! Я свободный джинн. А вот ты и есть раб. Раб бутылки, Саня! И дело не в том, сидишь ты на ее дне или не сидишь, дело в том, что других интересов у тебя нету.

— У меня? — поднялся на дыбы Саня. Был бы облачком, как джинн при появлении, молнии бы его пронзали куда более крупные. — Ты ври да не завирайся! Вон сколько тем в беседах затрагиваем! И, между прочим, спорим так, что на другом конце города слышно!

— Правильно, — согласился джинн. — Орете вы громко. А насчет споров… Вот вы на прошлой неделе за Украину говорили. Начали с чего? А закончили спором, что лучше организм принимает — самогонку фирменную или очищенную «Немирофф». А взять ваш спор о ковчеге на склоне Арарата! Начали с ковчега, а закончили тем, что заспорили, какой коньяк лучше и чуть не передрались между собой любители «Ахтамара» и почитатели армянского трехзвездочного. Какую тему ни затронете, обязательно к выпивке вернетесь. Прав был Фрейд, только он не оттуда мир рассматривал. Я вот тут у тебя вычитал, — джинн зашелестел страничками какой-то книги. — Вот… «Заботься не о том, чем не владеешь, а о том, чтоб свободным стать». Между прочим, интересный мужик был, молитвенные коврики от мечетей воровал, в выпивке толк знал. А ведь понимал, что к чему. А вы? За пьянкой мира не видите. Жалко мне вас. Ущербные вы какие-то.

— Ты меня еще поучи, — с угрозой сказал Галин.

— Вот ты и есть раб, — снова сказал джинн. — А я помню: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Где твои бои, Саня? Плохо ты кончишь, это я тебе как джинн повелителю говорю!

— А ну тебя к ибису, — махнул рукой хозяин кухни. — Все равно ты в бутылке, а приказы отдаю я. А ты как честный джинн должен их выполнять.

С этого дня все оно и пошло. Нет, джинн по-прежнему исполнял желание компании, обеспечивая ее выпивкой и закуской. Сам же он днями валялся на старенькой тахте, раскрыв очередную книгу. И вот странно, читая ее, он становился все больше и больше, хотя по-прежнему умещался на тахте. Саня не сразу понял, что это не джинн растет, а он с товарищами становится меньше. Или все-таки джинн рос над собой?

— Свобода, — поучал он, покачивая изогнутым носом узорчатой туфли, — есть осознанная необходимость. Вот, скажем, вы выпить собрались, а у Галина мать приехала. Что делать?

— Ты прям как Ленин, — вздохнул Сеня Эдельвейс. — Тот тоже, чуть что — в панику: что делать, что делать? Радоваться надо! Оно, кстати, и повод. Все-таки мать приехала! Я мать Сани знаю, она стопку мимо рта не пронесет. И самогонку гонит такую, что синим пламенем горит. Она каждый год в огороде свеклу сажает.

— Вот и поговори с ними, — сказал джинн в потолок. — О Аллах, почему ты не покараешь этих неразумных ишаков? Разве им место за столом? Им место в бутылке!

— А неплохо бы, — сказал обычно молчаливый Вова Солдат и расплылся в мечтательной улыбке. — Плаваешь на плотике, а вокруг тебя полная благодать — хочешь ладонью черпай, хочешь так — с плотика наклонился и пей…

— Благодать! — поддакнул Эдик Инженер.

— Я бы не против, — мечтательно вздохнул Сеня Эдельвейс.

— Только, чур, с волшебством, — рассудительно заметил одноногий Лагута. — Оно как-то не очень, просто в бутылке сидеть. Хочу в джинны! И мне по хрену в какие — земли, неба, воздуха или огня. Хотя лучше бы огня, по крайней мере, мы уже знаем, на что они способны! Я бы себе новую ногу вырастил… Кстати, Абрахман, ты новую ногу можешь?

— Ну, если джиннами… — осторожно согласился Галин.

— Услышано! — крикнул джинн, даже не пытаясь скрыть счастливую улыбку, запутавшуюся в бороде.

С вечера-то все как обычно было — привычно оскоромились, поспорили насчет Луны и кометы Чурюмова — Герасименко, Эдик Инженер рассказал, что америкосы до того наловчились, за сто световых лет планеты обнаруживать стали. И права собственности на них закреплять на будущее. Вот, скажем, земноподобная планета Глизе, собственность США.

— А световой год — это сколько? — спросил Эдельвейс.

— Ну, свет в секунду пробегает триста тысяч километров, — со знанием дела объяснил Эдик Инженер. — Требуется узнать, сколько он за год пробежит. Это и будет расстояние в один световой год. А планета Глизе находится в созвездии Весов на расстоянии двадцати световых лет.

Вова Солдат вдруг заинтересовался, потребовал лист бумаги и карандаш. Саня дал ему блокнот.

— Шариковая ручка подойдет?

Вова взял ручку и блокнот, долго сопел, что-то подсчитывая, потом бросил ручку.

— Так это страшно далеко, — сказал он. — Пусть оформляют. Может, когда до этой Глизе доберутся, никаких Штатов не будет!

Ну, конечно, выпили за это. За что? Да за то, чтобы в будущем никаких Штатов не было. Потом… Да мало ли найдется тостов у людей, объединенных жаждой познания и желанием выпить!

Домой никто не пошел.

А утром Саня проснулся и обнаружил, что вокруг него стекло. Ну, помните, одно время передачу такую показывать стали, «За стеклом» называлась. А потом прикрыли по причине случившихся в этой передаче безобразий. Самые продвинутые протестовали, кричали: «Это вам не зоопарк, люди все-таки, не надо низменным инстинктам потакать». А прикольно было — все на виду! Чего особенного? Не хочешь, не снимайся. Так Саня считал, пока сам за стеклом не оказался и укромный уголок искать не стал.

«Ну, джинн», — с бессильной яростью подумал он.

И обнаружил, что за стеклом не один — вся компания на донышке лежала: и Вова Солдат, и Сеня Эдельвейс, и Эдик Инженер во сне Лагуту обнимал, даже какой-то гопник приблудившийся спал со стаканом в руке. А у Лагуты вторая нога выросла. Нога торчала из штанины и была бледной и босой. А протез сиротливо лежал в стороне от здорового тела странной и уродливой кожано-стальной конструкцией в стоптанном башмаке. Словно робота кто-то на запчасти разобрал. Рядом лежала пробка, похожая на огромный валун.

«Ну, джинн!», — подумал Саня Галин.

— Слушаю тебя, о ничтожнейший из достойных, — услышал он голос сверху, и в горлышко сунулась бородатая голова. — Чего, Саня, мутишь? На все воля Аллаха. А в заклятии сказано, что от бутылки я буду свободен, когда кто-то мое место захочет занять. Вы ведь сами захотели, помнишь?

— Мы? — удивился Галин и вспомнил все, что произошло накануне вечером. Точно. Сами захотели. Все. Кроме гопника со стаканом в руке. А может, он как раз таким образом их желание и поддержал. — И что теперь с нами будет?

— Будете джиннами вместо меня, — сказал джинн Абрахман. И успокоил: — Да ты, Галин, не бойся, я вас азербайджанцам отнесу и сдам. Они вам долго без работы скучать не дадут, быстро к делу пристроят!

— А ты?

— А я? — Джинн сел на горлышко, свесив ноги в узорчатых шароварах и изогнутых туфлях в бездну бутылки. — А я, Саня, в МГУ поступать поеду. Мне еще Фрейду надо доказать, что он не прав. Все начинается с головы, а не с промежности.

Исчезновение группы алкоголиков в микрорайоне наделало много шума. Выдвигалось множество версий случившегося, но ни одна из них к розыску пропавших не привела, ведь любая из версий была намного фантастичней случившего с ними. Ну, кто у нас сейчас, в эпоху всеобщей грамотности, читает сказки «Тысяча и одна ночь»? Блог надо вести, с одноклассниками переписываться! Ближе всех к раскрытию исчезновения компании подошел участковый Гармаш, который по ретивости своей накрыл по горячим следам подпольный заводик Арифа Мамедова. Но разве разглядишь в массе пустой стеклотары единственную, ту, в которой небритые мужики сидят? Тем более что занят был возбужденный участковый Гармаш подсчетами — определял, сколько у Мамедова в месяц выходит и сколько ему придется отныне отдавать, чтобы себе и Гармашу счастливое и безопасное будущее обеспечить.

Ариф оказался человеком понятливым, сразу сообразил, что придется ему отныне ишачить за себя и за того парня в погонах, который по причине молодости заветов Дзержинского, касающихся милицейского сердца, ума и рук, уже не помнил, а прелести буржуазного полицейского произвола начал активно осознавать.

Поэтому если вы в специализированном магазине или у вездесущих азербайджанцев однажды возьмете бутылку, а в ней вместо абрикосовой настойки окажется компания небритых и пьяных джиннов, не пугайтесь. Все свои. Конечно, это не джинны воды, земли и неба, тем более что и к джиннам огня они не имеют никакого отношения. Это джинны алкоголя — пятой стихии, существующей на земле. Не обольщайтесь — дворцы они вам строить не будет. И сокровищ не принесут. Морду при случае набить могут. Но если с ними обходиться по-хорошему, они вполне коммуникабельные существа. Но при всех вариантах джинны исполняют всегда единственное желание.

То, которое отвечает глубинным требованиям их неглубоких душ.

Царицын,

27 ноября 2014 года

Странствующие гости табора

В память о цыганской воле, захлестнувшей меня летом 1967 года

1

Семь разноцветных и пыльных кибиток лениво тащились по степной дороге.

Лошади неторопливо мели копытами теплую пыль, а цыганский барон, сидевший в первой кибитке, ждал появления деревни, чтобы на глаз определить, стоит ли разбиваться около нее, или будет лучше, если они проследуют без остановки.

Усатый возница меланхолично напевал, изредка пощелкивая вожжами по крутым потным спинам лошадей, над которыми вились мошки.

Бричка мэ черава.

Баш паш манжэ, гожинько,

Мэ збагава.

Ай, э, дай, на-най

Тана, дам-да-ра, тэ-нэ

Ай, на-нэ, нэ-на-нэ.

Неприхотливая мелодия сопровождалась стуком копыт по сухой земле, скрипом осей колес на кибитках, шелестом брезента кибиток и негромкими разговорами их обитателей.

Была весна, самый ее конец, когда кончаются дожди, сохнет земля, принявшая в свое чрево зерна будущих урожаев, и вылетают из летков пчелы, уставшие за зиму от безделья, истосковавшиеся по цветам. А в степи уже открыл розово-желтые пасти львиный зев, душно зацвел в балочках розово-белый горошек и шиповник раскрылся розовым цветом навстречу приближающемуся лету.

Ай, сыр о чаво,

Ев э грэнца.

Грэн традэла,

Табуница, на-нэ.

Мэ прэ грандэ

На дыхава,

Каждонес лэс

Парувава[10]

Что и говорить, бесконечна дорога, полна земля странствий, до которых падка и податлива цыганская душа. Сколько странствует по земле цыган, столько видит он в своей жизни, кочуя из страны в страну, знакомясь с чужыми и чуждыми ему обычаями и нравами, украшая бедный свой язык непривычными чужими словами, а земля раскрывается ему, как раскрывается женщина любимому, как открывается глазами звезд ночное небо пытливому и жадному взгляду. Пылит табор, скрипят оси, смотрят на цыганские странствия звезды с высоты, солнце жарит потные конские спины, и не кончается дорога — ведь цыганские странствия бесконечны, и когда навсегда уходит к Богу[11] пожившая свое душа цыгана, ступают на вечную дорогу дети, а за ними внуки, а там уж и внуки внуков — им тоже приходится познать бесконечный путь.

Как не петь по дороге — ведь ты никогда не знаешь, куда он приведет тебя, этот бесконечный путь — к горечным дням несчастий или сладкому меду удач? Вот и поет цыган, философски осмысливая путь, что остался за спиной, и вглядываясь в тронутую знойным маревом полосу горизонта. Бродяги и пастухи всегда поют — песня скрашивает однообразие пути. Слова песен бесхитростно-просты, как душа любого бродяги, которому не сидится на месте.

— А что, цхуро[12], — спросил Челеб Оглы, — бывал ли ты раньше в этих местах?

— Как не бывать, — отозвался старый Палыш. — Места здесь благодатные, цыганами не исхоженные, поэтому к приезжим людям относятся без опаски. Здесь дома на замки не закрывают — накинут щеколду, палочкой заткнут, вот и заперто. Но и лазить в дома себе дороже. Поймают тебя эти гаджо[13] — так, не задумываясь, на вилы поднимут.

— А лошади, лошади у них есть? — нетерпеливо спросил барон.

— Живут здесь казаки, — кивнул возница. — А это такое племя, уважаемый, что не может оно без лошадей. Здесь по югу течет река Дон, на западе Хопер берега распростер, и земли хорошие, без урожаев каждый год не обходится. Засухи только часто бывают. Но тут уж ничего не поделаешь — степь! Сейчас станица откроется, сам увидишь, как здесь люди живут. Ай, хорошо они здесь живут — бархатные поддевки носят, плисовые штаны, и на сапоги дегтя не жалеют[14].

— А коли так, — подумал вслух Челеб Оглы, — хорошо они к своим лошадям относятся, берегут их. У таких лошадей воровать — себе дороже выйдет. Ничего, бабы гаданием заработают, а там, глядишь, более благодатные места пойдут. Пусть дегтя будет поменьше да поддевки богаче!

Ближе к вечеру у кудрявой от зеленых кленов станицы стали табором. Стали хорошо — рядом с прудом, заросшим камышом и чаканом, на темной воде глянцево зеленели кувшинки и расходились круги от играющей рыбы.

Пока мужчины и подростки выстраивали повозки да ставили шатры, детвора увела распряженных коней в уже синеющее сумерками поле. Челеб покуривал трубку, душа его была преисполнена молчаливого восхищения картиной, вдруг открывшейся барону, — в сгущавшихся сумерках по зеленому лугу с призывным ржанием бродили кони, с небес падали медленные августовские звезды, а из станицы доносилась протяжная и печальная местная мелодия. Кто-то далекий, но ощущающий мир так же, как ощущал его уже стареющий барон, играл на гармони, и гармонь печалилась и вздыхала вслед его печали.

Цхуро уже развели в центре табора костры и гремели котлами, доставался из мешков рис, готовился чай для крепкой вечерней заварки, и Знатка возвращалась с луга к табору с ворохом трав, которые сложила в приподнятый подол верхней юбки. Возле одного из костров опытные щипачи[15] уже учили глупую молодежь, как незаметно и удачно облегчить глупца, избавив его от ненужных денег. Учили на совесть — шлепки подзатыльников за обычные для начинающих неудачи слышались беспрерывно.

В большой провозке под войлочным пологом ворочался и вздыхал Гость.

Не у каждого табора бывает Гость, тот табор, к которому он прибьется, будет много ездить, много увидит в странствиях и не будет знать неудач и голода. Когда в таборе есть Гость, можно рискнуть и на большое дело, Гость поможет и глаза кому надо отведет.

— А что, Челеб, — весело сказал неслышно подошедший удачливый Мамэн, — сделаем здесь большую скамейку?[16]

— Утро покажет, — не оборачиваясь, сказал Челеб.

А у костров уже повизгивали и смеялись, начинались неторопливые разговоры, и совсем недалеко было то время, когда старая Знатка поведет неторопливый рассказ о далекой цыганской родине, до которой столько конных переходов, что при жизни уже не дойти и после смерти никак не добраться. Находилась она за высокими страшными горами в долине двух рек, которые впадали в великий и теплый океан, и были там зеленые луга и дома из настоящего красного кирпича, и окна из прозрачного стекла, и цыгане тогда не бродили по свету, а жили себе сладко и приятно, даже у последнего бедняка было не меньше четырех лошадей, и женщины ходили в парче, с золотыми серьгами и в янтарных монисто, а у мужчин к тридцати годам был полон рот золотых зубов[17]. Но только грянул однажды гром с небес, поплавились и превратились в стекло кирпичные дома, а люди просто сгорали бесследно, те же, кто выжил, бросались в воду и бежали из разоренных городов, бежали так далеко, что, когда прошло время великого страха, никто уже не помнил, куда надо возвращаться. И такая боль будет в словах Знатки, что многие заплачут, а потом будут петь печально и негромко, кое-кто даже не уснет до следующего утра.

Челеб тоже в детстве слушал эту сказку. И плакал.

Теперь он воспринимал ее гораздо спокойнее — привык.

2

Утро едва тронуло степь, а гадалки уже пошли по деревне навстречу выгоняемым из хлевов коровам. Ушла с ними и Знатка. Не гадать, хотя и это она умела лучше других, другие у нее были способы заработать табору на жизнь, хотя бы тэлав про драп, что означает «взять на корешок». Еще заранее Златка заготавливает причудливо изогнутые белые корни березок, сушит их на солнце, режет на кусочки и заворачивает в разноцветные тряпочки. А потом идет с заготовленными корешками по деревне. Если кому-то надо приворожить милого, Знатка дает женщине корешок, чтобы носила она его за пазухой. Дур на свете много и дают они за эти корешки большие деньги. Самое смешное, что многим из них снадобье и в самом деле помогает — мужчины начинают обращать внимание, неверные мужья домой возвращаются, чужие мужья свой дом забывают.

Убежала вслед за цыганками и детвора.

Челеб дал им наказ ничего не трогать чужого, а чтобы наказ воспринимался лучше, посек неслухов кнутом. Не в наказание за возможное прегрешение, нет. Детская душа потемки, пойди додумайся, что в голову тому или иному ребенку придет. Кнутом он их охаживал для того, чтобы наставления старшего не забывали.

Некоторое время Челеб смотрел вслед убегающим визжащим детям, потом повернулся и пошел в табор. Стреноженные кони паслись неподалеку, благо луг был широк и сочной травы на нем хватало. Мужчины занимались хозяйственными делами — кто-то втулки колес повозок дегтем смазывал, кто-то сыромять на тонкие ремешки резал, а самые решительные уже разожгли огонь в походной кузне — новые подковы ковать для дальней дороги.

К Гостю Челеб заходить не стал. Захочет увидеть — сам позовет. Зов этот воспринимался негромким шепотом, который слышал один барон. Остальные про Гостя знали, но видеть его им запрещалось, поэтому в разговорах между собой обитатели табора Гостя описывали по-разному, иной раз до смешного доходило: кто-то описывал Гостя как маленькую бурую свинку, а кто-то — как пятицветного петуха, несущего зеленые яйца удачи. Но только Челеб знал, как Гость выглядит на самом деле, только никому этого не рассказывал. Не хотелось. Он прошелся по берегу, увидел груды пустых рачьих панцирей и клешней, обрывки плавников и подсыхающие головы рыбин — следы ночного пиршества Гостя. Гулял по берегу, и не только по берегу — о том свидетельствовали остовы обитателей пруда.

Место располагало к долгой стоянке, но что-то подсказывало Челебу, что долго они здесь не задержатся. И это было понятно — Гость звал в дорогу, торопился добраться до одного, только ему ведомого места конечной стоянки. Не той, что ожидает цыгана в конце жизни, а той, которую наметил для себя Гость.

Табор жил своей жизнью. Старухи, которым было уже не под силу бегать по селу и приставать к прохожим с гаданиями, сушили одеяла и подушки на жарком солнце, наводили порядок в кибитках, чистили принесенную ночью с полей картошку, подрытую умелыми цыганятами, кипятили в котлах воду для своих маленьких постирушек. Челеб любил, когда в таборе все в порядке, когда каждый занимается своим делом, тогда можно и своими делами заняться. А главные задачи цыганского барона — руководить людьми и воспитывать, чтобы дело их шло на пользу всему табору, чтобы никто не утаивал заработанного или украденного, чтобы думал прежде всего не о своей пользе, а обо всем таборе.

Ближе к обеду в табор пришел милиционер в белой полотняной гимнастерке с красными петлицами. Появился у табора неожиданно, как панытко[18]. Присел на уткнувшуюся в землю оглоблю, повертел в руках кучу свидетельств о рождении и справок, выданных сельскими Советами на родившихся в таборе детей, бросил их Челебу на колени.

— Где намыл? — только и спросил он.

— Ты большой начальник, — сказал Челеб, собирая упавшие на землю документы. — У тебя большая умная голова. Она не зря носит фуражку с лакированным козырьком. Ты все правильно понимаешь. Откуда документы у тех, кто родился в степи и всосал с молоком печальный вкус полыни и сладость донника?

— Ты мне зубы не заговаривай! — строго сказал милиционер. — Бедными прикидываетесь, а у самих бабы в золоте ходят!

— Медь, — сказал Челеб. — Самоварная медь это золото. А что настоящее — от бабок и прабабок осталось.

— Хотел бы я посидеть у того самовара, — сверкнул сизым холодным зубом милиционер. — Коней у кого увели?

У Челеба и на еще не украденных лошадей справки были, что же говорить о тех, что рядом с табором щипали траву? Но спорить он не стал. Наспхандэпэ дылэноса[19], иначе сам внакладе останешься! Так гласят полевые законы цыган. Только глупый и недальновидный человек станет ссориться с властью, тот, кто собой представляет закон, не всегда справедлив, но всегда будет прав.

Челеб дал ему пятьдесят рублей. Большие деньги, но с таким человеком иначе было нельзя. Милиционер пошуршал купюрой, посмотрел ее на свет и медленно спрятал в карман.

— Смотрите, — предупредил он, поднимаясь с оглобли. — Я на своей земле воровства не потерплю!

— Ты лучше лошадей посчитай, — сказал Челеб. — Чтобы потом никто не сказал, что угнали мы какую-нибудь из вашей деревни.

— Сам знаю, что делать, — сказал милиционер. — Будете тащить, быстро всех мужиков в кугутайку[20] отправлю!

Но все-таки постоял, пересчитывая вороные, белые, пегие и рыжие бока коней, что паслись в поле. Долго считал, даже губами для верности шевелил, потом махнул рукой и пошел в деревню, похлопывая ладонью по желтой кобуре, довольный собой, своим умным разговором с бароном и случившейся удачей дня.

А навстречу ему уже возвращались цыганки, впереди которых бежала и возилась в пыли босоногая и загорелая до черноты детвора. И сразу весело зазвякала в таборе посуда. Потянуло сытным запахом кулеша, запахло свежими лепешками, и дети, словно черные галчата, запрыгали вокруг старух в надежде получить вкусный кусочек еще до общей трапезы.

Одноглазая Нанэ уже подоила кобылицу и сейчас стояла, выжидающе глядя на Челеба, с жестяной банкой с молоком в сухих темных руках. Банка была от белого американского солидола, такого жирного и сладкого, что вместо масла его намазывали на хлеб прошлую зиму. Теперь осталась лишь пустая банка, которую использовали для хозяйственных нужд. Челеб взял у старухи желтую жестяную посудину с молоком, залез на сиденье брички, сунул под покров полога и терпеливо дождался, пока она не полегчает.

Гость сыто вздохнул, издал легкий ухающий звук, и Челеб забрал у него опустевшую банку. Отдал банку повеселевшей Нанэ, посидел немного, ожидая, не выскажет ли Гость каких-нибудь желаний, и — как обычно — не дождался. Махнул рукой, чтобы залили в поставленную на попа́ бочку воды из пруда, пошел дальше, зная, что подростки дело сделают, а в кибитку заглядывать не станут, чтобы не ослепнуть.

Подошел Мамэн, поскрипывая сапогами. Звук был неприятным, словно Мамэн на протезах ходил.

— Смазал бы сапоги, — посоветовал Челеб.

— Богатая деревня, — пропуская его слова мимо ушей, сказал Мамэн. — Дома черепицей крыты, в хлевах поросята визжат. Словно войны не было.

— Как же, богатая, — не сдержался Челеб. — Разве сам не видишь, кроме милиционера и не приходил никто? Мужиков-то здесь почти не осталось. Да и детворы почти нет, иначе давно бы камнями кидались. Не скоро они оправятся. Много людей здесь смерть забрала. А что до черепицы, так то прошлое богатство. Видишь, черепица темная, на многих крышах даже потрескалась, а менять ее некому. Свежие хаты чаканом крыты.

— Так сделаем скамейку? — спросил Мамэн.

— Нет, — сказал Челеб. — Отсюда на юг пойдем. Не будем здесь делать скамейку, не будем никого обижать.

— Так задержимся, заработаем — не умом, так руками, — предложил Мамэн.

Ададэвэс, ададэвэс, амэбархала.

Атаси, атаси амэчоррорэ[21],—

пропел Челеб негромко, тронул седеющие усы, пошел прочь, чувствуя спиной недоумевающий взгляд Мамэна.

Что он мог еще сказать, самому хотелось остаться, размять руки в работе, потискать уставших от военного лихолетья и послевоенного одиночества русских женщин, но что-то уже поднимало, звало в дорогу. Челеб Оглы понимал, что табор будет недоволен — после долгой дороги, после двух границ это было первое хорошее место. И подали хорошо — женщины уже хвастались собранным в деревне, весело и задорно переругиваясь и тряся юбками. Да и мужчинам хотелось размять спины после тряских извилистых степных дорог. А о детях и говорить нечего — пронзительно визжа, хохоча и осыпая друг друга насмешками, они возились в траве. Бегали по влажному жирному берегу пруда и кидали камнями в плавающих у камышей уток.

В пруду никто не купался.

Виданное ли дело, чтобы истинный конокрад в воду ступил?

Всю жизнь кочуют близ рек, озер и прудов, а в воду палец не сунут. Боятся, что панытко хвостатый, бэнг[22] рогатый в колдобину затянет. А про мытое белье и говорить не приходится. Конокрады смеются над тем, что местные жители повсюду рубахи и постели в реке купают. Они ведь как наденут рубаху, так и носят ее до клочков на плечах. Конокраду кажется, что постирает он рубаху — счастье с себя смоет.

Как и ожидал Челеб, весть о том, что табору с места сниматься, восприняли с неудовольствием. Людей понять было можно, только настроились на отдых после утомительной дороги, только прошлись по деревне и в приценке и взглядах, а тут вдруг опять трогаться в путь. Только одноглазая Нанэ понимающе кивнула, да Знатка стала успокаивать людской ропот, да детвора продолжала бегать по берегу — в молодости видишь открытым весь мир и не боишься долгой дороги, потому что всегда кажется: за ближайшим поворотом — удача, за плавным изгибом холмов — сытая жизнь, за линией синего горизонта — богатство и табуны бесхозных коней.

3

К вечеру появился совсем нежданный визитер.

Невысокий и коренастый, он, казалось, был сделан из куска крепкого дерева, которое уже ссохлось, но продолжало сопротивляться времени и едкой кислоте жизни, которая пробует человека, пока не оставит от него жалкого старика. Видно было, что странствиями его жизнь тоже не обделила, — виски были серебряными, глаза усталыми, под драным пиджаком морская рубаха в полоску, на костяшках правой руки синие буквы, неразборчивые от времени.

Пришел в табор, опытным глазом нашел хозяина, подошел и присел рядом на корточки уверенно, словно всю жизнь так сидел и стула с табуретом не знал.

— Далеко кочуете? — деловито спросил он.

— Солнце покажет, — уклончиво отозвался Челеб. — Ищешь попутчиков?

— Мне бы до Азова с вами дойти, — сказал человек, не глядя на Челеба.

Оглы таких знал, такие люди с властью в ссоре, не любит их власть, и милиция не любит. И никто таких людей не любит, хотя и попадаются среди них сильные натуры, похожие на настоящих цыган.

— Ром ли ев?[23] — спросил подошедший Мамэн. Постоянно он рядом с Челебом крутился, не иначе мечталось ему кнут из ослабевших рук своего хозяина принять.

— Гаджо, — не оборачиваясь, сказал Челеб. — Открой глаза!

— Наспхандэпэ гаджо![24] — остерег Мамэн. — Не видишь разве, что это за… волк?

И правильно сделал, очень правильно головой своей подумал, усами лишний раз не пошевелил, чтобы слово неосторожное выронить. Человек, который сидел перед ними, относился к той породе людей, которые птиц не любят, потому что в каждой птице им мерещится хвост петуха. Такие люди безжалостны к болтуну, не думающему о весе своих слов. А слова должны взвешиваться на хороших весах и измеряться на вес старых добрых николаевских рублей.

— Так что? — поинтересовался человек, нервно сжимая пальцы руки, на которой синела наколка. — Дойду я с вашим табором до Азова?

Спокойно спросил, словно и не слышал слов Мамэна. Правильно себя вел чужак, одному человеку в таборе принадлежат слова, остальные способны лишь делать шум. Но отвечать по существу Челеб Оглы не спешил.

— Завтра приходи, — сказал он просителю. — Когда решение примем.

Он умышленно сказал про себя во множественном числе. Хотелось увидеть, сообразит ли это гаджо или на самом деле решит, что решение в таборе принимается в спорах. Только глупый человек мог подумать, что в принятии решений участвуют женщины или кто-то другой. Решения принимает один человек, и глупец тот, кто думает иначе.

Вот и Мамэн, наверное, все-таки был глупым человеком.

Иначе с чего бы ему приходить вечером к Челебу и заводить совсем ненужный разговор?

— Останемся, Челеб! — сказал Мамэн. — Чего бить бабки лошадям, до осени еще далеко.

— Не нам полевой закон менять, — Челеб смотрел на небо.

Звездное небо было чистое. Белой лентой среди россыпи звезд вилась Большая дорога, чуть в стороне пятью звездочками обозначились Шатры, изогнулся в броске Дикий жеребец, повисла, выгнув гибкий хребет, Черная Мэумытка, на севере рядом с горизонтом распустила волосы Беглянка, чуть в стороне от нее вился неровно Звездный кнут, все небеса были в тайных знаках, зовущих в дорогу. Даже щербатая луна, что желтой лепешкой висела на закопченной небесной сковороде под властным Хозяином, и та словно бы покачивалась утвердительно: «Пора… пора… пора…» — в такт крикам деревенского козодоя, что летал сейчас над крышами деревенских домов и ждал с нетерпением, когда хозяева коров улягутся спать.

— Все он, — с неожиданной злобой сказал Мамэн и посмотрел на кибитку, в которой как раз заворочалось что-то грузное и неповоротливое. — Зачем он нам? У табора своя дорога, пусть и он ищет свою.

— Не нам менять полевой закон, — сказал Челеб. — Иди спать, Мамэн. Не хочешь спать, гитару возьми, зажги молодых, уж очень уныло они сидят у костра.

— От самой Дании идем, — сказал Мамэн, не реагируя на слова барона. — Цыган себе принадлежать должен. Почему я должен тащиться в незнакомые дали только для того, чтобы Гость увидел мир?

От него пахло молодым потом, злостью и тоской.

— Глаза и уши, — напомнил Челеб. — Колеса и дом. Не нам менять закон. Не нам нарушать однажды данную клятву. Уйди, Мамэн, подумай. Отцы ведь дураками не были.

Он повернулся и пошел прочь к костру, где Знатка рассказывала детворе страшную сказку.

— В этом таборе боялись кошек, — негромко и загадочно говорила она. — Так боялись, что даже слово «кошка» боялись произнести. Вместо этого так и говорили — «мэумытко»! А все потому, что среди цыган живет сказка о трех кошках. Сказку эту можно рассказывать только в ту ночь, когда на небе появляется полная луна. В этот день, безопасный для цыган, и кошку можно назвать ее настоящим именем. «Однажды темной ночью упали с неба в табор три кошки, которые пожрали нутро коней и выцарапали глаза цыганам. И никто в таборе ничего не мог поделать с ними. А потом эти кошки поселились на берегу реки у моста. Когда цыгане проезжали мост, кошки начинали прыгать лошадям на головы и тащить их с повозкой в воду. Вот поэтому, чтобы не случилось нападения кошек, цыгане, пока не переедут мост, причитают: „Мэумытко, мэумытко, сыр проладача паны — дачи туки баллас!“»[25] Кошка и пропустит их через реку и жертвы за то не потребует.

— Знатка, Знатка, расскажи о Николае Угоднике, — попросил детский голосок от костра.

— А вы сидите смирно, — сказала старуха. — Будете кричать, придет ночью бэнг, сунет всех крикунов в мешок и отнесет на речную мельницу. Будете там до скончания дней своих колесо вместо реки крутить! Про Николу Угодника каждый из вас наизусть все знает давно, чего мне голос трепать?

Никола Угодник всегда был главным покровителем конокрадов. Нет у них большего святого, чем Никола Угодник. Со всеми хлопотами, со всеми заботами своими они к нему обращаются. Ярмарку в праздник Николая Угодника считают самым прибыльным делом. Без молитвы ему ни один конокрад не пойдет на дело. А все потому, что однажды поклялся Николай Угодник: «Сдерите с меня кожу, поломайте все кости, если я не помогу цыгану украсть лошадь!» Поэтому каждый цыган хранит в своем шатре маленькую иконку Угодника и молится ему в нужный час. А если ожидает его в ночи неудача, возвращается цыган злой и яростный на рассвете, хватает иконку и бросает ее вон из шатра со словами: «Обманул меня Николай!» И валяется Угодник у порога, пока цыганская душа не успокоится и жалость к нему не почувствует. Тогда наклоняется цыган за иконой и прячет ее назад под свою перину.

Что-то толкнуло Челеба Оглы вернуться. И вовремя он поспел — верный кнут только и успел овить сыромятью кисть закинутой во взмахе руки Мамэна, нож проделал в брезенте длинную прореху и воткнулся в дерево повозки. Мамэн вскрикнул от боли, но тут же съежился, ожидая жгучих прикосновений кнута к спине, а из повозки сквозь образовавшуюся прореху уставился на него большой круглый глаз и смотрел с таким изумлением, словно не верил Гость, что в таборе нашелся цыган, способный руку на него поднять.

Много было слов на языке у Челеба, разные это были слова, но все они были бесполезны.

— Иди спать, — сказал он устало. — Люди увидят, совсем плохо будет. Скажут, совсем с ума выжил Мамэн, решил законы табора пеплом вчерашнего костра посыпать.

— Зачем он нам? — с истеричной ноткой сказал Мамэн.

Челеб промолчал.

Гость табору был не нужен, он нуждался в таборе. Всякий путешественник нуждается в средстве передвижения. А Гость нуждался в глазах и ушах обитателей табора, чтобы увидеть мир и запомнить все, что в нем есть. Иногда сам Челеб видел табор, словно со стороны.

Гость путешествовал. Он хотел увидеть очень многое. Больше, чем табор мог ему показать.

4

А утром оказалось, что Мамэн ушел.

Какой цыган уйдет из табора? Челеб таких цыган до сегодняшнего дня не знал. Цыган, потерявший свой табор, хуже гаджо, который после пожара стал бездомным. Гаджо может построить новый дом, цыган в любом таборе будет чувствовать себя, словно гаджо. Человек может меняться, цыганский закон не меняется никогда. Наверное, женщину нашел, решил стать оседлым, с ремеслом завязать, деревенской жизни понюхать.

Помимо воли в Челебе Оглы вскипало раздражение. Табор за войну стал совсем малым, каждым человеком надо было дорожить. Сейчас уже Челеб жалел, что не поговорил ночью с Мамэном, не объяснил ему все, что знал сам. А с другой стороны, почему он должен кому-то что-то объяснять? Его слово закон, кто, в конце концов, хозяин в таборе, кого должны слушать, закусив нижнюю губу?

Свое раздражение Челеб вылил на пришедшего утром гаджо.

Послушал его немного, раздраженно посмеиваясь в жесткие усы, сказал громко:

— Дурак ты бессовестный!

Пришелец молчал, и это понравилось барону. В разговоре со старшим цыган не должен непокорности проявлять. Промолчишь, стерпишь обиду — значит покорный цыган, умеешь ответить правильно и сумеешь в таборе жить. У конокрадов жизнь ведь какая? Женщины с детворой днем отправляются добывать картами да поборами хлеб, а мужчины валяются на перинах. Конокрады любят поспать днем, потому что привыкли они к ночной жизни. Ночью голова конокрада сметливей и веселей думает. Не зря же говорят, что золотой месяц — цыганское солнце, но ведь в ясную ночь не подойдешь к чужой конюшне, вот и сидят цыгане лунными ночами, играют в карты. Дойдут в картах до ссоры и драки на ножах — беда, но проиграет цыган в карты — беда еще большая, насмешками заклюют. Чужак в таборе должен терпеливым быть, чтобы не попасть под острый цыганский нож.

— Ищут тебя? — спросил Челеб.

Гаджо лишь пожал плечами. И это тоже понравилось барону.

— Мне неприятности с властью ни к чему, — сказал Челеб. — У цыгана врагов и без того хватает. Если убил кого, так сразу скажи.

— Не было такого, — сказал мужчина. — Понимаешь, время послевоенное, тяжелое время, одному опасно идти, да и милиция зверствует, в каждом путнике бывшего полицая и немецкого прихвостня ищет. А в таборе до места добираться спокойнее. Не зря же у вас говорят, что кучей и батьку бить сподручнее. Вы же по всему свету ходите, много видите, людей понимать научились… Ты меня понимаешь? Только поэтому, хозяин, только поэтому.

Улыбнулся и поклялся по-цыгански:

— Сожги солнце мои глаза!

— Ладно, — сказал Челеб. — Человек ты битый, цыганский закон пусть понаслышке, но знаешь. Пойдешь с нами до Азова. Мужчин у нас мало, пригодишься. Зовут тебя как?

— Зовут Владимиром, — сказал мужчина. — А фамилию я давно забыл. Те, кто знали меня, звали Шкурином.

— Ладно, Шкурин, — кивнул Челеб Оглы. — Коня увести сумеешь?

— Не доводилось, — сказал гаджо, скупо улыбаясь в ответ. — Думаю, не сложнее, чем кассу подломить.

— Нам такое мастерство без нужды, — отрезал Челеб. — Возьми перину, своей ведь нет. Найдешь Знатку, она тебя определит.

Известие об отъезде табор воспринял с видимым неудовольствием, но все терпеливо молчали, боясь попасть под кнут вожака. К новому человеку в таборе отнеслись с подозрением, присматривались, но вслух пока мнения своего никто не высказывал. Об уходе Мамэна уже знали все, а кое-кто из женской половины табора уже пустил тайную слезу в пуховую подушку и теперь прятал под надвинутым платком опухшие глаза.

Во второй половине дня собрались в дорогу.

Табор еще трогался с места, а на околице деревни уже появился вчерашний милиционер, зорко оглядывая лошадей, пока табор вытягивался по сухому глинистому грейдеру. Посчитав цыганских коней, успокоился и даже фуражкой беззлобно махнул. За пять червонцев Челеб и сам бы ему помахал с полным цыганским удовольствием. Только что там говорить — была пожива, да другому досталась!

А Федяка на первой повозке уже затянул высоко и пронзительно:

Наджя, чайори, палопаны.

Пдухтылла тут э-издраны.

И тут же ему с других повозок нестройно подтянули:

Наджя, чай, пал-кашта,

Пусавэса трэ васты[26].

Вот так и проходит цыганская жизнь — в дорогах, в тоске и в песнях. Ради того, что случилось, не стоило и останавливаться. Но ведь жизнь не переиграешь, то, что в ней случилось, уже не вернется, останется бесконечно далеким, как синий степной горизонт, к которому стремятся повозки и цыганские души.

За спиной Челеба Оглы негромко вздыхал и плескался водой Гость. Душно и тесно ему было в цыганской кибитке. Торопился он дойти до конечного пункта, потому и цыган торопил.

5

По-над Доном прошли большую часть пути, останавливаясь лишь для короткого отдыха, а потом для чего-то свернули на Морозовскую, удлиняя путь, прошли населенными местами и снова углубились в степь, где деревень и хуторов было поменьше и еще виднелись головешки на месте бывших строений — война здесь прошлась нешуточно, и Косарь с косой своей тоже не бездельничал — вон сколько свежих крестов и пирамидок со звездочками появилось на сельских кладбищах!

Погода стояла отличная, луна уже ушла в последнюю четверть, готовясь к новому рождению. Самое время было воровать лошадей, только вот воровать было нечего.

Гость себя никак не выказывал, разве что по утрам на песчаных донских отмелях можно было увидеть остовы огромных щук и судаков. А вот Шкурин себя показал человеком хозяйственным, хоть и гаджо, времени зря не терял, повозки починил, сломанные доски в них заменил, колеса скрипеть перестали. Да и шорником он оказался неплохим, почти всю упряжь отремонтировал. На верхней губе у него обозначились усы, да и щетины на небритых щеках хватало. Как у настоящего цыгана.

— Воевал? — поинтересовался Челеб, заметив у Шкурина небольшой, весело позвякивающий сверточек. Монеты звенели не так, так медали государственные звенят.

— Всякое бывало, — сказал Шкурин, огорченно разглядывая треснувшее колесо, на котором давно надо было сменить обод.

— С какой же стороны?

— Слушай, хозяин, — сказал Шкурин. — Оно кому надо — былое ворошить? Война, она ведь с любой стороны война. Ты думаешь, кончилась она и все?

— Лучше бы так, — сказал Челеб.

Неизвестно, куда бы их этот странный разговор завел, только вернулись в табор женщины.

Две старухи упали на траву и начали чесать уставшие ноги. Вокруг толпилась хихикающая детвора, которой поход по окрестностям дался куда легче. Еще одна цыганка — пожилая и верткая, с вплетенным в седые волосы украшением из сербских монет, — оживленно рассказывала:

— Далеко ходили. Ох, далеко! — она наклонилась, задрала юбки и тоже почесала темную ногу. — Там у хутора кони пасутся. Огонь-кони! Красавцы! Давно таких мои глазоньки не видели! Два вороных да один сивый — прямо для табора приготовлены.

Челеб слушал.

— Дорогу легко найти, я на путаных дорожках соломку с белыми тряпицами привязала. Не заблудятся наши.

— Что ты мне уши ломаешь словами? — сердито вскричал цыганский вожак. — Что голову ненужными мыслями манишь?

Все захохотали. Даже Шкурин, отложивший работу, усмехнулся.

— Так давно бы сказал! — не растерялась старуха. — Зачем я язык о зубы бью, зачем голос пустыми словами порчу?

Вечер прошел без особого веселья. Каждый понимал, что дело надо делать, но Челеб пока еще людей на кражу не обозначил, поэтому все на него поглядывали выжидающе. Хозяин табора особо не торопился — оценивал, выжидал и снова прикидывал, кого ему в ночь отправить. Коня угнать — не карты раскинуть. Здесь кроме хитрости ловкость нужна. А еще везение. Попавшегося конокрада бьют отчаянно, и пощады не у кого просить, да и попросишь — все равно, что зря воздух всколыхнешь, не простят тебя те, кого ты обворовал. А послевоенный конь в двойной цене, уж слишком много их на полях сражений уложили, может, чуточку меньше, чем людей. Подорожало хорошее конское мясо, любая кляча в хозяйстве нужна, ведь в некоторых деревнях на себе продолжали пахать или коров запрягали.

Такое оно было — больное послевоенное время, не песни о нем петь, а страшные сказки рассказывать!

Ближе к ночи Челеб поднял мужчин.

Все ждали, кому он вручит уздечки — тому и на дело идти.

Две уздечки Челеб вручил своим, третью — помедлив в задумчивости — протянул Шкурину.

— Хорошая ночь вас не ждет, — сказал он. — Женщины помнут перины без вас.

А ночь благоприятствовала краже — робкие с вечера облака в ночь расстелились по всему небу, нависали низко, тяжело дыша на засыпающую землю. Жаль только, дождя не было. Был бы дождь, смыл бы следы.

Пора было помолиться небесному помощнику.

— У тебя Николы Угодника нет, — сказал Челеб равнодушному к своей участи Шкурину. — Иди в шатер, на моего помолишься!

Цыган молитв не знает, поэтому к Угоднику обращается с простыми просьбами, знает, что Угодник не может ему отказать, обещал ведь цыганам помощь в краже лошадей.

Шкурин молился иначе. Шкурин явно читал какую-то молитву. Челеб с удивлением вслушивался в слова этой молитвы, потом похвалил:

— Спаси меня от сети ловчей — это хорошо. Научишь людей, когда обратно вернетесь. Только одного ты не сказал — сколько коней надо взять! Конкретнее говори, сколько коней?

— На три уздечки взять хороших коней. Я с тобой, Никола, обязательно поделюсь, выжги мне солнце глаза, если обману!

— Вот так, — удовлетворенно сказал Челеб. — Почти настоящий цыган!

Подождал, когда конокрады скроются в ночи, распорядился, не повышая голоса:

— К их возвращению мы должны уже быть на колесах.

И пошел по табору, глядя на то, как готовятся его обитатели к утреннему бегству.

6

Нет, не будем мы рассказывать, как цыгане воровали лошадей!

Каждый себе то может представить, засунь он себе уздечку за пазуху, поближе к сердцу, лихорадочно трепещущему в ожидании воровского счастья. Ночь тому свидетель, лягушки, что квакали важно в ближнем пруду, ленивые и глупые собаки, которые только делали вид, что сторожат хозяйское добро.

Зато три лошади — два жеребца и сивая кобыла появились в цыганском стане. Да, лошади на загляденье — и ребра не торчат, и гривы ухожены, а черные губы лошадей, несомненно, сахар знали и белые сухари.

Знатка затерла специальным составом хозяйские тавро, поверх них наложили свои — таборные, а справки о покупке лошадей давно грели душу Челеба, с фиолетовыми печатями, с росписями важных лиц — оставалось только клички указать, приметы заполнить да дату покупки проставить. Хорошие справки, и стоили они дорого. Челеб их в Дарнице покупал у директора конезавода имени Берии.

А табор уже уходил по степным дорогам, терял свои следы в лужах степных буераков, и плыл вслед табору горчащий запах серой полыни. Только коршун, парящий в выцветших небесах, видел, куда движется табор, но не мог никому рассказать о том. Хорошо бежали запряженные кобылы, и длинноногие стригунки с гордыми шеями покорно бежали следом в надежде на скорую остановку.

— А ты молодец, — сказал Челеб сидящему рядом Шкурину. — Хорошие слова о тебе говорили.

— Не велика наука — с уздечкой по свету гулять, — махнул рукой тот.

Челеб промолчал. Цыган много не благодарит. Тот, кому надо сказать добрые слова, сам все понимает. Есть такие, что хотят от тебя услышать добрые слова, а есть и такие, что любое твое слово будет им не в масть, сами они про себя все знают. Да и обидно ему было за ремесло. Это лишь кажется, что украсть лошадь легко. Но мало к ней подобраться, мало уздечку надеть, ты еще должен принимать во внимание, что у каждой лошади есть свой норов, иногда такой скверный и сволочной, что легче лягушку заставить воровать сметану из погреба, чем непокорную лошадь сдвинуться с места. Но вслух он ничего не сказал. А чего спорить? Азов близко, расставание неизбежно. Нет ничего хуже обиженного человека. Уйдет Шкурин из табора, так пусть хоть слов недобрых не копит на языке. Тем более что многим в таборе он пришелся по душе. Располагал Шкурин к себе человека, а это черта важная, просто жизненно необходимая для любого, кто пробует плетью обух перешибить. Это вам не игрой в миракли[27] душу успокаивать. Вслух бы Челеб этого никому не сказал, но нравился ему этот несуетной человек, который был из породы тех волков, что, будучи голодными, никогда не станут грызть сосновое бревно.

— А ты, я вижу, сам бездомный, — ухмыльнулся Шкурин.

Челеб внимательно посмотрел на него и прикрыл веки, давая разрешение продолжить разговор.

— Кибитка твоя, — сказал Шкурин. — Не живешь ты в ней, Хозяин. И два твоих сундука на другой повозке едут. И перины ты на чужой повозке хранишь. Так не бывает.

— И что же надумал? — спросил Челеб. — Разве ты так хорошо знаешь цыганскую жизнь, гаджо?

— Заглянул я туда вчера, — небрежно сказал Шкурин. — Не хватайся за кнут, только глянул одним глазом. Я на него, а он на меня, значит. Давно он с вами едет?

Челеб демонстративно шумно почесался.

— Вот за что не любят чужаков, — сказал он. — Любопытства в них много, порой из-за него они сами на нож лезут. Разве тебе не говорили, что лишние знания полны печали и укорачивают и без того очень маленькую человеческую жизнь?

— Не пугай, — сказал Шкурин. — Для зоопарка катаете? Не похоже, зоопарк хозяйскую хату не занимает. Я в твои дела не лезу, но больно страшная зверюга у тебя там кантуется. Кто ты для него? На брата или дедушку она явно не тянет.

— Тебе-то что? — с досадой сказал Челеб, удрученный тем, что посторонний проник в тайну табора.

Летний день длинный, дорога нетороплива и томительна, располагает к разговорам. Постепенно исчезла неприязнь, и вот уже Шкурин сидит пусть в чужих сапогах и поддевке, но свой, почти свой, и тянет поделиться с ним сомнениями, раз уж что-то он знает.

— И разговаривает? — не поверил Шкурин.

— Внутри меня, — сказал Челеб. — Словно сам с собою говорю.

— Так это не вы идете, он, значит, вас направляет, — сообразил собеседник. — А как же воля, которую вы перед всеми наружу выставляете, которой гордитесь больше всего?

— Это от дедов пошло, — сказал Челеб. — Не нам ломать. Договор такой, понимаешь?

— Хотел бы я знать, чем они ваших предков купили, — пробормотал Шкурин. — И давно вы их так возите?

— Двести лет без малого, — сказал Челеб. — А ты думал, мы таборную жизнь лишь для своего удовольствия ведем?

— Веселые у вас были деды! — хохотнул Шкурин.

7

В эту ночь Челебу Оглы приснился странный сон.

Снилось ему, что стоит он на вершине прозрачной горы, изнутри она горит золотым и рубиновым цветом, словно рассыпано в пещерах глубинных червонное золото и россыпи драгоценных камней. А вокруг звезды горят, переливаются, мигают, образуя невиданные узоры. Но спокойно на душе у Челеба, понимает он, что находится дома. И вранье все было о долине меж двух рек, о кирпичных цыганских домах, которых никогда не было. По всему выходило, что один у них всех дом — вот эта гора самоцветная, над которой кружат странные существа, похожие на морских медуз, если только бывают медузы таких размеров. Смотрит Челеб на руки — нет у него рук, смотрит на ноги — ног тоже нет. Жаль, нет зеркала, чтобы всего себя увидеть!

Проснулся Челеб Оглы, попытался вспомнить сон и не смог. Так, какие-то бессвязные обрывки и воспоминание о чем-то грандиозном и цельном, увиденном ночью. С утра ехал задумчивый и угрюмый.

А погони за табором не было — или не знали о нем владельцы коней, или Гость глаза отвел, туманами степные овраги забинтовал, дождем проливным за табором пролился. Оно и к лучшему — кони в таборе останутся, доказывать никому ничего не придется. Если здесь все милиционеры такие, как тот, что в белой гимнастерке по табору ходил, то дорого могла обойтись им недавняя ночная вылазка. В самом прямом смысле слова. Но лишних денег Челеб Оглы не имел. Тяжелые времена, на жизнь не всегда зарабатываешь.

Шкурин с расспросами не приставал, смолил толстую «казбечину», постегивая лошадей.

Челеб ему сам все рассказал. Было в этом коренастом немногословном гаджо что-то, вызывавшее к нему доверие.

— Прозрачный дом, говоришь? — хехекнул Шкурин, но при этом как-то странно сморгнул. — Бывает, когда, значит, возишь за собой неведомо кого. Чужой сон тебе приснился, Хозяин, совсем чужой. Ранее такие сны видел?

И раньше Челеб Оглы видел странные сны, только они немного другие были. Словно несется он с огромной скоростью над странной землей, а внизу колышутся сады из высоких и гибких деревьев, состоящих из одного широкого листа. И где-то на границе света и тьмы кружатся странные существа, похожие на рыб. Солнца нет, а светло, ночью звезд не видно, луна никогда не появляется, только наверху, где небо кончается, в серебристом мареве лениво плывет желтое пятно. Но о них он Шкурину рассказывать не стал.

— Совсем чужой сон, — уже без усмешки сказал Шкурин. — Похоже, издалека твой Гость, похоже, даже не отсюда он, а откуда-то из очень и очень далеких краев.

К полудню третьего дня добрались наконец до нужного места.

— Я посмотрю, — сказал Шкурин.

Не то чтобы попросил, и не просто сообщил о своем решении — где-то посредине интонаций было сказанное им.

— Посмотри, посмотри, — сказал Челеб. — Правь чуть в сторону от остальных, дело справим.

Волны накатывались на светлый, почти белый песок, смывая птичьи следы и унося обратно ранее выброшенные на берег куски дерева, обломки раковин и амфор с затаившихся в глубинах кораблей, что не пережили бурь и штормов, когда-то бушевавших в сейчас спокойном и безмятежном просторе.

Повозка съехала с дороги, едва обозначенной полосками вытоптанной земли в зелено-серой траве, увязая колесами в песке, добралась до воды. Кони наклонялись, нюхали воду, недовольно фыркали и вскидывали головы. Море им не нравилось.

Из-под войлочного покрова высунулось длинное щупальце, темное с одной стороны и белое с другой. На белой стороне щупальца виднелись присоски, похожие на темные розочки. Щупальце, извиваясь, повисело в воздухе, коснулось воды. Кони всхрапнули, колыхнулись испуганно, но Шкурин твердой рукой удержал их на месте.

Вслед за щупальцем показалось бугристое темное тело, круглые, лишенные радужной оболочки глаза внимательно огляделись вокруг, и тело скользнуло на песок, вытягивая щупальце. Спрут добрался до воды, на секунду, словно прощаясь с людьми, приподнял одно щупальце, остальные уже стремились навстречу ждущим глубинам. Набежавшая легкая волна окатила спрута, какие-то минуты он лежал неподвижно, всеми своими конечностями выбрасывая темные водоросли из жаберного мешка, потом стремительно нырнул в воду, уходя в теплое море. Некоторое время его темное тело возвышалось над водой, потом его не стало видно, и только цепочка пузырьков воздуха показывала путь Гостя, пока он не ушел на глубину.

Челеб Оглы почувствовал облегчение. Напряжение последних дней исчезло, сейчас он чувствовал хмельной восторг, какой испытывает цыган после удачной кражи. Теперь он был волен в своих поступках. До следующего Гостя. В конце концов, встречать и провожать Гостя был один из законов табора, и этого не могла изменить даже грядущая зимовка.

— Баба с возу — кобыле легче, — проворчал Шкурин. — Ну, Хозяин, трогать? Табор ждет!

А вечером, когда табор стал на ночь, когда зашлепали мужчины картами у костра, а Знатка начала рассказывать очередную страшную сказку детям, когда сытный запах кулеша начал будоражить ноздри, а первые звезды подмигивали с небес, внимательно рассматривая землю с непостижимой космической высоты, покинул табор и Шкурин. Пожал шершавую ладонь Челеба Оглы, подмигнул ему хитровато, не чокаясь опрокинул свой стакан в широко раскрытый рот, сказал без улыбки:

— Ну, за свободу?

Неизвестно, что он имел в виду, но Челеб принял его слова на свой счет. Он и в самом деле чувствовал себя свободным.

Челеб проводил Шкурина взглядом и неожиданно подумал, что наконец-то ему перестанут сниться странные и страшные сны. Устал он от беспокойства души. Хотелось быть и в самом деле свободным.

Ну, хотя бы до следующего Гостя.

8

Шкурин поднялся на косогор и остановился.

Отсюда он видел медленно темнеющую полоску горизонта, над головой зажигалось звездами небо, а внизу, в котловине, смутно белели кибитки цыган.

«Это они здорово придумали, — с неожиданной завистью подумал Шкурин. — Надо же — цыганский табор! Вечные странники. Лучшего средства передвижения для пешей разведки трудно было представить. Главное, заставить их идти по намеченному тобой маршруту. Это перспективно. Это обязательно надо будет отметить. И использовать в дальнейшем. К внушению они восприимчивы, раз могут воспринимать сны, смогут воспринимать и мысли. А сделать их своими глазами и ушами совсем несложно — женщинам раздать украшения, которые они будут носить постоянно, мужчинам изготовить красивую серьгу, чтобы, не снимая, таскали ее в ухе.

И следовало обязательно отметить в докладе, что планету населяют две разновидности разумных существ. Две, а не одна. Одни населяют сушу, и силы их, как и военный потенциал, легко оценить. Но есть еще один вид, который населяет морские глубины, но уже ведет активную разведку суши. Вот об этом виде ничего неизвестно. Совсем ничего. А это означает, что пока неясно, с кем на планете разговаривать, чьи козыри старше — под водой или на суше».

Он поймал себя на том, что мыслит земными категориями, и грустно усмехнулся. Воистину привычка — вторая натура. Не всем в Доктринате отсрочка придется по вкусу, но лучше потратить время и провести дополнительные исследования, чем попасть под возможные торговые ограничения. Равноправно живущие на одной планете расы должны иметь одинаковые торговые права. Значит, надо изучить местный Океан. А для этого надо найти морских обитателей, которые передвигаются в воде безо всяких ограничений. Нужны были бродяги по духу. Он добросовестно попытался вспомнить вид водных животных, который подпадает под эти понятия. Одним мешала соленость воды, другим температура воды, третьим…

Пожалуй, дельфины подходят больше всего. Что ж, будем работать с цыганами местных морей — дельфинами.

Шкурин стоял в раздумье на косогоре над медленно засыпающим табором. В ночной тишине слышался шум теплых морских волн, лениво набегающих на берег, неровный топот копыт и редкое ржание довольных свободой лошадей.

Медленно и неотвратимо в небе расцвела эфемерная многоцветная медуза, сквозь которую видны были темное небо и звезды. Медуза спланировала вниз, выпуская гибкие щупальца светоконечностей…

Он стоял на виду — на самой возвышенности, — поэтому летающая тарелка легко подхватила его, втянула в Малое Содружество и стремительно понеслась в звездную высоту.

Ноябрь 2005 года

Ребенок в своем праве

Жене и бабушке — с сочувствием и пониманием

Дежурный по ювенальной полиции Елисеев лениво среагировал на очередной звонок.

— Слушаю вас, — бодрым голосом отрапортовал он. — Не слышу вас! Не частите, гражданочка, не убивают же вас! Что случилось? Внятно доложите! Не частите, не футбольный матч комментируете!

— Спасите нас, — сказала старушка на другом конце провода и заплакала.

— Что случилось? — посерьезнел Елисеев.

— Внучка обижает, — всхлипнула старушка.

— Ну что ж, — рассудительно сказал дежурный, который сам был отцом и дедом и, значит, в проблемах семейной жизни разбирался неплохо. — Это бывает…

В трубке послышался мужской старческий голос, полный раздражения и сухости.

— Дежурный? Почему отказываетесь выезжать? Мы свои права знаем! Мы до Генерального прокурора дойдем, в Страсбургский суд писать будем! Записывайте адрес!

— Записываю, записываю, — примирительно сказал дежурный, подтягивая книгу учета происшествий. — Землячки… дом… квартира… Имя нарушителя… И последний вопрос — сколько лет внучке?

— Девять ей исполнилось, Кариночке нашей, — печально вздохнула старушка и снова в голос зарыдала.

— Опергруппа — на выезд! — приказал дежурный.

— Бронежилеты и спецсредства брать будем? — весело поинтересовался ювенальный оперуполномоченный Андрей Трахит. Был уполномоченный в том возрасте, когда люди начинают остепеняться и взрослеть, но еще не в силах расстаться с дурными привычками юности. Уполномоченная по правам ребенка Анна Блейманс покрутила у виска пальцем. Сколько раз впоследствии товарищи по работе припоминали ей этот жест! Какого парня из-за непродуманности действий уполномоченной ювенальная полиция потеряла!

День был субботним, поэтому на детской площадке мирно играли десятка полтора ребятишек в разноцветных костюмчиках. Едва ярко-зеленая машина ювенальной полиции въехала во двор, как началась тихая паника — родители торопились увести ребятню подальше от зоркого ока Ювенала. Слышно было, как кто-то инструктирует соседей:

— Нет никого дома! Если ювенальщики спросят, Мария Петровна, ска́жете, что мы на дачу уехали, дите искупаться захотело.

— Боятся, значит, уважают! — хмыкнул Андрей Трахит.

— Это тебе так хочется, — грустно возразила Анна Блейманс. — На Цыганском поселке в прошлом году нас с Забукиным в подвал посадили и две недели держали, пока всех цыганок с детьми к родственникам не устроили… Вот этот подъезд… Ну что — пошли, что ли?

Подъезд был открыт.

— Плохое предзнаменование, — вздохнул Трахит. — Недавно выезжали на выезд. Дочка у родителей кредитную карту украла и запасалась всем необходимым для жизни: Барби с Кеном взяла, сластей разных, жвачек на полторы тысячи… Игр компьютерных набрала…

— Наказали? — спросила инспектриса.

— Ну, зачем же? — удивился лейтенант. — Ребенок в своем праве. Родителей оштрафовали на три тысячи за неправильное воспитание и противоборство желаниям ребенка…

Анна Блейманс еще раз посмотрела на запись в служебной тетради и потянулась к кнопке звонка двери:

— Пришли!

Дальнейшее лейтенант Трахит помнил плохо.

Кажется, открылась дверь, он увидел маленькую девочку в спортивном костюме, девочка взмахнула рукой, а что было потом, лейтенант уже не помнил. Он очнулся на полу в коридоре, сидя спиной к стене. Голова кружилась. Подташнивало. Лейтенант встал и нажал на кнопку звонка.

— Очнулся? — спросил детский голос.

— Что случилось, девочка? — спросил Андрей. — Кто это меня?

— Я, — сказала девочка. — Ты не смотри, что я маленькая. У меня первый юношеский разряд по рукопашному бою. В общем, так, мужик, твоя напарница у меня в заложниках. Дед с бабкой тоже. Понимаешь, к чему это я?

— Не совсем, — признался лейтенант.

— Нужно три килограмма конфет «Аленка» и двухколесный велосипед, — сказала маленькая вымогательница. — Время пошло!

Лейтенант спустился вниз, подошел к машине, где терпеливо ждал водитель, и неожиданно для себя громко выругался.

— Ты чего? — удивился водитель. — Узнают, что ты ругаешься, из полиции попрут!

— Анну в заложники взяли, — хмуро сказал Трахит. — Меня сопля такая на прием подловила. Голова раскалывается. Надо же — прямо лбом о бетон!

— И чего требует? — поинтересовался водитель. — Папе с мамой зарплату повысить? Социальное пособие для детей, живущих в трудных условиях?

— Конфет хочет, — Трахит сплюнул. — И детский велосипед. Кататься ей, дуре, не на чем.

— Так это вымогательство чистой воды, — сказал водитель и взялся за рацию. — Ну что, ОМОН вызываем?

Лейтенант верным движением перехватил его руку.

— Сдурел? Да над нами вся ювенальная полиция страны ржать будет. А у меня очередное звание через два месяца!

— Так что будем делать? — водитель растерянно уставился на лейтенанта.

Лейтенант с тоскливым отчаянием нашарил в кармане рубахи кредитную карточку.

— Что делать? — вздохнул он. — Что тут поделаешь? Ребенок в своем праве! Заводи машину, в магазин поедем.

Спустя час лейтенант Трахит неуклюже поднимался по лестнице, взвалив на загривок неудобный велосипед. В правой руке он нес пластиковый пакет с конфетами.

— Слышь, девочка, — нажав на кнопку звонка, сказал он. — Освобождай заложников. Твои требования удовлетворены.

— Меня, вообще-то, Кариной зовут, — сказали из-за двери. — Отойди на три шага!

В глазке потемнело. Некоторое время девочка сопела, разглядывая лестничную площадку. Потом деловито сказала:

— Велосипед поставь у стенки, пакет с конфетами повесь на руль, а сам по лестнице спустись на пролет.

Лейтенант спустился по лестнице.

Щелкнул замок, послышался возмущенный голос инспектрисы и радостный вопль ребенка. Тренькнул велосипедный звонок, и все стихло. Лейтенант Трахит смотрел, как его напарница спускается.

— Маленькая дрянь! — обернувшись, крикнула Анна Блейманс и, испуганно зажав рот рукой, почти бегом кинулась по лестнице.

— Ну чего кричишь? Выговор получить захотела? — сказал лейтенант. — Ребенок в своем праве!

В квартире прозвенел радостный велосипедный звонок и детский голос позвал:

— Дед, бабуля, идите чай с конфетами пить!

— Сговор! — убежденно сказала Анна, выйдя на улицу.

До отдела ехали молча.

Войдя в кабинет, лейтенант Трахит сел за свой стол, взял чистый лист бумаги и принялся что-то писать, не глядя на товарищей по работе.

— Чего пишем? — спросила Анна, доставая из сумочки зеркальце, и с нервным недовольством принялась разглядывать свое отражение.

— Рапорт на перевод, — сказал лейтенант.

— И куда ты собрался?

— В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов! — вскричал лейтенант. — В уголовный розыск перейду!

— Убить могут! — равнодушно заметила Анна, чисто женскими движениями поправляя прическу.

— На этой работе меня раньше убьют! — печально сказал лейтенант, снова принимаясь за рапорт. — Жена уже в бешенстве. Третий месяц зарплату домой не приношу.

Волгоград,

март 2013 года

Юрий Астров

Пойдешь — не вернешься

(повествование в документах)

1

С 1955 по 1966 год Н. А. Козырев проводил спектрофотометрические наблюдения Луны. На их основе он получил спектрограммы центра кратера Аристарх, а затем спектрограммы центральной горки кратера Альфонс, подтвердившие прежние выводы. Авторитетная комиссия XVI Международного астрономического союза после изучения полученных документальных данных согласилась с мнением советского ученого. Н. А. Козырев доказал присутствие молекулярного углерода в газах, выходивших из центрального пика кратера Альфонс. По спектру поглощения, полученному 28 октября 1959 года, он установил, что облако вулканического дыма в кратере Альфонс аналогично дымам камчатских вулканов. В декабре 1961 года вблизи центра кратера Аристарх исследователь несколько дней наблюдал свечение газов, обусловленное, как он считает, свечением молекулярного водорода. Полученные Н. А. Козыревым данные доказывали, что Луна является активным космическим телом, жизнь которого продолжается и в настоящее время, и что рельеф Луны формируется за счет внутренней энергии Луны. Активность Луны может быть сравнима с вулканической активностью Земли. Открытие было подтверждено визуальными наблюдениями астрономов других стран. Открытие имеет важное значение для дальнейших астрофизических исследований планетной системы и для космонавтики. Международная астронавтическая академия выдала профессору Козыреву диплом и наградила его золотой медалью «за его замечательные телескопические и спектральные наблюдения люминесцентных явлений на Луне». Они показали, что Луна является до сих пор активным небесным телом, и стимулировали во всем мире изучение люминесцентных явлений на Луне.

(ТАСС, 1962)

2

В 1939 году идею «шарашек» значительно развил новый руководитель НКВД СССР Лаврентий Павлович Берия. В своем спецсообщении Сталину № 2561/6 от 4.07.1939 года он отмечал, что следствие по делам арестованных специалистов приостановлено еще в 1938 году и они без приговоров содержатся под стражей на положении следственных. Представляется целесообразным использовать их труд в Особых технических бюро (ОТБ). В первую очередь предлагалось создать ОТБ по проектированию самолетов и ОТБ проектирования двигателей для этих самолетов.

(АП РФ. Ф. 3. Оп. 58. Д. 142. Л. 84–86).

На документе резолюция: «Т-щу Берия. Согласен. И. Сталин»

3

Любое топливо является таковым, потому что содержит углерод и кислород. (Энциклопедия Кольера)

4

В 1933 году в СССР в области ракетной техники работало несколько научных коллективов. Интересы дела требовали создания единой научно-исследовательской базы. Предложения специалистов были услышаны и поддержаны начальником вооружений Красной Армии М. Н. Тухачевским. В результате в конце 1933 года в Москве на базе Газодинамической лаборатории и МосГИРДа в системе Наркомвоенмора был создан первый в мире Реактивный научно-исследовательский институт (РНИИ), также известный как НИИ-3. Директором института был назначен начальник Газодинамической лаборатории И. Т. Клеймёнов, его заместителем — начальник ГИРД С. П. Королёв, которого в апреле 1934 года сменил на этом посту Г. Э. Лангемак.

21 сентября 1933 года, после создания Реактивного научно-исследовательского института на основе Газодинамической лаборатории и МосГИРДа, Г. Э. Лангемак назначается начальником Ленинградского отделения РНИИ. После переезда в Москву в январе 1934-го Г. Э. Лангемак назначается на должность заместителя директора по научной части (главного инженера) Реактивного НИИ НКТП (с 1937 года НИИ № 3 НКОП). Он занимал эту должность до ноября 1937 года. В сентябре 1935-го ему присвоено персональное воинское звание «военинженер 1-го ранга».

За время работы в институте Георгий Лангемак практически завершил доводку реактивных снарядов РС-82 мм и РС-132 мм, впоследствии ставших основой реактивного миномёта «катюша». В 1933 году в Газодинамической лаборатории были проведены официальные полигонные испытания с земли, морских судов и самолётов девяти видов ракетных снарядов различных калибров на бездымном порохе конструкции Б. С. Петропавловского, Г. Э. Лангемака и В. А. Артемьева.

Вместе с Б. С. Петропавловским, В. А. Артемьевым, Н. И. Тихомировым и Ю. А. Победоносцевым Георгий Эрихович Лангемак по праву считается одним из основных создателей реактивного миномёта «катюша».

В этот период Г. Э. Лангемак вёл переписку с К. Э. Циолковским, размышляя и о невоенном применении ракет, о возможности их использования в космонавтике. Сам русский термин «космонавтика» ввёл именно Г. Э. Лангемак.

В 1937 году Лангемака и директора НИИ № 3 НКОП И. Т. Клеймёнова представляли к правительственным наградам за разработку новых типов вооружения. В 1937-м приказом по институту он был премирован за успешные испытания реактивных снарядов.

В 1937 году как «детище» Тухачевского Реактивный научно-исследовательский институт подвергся чистке. Руководство института было арестовано. 2 ноября 1937 года Г. Э. Лангемак был арестован (ордер № А 810) органами НКВД Москвы как немецкий шпион на основании данных, имевшихся ранее в НКВД (следственное дело архива ФСБ № Р3284 (14654)).

14 ноября 1937 года он подал заявление Н. И. Ежову о том, что «решил отказаться от своего никчемного запирательства», и назвал участниками «антисоветской организации» директора Реактивного НИИ И. Т. Клеймёнова (тоже расстрелян) и инженеров С. П. Королёва, В. П. Глушко.

11 января 1938 года на закрытом судебном заседании выездной сессии военной коллегии Верховного суда СССР под председательством армвоенюриста В. В. Ульриха и двух членов: диввоенюриста И. Т. Голякова и военюриста 1-го ранга А. Г. Суслина было рассмотрено дело Георгия Эриховича Лангемака. За «вредительство в области недопущения новых образцов на вооружение» и участие в «антисоветской террористической организации», преступлениях, предусмотренных ст. 58–7, 58–8 и 58–11 УК РСФСР, Георгий Эрихович Лангемак был приговорён к расстрелу с конфискацией всего лично ему принадлежащего имущества. В тот же день приговор был приведён в исполнение.

Согласно определению Верховного суда Союза ССР (№ 4н-011852/55 от 21.11.1955 года) на своём заседании от 19 ноября 1955 года военная коллегия Верховного суда СССР под председательством полковника юстиции Лебедкова и членов: подполковников юстиции Романова и Шалагинова определила: «…приговор… от 11 января 1938 года в отношении Лангемака Георгия Эриховича по вновь открывшимся обстоятельства отменить, а дело по его обвинению на основании п. 5 ст. 4 УПК РСФСР в уголовном порядке прекратить за отсутствием в его действиях состава преступления…». Г. Э. Лангемак был полностью реабилитирован.

5

Владимир Бекаури родился в семье дворянина-однодворца, то есть крестьянина, имевшего грамоту о дворянстве, в селе Али (по некоторым сведениям, в селе Китохи) в 90 километрах от Тбилиси. В 1905 году окончил Михайловское техническое железнодорожное училище в Тифлисе. Автор нескольких изобретений в области телеграфии и железнодорожного транспорта.

В конце 1920 года В. И. Бекаури вместе с академиком В. Н. Ипатьевым организовал Экспериментальную мастерскую по новейшим изобретениям (Эксмани) при Государственном научно-техническом институте. Когда в 1921 году по указанию правительства было организовано Остехбюро — Особое техническое бюро при ВСНХ РСФСР, — Бекаури был назначен его начальником. Под его руководством Остехбюро стало крупнейшим центром по разработке направлений, имевших важное оборонное значение. Он курировал и лично участвовал в различных проектах бюро: минно-торпедного оружия, систем телеуправления, радиоуправляемых мин и т. д. В 1937 году арестован и 8 февраля 1938 года расстрелян по обвинению в шпионаже в пользу Германии. Определением Верховного суда СССР от 9 июня 1956 года реабилитирован.

6

Лаврентий Павлович вызвал меня в середине июля 1939 года. Я уже прошёл проверку, поэтому не слишком опасался этого вызова. То и дело следовали новые назначения, и я ожидал, что меня, майора НКВД, назначат на заграничную работу, как нескольких моих знакомых (приснопамятный Ёж практически разрушил заграничную сеть, и Берия её срочно восстанавливал).

Однако задание было для меня неожиданным.

— Григорий Яковлевич, — сказал Берия, — как вы думаете, среди приговорённых к расстрелу в 38-м могли остаться заключённые, в отношении которых приговор ещё не приведён в исполнение?

— Могли, пожалуй… — ответил я. И, осмелев, продолжил: — Особенно те, которых приговорили уже после вашего назначения на пост замнаркома.

Берия очень внимательно посмотрел на меня и продолжил:

— Подготовьте телеграмму по всем тюрьмам о временном прекращении расстрелов, возьмите с собой команду… ну, человека три хватит, и езжайте по всем нашим «предвариловкам». Найдёте учёных, конструкторов, инженеров, в отношении которых приговор вынесен, но не приведён в исполнение — и спецконвоем срочно сюда. За какой срок управитесь?

— Я попрошу три недели, мало ли…

— Даю две. Через полчаса список группы мне на стол на утверждение.

Большинство наших домзаков находились в Москве и Ленинграде, но были и те, что расположены существенно дальше. Поэтому сам я с лейтенантом Жуковым занялся столицами, а майора Безбожного и старшего лейтенанта Тер-Вартаняна отправил по периферии.

Результаты были получены, причём иногда неожиданные.

О судьбе нескольких конструкторов мне известно. Но писать об этом рано, ибо им пришлось дать новые имена и биографии (расстрелянных не воскресишь, а уведомления родные уже получили). Под этими новыми именами они стали известны, некоторые — довольно широко.

Но вот о главном «улове» — инженерах Л. и Б. (ограничусь инициалами) — я не знаю ничего. Для них была создана особая шарашка, придан большой контингент заключённых инженеров, а также квалифицированных рабочих и техников, куда-то на восток было отправлено несколько эшелонов с оборудованием, — и больше я об этой шарашке ничего не знаю. Только название — ОТБ-13С, да ещё что куратором стал мой бывший сотрудник Жуков, тут же получивший звание капитана, а расстрелян в 1953-м он был уже полковником.

(Из мемуаров полковника КГБ в отставке Г. Я. Кутепова)

7

Барсакельмес — остров, расположенный в Аральском море, получил свое имя благодаря странным явлениям, происходящим на его территории. «Пойдешь — не вернешься» — так звучит в переводе название острова. Становится очевидным, что в имени острова есть смысл. Местные жители знают достаточно легенд и историй, происходивших на островной земле. Существует много рассказов о не единичных случаях пропажи людей, которые впоследствии возвращались. Однако присутствовал один момент: те, кого считали пропавшими бесследно, неожиданно объявлялись через десятки лет. По утверждениям самих участников удивительных событий, они провели на острове несколько дней. Популярна история о том, что в начале прошлого века сотрудником правоохранительных органов был задержан человек в странной одежде. Арестованный говорил на иностранном языке. Когда был приглашен переводчик, все были изумлены рассказом необычного человека. Тот утверждал, что родился в XVII веке, а в результате кораблекрушения его выбросило на берег, где он и был задержан. Аргументом правдивости его слов служил редкий диалект, на котором говорили в XVIII веке, а незадачливый мореплаватель свободно им владел. Подобный случай произошел и с экспедицией геодезистов. Прибыв на остров, часть группы направилась для работ к его центру. Добравшись до места назначения, геодезисты включили рацию, однако попытки установить радиосвязь с берегом оказались безрезультатны. Связь наладилась примерно через час, но, как оказалось, за это время на берегу прошли сутки и пропавших уже искали по всему острову.

Рассказывают о случаях необъяснимого исчезновения целых поселений. Некогда, в одну из суровых зим, чтоб найти корм для стада овец, жителями некоего аула было принято решение временно перебраться на остров. Перекочевавшую на островную землю группу людей вместе со стадами овец больше никто не видел. Поиски не дали результатов, а каких-либо следов, говорящих о том, что могло произойти, найдено не было. Единственное, что обнаружила поисковая группа — это странное крылатое животное, похожее по описанию на доисторического ящера. Кроме случаев «потери» во времени, много говорят о странных миражах на загадочной территории острова. По свидетельствам некоторых очевидцев, они видели какие-то строения, похожие на военные объекты. Существует версия, будто на этой территории Казахстана проводили эксперименты с различными видами секретного оружия. Остров выполнял функции полигона для этих испытаний. Следует заметить, что достоверных фактов и свидетельств такому утверждению не найдено…

8

…Железные двери в большинство подвальных помещений заварены и не открыты по сей день. Всюду разбросаны сейфы самых разных размеров. Между поселком и лабораторным корпусом находится странный, похожий на котельную объект, однако никаких котлов там нет. От резервуаров в сторону лабораторного корпуса уходят три трубы, окрашенные в разные цвета. Странно, но за годы существования секретный гарнизон так и не обзавелся своим кладбищем. Здесь функционировал крематорий…

(Из отчёта исследователя НЛО К. Уточкина, 1993 г.

Архив группы «Космопоиск», Нижегородское отделение)

9

В газете «Пограничник Северо-Востока» опубликована статья Александра Глазунова… На Барсакельмес для проверки слухов о необычайных явлениях, происходящих на острове, был направлен специальный отряд: военный катер с десятком автоматчиков и тремя офицерами на борту. На небе не было ни облачка, но на острове почему-то клубилась серая стена тумана. Его пелена вдруг оборвалась, и военные увидели перед собой высокий забор. Но никакого забора здесь не должно было быть! Майор, руководивший операцией, приказал держать оружие наготове и подошел вплотную к забору. За ним был невысокий скалистый холм. У его подножия находился шар метров пяти в диаметре, переливавшийся на солнце матово-серебристым блеском. Около шара стояли три невысоких человека, одетые в серебристые комбинезоны. На поясе у каждого из них висело оружие, напоминающее странного вида пистолеты. Действия военных в точности соответствовали инструкции. Вооруженные люди должны быть задержаны, при сопротивлении необходимо открывать огонь на поражение. Майор отдал команду, и военные ринулись к сверкающему шару. Неизвестные, стоявшие около него, схватились за оружие, но были мгновенно срезаны автоматными очередями.

Дальше произошло что-то невероятное. Военные, осматривая территорию внутри забора, обнаружили в скале вход в пещеру. Он был настолько широк, что в него одновременно могли пройти несколько человек. Небольшой тоннель вывел военных в зал, освещенный ровным, падающим неизвестно откуда светом. В центре зала находился пульт управления, вокруг него длинные столы с непонятной аппаратурой. За ними сидели облаченные в темные комбинезоны огромные существа более чем двухметрового роста. А вдоль столов прохаживались карлики в серебристых комбинезонах. Увидев людей, карлики попытались выхватить оружие. Снова раздались автоматные очереди.

Пораженные пулями карлики попадали на пол грота. Но автоматная стрельба не причиняла вреда двухметровым гигантам. Они-то и дали отпор военным, и вскоре отступление солдат превратилось в бегство. Во время перестрелки двухметровые существа были неуязвимы, скорее всего, это были биороботы. А вот карлики, пострадавшие от огня, по-видимому, были хозяевами базы.

По мнению контактера Игоря Павленко, проведшего на острове около суток и наблюдавшего странные световые явления, здесь располагается база инопланетян. Она, вероятно, была оборудована мощным энергогенератором, который и стал виновником аномалий, происходивших с аппаратурой и временем на острове, а также возникающего в ушах людей шума, если они забредали в центральную часть Барсакельмеса.

10

Небольшая испытательная биологическая площадка на острове Возрождения в Аральском море действовала в 1936–1937 годах. Впоследствии биополигон возобновил свою работу в 1954 году. Это был самый крупный полигон, где методом распыления и подрыва испытывали бактериологическое оружие на основе сибирской язвы, чумы, туляремии, Ку-лихорадки, бруцеллеза, сапа, других особо опасных инфекций, а также большое количество модельных реагентов. Испытаниям подвергались животные — крысы, морские свинки и даже павианы.

Одновременно с полигоном построили конезавод на полуострове Куланды — специально для нужд военных. Лошадей десятками перевозили на остров: на некоторых проводили испытания, но у большинства брали кровь для приготовления сыворотки — питательной среды для разведения смертоносных штаммов. Трупы лошадей закапывали где-то на отдаленных участках острова.

На самом острове находилось несколько тысяч военнослужащих и ученых. Кроме того, несколько воинских частей (в том числе ВВС и ВМФ) были расквартированы в городе Аральске на северном казахстанском побережье, где дислоцировался и штаб полигона.

Секретные эксперименты проводились не только на острове Возрождения. Например, на острове Комсомольский были установлены контрольные приборы. Была у военных база, обозначенная по названию приморского городка Аральск-5. «Пятерка» сразу после закрытия полигона была отдана на откуп местным властям. Когда-то там на гражданских должностях и черновых работах трудились около 400 местных жителей, теперь там разруха да ностальгия по добрым старым временам. Примерный план работ на острове Возрождения (официальное название Аральск-7) приходил из Москвы. Достоверная информация о погоде на острове была самой ценной — метеорологическим обеспечением занимались специалисты самого полигона. Получив ее, военные могли планировать проведение учений. Обычно зимой на острове научно-исследовательская активность ограничивалась лабораторными работами в закрытых условиях, и только с наступлением лета, с конца мая до сентября, эксперименты, что называется, выносили на свежий воздух. Военным требовался стабильный ветер. Чтобы 2–4 метра в секунду и на 4–5 часов, не меньше. Порой приходилось ждать «отмашки» по двое-трое суток: местные ветры — шалуны, которые постоянно меняют свое направление…

Все испытания, проводившиеся на острове Возрождения, сопровождались противоэпидемическими мероприятиями, полигон обрабатывался дезраствора-ми. Кроме того, температура воздуха на острове летом достигала 45 градусов по Цельсию, что позволяло через 10 дней после проведения очередного испытания «естественным путем» «свести практически к нулю» уровень бактериологического загрязнения почвы.

В последние два года в западной, российской и казахстанской печати стали появляться упоминания о том, что в 1988 году на острове Возрождения были захоронены около двадцати 250-литровых ёмкостей из нержавеющей стали, заполненных возбудителями сибирской язвы, доставленных с военного объекта в Свердловске. Факт никем не подтвержденный, но и не опровергнутый.

Полигон функционировал до 1992 года, затем воинский контингент был передислоцирован, биолаборатория демонтирована, часть оборудования военные вывезли за пределы острова, а часть осталась захороненной на острове. Надежно закрытый от посторонних глаз остров стремительно обезлюдел. Люди оставили в домах всю мебель и даже телевизоры. Нетронутыми оставлены два автопарка. Дополнили картину новенькие грузовые ЗИЛы, «Кировец» и другие трактора, мастерские, склады запчастей, тушенки и обмундирования. С 1993 по 1998 год остров Возрождения, который территориально относится к Узбекистану и Казахстану, фактически был отдан в руки любителей легкой наживы, автомобильная техника, электростанции были разграблены, а лабораторный корпус и прилегающие к нему бараки остались относительно нетронутыми.

11

…Остров Барсакельмес превратился в полуостров. Достичь его можно на сухопутном транспорте…

Наземные здания разграблены и не представляют интереса. Некоторые из них почти определенно были производственными помещениями, но все станки вывезены, вероятно, мародёрами из местных жителей. Также найдены взорванные агрегаты, назначение которых, можно предполагать — химические реакторы.

Были вскрыты заваренные стальные двери нескольких подвальных помещений. Найдены следы рабочих мест конструкторов, уничтоженной аппаратуры, в том числе ЭВМ БЭСМ-2 (?), части предположительно пустолазных скафандров неизвестной системы, несколько портретов неизвестных лиц, выполненных в разной технике и манере (висели на стенах, впоследствии опознаны как изображения Г. Э. Лангемака и В. И. Бекаури — в возрасте старше их официальной кончины). Кроме того, найдены групповые и портретные фотографии в траурных рамках трёх человек в скафандрах. Этих людей опознать не удалось.

Некоторые помещения полностью выгорели, предположительно сожжены ракетным топливом (следы углерода; кроме того, пожары, видимо, происходили в загерметизированных помещениях, без доступа воздуха).

В одном из сожжённых помещений был найден обгоревший запертый сейф. По настоянию руководителя экспедиции он был доставлен в Институт космических исследований РАН, где и был вскрыт в присутствии в том числе представителя группы «Космопоиск»…

В сейфе найдены карты Луны, районы кратера Альфонс и кратера Аристарх, а также схема лунной станции…

Невдалеке от поселка найдены следы предположительно стартовой площадки, своего рода мини-космодрома. Их совершенно определенно пытались уничтожить взрывами. Также обнаружены человеческие останки, которые группа биологов со всеми предосторожностями также перевезла в Москву. Там выяснилось, что останки принадлежат людям разного пола и возраста, умершим от лёгочной формы сибирской язвы.

Выводы (предположительно):

1) на острове Барсакельмес находилось пресловутое ОТБ-13С, которое курировал непосредственно Л. П. Берия;

2) ОТБ намеренно расположили в глухом уголке страны, малодоступном и малоинтересном учёным. Местных жителей должна была отпугивать — и отпугивала — сомнительная репутация острова;

3) руководители Бюро — Г. Лангемак (ракетная часть) и В. Бекаури (автоматика, телемеханика, скафандры);

4) ОТБ-13С занималось, видимо, разработкой баллистических ракет на твёрдом ракетном топливе как альтернативы жидкотопливным ракетам Королёва — Глушко. Это тем более вероятно, что Г. Лангемак являлся основным разработчиком оружия, известного под названием «катюша»;

5) вероятно также, что имелась «лунная» программа, локализованная кратерами Аристарх и Альфонс. С 1955 года проводились пробные запуски автоматических ракет на Луну;

6) после ареста и казни Берии Бюро работало в автономном режиме. Как осуществлялось его снабжение — экспедиции установить не удалось;

7) в октябре 1959 года была предпринята попытка достичь Луны кораблём с экипажем. «Прилунение» в кратере Альфонс, вероятно, было неудачным, не удалось избежать катастрофы, следы которой наблюдал профессор Козырев, интерпретировав облако атомарного углерода как вулканический выброс;

8) в декабре 1961 года в результате аварии в секретной бактериологической лаборатории на острове Возрождения (зимой там полевые испытания не проводились) штамм лёгочной формы сибирской язвы достиг острова Барсакельмес. Почти все сотрудники ОТБ заразились. Незаражённые (?) решили повторить эксперимент, погрузились в ракетный корабль и стартовали. И на этот раз эксперимент закончился катастрофой, возможно, потому, что улетевшие были всё же заражены и болезнь настигла их в полёте: корабль погиб. Следы взрыва в кратере Аристарх наблюдал тот же неугомонный Козырев, и учёное сообщество признало его интерпретацию событий как доказательство лунного вулканизма. Оставшиеся на острове сотрудники ОТБ-13С, поголовно заражённые, постарались уничтожить все следы функционирования официально несуществующей научно-исследовательской организации, при этом погибли сами;

9) слухи об инопланетянах базировались на испытаниях ракет, встречах с испытателями скафандров, а также охраной и в дальнейшем интерпретировались в местном и уфологическом фольклоре;

10) ……

11) ……

(Архив РАН, Ф8 (секретный). Выдержки из отчёта совместной экспедиции РАН и группы «Космопоиск», 2010 г., июль. Сов. секретно.)

12

P. S. Никаких следов вулканизма на Луне, кроме наблюдений Козырева, никем до сих пор не обнаружено.

Большая часть документов находится в открытом доступе, меньшая — в архивах.

Девять граммов

Я видел сон… Не все в нем было сном.

Байрон

— Много вы понимаете в политической экономии, — ответил консул довольно невежливо. — Спроса создать нельзя. Но можно создать условия, которые вызовут спрос.

О. Генри

…Степь с кактусами. Саванна или пампасы. Вдали — горы. Высокие, угрюмые, с белыми шапками на вершинах.

Степь хранит следы бегства. Панического бегства. Брошенные вещи. Чемоданы, рюкзаки, тюки, даже сейфы. Автомобили, на вид совершенно целые — видимо, горючее кончилось. Порою — горелая земля, воронки: следы бомбежки. Кое-где наспех отрытые брошенные окопы. Иногда — трупы. Бежали явно из предгорий.

И — ни одного живого существа. Разве что ящерица промелькнет, но уже при шуме ветерка мгновенно и бесследно исчезает.

А ветер поднимается. Низкие облака быстро скользят над саванной. Уже и тучи появились — быть ливню.

Вдалеке на холме возникает человеческая фигура. Она приближается — это мужчина. Он идет в направлении, противоположном бегству, к горам. И хотя мужчина одет в камуфляж, а за плечами его, кроме рюкзака — винтовка в чехле, на солдата человек не похож. Бледное лицо, темные очки в золотой оправе, да и телосложение довольно хлипкое. Впрочем, такие вот хилые интеллигенты, чье хобби — туризм или альпинизм, как правило, очень выносливы… Видно, что идет человек давно, возможно, не один день.

Вот он останавливается у брошенного джипа. Влезает внутрь, пытается завести. Безнадежно махнув рукой, снова напяливает рюкзак, чехол с ружьем, ополаскивает рот из фляги и идет дальше.

Начинает срываться дождик. Вдалеке гремит гром. Над горами сверкают зарницы.

Человек не ищет убежища, лишь поднимает капюшон. Шаг его столь же размерен, видно, что идти таким шагом он может еще долго.

Куда он идет? Дойдет ли вовремя? Успеет ли?

1

Давайте-ка, читатель, отвлечемся — больно уж сон тягостный получается… Поговорим-ка лучше о любви…

Любовь, как известно, бывает разная. Идеальная, именуемая обычно платонической; неразделенная (на непредубежденный взгляд автора — попросту глупость, — как, кстати, считают и современные физиологи — вроде бы в журнале «Наука и жизнь» что-то такое печаталось); взаимная и, наконец, физическая. Ее сейчас называют сексом, но, право же, напрасно. Секс, как известно, означает всего-навсего пол, то есть М и Ж. Таким образом, если физическая любовь — секс, мы вправе предположить, что сводится она к простому физиологическому акту.

Ан нет!

Для того чтобы лечь в постель с существом иного пола, нужно как минимум одно условие: чтобы это существо тебе нравилось. Чтобы ты его хотел. Можно возразить: а любовь из-за выгоды? Проституция или, скажем, связь секретарши с шефом?

Бросьте, ребята. Проституткам это дело попросту нравится само по себе (это и есть тот самый секс), что же касается второго случая — долго ли секретарша продержится, имитируя страсть, на своем рабочем месте? Думаю — до первого случая, когда шеф это поймет.

Габриэль, молодой физик-стажер Матухарской лаборатории, не любил Эльзу платонически. Не любил он ее и неразделенно. О взаимности и речи не было. Он ее хотел. Очень хотел. И добивался несколько недель. (Что для Габриэля было непривычным, раздражающим и тем более возбуждающим.)

Поэтому, когда секретарша директора согласилась-таки сходить с ним на дискотеку, а потом посидеть в ресторане, а потом поехать к нему домой (на что он, честно говоря, не слишком рассчитывал) — Габриэль был в восторге. Еще более восторженно он принял и продолжение вечера. Длился этот восторг, однако, не слишком долго. В три часа ночи Эльза включила радиоприемник. И вовсе не для того, чтобы романтической музыкой какой-либо экзотической или даже не очень экзотической радиостанции усладить ночное рандеву в любовном гнездышке. Нет, Эльза настроилась на Женеву, откуда в прямой трансляции шла процедура подписания — ну да, очень важного документа, кто спорить будет? Габриэль спорить не собирался. Просто он считал, что не ко времени эта радиопередача, право же, не ко времени.

Но Эльза была настойчива. И приемник не выключала, хотя целиком слушанию радио и не отдалась.

В принципе заниматься этим делом Габриэль любил независимо от обстановки. Но предпочитал отзывчивого партнера. А тут…

В один из кульминационных моментов совсем уже забывший про бубнящие из угла голоса, перемежаемые время от времени несколькими тактами самых разных гимнов, Габриэль услышал… громкий смех, который издавала своими нежными устами его пассия. Причем она отнюдь не прекратила свои телодвижения. Даже несколько ускорила темп и увеличила амплитуду. Но — продолжала хихикать.

Опешивший физик вдруг осознал, что и в радиоэфире звучит многоголосый хохот…

И возмутился, даже не выяснив, а чего они все, включая любовницу, собственно, хохочут?

Не будем описывать разразившуюся сцену. Скажем лишь, что заманить в свою постель Эльзу удалось Габриэлю лишь через месяц, пройдя при этом через множество унижений.

Мир же весь этот месяц, не в пример незадачливому любовнику, продолжал веселиться.

2

Мир смеялся.

Он хохотал во всю глотку, расставаясь со своим прошлым. Классики были правы.

Все государства Земли подписывали в ООН договор о ядерном разоружении, заранее ратифицированный всеми парламентами. Каждый президент, премьер, король, генеральный секретарь — все главы государств, перед тем как расписаться, считали непременным долгом выступить с речью, как правило, очень короткой и весьма лапидарной. Крупнейший успех имело выступление анфан террибль мировой политики юного короля Марктвении Ричарда. Он произнес всего два слова — английское (вернее — американское) и русское, что неудивительно, поскольку воспитание свое король завершил в МГИМО:

— Эйчбам — пи…ц!

Это вызвало в зале бурю несколько смущенного восторга, несмотря на затруднения синхронных переводчиков.

Единственным диссонансом прозвучало выступление лауреата Нобелевской премии мира командующего войсками ООН Макса Симоняна, потребовавшего незамедлительно, на этом же заседании, решить вопрос о выделении дополнительных ассигнований на содержание этих войск, а также увеличения их численности. Он ссылался на резкую вспышку локальных войн, которая якобы грядет в связи с ликвидацией ядерного оружия, важнейшего элемента сдерживания.

Всерьез выступление старого милитариста, как Симоняна тут же окрестили, никто не принял. Как, впрочем, и речь некоего арабского шейха, разоблачавшего сионистов, стремящихся к созданию мирового правительства. Для воодушевленного мира оба эти выступления выглядели как… ну, примерно как пьяные выходки отвергнутых женихов на веселой свадьбе.

Так что шейх своего добился: вопрос об увеличении численности войск ООН даже не рассматривался, денег никто давать и не думал, и Симонян скоро вышел в отставку.

Именно в тот день, когда отставка Нобелевского лауреата была с облегчением принята, директор Матухарской физической лаборатории послал по электронной почте письмо в ЮНЕСКО с просьбой выделить 100 граммов оружейного плутония из уничтожаемых бомб для физических опытов. Цель исследований — возможность превращения оного плутония путем облучения его быстрыми нейтронами в долгоживущий изотоп калифорния.

Подобными просьбами и ООН, и его дочерние организации были завалены. Почему-то всем понадобились оружейные плутоний и уран. Впрочем, несмотря на то, что мир продолжал ликовать и смеяться, спецслужбы государств — гарантов договора сложа руки не сидели, ибо очень не хотели терять специалистов из-за сокращений. А поскольку вопрос был горячий, одни спецслужбы перепроверяли результаты работы других. И поэтому не только ни грамма ядерной взрывчатки не попало в руки террористов, но и выдача хотя бы аптекарской дозы расщепляющегося материала организации, вызывающей малейшее сомнение, начисто исключалась.

А вот Матухарская лаборатория свои боевые 100 граммов получила быстро. Здесь сыграла роль не только безупречная репутация ее директора, но и конечно же мизерное количество запрошенного. Из ста граммов бомбу не сделаешь…

К экспериментам приступили немедленно по получении, но они грозили затянуться — очень уж невеликой была мощность циклотрона. Этого и следовало ожидать, и никто из сотрудников не понимал нервозности сеньора Гонсало. А чего, собственно, директор хотел? И куда гнать мустангов? И зачем ему понадобились вообще эти эксперименты? Такие исследования уже проводились, результаты, вполне положительные, опубликованы…

Директор, однако, с упорством и настойчивостью, достойными, по мнению его подчиненных, лучшего применения, гонял ускоритель на разных режимах круглосуточно, пока наконец не нашел оптимального. После этого все побочные исследования были свернуты, а все специалисты брошены на обслуживание циклотрона.

Лаборатория превратилась в фабрику с четырехсменным режимом работы, причем без выходных. И все новые и новые миллиграммы изомерного калифорния отправлялись в директорский сейф.

Под смех и ликование мира, не имевшие, правда, отношения к происходящему в Матухаре.

Впрочем, скоро — очень скоро! — миру стало не до смеха.

Ливень в степи — штука скверная. Во-первых, нет стока воды: вся округа плоская, как гладильная доска. Во-вторых, любой выдающийся на этой доске предмет — мишень для молнии, в том числе и человек. И наконец, негде укрыться от падающей с неба влаги.

Но есть и один плюс: фронтовая авиация во время дождя прикована к аэродромам.

Человек перестает прислушиваться к далеким отзвукам, поглядывать на небо, а просто идет как можно быстрее, что при таком ливне является не столь уж легким делом. Впрочем, набредя на перевернутую штабную машину, он останавливается, заглядывает внутрь кузова и, что-то там обнаружив, лезет внутрь. Вскоре оттуда раздаются завывания радиоприемника.

Через некоторое время человек вылезает из фургона, толкая перед собой посыльный трицикл. Ездить на таком под дождем — удовольствие ниже среднего. Но человека это не останавливает. Драндулет на удивление легко заводится и срывается с места, буксуя в грязи и на склонах. Вовремя: в автомобиль, лежащий на боку, ударяет молния. В фургоне что-то загорается. Вскоре взрывается бензобак.

Человек на трицикле не оглядывается. Возможно, он не слышит взрыва. Возможно, важнее другое: до предгорий становится существенно ближе. Возможно, по радио он услышал то, что заставляет его спешить.

Когда дождь перестает, вдали уже никого не видно.

3

А теперь стоит поговорить о хобби.

В принципе трудно найти человека, у которого не было бы увлечения, не имеющего ничего общего с его основными занятиями. Академик филологии коллекционирует оловянных (сейчас, конечно, пластмассовых) солдатиков, разыгрывая с малолетним сыном целые сражения — и как же ему становится не по себе, когда однажды выросший сын заявляет, что заниматься этой мурой не желает и пора ему покупать мотоцикл, желательно 500-кубовую «хонду»!

Полковник Генерального штаба ищет по всем магазинам редкие издания поэтов Серебряного века и гордится брошюркой какого-нибудь всеми забытого Сергея Городецкого куда больше, чем мобилизационным планом, за разработку которого вот-вот получит генеральское звание…

Заслуженный учитель Армянской ССР все свободное время, которого у учителя, кстати сказать, не так уж много, посвящает вырезанию на пшеничном зернышке полного текста… ладно бы книги «Раны Армении», а то ведь почему-то «Витязя в тигровой шкуре»!

Впрочем, все перечисленные хобби для большинства жителей бывшего Советского Союза, а ныне стран СНГ, достаточно экзотичны. Для одних нужно иметь деньги, для других дополнительно к деньгам еще и связи, для третьих — неиссякаемое терпение и твердую руку.

У советской интеллигенции было хобби, общее для всех: книги. Жить-то было невозможно — ни поехать куда-то, за исключением дачи и — раз в десяток лет — в Крым (как правило, дикарем), ни построить дом, ни купить автомобиль — за исключением «запорожца» либо «москвича», при этом мобилизовав все финансовые ресурсы родных и знакомых… О, конечно, были люди, которым не то что «Волгу» — Волгу-матушку купить ничего не стоило. Но мы ведь не о них… А книги — да, надо было порой и поискать, и в очереди за подпиской постоять, но это даже придавало некий романтизм бесцветной, скажем прямо, жизни среднего интеллигента.

Было массовое хобби и у работяг. Нет, я не о домино, хотя столики для оной игры торчали во всех дворах. Я о чем? Правильно, о водке. Дешево и сердито. Хотя в свое время официоз нажимал на миф о «рабочей интеллигенции», а недовольная «нерабочая» интеллигенция — на большие заработки рабочего класса — мы-то знаем, что и это — тоже миф… Жизнь работяг советского разлива была столь же бесцветна и куда более тяжела, чем у служащего. Водка скрашивала ее. Как книги — жизнь более образованных, но столь же несчастливых «белых воротничков» — совслужащих.

Стало быть, хобби скрашивает бесцветность жизни.

— Это у академика-то жизнь бесцветная? — удивится, а может, даже возмутится читатель. — Или у полковника Генштаба?

А что, вполне может быть, что и бесцветная. Ежели он всю жизнь занимается тем, чем заниматься категорически не хочет, порою даже не подозревая об этом… Попал в колею — и поехало! Бывает такое, читатель, бывает…

Но как расценить хобби директора Матухарской лаборатории прикладной физики, о котором сообщила своему любовнику Эльза? Уж он-то, человек вполне состоявшийся, один из основателей отечественной физической школы, академик и лауреат, доктор наук и почетный член многих академий и университетов, да и вообще мужчина далеко не первой молодости — неужто на пороге семидесятилетия вообразил себя стратегом, которому не дали развернуться?

Поначалу Габриэль Эльзе попросту не поверил, но, памятуя недавнюю историю и не желая терять такую женщину, недоверия внешне не проявил. Хотя смешно было даже представить себе, что академик целыми днями в своем кабинете сидит над картами-трехверстками и рисует на них какие-то линии и значки… Но потом он совершенно случайно узнал подробности последней поездки шефа в столицу, его визита к президенту страны, закончившегося скандалом, который даже пресс-службе не удалось скрыть, а потом — приема в Генштабе, откуда его буквально выставили, хотя и достаточно вежливо — и засомневался. «А уж не выживает ли старичок из ума? — подумал вдруг Габриэль Охара, к этому времени переведенный из стажеров в ведущие специалисты и посему позволявший себе иногда сомневаться в авторитетах. — Особенно если задуматься над этой историей с калифорнием…»

Задуматься действительно стоило. К сожалению, наш герой думал над этим мало и, как выяснилось, совсем не в том направлении…

4

Началось, естественно, на Ближнем Востоке. Как всегда, палестинцы забросали камнями израильский патруль. О дальнейшем рассказывать не стоит — сценарий известен всем. Но лишь до определенного момента. До момента, когда, не ожидая одобрения чрезвычайной сессии Лиги арабских государств, в Ливане высадились соединенные силы Египта и Ливии, в якобы нейтральную Иорданию вошли неизвестно откуда взявшиеся войска Саудовской Аравии, а сирийская авиация начала не слишком удачные бомбежки Израиля.

В это же время моджахеды, объединившись со спустившимися с гор остатками талибов, перешли границы Таджикистана и — чего уж никто никогда не ожидал — Туркменистана, попутно захватив Термез. Пока таджики не очень успешно останавливали натиск объявивших без всяких экивоков даже не джихад, а центральноазиатский газават душманов (как их тут же окрестили, вспомнив не столь давние времена), Туркменбаши вылетел в Москву, где не появлялся бог знает сколько лет — и, как потом оказалось, навсегда. Москве было не до среднеазиатских соседей. Китай предъявил России ультиматум о пересмотре кабальных имперских договоров, и ни о какой помощи государствам ближнего зарубежья не могло быть и речи…

Соединенные Штаты были вынуждены вывести войска из Персидского залива, после того как авианосец «Форрестол» был потоплен иракскими камикадзе. Общественное мнение США было категорически против гибели американских ребят…

Срочно созванный и непрерывно заседающий Совет Безопасности ООН хотел было вернуть Макса Симоняна на покинутый им пост, но тот отказался, заявив, что он не пожарник. Впрочем, предложил кандидатуру своего однофамильца, известного под кличкой «Горный волк». Но, прежде чем хотя бы заговорить о нем как о возможном командующем войсками ООН, нужно было сначала признать Карабах неотъемлемой частью Армении… Такие вот пироги.

Впрочем, это все дела дипломатические, международные. О мировой войне речи не шло и не могло идти. И большинство населения земного шара (за исключением тех, на чьи непосредственно головы сыпались бомбы) не слишком переживало по поводу локальных конфликтов. Чего там, договорились о ядерном разоружении — договорятся и об остальном!

Во всяком случае, именно этот аргумент приводил Габриель Охара на вечеринке в лучшей кантине Матухары, когда его приятели, такие же физики, пытались перевести разговор на международные события. Габриэль руководил сменой, работал, как и все, практически без выходных, но по должности — вдвое больше других, не понимал смысла работы, оторвавшей его от докторской диссертации, был зол на шефа, на бестолковых подчиненных, на жару и желал лишь одного: развеяться. (Эльзу шеф неожиданно отправил в отпуск, и она укатила в Майами, оставив безутешного Габриэля размышлять об их отношениях, чему никак не способствовал режим его работы.) А тут болтовня о политике… Ну что вы смыслите в политике, жеребятки? Вы и в физике-то — ни уха ни рыла! Вот ты, Симон, я же рецензировал твой дипломный проект. Ведь переписывать пришлось! А ты, Фицстивен? Теперь-то мне понятно, почему выпускник Массачусетского технологического поехал искать работу в Центральную Америку! Дома тебя к ускорителю на пушечный выстрел не подпустили бы!

Закончилось, естественно, дракой. А драться Охара, несмотря на не слишком геркулесовское телосложение, умел. Так что развеяться все же получилось, хоть и иным, чем желалось, образом…

Утром в дверь коттеджа Охары позвонили. Габриэль в это время тщательно намазывал разведенной в оливковом масле бодягой фонарь под правым глазом (это Фицстивен, конечно он, сволочь, левша…) и появился перед посыльным не в лучшем виде. То, что он услышал, чуть не повергло его в шок:

— Синьор Габриэль, вас директор вызывает…

Бензин в трицикле кончается, когда до гор вроде бы рукой подать. На самом деле — еще километров пятнадцать.

Человек с сожалением пинает колесо машины, присаживается боком на подножку, достает из рюкзака еду и свернутый лист толстой бумаги. Перекусывая, что называется, на ходу, разворачивает его. Это карта. На правой руке человека — компас. Видно, что обращаться с этим нехитрым оборудованием человек умеет. Смотрит на карту, прикидывает… В это время из-за гор появляется самолет. Штурмовик винтовой, устаревшей модели, но вполне работоспособный. Человек, заслышав звук двигателя, прикидывает расстояние, отбегает на полсотни метров от своего экипажа, падает на землю.

Штурмовик пролетает мимо. Человек лежит неподвижно несколько минут. Потом встает, еще раз смотрит на карту, снимает с багажника рюкзак и чехол с винтовкой… Снова прислушивается, снова падает. Самолет пролетает в обратном направлении.

Разведка.

Скоро надо ждать армию.

Человек встает и идет к горам. Медленно. Устал. Очень устал, но идти надо…

5

Директора Габриэль любил и уважал. Уже хотя бы за то, что тот взял его на работу после окончания столичного университета без всякой протекции — с улицы, что называется. И продвигал по службе — впрочем, вполне заслуженно.

— Ну, сынок, пора… — раздумчиво сказал дон Гонсало вместо ответа на приветствие.

— Что… пора? — недоумевающе спросил «сынок» (никогда его так директор не называл. И вообще, Габриэль не знал причины вызова, но добиться от шефа объяснений, почему свернуты все другие работы и зачем вообще понадобился калифорний-251 — решил твердо. Но разговор повернулся не в том направлении с самого начала.)

— Ты ведь охотник? И в армии служил? Ну, отлично. Глянь-ка, как тебе?

Директор достал из сейфа коробочку, вроде тех, в которых ювелиры продают кольца и запонки. Габриэль открыл ее… Пуля. Ну да, пуля. Вопросительно посмотрел на шефа — тот не менее вопросительно смотрел на него. Что такое… Пуля от снятой лет двадцать назад с вооружения, но до сих пор высоко ценимой охотниками винтовки системы Маузера — у Габриэля, кстати, тоже была такая. Вес — известно — девять граммов, цвет… ну, пуля-то, видать, старая, вот и покрылась патиной. Что за черт?! Возмущенный Габриэль чуть не сказал последнюю фразу вслух, но тут директор спросил:

— Ты вообще-то газеты читаешь? Радио слушаешь? Ну, хотя бы телевизор смотришь? Ах, нет… Что в мире творится — знаешь?

— Какое нам дело до Ближнего, Среднего и Дальнего Востока? — возразил Охара.

— Дело не в Востоке, дело в Западе… — ответил директор. — Две недели в мире заварушка, а ООН не реагирует, да и США тоже… вон — войска домой вернули…

— Ну и что?

— А то, что ты, хоть и невинный младенец в политике, должен все-таки понимать, как отреагируют Соединенные Штаты, если на Аврелию нападет Бальтазар. Ну, как?

У прекрасной Аврелии и в лучшие (худшие то есть) времена армия была куда меньше, чем у маленького Бальтазара, заслужившего прозвище «Латиноамериканской Спарты». А территория — куда как больше. В прошлом веке это послужило причиной четырех войн, причем третья из них пришлась аккурат на Вторую мировую, когда США завязли на Тихом океане и ничем не могли помочь Аврелии. В результате Бальтазар отхватил земли по самое Кордуйское ущелье, а аврелианцы отступили за горы. Так оно потом по мирному договору и осталось. Правда, сейчас в Бальтазаре вялотекущая гражданская война, но случай-то какой! В самый раз помириться и вцепиться в соседа. Охара вовсе не был таким невинным младенцем в политике, каким хотел казаться. Он твердо помнил чью-то максиму: «Если ты не занимаешься политикой, это еще не гарантирует того, что политика не займется тобой».

Неужто займется?

Нет, не может быть… Но аргументы, примененные Габриэлем во вчерашнем споре, здесь были явно не к месту. Поэтому он спросил:

— А что, есть поползновения?

— Еще какие, — скривился директор. — Ночью по радио передали: противоборствующие силы Бальтазара заключили мир и организовали коалиционное правительство. Жди войны! Ущелье защищают две пограничные роты, так что ясно, чем все кончится…

Молодой физик прекрасно представлял, чем все кончится. В прошлую войну он был ребенком, но за два дня, пока не вмешались США, у него успели погибнуть почти все родственники, хотя ни одного военного среди них не было: кто под бомбежкой, кто под напалмом… В деле освобождения исконно бальтазарских территорий, нагло захваченных соседями под прикрытием неравноправного договора, не имеющего ныне силы, «спартанцы» сил не жалели и средств не выбирали… Ох, много кровушки прольется…

— Значит, надо записываться в армию… — раздумчиво произнес докторант.

— Много ты в армии навоюешь, — пренебрежительно заявил директор. — Слушай меня! Вон до дворе — видишь? — лендровер. Багаж уже там. В рюкзаке — самое необходимое, это если вездеход не доедет. И — жмите к ущелью. Боюсь, что времени осталось мало.

Габриэль ничего не понимал.

— Зачем?! Зачем — к ущелью?!

Директор опустил взгляд к столу. Габриэль проследил за взглядом… и все понял.

— Двести пятьдесят девятый?

— Двести пятьдесят девятый.

Еще три самолета появляются из-за гор. Но человек уже на месте. В складках местности его не видно. Да и темнеет уже. Он не обращает внимания на авиаразведку. Распаковывает рюкзак. Переодевается в сухое, а мокрую одежду бросает на землю. Сует под комбинезон химические грелки, еще на одной разогревает консервы. Ест и залезает в спальный мешок. Засыпает. Видно, час «Ч» еще не наступил…

6

Опасения директора, к сожалению, оправдались — лендровер не доехал.

Километрах в восьмидесяти от границы, когда вездеход пробивался через встречную колонну беженцев и панически отступающих солдат, их накрыло бомбовым ковром. Отправив раненого Симона — он был напарником Габриэля — на попутной телеге назад, физик вытащил с заднего сиденья объемистый рюкзак и под изумленными взглядами уцелевших зашагал к границе.

За сутки пути было о чем подумать и было что вспомнить. Например, рассказ директора о том, как дон Гонсало стучался во все правительственные двери и как прекраснодушные политики не принимали всерьез его прогнозов. Процветающая страна не желала тратить деньги на вооружение и пополнение армии. Это было не нужно, по мнению президента, министров и депутатов. Это было не модно, если говорить прямо.

О том, как ни одна газета, ни один телеканал, ни одна радиостанция страны не соглашались опубликовать прогноз или разрешить выступить дону Гонсало. Да и что физик, далекий от реальной жизни, мог в своем заштатном городке, известном лишь физической лабораторией — и то не первоклассной, понимать в политике?

И о том, как дон Гонсало решил действовать сам…

Габриэль был не единственным посланцем. Один из молодых физиков вылез из лендровера на половине дороги. В его рюкзаке лежала радиоуправляемая мина, а зарыть ее он должен был на предполагаемом месте основного десанта противника, буде он состоится. Второй, из обслуги циклотрона, инженер-электрофизик, известный в основном не способностями ученого, а боевым прошлым (майор в отставке, с которым шеф у карт-трехверсток и уединялся), вылетел в столицу. Его держали в резерве. В кармане у бывшего майора был допотопный парабеллум…

Человека, и так-то спавшего вполуха, будит далекий рокот моторов. Он вылезает из мешка, тщательно его застегивает, складывает, всовывает в рюкзак. Открывает чехол, собирает винтовку. Затем из огромного кармана рюкзака вынимает какую-то одежду. Тщательно надевает ее. Обтягивающий человека с шеи до пят комбинезон блестит в полумраке, как зеркало.

Достает коробочку, открывает ее. В ней — один патрон. Человек заряжает им винтовку, досылает в ствол. Начинает прилаживать на винтовку оптический прицел, затем, усмехаясь, бросает его на землю.

Шум моторов все ближе и громче. Он раздается из ущелья. Человек снова берет рюкзак, копается в нем, затем выворачивает содержимое к ногам. Поднимает с земли шлем с затемненным стеклом перед глазами, надевает его, ложится перед валуном, готовится к стрельбе.

Появляются первые танки. Горы вновь переваливают штурмовики — на этот раз их девять, летят тремя звеньями. Человек пытается стереть пот, но рукав комбинезона натыкается на стекло. С шумом выдохнув воздух, человек нажимает на спусковой крючок.

7

Грибообразное облако видели за сотню километров. Наступление захлебнулось: Кордуйское ущелье было (вот уж воистину — было! Теперь его не существовало!) единственным путем между двумя государствами, по которому могли пройти сухопутные силы. А одной авиацией да десантами войну не выиграешь…

В эти дни в Серпухове и Тель-Авиве, Новосибирске и Сеуле — и еще в десятке городов Земли — физики круглосуточно стояли у циклотронов, синхрофазотронов, ускорителей на встречных пучках. Сырья, слава богу, хватало. Его и надо-то было совсем немного…

Критическая масса калифорния-259 — девять граммов.

Волгоград,

2013 год

Критика

Юрий Астров

Искусство чтения как искусство игры в «бродилку», или как сделать фантастику литературой?

Когда нет надежды в обществе, функция интеллигенции — создавать идеалы.

А. Д. Сахаров

МИМО МЕЙНСТРИМА

Недавно в программе «Культурная революция» телеканала «Культура» Наталья Иванова высказалась о том, что среди массы литературного ширпотреба, не попадающего в поле зрения критиков, могут быть книги, которые спасут русскую литературу — новизной тем, новизной приемов, новизной жанров. Надо напомнить, что темой обсуждения был вопрос: «Умерла ли литература?», а среди диспутантов — ведущие критики России и среди них — даже Лев Аннинский (который именно этот тезис и отстаивал).

Что хотелось бы сказать? Чтоб вы так жили, как наша родная покойница!

А теперь — небольшая история, которая имеет к затронутому вопросу самое непосредственное отношение.

Я не поклонник Т. Толстой. Скажу больше: при определенных литературных способностях ее репутация, на мой взгляд, величина дутая. Те сопливые рассказы, с которыми Толстая выступила в период перестройки (будь она неладна), было легко не заметить. И не заметили бы, даже не опубликовали, — если бы не дедушка, придворный прозаик Иосифа Виссарионовича (при всем том — литератор огромного дарования), да еще не папаша-академик, популярный в среде ленинградской интеллигенции. Поэтому «симпатичный талант» (как выразились бы сто лет назад) немедленно раздули до гения. Примерно как либеральные профессора Санкт-Петербургского университета принимали экзамены у экстерна Владимира Ульянова: выгнали за политику из Казанского университета? Ах, сатрапы! Да еще брат — цареубийца?! Пять!

(Неудивительно, что молодой юрист в роли помощника присяжного поверенного аккуратно проиграл все порученные ему дела.)

Толстая немедленно уверовала в свою гениальность. Но репутацию надо как-то поддерживать. Рассказики — рассказиками, однако внучке Алексея Николаевича просто неудобно не написать роман. И вот после десяти лет почти полного литературного молчания и сидения на «златом крыльце» (публицистической болтовни хватало, Татьяна из прекрасного далека Америки учила россиян, как надо жить) появился шедевр — «Кысь».

И критики призадумались. А поскольку долго думать у критиков не принято, да и некогда (журналы и газеты, слава богу, выходят регулярно) — согласованное, хотя и несколько растерянное мнение выработалось быстро: «С одной стороны, нельзя не признать, но, с другой стороны, нельзя не отметить». То есть… критика дружно стала в тупик.

Между тем загадка проста: Т. Толстая написала политизированное фэнтези, причем далеко не лучший образец этого жанра, потому что в написании произведений таких жанров надо иметь некоторый опыт. Этаких «кысей» на книжном рынке — завались, причем многие из них написаны куда как более умело и умно, чем у дочки академика. Почитали бы фантастику критики — сообразили бы, что все, что мучило дочь академика, написано задолго до ее «Кыси». Но вот беда — критики, что присуждают букеры и антибукеры, фантастику принципиально не читают. А вот «Кысь» прочитали… Причина — репутация Татьяны. Она же вроде бы не фантаст! У нее же имя (конечно, дедушкино, но тем не менее…). Уж если некоторые снобы отказываются прочесть книгу, изданную в серии «Звездный лабиринт» (издательство «АСТ»), что ж говорить не о снобах? Они ведь ориентируются на Аннинского и Золотусского, хотя всячески это отрицают. Поэтому как отнестись к данной «кыси» — ребятишки не поняли, хоть, как мне кажется, и почитывают тайком В. Сорокина. На сон грядущий. Но на всякий случай увенчали литераторшу хоть скромными, однако все же лаврами. (А судя по последним критическим публикациям в толстых журналах — о том, что лавры все ж таки скромные — уже забыли. Шедевр!)

Но в то время… Фэнтези!! Увенчали!!!

Дорогие наши ведущие, неведущие и завидущие критики верно поняли опасность нынешнего мейнстрима. Лет пятнадцать подряд они увенчивали лаврами писателей типа Шарова-младшего или Павлова, чьи книги (будь они о родстве Сталина и мадам де Сталь или об афганской войне) очень приятно анализировать, но невозможно читать. И теперь, когда сей мейнстрим совсем потерял широкого читателя — поднялся крик: литература умерла! Роман умер!

Теперь они спорят уже не о смерти литературы, а о ее причинах. (Нет больше в России писателей. Нет, и не будет. А. Шаталов. Путешествие в страну мертвых // Дружба народов. 2002. № 2. Реквием пропет. Факт констатирован. Но не объяснен. Странный парадокс — литература умерла, а неистребимый критик остался! И каждый критик хочет есть. Против природы не попрешь! А на падали много не попируешь.)

А почему же литература в России умерла? (И ведь, судя по тиражам толстых журналов, так оно и есть — в определенной степени…)

Могу загадку разрешить. Хотя литературоведческим образованием я не обременен, уверен, что вскоре мою точку зрения разделит вся критика страны, которая вконец оголодает по причине отсутствия предмета препарирования.

Умерла не вся литература. Умерла или умирает некоторая ее часть.

Литература, о которой критики говорят, умерла, потому что пропал сюжет. Плюс к тому в книгах высоколобых отсутствует динамика, темпоритм, зато присутствуют крайне неприятные герои. Уж дерьмо-то, по крайней мере, жрать не стоило бы. А если герой его жрет (в буквальном смысле слова) — читатель книгу жрать не будет. Врожденная брезгливость не позволит.

(Да что там читатель… Анфан террибль современной критики Басинский в последнее время не устает задавать следующий вопрос: «Почему тошнит от так называемой хорошей литературы?»)

Впрочем, это симптомы. А диагноз…

Диагноз, при некотором размышлении, поставить достаточно просто. Литература умерла, потому что умер метод. Да-да, тот самый проклятый Абрамом Терцем социалистический реализм. А как он мог выжить, если социализм приказал долго жить и автоматчики партии были отправлены в отставку без пенсии?

И писатели-мейнстримовцы немедленно наперегонки бросились осваивать приемы Джойса и Кафки, Берроуза (не фантаста) и Миллера (не Артура) с разной степенью умения. При этом напрочь отметя Сэлинджера и Фолкнера — так, мол, мы всегда умели.

Не будем говорить о том, что — не умели. (Кто-то ведь действительно умел.) Напомним только, что мейнстримовцы напрочь забыли азбучную истину: метод подразумевает определенные приемы, но отнюдь к приемам не сводится.

Ситуация между тем действительно смутная. Нет идеалов. Нельзя же всерьез считать идеалами «общечеловеческие» — на самом деле американские — «ценности»? Подозреваю, что и на родине этих «ценностей» их разделяет лишь болтливое меньшинство, навязывая молчаливому большинству. Но мы-то — Россия… Можете вы себе представить роман, посвященный страданиям… ну, скажем, банкира или педераста? Что получится? Совершенно верно, либо «Богатые тоже плачут», либо Джеки Коллинз. А и то и другое — не только не литература, но и не беллетристика. Так, жвачка.

Между тем в российской литературе остался уголок, на пейзаже которого может отдохнуть глаз. Это — фантастика. Единственный наследник упомянутого метода.

На этом тезисе я настаиваю. Гениальный розыгрыш саратовского профессора Р. С. Каца «История советской фантастики» недооценен. А ведь в книге есть второе дно: Кац свел всю советскую литературу к фантастической. И это действительно так. Не стоит останавливаться на прозрачном символизме книги (Луна — коммунизм), это ясно даже и ежу, как сказал бы Юрковский. Речь о другом: советская литература отстаивала идеалы. (Я не трогаю советскую действительность, реальное положение дел и идеалы не всегда совпадают — я говорю именно об идеалах, которых сейчас нет. А тогда они были! И даже оппозиционная литература строилась именно на идеалах. А следовательно, существовала в русле метода).

Так что при всем моем уважении к Наталье Ивановой, — она ошибается. Говорить надо не о новизне (приемов, тем и т. п.), а… скажем так: о забытом, но вечном.

Об идеалах.

Которые у фантастов, в отличие от мейнстримовцев, еще остались. К счастью. Хотя и не у всех, конечно…

Сейчас у российской фантастики появился единственный, может быть, шанс — попасть в мейнстрим. Ибо и пипл хавает, и благосклонно настроенные критики есть (пример Н. Ивановой не единственный. Появлялись в толстых журналах уже вполне благожелательные рецензии и даже большие статьи — например, на совместные творения Лазарчука и Успенского или на книги того же Лукина. Им, правда, тут же дали достойный отпор, но лиха беда — начало).

Однако дурной пример заразителен. И я боюсь, что сейчас писатели с репутацией (то есть с репутацией среди критиков), которым надоело публиковаться в толстых журналах тиражом три тысячи экземпляров, начнут писать НФ (научную фантастику), фэнтези и т. п. Не потому, что у них нет денег — есть: букеры, антибукеры и прочие премии с денежным эквивалентом, весьма немаленьким — имя им легион! А потому, что возжаждут истинной популярности. Уже есть пример — «Голубое сало» того же Сорокина. Пару лет назад критики склоняли эту книгу, сопрягая ее с пелевинскими «Чапаевым и Пустотой» и «Поколением П». Кто бы сейчас это «сало» вспомнил, если бы не великолепно проведенная Сорокиным совокупно с путинскими комсомольцами рекламная акция? А перед этим — даже критики забыли. Нет, понятно, «где имение, а где вода?»; бездарного В. Сорокина к гениальному Пелевину мог подверстать только критик с литературоведческим образованием, ибо считает, что оба они — постмодернисты. Мне как-то наплевать на определения, ибо литературоведение, как и медицина, время от времени объявляет, что все наоборот; для структуралистов и Шкловский, и Тынянов — не авторитеты, как для упомянутых не был авторитетом Овсянико-Куликовский. Но есть опасность: когда в мейнстрим хлынет волна фантастики, ее будут писать старые авторитеты — литераторы, увенчанные букерами и антибукерами. И писать будут скверно и непрофессионально, на манер Т. Толстой и В. Сорокина, ибо для того чтобы писать фантастику, нужен определенный склад ума, который у признанных гениев мейнстрима не наблюдается. Ну, а то, что печатается сейчас в «Эксмо-пресс», «Армаде» и т. п., критика снова не заметит.

Критика в этой ситуации — сама по себе — меня особенно и не волнует. Она ведь — тоже литература. Но без критики фантастикой не займется и литературоведение. (То, что сказано о нем выше, прошу считать истинным моим мнением — надо только пояснить, что Овсянико-Куликовский был прав для своего времени, Тынянов — для своего, а постмодернизмом литературоведение пока не занималось: им занимались критики с литературоведческим образованием.)

И это будет плохо.

Потому что фантасты продолжат вариться в собственном соку. Будут писать друг о друге — и сами о себе (уже есть примеры). Будут друг друга награждать: москвичи — москвичей, питерцы — питерцев. Есть и будет душный мирок, которому не раздвинуться до Вселенной. Со временем появятся и другие авторы, жаждущие наград. И все они так и не поймут, что такое хорошо, а что такое плохо.

ЛИТЕРАТУРА ЛИ ФАНТАСТИКА?

Этот вопрос был задан в Новосибирском университете на защите первой кандидатской диссертации, посвященной НФ. Лет этак двадцать назад. Я не знаю, что ответила соискательница, но, наверное, ей удалось убедить оппонентов, что — да, литература, ибо искомую степень кандидата филологических наук она получила.

К сожалению, вопрос этот актуален и по сию пору. Нынче — даже особенно.

Фантастика — жанр, популярный в любое время и при любом общественном строе. Сейчас, в период так называемой рыночной экономики, этот жанр популярен тем более, ибо — что скрывать? — уводит от действительности. Особенно нынешний ее поток. Фантастику теперь читают люди, во времена исторического материализма не подходившие к полкам, на которых она располагалась. Тоскливо им в нынешнем мире!

Наша страна, как известно, была самой читающей. Я вообще-то в этом сомневаюсь, но пусть, ладно. Вопрос: что она читала?

При трезвом размышлении ответ ясен: Пикуля, Юлиана Семенова и братьев Вайнер (кстати, не худшие образчики развлекательного чтения), в какой-то мере, как того требовали школа и институты, классику. Значительная часть напечатанного лежала в библиотеках с чистейшими формулярами.

Традиции сохранились. Есть люди, которые их блюдут!

Сейчас самый популярный жанр — так называемые «бродилки». Посвященному ясно, что название это (жаргонное, конечно) произошло от компьютерных игр. И должно быть написано на том же уровне. Бродилка может быть научной фантастикой, технотриллером, фэнтези, волшебной фантастикой, даже женским романом — она всегда остается сама собой. И самое скверное то, что чем лучше бродилка написана, тем менее она популярна. Десятки (сотни?) новых имен авторов бродилок появляются ежегодно. Почти все они написаны достаточно гладко. Абсолютно бездумно. Сюжет держит в напряжении. Герои, правда, совершенно одинаковы, но чем Алехан Орлов у Пикуля отличался от Григория Потемкина? Тем, что имел два глаза.

Естественно, литературной ценности эти книги не имеют. В подавляющем большинстве. Увлекательное чтиво. Это не плохо и не хорошо.

«Ну и пусть их пишут! — скажет здесь читатель. — Кому они мешают? Лукину? Рыбакову? Успенскому? Не мешают ведь!».

Мешают.

Помните парадокс С. Е. Леца? «Вы скажете, что эта книга ничего не решила? Ошибаетесь! Она снизила общий уровень!»

Предположим, критики, вняв призыву Н. Ивановой, дружно возьмутся за фантастику. И что они прочтут?

Разрешите привести несколько цитат.

«Из всей обширной семьи Тихомировых Кирилла отличали целеустремленность, самостоятельность и вера в себя. Он был открыт всему новому, изобретателен, склонен к анализу, любил все классифицировать и располагать по полочкам, что не раз помогало ему в жизни. Вместе с тем он отличался великолепной реакцией, отказывался от второстепенных вещей ради достижения поставленной цели и умел обходиться минимумом необходимого, что не раз выручало его в экстремальных ситуациях.

Родившись ребенком хилым и болезненным, Кирилл начал в шесть лет заниматься физкультурой, увлекся самбо, потом другими видами боевых искусств и в двадцать восемь лет стал чемпионом Европы по дзюдо в среднем весе».

«Элейн продрал быстрый, сильный озноб».

«Им навстречу двинулись встречные лица, которые безошибочно находили своих коллег, с которыми обычно обсуждали специфические вопросы и согласовывали действия двух боссов».

Я даю вам слово: здесь нет ни единой пародийной фразы. Какая к черту пародия? Стиль!

Автор последней цитаты — Алекс Орлов, издавший уже где-то десятка полтора романов. Никакого отношения к литературе они, естественно, не имеют. Цитата из его романа «Конвой».

Элейн — героиня эпопеи Антона Карелина «Хроники опустошенных земель». Под бродилку эпопея подходит с трудом — слишком вяло действие, тем не менее ее издают. А если автор не понимает, что любимую героиню не может продрать озноб, а может, самое большее, пробить, тут уж ничего не поделаешь. А продрать… Ну, сами понимаете, это не для печати.

Но любопытнее всего первая цитата. Ибо взята она из самого нашего издаваемого автора. Это В. Головачев, роман «Криптозой». Головачев написал романов больше, чем средний читатель может за свою жизнь хотя бы просмотреть. И если ранние еще как-то походили на литературу, а издержки можно было объяснить молодостью автора, то сейчас диагноз ясен. Коли маститый писатель (а именно так считают издатели и журналисты) объясняется языком среднеуспевающего восьмиклассника, то фантастика уж точно не литература.

(Я не искал примеров нарочно. Взял наугад три лежавшие под рукой книги, раскрыл каждую на произвольной странице — и… Так что примеры можно множить и множить. Но — стоит ли? Есть, конечно, и совсем уникальный пример — Ю. Петухов. Но это явление вне литературы, даже такой.)

И весь тебе мейнстрим.

…Сейчас читатель как раз и может спросить автора: ты о чем, брат, пишешь? Заявил в заголовке о «чтении», а говоришь об авторах? Ты логически-то можешь мыслить?

Могу.

Именно в чтении первопричина всех бед нашей Золушки от литературы. Ибо у нас в стране создалась уникальная ситуация в книгоиздательском деле. Точнее, в издании фантастики. Ее в основном издают бывшие фэны: руководители когдатошних КЛФ, бывшие издатели фэнзинов и т. п. И даже в издательствах, которые выросли на руинах прежних государственных, на ведущих ролях — те же бывшие фэны[28].

Эти фэны и накормили страну за последнее десятилетие бродилками. Ибо воспитанные (пусть даже!) на Стругацких вычитывали и в них одни лишь бродилки. Следили даже не за сюжетом, а за фабулой, благополучно пропуская мимо мозга смысл и сверхзадачу. То есть искусством чтения они как раз и не овладели. Им давали бутерброды с маслом, они же жрали голимый хлеб.

И этим искусством они никогда уже не овладеют.

(О причинах этого мы говорить сейчас не будем. Их много. Главная же… Sapienti sat.)

И печатают они, естественно, единомышленников (даже не формулируя это для себя), ибо и подавляющее большинство молодых авторов тоже читали только бродилки, — их они и пишут. И дело второе — рыцари там дерутся на мечах или космические бойцы — на бластерах.

Я давно это подозревал, но сформулировал для себя лишь недавно, когда в позапрошлогоднем фэнзине — кажется казанском, прочитал разбор романа «Трудно быть богом». Автор (фэнзина этого сейчас у меня нет, и я не помню фамилии, но помню, что женского пола) разбирает действия Руматы как бойца, владеющего приемами боя на мечах. И не видит, что называется, в упор тот факт, что Румата Эсторский — сотрудник Института экспериментальной истории, что вмешиваться в происходящее ему нельзя по статусу… Для того чтобы это понять, не надо вчитываться в книгу, достаточно ее прочесть. Вот прочесть и не получилось. Книга читалась как бродилка, и требования к ней у автора статьи — как к бродилке. А все умные мысли братьев в этом случае, как масло на бутерброде — излишки холестерина вредны!

На таком примерно уровне и написано большинство материалов не только в фэнзинах, но и в журналах, посвященных НФ. Есть исключения, но они, к сожалению, не правило.

Кстати — о журналах. Даже такого рода журналы, а уж тем более фэнзины, прибыли не дают. Напротив, вводят издателей в расходы. То есть издатели, редакторы (так называемые: ничего они не редактируют, а лишь занимаются отбором) бескорыстно делают благородное черное дело.

Это благородное черное дело заключается в том, что они внедрением массовых бродилок снижают общий уровень.

Я говорю совершенно серьезно. Если не трогать «если» (простите за каламбур) — кто положа руку на сердце может припомнить за последний год из всей груды прочитанных провинциальных (и не только) журналов и фэнзинов хотя бы парочку названий и авторов? Если такой человек найдется — я готов немедленно угостить его рюмочкой в ближайшей забегаловке. На ресторан сейчас не располагаю средствами, но уж эта рюмка будет поставлена от души.

Причина? Она ясна. Элементарно, Ватсон. Ребята здесь о прибыли, как в издательствах, не думают, но — воспитаны на бродилках. Бродилки и печатают, аккуратно отметая все, что не подходит под их параметры. Еще печатают по знакомству, но это картины не меняет, ибо добрые знакомые, естественно, имеют тот же вкус и пишут бродилки. Все оправдывается пресловутым — «народ требует». Но, во-первых, никто не знает, чего в действительности требуется народу, а во-вторых, дайте читателю икры вместо черствого хлеба — глядишь, и распробует. Это только кажется, что народ наш дурак, в жизни его таковым просто выставляют. Аналогично обстоит дело и с читателем.

В результате такого положения новые повесть и роман моего хорошего приятеля — литератора читаемого и почитаемого, много печатающегося, лауреата нескольких премий — отвергло издательство. Хотя и то и другое — настоящая литература.

Только вот не бродилки никак.

Ну, это еще ладно. Рано или поздно эти книги напечатаны будут. Куда хуже другое: весьма приличные авторы, способные делать настоящую литературу, тоже кинулись в бродилки. Потому что бродилки имеют абсолютную проходимость в издательствах. Лабают их по паре в год, деньги зарабатывают. Недавно пять человек, объединившись, выдали двухтомный роман, в котором, конечно, концы с концами еле-еле сведены, однако стиль (человек-то пять, а писателей — трое, но эти трое пишут совершенно по-разному) абсолютно идентичен и адекватен жанру. Не литературе, она вне досягаемости, — именно бродилке как образцу творчества трудящихся фантастических масс.

Вот в чем беда-то.

НИЗВЕРЖЕНИЕ В МЕЙНСТРИМ

В таком соседстве настоящим писателям, через чье сердце проходит трещина, расколовшая мир (простите за высокий стиль, но это не я — это Гейне), писателям, которые не бродилки пишут, а идеалов ищут — так вот, в таком соседстве им тесно и скучно. Им хочется жить в более приличном месте. (И Гарлем, и Бронкс когда-то были аристократическими районами, не надо этого забывать. Потом появились скоробогачи, потом районы эти стали обживать негры, за ними латиносы — и… потянулись приличные люди за город. А пришельцы начали обживать и загаживать пространство. В фантастике не так ли?)

«Загород» — тоже понятие неоднородное. Хочется все же иметь соседей. И если просто объявишь, что ты вовсе не фантаст, а напротив, турбореалист — соседей у тебя не будет. Будешь жить в одиночестве. А. Столярова, по крайней мере, хоть в «Звезде» иногда печатают, Рыбаков тоже порой прорывается в толстые журналы, а вот Лазарчук все еще числится по ведомству НФ — масс-культуры для критиков, хотя в Питер и переехал. Провинциалы же этой трибуны (толстых журналов) вообще не имеют. Не считать же таковой литературно-художественный «Отчий край», где с великим трудом иногда проходят маленькие вещи Е. Лукина и С. Синякина? Смешно… Впрочем, у других и этого нет.

Но попытки попасть в мейнстрим не только зачастую бесполезны, порою они даже опасны.

Детектив тоже числится по уже упомянутому ведомству. Яркий представитель этого жанра — известная всем Маринина. По ее книгам не только телесериалы в России снимали — радиоспектакли в Германии ставили! (На Западе масс-культуру изучают также и литературоведы, а не только социологи, как у нас, — да и то сомневаюсь насчет того, изучают ли сегодня.)

Года два назад Маринина объявила, что берет тайм-аут и пишет большой роман, намекнув, что переходит в другую весовую категорию. Мейнстрима дамочке захотелось.

Недавно она этот роман издала. С положительной героиней — всех окружающих помощницей и спасительницей, киносценаристкой по профессии явной и… стукачкой КГБ по профессии тайной. (Ясное дело, милиционерка: что знаю, о том и пишу.) Да еще и с нехорошими и бездарными диссидентами. Шевцов в гробу рыдает от зависти. Ну и, конечно, текст семантичен, но не эстетичен.

А тут как раз во Франции междусобойчик — на базе, кажется, ПЕН-клуба, посвященный феномену Марининой. Она, соответственно, летит туда чуть ли не на собственных крыльях. Но к ее беде — не одна она туда летит. А еще и несколько критиков, которым тоже хочется на халяву в Париж. (Я их ни в коей мере не осуждаю, завидую светлой завистью. Охота же в Париж! Увидеть, блин, и умереть!)

На междусобойчике французы и эмигранты рассуждают о женском детективе, о массовой культуре и чем она отличается от китча. Маринина из кожи вон лезет: вы что, господа, я же в мейнстрим перешла! У меня роман! Господа роман не читали, готовы бы и на слово поверить…

А наши критики читали.

И рассказали.

Как французы, а особенно русские эмигранты, относятся к стукачам КГБ — рассказывать не надо. А уж если стукач — главный положительный герой!.. Можете себе представить их реакцию… Для них стукач не профессия, это состояние человеческой души. При этом не самое светлое.

И погиб казак. И в мейнстриме утоп — бульбочек даже не наблюдалось, — и в женском детективе место уже занятым оказалось.

— Ну что вы сравниваете? — возразит мне читатель. — Одно дело — детективщица Маринина. И совсем другое — имярек, и имярек, и имярек!

А для кого он имярек? Для нас с тобой, болезных, дорогой читатель. А не для тех, кто делает литературное имя.

И делают его все-таки критики.

А критики фантастику в упор не видят.

И, как видно из приведенных примеров, — правильно делают.

В основном.

Каков же выход-то?

Я не знаю, что писателям, работающим в жанре фантастики, следует делать. Зато я знаю абсолютно точно, чего им делать категорически не следует.

Им не следует организовывать собственный творческий союз (о чем сейчас идут нескончаемые толки) и этим раз и навсегда отделять себя от иных писателей — и заодно от мейнстрима. Зато пробиваться в Союз писателей (тот или иной — не важно;

а их сейчас два) непременно нужно. Надо помнить одну нехитрую истину: вместе весело шагать по просторам и конечно выпивать лучше хором!

Им не следует пренебрегать тусовками типа ПЕН-клуба. (Или я наивен — и их туда не приглашают? Тем не менее приглашать будут. Кстати, издатели могли бы подсуетиться — у них деньжата водятся, а ПЕН-клуб это уважает.) И меньше участвовать в тусовках иных (сейчас не семидесятые, и совместная встреча в Екатеринбурге, конечно, веселит душу, но не так, как когда-то в Свердловске под носом у КГБ). И научиться отделять, наконец, писателей от литераторов, а последних — от графоманов. Это, скорее, задача издателя — агнца от козлищ отличить нетрудно, было бы желание.

Им не следует так уж разбрасываться призами. Оно, конечно, лестно иметь «Бронзовую улитку» или там «Странника», но не налево же и направо их раздавать! А вручать приз за лучшее литературное убийство Семецкого вообще нонсенс, не дай бог кто-то и накаркает — всем придется хоронить хорошего человека.

И не надо пока что шарить по литературным окрестностям. Это Ст. Лем мог себе позволить, — но ведь далеко не сразу! А то получается такой казус: издали братья-фантасты вполне научную книгу «Империя. Сделай сам» — тут тебе и Володихин, и Трускиновская, и Геворкян (при этом я верю на слово, что идеи, изложенные там, умны и полезны), а Андрей Василевский в «Новом мире» отрецензировал ее двумя абзацами: «Читая это оглавление, можно подумать (и я подумал), что перед нами нечто фундаментальное, содержательное, значимое, существенное.

Увы, это не так».

И все…

Впрочем, отзыв умного критика вполне понятен по третьему абзацу, который он уделил книге: «А шесть чистых страниц для заметок в конце книги лучше было бы использовать для сведений об авторах». Мол, сделайте сначала имя, добейтесь, чтобы критики читали фантастику, а потом можно и поумничать. Если будет к тому охота. Но чтобы читать что-то, надо все-таки знать — что.

Мейнстрим же к фантастам придет сам. К настоящим писателям-фантастам. К тому идет — простите за невольный каламбур. Мейнстрим — не литературное течение, это тоже своего рода состояние души. Хочется именно так, и по-другому не получается. И все равно — рвутся писатели в первооткрыватели, а до В. П. Катаева и гениального Ю. К. Олеши, которые в свое время плыли в мейнстриме и не знали, что это мейнстрим, им очень и очень далеко.

Пока существует человек, литература не умрет. Она, как Гольфстрим, будет включать в себя все новые и новые течения.

P. S. «…ТОВАРИЩ СВЕТЛОВ, НЕ НАДО, НЕ НАДО, НЕ НАДО СТИХОВ!»

Это тема, конечно, отдельная, но она великолепно иллюстрирует мою статью.

Как злободневны строки из пародии А. Архангельского чуть ли не восьмидесятилетней давности — по отношению к стихам, которыми наши авторы так обильно оснащают свои опусы!

Создания ночи и звездного света,

Предтечи жестокого, властного зла,

Мятежные сердцем, гордыней одеты,

И жгучим стремлением суть их была.

Вы что-нибудь поняли?

Это «стихи» из книги уже упоминавшегося А. Карелина.

А вот еще образчик:

И вековечный повелитель,

Свободный от игры небес,

Сшивающий зеленой нитью

Пути свободы и чудес…

Ну ладно, здесь отсутствие смысла можно оправдать тем, что сие — перевод с эльфийского. Что дозволено эльфу… Но в первом-то отрывке — про что? Жгучим стремлением к чему была ИХ суть? И почему в одной фразе — настоящее и прошедшее время? Неужели автор песни об Ушедших Высоких не знал русского языка (о том, что оные стихи — перевод, Карелин не говорит, не иначе — гордыней одет!)?

И таковы почти все стихи, печатающиеся в моем любимом жанре…

Есть, конечно, стихи Е. Лукина. Настоящие. Можно назвать еще пару имен. Но, заметьте, эти стихи фантастов, как правило, ни малейшего отношения к фантастике не имеют. (И кстати, сколько лет Евгений не решался их публиковать!)

…Еще совсем молодым юношей я похихикивал над стишками Г. Гуревича из повести «Первый день творения»:

Нам было некогда любить

И некогда ненавидеть.

Я не успел тебя забыть,

Ты не смогла обидеть!

(Помните? «Велик и славен, словно вечность, Король, чье имя — Благородство. И отступила бесконечность, И уступило первородство!». «Бесконечность? Правильно, уступила».

Стругацкие сделали грубую пародию, которая в данном контексте и была необходима. Но Гуревич-то писал стихи, думая, что они как раз стихами и являются… Как не вспомнить родного и близкого премьера, который однажды тонко заметил: «Хотели как лучше, а получилось как всегда!»)

Сейчас масса молодых и не слишком молодых авторов убеждена, что пишет стихи. Цитирую:

А жизнь — это движение вперед,

В покое кроется врастанье в гиблый лед…

Мысль, конечно, чрезвычайно свежая. А «кроется врастанье» да еще «в гиблый лед» — это что-то! Я уж оставлю в покое размер — черт с ним! — и ударенье в слове «это»… У автора есть шедевр и покруче:

Ревел он, как гуманоид…

…Не о том, что он очень мерзнет,

А о том, что всегда один,

Что по-прежнему на небе звезд нет,

А луна красна, как рубин.

Видно, что поэт любит Высоцкого и его находки не прошли для поэта даром; вспомним: «Воют воем, что твои упокойники». И конечно, где еще, как не в фантастике, можно представить себе небо с луной, но без звезд? А какова собственная находочка автора «зд нет»? Какой язык сие выговорит — не знаю. Да, не Ломоносов! Как там у него? «Открылась бездна звезд полна». Сразу видно, что сейчас Природа отдыхает.

Ну да ладно. В. Ильин, которого я сейчас цитировал, — автор небесталанный, однако не более того. А вот мой любимый В. Рыбаков… Конечно, прекрасный писатель. (И он это понимает сам, знает себе цену, судя по рассказикам А. Измайлова, опубликованным, кажется, в «Звезде».) К тому же еще и лауреат — не только премий, которыми фантасты награждают друг друга, но и Госпремии. И, как любой человек, вправе писать стихи. Даже целый цикл — и назвать его «Обрывки исповеди».

Но зачем этот цикл публиковать?

Я не хочу цитировать стихи Рыбакова. Слишком уважаю и ценю этого писателя. Напомню лишь один историко-литературный факт.

По свидетельству Ходасевича, М. Горький писал стихи каждую ночь. А по утрам их сжигал. Сколько корма было отобрано у литературоведов! Как-то он попросил своего жильца и нахлебника оценить его ночное творчество. «Графоманство» — был диагноз Ходасевича. Горький грустно кивнул. И почти единственная вещь в стихотворной форме, которую он опубликовал — юношеский грех, та самая «штука», которая «посильнее „Фауста“ Гете», — всю жизнь не давала покоя его совести. (А может, и жег он стихи из чувства противоречия именно потому, что Сталину нравилось.)

Я понимаю ситуацию, в которой вдруг у литератора все получается, за что бы он ни взялся. Ну — талант! Да еще и друзья хвалят. «Так я еще и вышивать могу!» — радуется литератор.

Не можешь. Хороший писатель — не обязательно хороший (или даже плохой) поэт. Поэзия — это не искусство соблюдать размер и находить рифмы, хотя и без этого нельзя. Если пишешь великолепную прозу, на кой черт тебе плохие стихи? Поэзия — это просто искусство… Ставлю точку.

Летописец

(к вопросу о принципах композиционного построения летописей)

Душит участь мировая,

Накрывая,

Как чужая простыня.

И теперь не знаю даже,

На хрена же

Вы так мучили меня.

Д. Быков. Ронсаровское

Время — начинаю о Быкове рассказ.

Долго ждал, много лет дожидался момента, когда, кроме восторженного визга, по поводу творчества Быкова в моей голове возникнут какие-то мысли.

Ну-с, возникли.

Итак — я не считаю Быкова фантастом. Считать так — все равно что причислить к этой славной когорте Л. Леонова (кстати, одного из любимейших авторов Д. Быкова) за его страницы из «Дороги на океан», «Возвращения мистера Мак-Кинли» и «Пирамиды». Но кто я такой, чтобы спорить с сообществом? А сообщество как раз считает Быкова фантастом. Ибо из десятка литературных премий, присужденных Быкову, семь (а к моменту публикации, возможно, и больше, так как вышли еще две книги, мною пока не прочитанные — «ИКС» и «Синдром Черныша») относятся именно к премиям в области фантастики. Сами посмотрите: три — имени братьев Стругацких, две — «Бронзовые улитки», две — украинские — «Портал». (Кстати, от «Портала» я бы на месте Дмитрия отказался — за несерьезное отношение хохлов к любимейшему поэту Быкова. Ну, что это такое: «Танцювала рыба з раком, а пэтрушка с Пастернаком»? Впрочем, возможно, Быков плохо знаком с украинским фольклором.) За биографию Пастернака (великая без скидок литература в биографическом жанре, уровня Тынянова, хоть и несколько в ином роде) он, кстати, удостоен премий «Национальный бестселлер» и «Большая книга». Еще один «Нацбест» Дмитрий получил за «Остромова…». «Честь мала, но не трогай хоть эту».

Итак, почти каждая книга художественной прозы Д. Быкова — «Орфография», «Эвакуатор», «ЖД», «Списанные», «Остромов, или Ученик чародея», удостоена премии в области фантастики («Оправдание», как ни странно, ничего не получило). «Списанных» я здесь трогать не буду, ибо, будем считать, я там чего-то не понял. На мой взгляд, вместо повести можно было ограничиться рассказом: «Рассказ заканчивается там, где заканчивается мысль» (Е. Лукин). Но, возможно, я не прав. Не буду трогать и «Код Онегина»: уверен, что Брэйн Даун — не кто иной, как Дмитрий Быков, но подтверждения этого очевидного для меня факта не имею.

Самое удивительное, что за поэзию никаких премий Д. Быков не удостоен. Оно, конечно, и ладушки, и так все знают масштаб поэтического дара Быкова — что называется «по умолчанию», но обидно, что о прозе Быкова все-таки пишут, а о поэзии ни гу-гу (при этом пишут не только об Айзенберге, Кенжееве, Гандлевском, но и о Ряшенцеве, например, или даже, прости господи, Максимилиане Потемкине). Замечу, что все же в первую очередь Быков поэт. Но его проза — вовсе не «проза поэта» в привычном нам понимании, т. е. вторичная (а если говорить откровенно — второсортная) по отношению к поэзии. Это не проза — роман или повесть — Пастернака или Евтушенко (скажем, «Доктор Живаго» и «Ягодные места»), ни тем, ни другим, в сущности, не являющимися. Это и не проза А. Белого или В. Брюсова, вообще не соотносящаяся с их поэзией. (О Цветаевой или там Мандельштаме в этом смысле и не говорю, ибо не все, что не зарифмовано, есть проза.) Проза Быкова — это проза, построенная строго по присущим ей законам, да еще намеренно усложненным. А главное вот в чем: стихи и проза Быкова составляют одну мега-книгу. Я бы назвал ее летописью. Летописью смутного времени.

Есть среди книг Быкова и такая: «Как Владимир Путин стал президентом США». Издана она в 2005 году и представляет собой сборник публицистики в форме «новых русских сказок», издававшихся в периодике с 1999 по 2004 год.

Надо сказать, что юмор в публицистике Быкова отнюдь не перворазряден. (Пример такого я привожу в первом абзаце этой статьи — тирада в скобках насчет Пастернака. Юмор мой, но абсолютно в духе быковского сборника. Чего там говорить — он ведь считает лучшим произведением Горького «Русские сказки» с таким же натужным юмором, как у себя самого). Посему в малых дозах «сказки» Быкова употреблять можно, я даже могу представить себе читателя, восхищенного оными. Но сборник в этом смысле явно избыточен. (После 2004 года Быков перешел на подобную по жанру публицистику, но в стихотворной форме, и этим весьма выиграл; кто помнит хотя бы «Гражданина поэта», тот со мной согласится.)

Я о сборнике «Как Путин стал…» здесь вспомнил вот по какой причине.

Пять лет политики (1999–2004), совсем недавних… Уж кажется, все персонажи книги должны быть если не на слуху, то хоть в памяти сохраниться. Ан нет… Если Березовского, Руцкого, Лужкова вспомнить без особого напряга можно, то кто такие Ястржембский, Селезнев, Киселев, Гусинский, Скуратов, Устинов, Шандыбин, Гуров, Касьянов, Козырев, Бородин, Лесин и Лисин (и чем они друг от друга отличаются)?

Универсальный ответ на этот вопрос (и ему подобные) я нашел на первой же странице «Орфографии» того же Быкова.

…Появились странные люди… Никто не знал, откуда они взялись.

Герой оперы (роман «Орфография» автор назвал «оперой в трех действиях») Ять (совсем не родственник чеховскому телеграфисту) спрашивает писателя Грэма: помните ли вы темных?

— Я все думаю: куда же они делись?..

— Как — куда?…Развоплотились обратно, и вся тайна. Миновала опасность, они и превратились.

— Превратились? — переспросил Ять. — И в кого, интересно?

— В крыс, в кого же еще. Так не бывает, чтобы воплотился из одного, а развоплотился в другое.

— А воплотились почему? — спросил он.

— Чтобы не съели, — убежденно сказал Грэм. — Еще бы чуть, всех переловили бы. А так не тронули…

— …Одного никак не могу уяснить: как они были одеты-то? Ведь мы их распознавали сразу!

— Они были одеты никак… Вы видели на них одежду, которая наиболее соответствовала вашему представлению, и это был морок, наводимый ими без труда, по врожденному свойству.

В своем послесловии к «Орфографии» («От автора» всего две с половиной странички, слава богу) Быков поясняет (книга в пояснениях не нуждается, но соблазнительно процитировать то, что сам сформулируешь хуже): «То, что в исторической литературе получило впоследствии название красного террора и гражданской войны, было никак не борьбой за власть, но отчаянным самоистреблением страны, использовавшей самый радикальный вариант спасения империи и разочаровавшейся в нем. И когда не осталось ни белых, ни красных, а только выжившие — страна готова была начать с нуля.

Не сказать чтобы в этой новой стране вовсе не было темных. Они были, но затаились, снова выжидая своего часа. Это время наступило нескоро, но спустя семьдесят лет пришло и оно».

Собственно, все книги Д. Быкова, посвящены ли они истории («Орфография», «Остромов…»), недалекому будущему («Эвакуатор», «ЖД») или современности («Списанные», «Оправдание») — все они о сегодня. О сейчас. Говорю же — летопись…

Всякий, кто жил в России в девяностые годы, не может не знать русскую революцию: есть вещи, типологически присущие всем пред- и постпереворотным эпохам. Накануне переворота чувствуешь восторг и напряжение, творческий подъем и несравненную причастность мировым судьбам; после переворота приходит черед разочарования и скуки.

Какая еще скука у Быкова? Впрочем, и аналитики часто сами себе противоречат, а тут ведь не аналитик, тут летописец.

Летописи бывают, впрочем, разные. В том числе и написанные безупречным и поразительным языком.

Я бы сравнил прозу Быкова с ранним Набоковым. Не с поздним — нет. Поздний Набоков либо лобово-прямолинеен («Под знаком незаконнорожденных»), либо попросту ни о чем, этой «ниочемности» позавидуют даже постмодернисты («Ада»). При этом первый из упомянутых романов можно пересказать несколькими фразами, у второго же сюжет не выловишь даже на тухлое мясо. Все, конечно, прикрывается изощренной стилистикой… А вот ранний Набоков прозрачен до дна, но эта прозрачность — обман, за окоемом видны новые горизонты, которые никак не достичь. То же и у Д. Быкова.

А еще у Быкова есть и иное качество. Полифония, иначе не назовешь. Недаром у «Орфографии» есть подзаголовок: «Опера в трех действиях».

Впрочем, сомневаюсь. Если это опера, то очень своеобразная — бесконечная ария Ятя со вставными номерами: ариэттами, дуэтами, терцетами и хорами. Все это придает роману объем, да — ничего не скажешь. Но назвать «Орфографию» оперой, значит, взять на себя большую ответственность. Быков, впрочем, ответственности не боится.

«Остромов…» — да, опера. Ибо каждый персонаж ведет свою собственную, персональную, не менее важную, чем у героя, партию. Читателя могут удивить, поразить, возмутить характеристики и оценки эпохи, событий, персонажей, противоречащие друг другу через страницу-другую. А дело-то просто: это не авторские характеристики и оценки, это оценки его героев. Быков в каждом конкретном случае пишет от лица героя — свидетеля и участника событий. Более того, он мыслит от его лица в каждом конкретном случае. А уж если где-то и промелькнет авторская оценка, весомая, как гиря на аптекарских разновесках, — не торопитесь ей верить.

За шестьдесят лет до них таким же пасмурным утром в тот же город въехали другие двое, и один из них тоже был идиот, а другой — убийца.

Ты ждешь достоевщины, а достоевщины нет.

Остромов — шарлатан и провокатор, авантюрист, недоучка и трус, но ни в коем случае не убийца. Не Рогожин.

Даня — отнюдь не князь Мышкин. Хотя бы потому, что жизнь его так и не поймала. Идиот? Ну, возможно. Очень даже возможно. Единственный оставшийся на свободе после разгрома остромовского кружка и ареста его членов, он едет к учителю за последней инструкцией, за числом, чтобы научиться левитировать.

Летать.

Улететь…

Кстати, он едет в Пензу, в ссылку Остромова.

(Ссылка в Пензу, «стоит она на юге», город среди степей. Какие к черту степи, какой юг в Пензе? Впрочем, понятно, почему Пенза. Все про нее слыхали, и никто там не бывал — сколько знакомых ни спрашивал… Вспоминаю «Известия» 30-лет-ней давности — в сообщениях собкоров Пенза никогда не упоминалась. Между тем город вроде бы не закрытый. Хотя один мой знакомый уехал в Пензу учиться в тамошнем знаменитом художественном училище — и не вернулся. Я и сам лет двадцать назад проезжал мимо Пензы, но не заехал, не знаю почему. Видимо, судьба меня уберегла… Впрочем, дело было ночью.

Д. Быков отправил ссыльных в невидимый град Китеж, назвав его Пензой.)

Разоблаченный Остромов наконец-то с наслаждением и облегчением называет Даню кретином, уродом сопливым. «Да я врал вам всем, дуракам!.. Пошел вон, дрянь, сопля, коза безрогая! Скот. Вон, сказал! Вот же, семь на восемь, восемь на семь…»

А Даня… «Он понял. Учитель гнал его, заботясь о его безопасности, но нашел-таки способ передать ему число».

Потом он едет в трамвае на вокзал, там же при помощи числа пятьдесят шесть левитирует, поднявшись сразу во второй эон, и не видит Надю, которая ехала в том же трамвае, не замечает свою единственную любовь, с которой до этого встретился единожды в жизни… Мышкин тут же сошел бы с ума — на месте.

А Даня улетел. Левитировал. Эвакуировался. Идиот. Самый симпатичный герой Быкова.

«Эвакуатор» родился из «Четвертой баллады». Я удивился, прочитав в конце повести «Октябрь — декабрь 2004». Ведь явно девяностые, экстраполированные в бесконечность. Вот ведь прошибло Дмитрия! Ворочалось, ворочалось, уже и не взрывают, а книга зрела, созрела и вылезла на свет. Эвакуатор спасает с гибнущей Земли близких ему людей — куда как благородно. Беда в том, что у каждого эвакуатора свои близкие и общество образуется вполне земное. Заслуженно эвакуирующиеся на планеты, где гремят те же взрывы.

И все это неправда.

«Оправдание» — здесь герой проверяет идею фикс: Сталин придумал лагеря, дабы воспитать в них людей великой идеи, без страха, без упрека, без привязанностей, без слабостей, именно они и выиграли войну. Нелепо, но как заманчиво. Это тоже оказалось неправдой, и герою ничего не остается, как погибнуть. А жаль.

«Орфография» — Петроград 18-го, Крым, снова Петроград. Главный герой — литератор Ять (его легко принять за альтер эго автора, но не стоит). И почти что единственный выдуманный. Остальные (как и в «Остромове…» — они туда перекочевали) реальны, однако скрыты под иными именами, но все прозрачны и читаются. Что Горький (Хламида), что Луначарский (Чарнолуский) — да ладно, не буду называть остальных, сами не маленькие, разберетесь. Великолепны и узнаваемы мгновенно Грэм, Льговский (только зачем Быков его убил? Прототип дожил до 90 лет…); и немного обидно за Вогау — писатель-то хороший, честное слово… И еще хочу уведомить читателя, что Одинокий — фигура уродливая, почти зловещая и совершенно неправдоподобная — действительно существовал. Его звали Теняков.

Собственно, единственное «фантастическое» допущение — отмена орфографии. Не было отмены, была реформа. Но была отмена жизни, не просто привычной — любой. Отмена Петрограда. А на практике — отмена России. Одно отменяют, другое декретируют. Ять бежит в Крым. Правительство — в Москву. А толку-то? Те же отмены и декреты…

Ну да, не было Елагинской коммуны. «Серые» за неимением оной ее не уничтожили.

А ДИСК-то («Дом искусств») — был. И тоже кто-то из его обитателей выжил, а кто-то эмигрировал, а кого-то эмигрировали, а Гумилева отменили аж на семьдесят лет. Вот такая-то судьба русской интеллигенции — не только в понимании Ятя.

Ять эвакуировался.

Судя по его письму, приведенному уже в «Остромове…», хрен редьки не слаще. В России жить нельзя, но и за кордоном тоже.

Не забудьте — нельзя с точки зрения Ятя. Ее легко спутать с авторской, но делать этого не следует.

Собственно, в любой книге Д. Быкова присутствует некая точка зрения, превалирующая над остальными. Это не авторская точка зрения.

Д. Быков в своем роде не меньший провокатор, чем Остромов.

Дело в том, что Быков любит своих героев — всех. И не «странною любовью». Так любить среди современных авторов может лишь один (в основном-то ненавидят) — Акунин. Только качество любви у них разное. Если Акунин просто любит — пламенно и нежно, то в случае Быкова читатель имеет дело с той самой «деятельной» любовью, о которой когда-то писал незаслуженно забытый ныне Залыгин. (Но эта любовь еще и безжалостна. Особенно к героиням. Впрочем, эта тема уведет нас в сторону, не будем ее касаться.)

Поэтому рассуждения, оценки и выводы персонажа (впрочем, нет там персонажей, одни герои!) автор не корректирует собственными оценками и выводами.

Поэтому читатель (а особенно критик) стоит перед книгой, как перед новыми воротами. Вроде все ясно. Вроде бы можно согласиться. Вроде бы и поспорить можно.

А с чем — непонятно.

Поэтому самая провокационная книга Д. Быкова — и самая издаваемая, кстати говоря — в литературе нашей вроде бы и не существует. Критики практически не было. Я говорю о «ЖД».

«ЖД» родилась из одного абзаца «Орфографии»:

У меня вот какая догадка, не знаю, согласитесь ли. Ведь ваши активисты, союзнички Михаила Архангела, и наши активисты-жаботинцы, что все хотят после дождичка в четверг в Иерусалим, — каждый уверен, что была у Господа некая цель: одни думают — чтобы вы победили, другие — чтобы мы… Но тут я думаю: а вдруг у него цель была другая? Чтобы мы друг друга — тюк да тюк, а победили бы тем временем никем не замеченные третьи, а то и вовсе никто?

А еще — вот откуда:

…Дядя Боря — из тех русских людей, которых так любят интеллигентные евреи, ничего не умеющие делать руками. Дядя Боря был очень для них удобен — он все делал быстро, аккуратно, дешево и с удовольствием…При этом дядя Боря не презирал тех, кому помогал. Он был идеальным соседом и надежным приятелем, очень мало пил, давно не курил и вообще являл собою тот идеал русского человека, о котором всегда мечтали народолюбцы всех разновидностей. Можно было сказать, что так называемые русские интеллигенты с еврейскими спорили именно за дядю Борю — за то, чтобы он только им чинил машины, водопровод и иногда электричество, а вражескому клану, напротив, не чинил ничего. При этом одни предлагали лишить дядю Борю всяких свобод и обязать его строем ходить в церковь, отдавая честь встречным городовым, а другие желали обобрать его до нитки и внушить ему, что его на этой территории терпят из милости, но и те и другие, в сущности, очень его любили. Оставалось понять, какой смысл во всем этом находит сам Боря и почему такое положение вещей представляется ему оптимальным. Вероятно, оно нравилось ему потому, что избавляло его от сложностей исторического выбора, ибо вся история заключалась в борьбе одних Бориных поработителей с другими, в то время как сам Боря не обращал на нее никакого внимания, примерно раз в столетие от души колотя обоих.

Это цитата из «Эвакуатора». Дмитрий Быков довел эту мысль до абсурда — получился роман, где варяги воюют с хазарами на территории России, совершенно искренне считая ее своей территорией, а врагов — незаконными захватчиками, а поселяне смотрят на все это безобразие и предлагают воюющим: «А вот огурчиков, хлопчики. А вот яблочек!».

(Один мой близкий друг, очень умный, но при этом очень эмоциональный человек, которому я принес почитать эту книгу, матерился не переставая, но прочел роман до конца. Конечно, грустно смотреть на индифферентность народа. Хорошо, что конец вышеупомянутого столетия уже близок, этим и утешимся.)

По типу же построения «ЖД» — явная симфония, поскольку контрапункт, проходящий через весь роман, совершенно очевиден.

Что же касается второй составляющей летописи Быкова, стихов, то тут тип композиции ясен по определению: добрая их половина так и называется балладами (жанр не только литературный, но и музыкальный), а во второй половине балладность превалирует.

…Моей душе еврейско-русской

Близки и водка, и кровать.

Да хрен с ней, с этою закуской!

Пора остатки допивать, —

писал когда-то в мордовском лагере Ю. Даниэль. Д. Быкова очень волнует его полуеврейство — ну, простим большому писателю маленькую слабость. У него и любимый герой — полуеврей.

Давайте допьем остатки.

Они пили абсент. Надсон все время кашлял, сплевывая в платок, и Рембо смотрел на него со смесью омерзения и восторга. От чего-то в пару русскому писателю Хламида непременно находил содомита….

Д. Быков смотрит на Россию с той же адской смесью. Но о содомии речи нет — Россию давно уже без него имеют, без восторга, без омерзенья, без божества, без вдохновенья. Впрочем,

Меня имеют все подряд,

Но все же я не гей.

Что же делать-то, братцы?

Заводить лейку, как в «Эвакуаторе»? Не надо… Во-первых, некуда лететь. Некуда бежать. А во-вторых, улетали уже. Ять, например. И толку?

Никуда Дмитрий не улетит… Он будет писать летопись. Предсказывать (не слишком удачно, но его же герой сказал, что неудачные предсказания наиболее ценны для историков, ибо то, что было, они и так знают, а вот что думали — это им интересно). Анализировать (вот тут он более удачлив). Надеяться — вместе с нами.

Потому что «кое-что еще можно было спасти».

Сергей Синякин

Советские марсианские хроники

(опыт художественной библиографии)

Красная звезда, названная по имени бога войны, притягивает к себе взгляды астрономов и астрофизиков. Разрабатываются проекты первых полетов на Марс, проекты эти научно обоснованы и стали обыденными. Они уже не поражают человеческого воображения, да и сама планета по современным меркам находится не так уж и далеко. Вскоре Марс ожидает вторая волна экспансии землян. Первая уже состоялась, пусть пока всего лишь на страницах книг. Десятки литераторов сделали все, чтобы, ступив на поверхность соседней планеты, мы уже ничему не удивлялись. И — что не менее важно — чтобы Марс ничему не удивился.

Марсианские традиции наиболее характерны для земной фантастики, марсианской теме посвящены десятки романов, сотни повестей и бесчисленное количество рассказов. Быть может, дотошный библиограф возразит мне и скажет: ну почему бесчисленное? У нас все подсчитано, до последней юморески. Пусть так, но пришло время рассказать о советской литературной экспансии на Марс, ведь современному поколению подростков, идущих на смену прежним всезнающим любителям фантастики, история покорения Марса советскими фантастами кажется такой же загадочной, как и сама история канувшей в Лету Страны Советов. Более того, им постепенно внушается мысль, что никакой Страны Советов не было, что это всего лишь иное название лунного Моря Мрака, где, как известно, ничего значительного не происходило.

Молодые читатели должны знать, что Советский Союз, как еще называли Страну Советов, действительно существовал, в нем писали о Марсе десятки писателей, которые в меру своего таланта давали нам представление не только о далекой планете, но и о людях, покорявших ее. Как любое явление, экспансия советской литературы на Марс имеет свою предысторию. Мы же, чтобы не делать наше повествование бесконечным, вынуждены ограничиться временным отрезком, который начинается в 1917 году и заканчивается в 1992-м. Именно в этом историческом промежутке, в этом изгибе пространственно-временного континуума располагалось государство, пытавшееся утвердить принципы равенства, братства и социальной справедливости во всей Вселенной. Государство провозгласило себя существующим вечно, ну если не вечно, то хотя бы до построения бесклассового общества на всей Земле, но просуществовало в реальности всего семь десятков лет. Тем не менее в фантастической литературе оно оставило свой весьма заметный и своеобразный след. Об этом не следует забывать ни тем, кто занимается научно-социальными построениями в наши дни, ни читателям, интересующимся такими построениями. В особенности тем, кто заглядывает за пределы земной атмосферы, справедливо полагая, что будущее человечества находится именно там.

Исключение сделано лишь для двух романов, которые вышли еще до революции, но с которых начинается советская фантастика. Без них понимание марсианской экспансии Страны Советов будет неполным.

Разумеется, это романы А. Богданова «Красная звезда» (1908) и «Инженер Мэнни» (1913). Впрочем, первый роман может интересовать нас лишь как предыстория второго. В нем революционер Леонид знакомится со странным человеком, который оказывается марсианином по имени Мэнни. Марсианин на космическом корабле, называемом «этеронефом», прибыл на Землю для изучения возможности колонизации нашей планеты. Но уже во втором романе читатель возвращается на Марс, чтобы ознакомиться с тамошней цивилизацией, устроенной на началах разума и социализма. Главное во втором романе — картины социального устройства Марса, в которых А. Богданов воплотил свои представления о будущем Земли.

Первая ласточка не стала последней. С победой в России революции, которую одни считают величайшим событием в истории человечества, а другие не называют иначе как контрреволюционным переворотом, литература стала иной — из нее ушли буржуазно мыслящие маститости. В нее пришли сотни молодых энтузиастов, не особо искушенных в литературном ремесле, но умевших мечтать так, как не могли этого писатели и поэты Серебряного века. К тому же новые литераторы были частью самого революционного народа. Некоторые из новых авторов взялись писать фантастику, и взгляд их обратился к планете Марс. Марс был далеко и выглядел достаточно загадочно, там могло происходить все что угодно, там были возможны самые невероятные приключения, жить там могли самые невообразимые существа, и все это создавало необходимую строительную площадку. На которой можно было возвести любые социальные построения — от откровенно негативных до окрашенных нежной розовой слюной революционного оптимизма и пламенем энтузиазма вдруг пробудившегося этноса.

1. Горе марсианских буржуев

Мы на горе всем буржуям

Мировой пожар раздуем,

Мировой пожар — в крови!

А. Блок

Инженер Лось ищет попутчика для полета на Марс.

И он находится — вечный революционер Гусев, прошедший гражданскую войну и не находящий себе применения в мирной жизни. В войну для него все было просто: четыре республики учредил, Индию ходил освобождать. Был у Махно. Отравлен человек революцией на всю жизнь. Автор сам видел подобных людей — понюхавшие пороху Афгана, видевшие смерть в чеченских горах, они уже не могли найти себе применения в мирной жизни. Гусев именно из таких. Ему и собираться — только подпоясаться.

«— Когда с вещами приходить?»

И вот интеллигент и профессиональный революционер отправляются на Марс.

Трепещи, Красная планета, ты доживаешь последние мирные дни!

Пока интеллигентный Лось будет вслушиваться в себя, чтобы понять всю свою глубину чувств к прекрасной узкобедрой и похожей на подростка Аэлите, пока он будет изучать историю древней планеты и знакомиться с ее техническими достижениями, красный командир Гусев научит трудящихся Марса бороться за свои права! Он их научит проливать холодную марсианскую кровь за идеалы свободы, равенства и братства!

Он и сам говорит Лосю:

«— Неправильная эта планета, будь она проклята! Спаси, говорят, спаси нас… Цепляются… Нам, говорят, хоть как-нибудь да пожить… Пожить! Что я могу? Вот кровь свою пролил. Задавили, Мстислав Сергеевич, ну ведь сукин же я сын, — не могу я этого видеть… Зубами мучителей разорву…»

И — марсианам:

«— Главное оружие — решаться. Кто решился, у того и власть. Не для того я с Земли летел, чтобы здесь разговаривать… Для того я с Земли летел, чтобы научить вас решаться. Мхом обросли, товарищи марсиане! Кому умирать не страшно — за мной! Где у вас арсенал? За оружием!

— Ай-яй! — завизжали марсиане».

Что будет дальше — понятно.

«Пять тысяч марсиан одной глоткой закричали: „Ай-яй!“ — развернули громадные зонтики с надписями и пошли умирать, запели унылым воем старую запретную песню».

Помыкавшись в эмиграции, А. Толстой понял нехитрую триаду нашего существования: жизнь — любовь — смерть. В соответствии с этой триадой и построена его книга.

Не зря же марсианин Гор, возглавивший гибнущее марсианское восстание, сказал землянам на прощание:

«— Если вернетесь на Землю, расскажите о нас. Быть может, вы на Земле будете счастливы. А нам — ледяные пустыни, смерть, тоска… Ах, мы упустили час! Нужно было свирепо и властно, властно любить жизнь…»

Вернувшийся на Родину Алексей Толстой знал, какая романтика требуется русскому человеку, только что пережившему бунт и одержавшему в этом бунте победу. И пусть критики точили злобные перья, пусть зубоскалили по поводу Великой Марсианской революции, красный граф прекрасно знал, что он пишет и зачем. Лозунг «Даешь Европу!» давно уже витал над страной, мечтавшей о мировой революции, А. Толстой сделал его еще более емким — «Даешь Вселенную!»

Этот лозунг и стал основоопределяющим в советской фантастике. Пролетариату нечего было терять кроме своих цепей, теперь он мечтал обрести весь мир (Маркс и Энгельс не сказали о возможности обретения Вселенной, но именно это они подразумевали в своем «Манифесте»).

Возможно, что в советской фантастике роман А. Толстого «Аэлита», печатавшийся под многозначительным заголовком «Закат Марса», был не первым произведением о полете на Марс. Но он стал первым значительным произведением, если хотите — знаковым. Сколько маленьких и романтичных аэлит он посеял в сознании людей, даже само имя Аэлита стало нарицательным, его всегда вспоминали, говоря о космической любви и романтике звездных дорог. Возможно, напечатанный в 1922–1923 годах в журнале «Красная новь», он стал самым издаваемым фантастическим произведением за время существования советской власти.

Это была первая марсианская любовь.

Это была первая революция на Марсе.

И, как мы позже увидим — не последняя.

Новую революцию на Марсе организовал в 1961 году К. Волков, опубликовавший роман «Марс пробуждается». Книгу изругали рецензенты и критики, но в школьных библиотеках она была, пожалуй, самой зачитанной.

В этом романе уже не было романтической наивности, присущей книге А. Толстого. Все было, как у взрослых — солидно и с размахом, присущим развитому социализму. На Марсе, как в Греции, есть все: владыки и подданные, обитающие на Анте (Марсе), варварски-роскошные дворцы, жуткие гигантские статуи, и уж, конечно, не обошлось без красавиц с миндалевидными глазами глубокого синего цвета.

Самое время для любви и расцвета всяческих нежных чувств, но не тут-то было!

Земная экспедиция из шести передовых советских космонавтов, вставших плечом к плечу с братскими китайцем и индийцем, летит на Марс (Ант), чтобы откликнуться на просьбу революционных марсианских сил помочь им в борьбе со злобными владыками и эксплуататорами.

Революционный запал не пропал даром — космонавты осуществляют руководство марсианской революцией и ведут себя не как рядовые астролетчики, а как супермены, которым ничего не стоит сбежать из-под стражи, а для разминки раскидать десяток-другой слабосильных марсиан. И все для того, чтобы силой советского атома растопить льды и вернуть на угасающий Марс вечную весну.

Еще в детстве я удивлялся, на кой черт тамошним владыкам выступать против этих благих начинаний? Облобызали бы гостей, получили от них все что хотели и правили бы помаленьку, тем более что пришельцы за них все основные проблемы решили! Вон африканские князьки с пальмы недавно слезли, но и они прекрасно знали, зачем возбужденно тискают и лобызают в губы престарелого Генсека: хотелось всего, по возможности сразу, и уж совсем великолепно — если бесплатно и без отдачи. Так бы и владыкам Марса себя вести, так нет, обязательно им понадобилось зловредничать и гадить пришельцам и спасителям. Очень уж они напоминали мне вредителей тридцатых годов, которые подбрасывали на базах в сливочное масло протертое в порошок бутылочное стекло. Откуда им было знать, что это масло их родственники не купят? Откуда знали, что самим не достанется в каком-нибудь кабаке?

Но все, разумеется, кончится хорошо.

Ну конечно же Добро с хорошими кулаками обязательно победит Зло, владыки будут повержены, а на Марсе зацветут яблони, заколосятся хлеба, и цветы будут брошены к ногам победителей, ну и конечно же случится р-роковая любовь, куда же без нее в авантюрном романе, пусть и с подзаголовком «научно-фантастический».

Но все-таки…

Горе, горе марсианским буржуям!

2. Внешний враг с кровавой планеты

Мир в черную дыру

Не жаль загнать.

Г. Регистан

Казалось бы, мы победили.

Наши микробы загрызли кровожадных марсиан насмерть, их треножники мы утопили в Темзе. Оборвался заунывный предсмертный марсианский крик: «Улла!

Улла!» Мы победили, но победа оказалась временной. Марс опять принялся угрожать Земле. Уже не цилиндры, набитые спрутообразными марсианами, несутся к Земле, завязалась отчаянная космическая война, в которой трудно определить победителей и побежденных.

Очередную войну в истории фантастики и первую войну в фантастике советской начал Н. Муханов, который последовательно опубликовал в журнале «Мир приключений» за 1924 год части своего романа «Пылающие бездны»: «Война Земли с Марсом в 2423 году», «Пленники Марса» и «Тот, в чьих руках судьбы миров». Собственно говоря, это откровенная космическая опера, в которой можно остановить Землю карманным антигравитатором, марсиане невидимыми лучами накаляют Луну до такой степени, что она, к радости землян, обретает атмосферу, дерутся в межзвездной пустоте космические корабли, щедро льется кровь и плетутся зловещие и опасные интриги.

Написано наивно и увлекательно.

И что немаловажно — это первая советская книга о межпланетной войне, напоминание о том, что среди черных космических пространств нас могут ждать не только дружелюбные братья.

Эстафету подхватил поэт Н. Асеев, написавший небольшой рассказ «Расстрелянная Земля». Кто же расстреливает Землю межпланетными снарядами? Конечно же злобные марсиане… Опубликованный в 1925 году в библиотечке журнала «Огонек» (№ 87), он явился всего лишь небольшим литературным штрихом, не более. Поэтическое воображение оказалось беднее прозаического. И все-таки оставим рассказ в истории марсианской экспансии советской фантастики. Отметим его звездочкой, пусть и не первой величины.

Но марсиане не давали фантастам покоя. Всем обитателям Земли казалось, что зловредные марсиане не оставляют мысли полакомиться их кровушкой.

Проклятые упыри!

Писатель Л. Лагин, автор советской сказки «Старик Хоттабыч» (первоосновой которой, кстати, являлась литературная сказка «Медный кувшин» какого-то англичанина), реанимировал гадких героев Г. Уэллса. В сатирической повести «Майор Велл Эндью», опубликованной в журнале «Знамя» (№ 1) за 1962 год, он вновь возвращается к трагическим дням марсианской оккупации Британии, чтобы нарисовать яркий портрет коллаборациониста. Его майор Велл Эндью, чтобы выжить, готов на троих с марсианами пить человеческую кровь, закладывать им своих боевых товарищей и даже мечтать о мировом могуществе в союзе с марсианами. Майор Велл Эндью вполне здравомысленно рассуждает: «Марсиане отнюдь не заинтересованы в полном или даже более или менее серьезном истреблении человеческого рода. Мне скажут: они питаются человеческой кровью. Правильно, питаются. Но именно по этой причине они заинтересованы в сохранении человечества как своей питательной базы. Да и много ли им в конце концов потребуется для этой цели людей? Тысячи? Ну сотни тысяч. Пусть даже на самый крайний случай несколько миллионов голов. Объединенное человечество с лихвой обеспечит им это количество за счет политических преступников и цветных. Зато какой прогресс в укреплении порядка!»

Да, этот майор настоящий сукин сын, причем он не наш сукин сын! И сердце радуется, когда он оказывается в медленно умирающей марсианской машине на дне Темзы вместе со своими союзничками-упырями, навечно откинувшими жадные щупальца.

Но все-таки не верилось, что кровожадные марсианские вурдалаки уймутся и не оставят попыток завоевать нашу родную планету.

И второе нашествие действительно состоялось.

Его описали любимые молодежью и интеллигенцией А. и Б. Стругацкие в повести «Второе нашествие марсиан», опубликованной в первом номере журнала «Байкал» за 1967 год. Марсиане снова вторглись на Землю. Вторжение состоялось значительно позже, чем была написана книга. Но разве нам не говорили, что фантасты обязаны быть провидцами?

Тревожно полыхает на горизонте, ходят нехорошие слухи, плывут над городом сказочно красивые космические корабли, и вот уже в провинциальном городке появляются загадочные и зловещие марсианские машины.

Но что это?

Из машины вылезает совершенно трезвый хронический алкоголик и чистокровный землянин Минотавр с портативным аппаратом для отсасывания желудочного сока!

Марсианам уже не нужна наша кровь. Они исправились. Они хотят только нашего желудочного сока (насосались красной кровушки, гады, на бесцветное и солененькое потянуло!), и за этот сок они готовы платить полновесной монетой.

Раньше они выцеживали все до последней капли крови на халяву, теперь цивилизовались и готовы платить. Собственно говоря, не в желудочном соке дело, могли бы и кровушку попивать на своих донорских пунктах. Но — за наличный расчет!

И снова находятся люди, готовые сосуществовать с пришельцами, бороться вместе с ними за качество нашего желудочного сока. Наркотики портят его — торговцев наркотиками следует удавить. Спиртные напитки вредят — их следует запретить. Войны снижают количество поставщиков желудочного сока, их следует немедленно остановить. Даешь всеобщую демобилизацию и полную демилитаризацию мира! Производителя желудочного сока надо беречь! Но разве всем нам не хотелось покончить с преступностью, не отдавать своих детей на войну и запретить торговлю наркотиками? Марсиане исполняют нашу мечту. Лишь бы покупать наш сок за наличный расчет.

Фруктовые соки улучшают искомый конечный продукт — даешь фруктовые соки! Помогает синюховка — даешь синюховку! Тем более что она дешева, пьется очень легко и дает приятное, веселое состояние опьянения.

Короче, пейте кока-колу и продавайте нам свой желудочный сок! Мы за мирное сосуществование, братья по разуму, только квакать будете, как мы вам скажем!

Думаете, кого-нибудь это возмущает?

Вот уже герой повести подумывает, как бы ему повыгоднее продать свой сок, чтобы прикупить новые марки в свою коллекцию. Он уже готов грудью встать на защиту марсиан, ведь они не сосут бесплатно нашу красную кровушку, они покупают желудочный сок. За хорошие деньги, господа! За хорошие деньги! Герою даже повезло, у него особенный сок, он будет за него получать на сорок процентов больше других.

Герой обращается к своему зятю Харону:

«Ведь ничего же страшного не случилось. Вот вы говорите, что человек превратился теперь в фабрику желудочного сока. Это громкие слова, Харон. На самом деле произошло нечто обратное. Человек, попавший в новые условия существования, нашел превосходный способ использования своих физиологических ресурсов для упрочения своего положения в этом мире. Вы называете это рабством, а всякий разумный человек — обыкновенной торговой сделкой, которая должна быть взаимовыгодной. О каком рабстве можно говорить, если разумный человек уже сейчас прикидывает, не обманывают ли его, и если его действительно обманывают, уверяю вас, он сумеет добиться справедливости».

Бизнес есть бизнес, господа жвачные!

И никого уже не волнует, что мы становимся стадом, вырабатывающим желудочный сок для оккупантов. Какое рабство? Газеты выходят, телевидение вещает, нам оставили все, что у нас было: свободу слова, самоуправление, конституцию. Более того, нас защитили от бандитов, с которыми мы не могли справиться сами! Более того, они даже удивляются, что мы взрываем их машины и совершаем террористические акты. Они этого не понимают, они предлагают бороться с ними легально — через создание оппозиции!

Веселенькая тема, господа! Вы не находите в ней нечто современное? Круг замкнулся, вечный текст остается современным для любой эпохи, пока существует дрожащая и жадная тварь по имени человек. Враг изменился, он стал добрей и циничней. Мы остались прежними, даже хуже, чем были.

Включите телевизор и вы увидите, как «сон и благодать опустились на уставший от дневных трудов городок. Нет, как-то не так все-таки. Ну, ладно. Я это к тому, что красиво было, когда над городом символом мира и безопасности бесшумно прошли в вышине сияющие волшебным светом огромные летающие корабли, сразу видно, что не наши».

Знаете ли вы, чьи это были корабли?

И нужно ли что-нибудь добавлять к этой впечатляющей картинке? Нет, даже не картинке, а скорее — окну в наш сегодняшний день.

3. Прогулки землян и марсиан

На пыльных тропинках далеких планет

Останутся наши следы.

В. Войнович

Собственно, вот этот раздел можно было бы пропустить.

Повествования, не отягощенные мыслью, заслуживают упоминания лишь потому, что они все-таки оставили какой-то след. Не важно где, не важно как, не важно кто пойдет по следу. Важно одно, что книга была написана, ее когда-то кто-то читал, следовательно, это тоже факт биографии нашей фантастики.

Отметился в марсианской теме Арельский Грааль, который в журнале «Мир приключений» за 1927 год опубликовал рассказ «Человек, побывавший на Марсе». Он же чуть раньше, в 1925 году выпустил свои «Повести о Марсе» в государственном книжном издательстве. На Марсе в числе прочих планет побывали путешественники из рассказа В. Обручева «Полет по планетам». Ничего особенного в этих рассказах нет, они интересны нам тем, что в них затронута конечная цель путешествия — Марс. Отметился фантастическим очерком «Мы — на Марсе» неутомимый популяризатор межпланетных сообщений Б. Ляпунов в журнале «Огонек» (№ 2) за 1954 год.

В журнале «Юный натуралист» (№ 1) за 1957 год отметился рассказом «Экспедиция возвращается с Марса» К. Мазовский. В 1957 году в журнале «Вокруг света» (№ 10) с очерком «Астронавты раскроют тайны Марса» выступил А. Штернфельд. Все просто — слетали, нашли, открыли, доставили на Землю. В эти же годы появился десяток-другой марсианских рассказов и очерков на ту же тему. Там даже не люди действуют — литературные схемы, выполняющие функции повествователя.

Те же слова можно сказать о рассказе А. Кирьяненко «Тайны угасшего Марса», опубликованном в журнале «Гулистон» № 3 за 1960 год, который выходил в то время в славном городе Сталинабаде.

В том же году отдельным изданием после журнальной публикации в издательстве «Заря Востока» вышел роман грузинского поэта А. Абашели «Женщина в зеркале». Слава богу, здесь не было революций и желания навредить кому-либо, впервые марсианская раса захотела отдать долг братства землянам, которым угрожала гибель от кометы. Разумеется, катастрофу рассчитала ученый-женщина Геда Нуаве. В существовании землян марсиане еще не уверены, но на всякий случай летят на Землю, а вдруг придется ее спасать? Ну и, разумеется, грузинский инженер и гений Гурген Камарели влюбляется в нее, впервые увидев на телеэкране. Геда Нуаве не могла не ответить влюбленному землянину глубоким чувством, это было бы позором для каждого уважающего себя грузина! Ну и, разумеется, Землю спасают от столкновения, замедлив ее движение атомными двигателями. Представляете, что в этом случае произошло на планете, с огромной скоростью движущейся в космическом пространстве? Беда, когда научные проблемы берутся решать поэты! Абашели даже заставляет своего героя взять в космическое путешествие домашнюю электроплитку. Супчик сварить! Впрочем, послушав и почитав в свое время стихи физиков, автор этих заметок убедился, что каждый человек должен заниматься своим делом, в противном случае нам всем носить сапоги всмятку и пить из кособоких горшков.

Рассказал о необычном человеке, который на поверку оказался марсианином, А. Казанцев в рассказе, так и названном «Марсианин», напечатанном в 1963 году. Скучна оказалась и книга Бирюлина «Море и звезды», что вышла во Владивостоке в 1962 году и была посвящена контакту с марсианами. Отметился на Марсе А. Казанцев и в повести «Внуки Марса», вышедшей в этом же году в Детгизе. Самого Марса в книге, как и в упомянутом уже выше рассказе, не было, но высказывалось предположение, что мы все — потомки марсиан, покинувших свою умирающую планету и пробороздивших жгучее космическое пространство маршрутом Марс — Венера — Земля.

В рассказе А. Глебова «Большой день на планете Чунгр», что был опубликован в сборнике «Фантастика, 1962», марсиане выведены муравьями с коллективным разумом. Забавно, не более.

В романе В. Невинского «Под одним солнцем», опубликованном в сборнике «В мире фантастики и приключений» за 1964 год, — очень даже неплохом для того времени! — марсиане, наоборот, прилетают на юную красавицу Землю еще до появления человека. Но, в общем-то, если отбросить страдания молодого Вертера, описаны приключения плоти, в то время как хотелось приключений духа.

Еще один знаковый писатель, отметившийся на Марсе, — Г. Мартынов с романом «Звездоплаватели». Здесь тоже был полет на Марс, и как всегда он проходил в соревновании с американцами, и гадкие американцы хотели угнать наш космический корабль. Сейчас все это воспринимается с некоторым недоумением, конечно же все не так, все будет иначе, совсем иначе, но есть в книге и блестящие приключения, и описания холодных марсианских пустынь, и кровожадные ящеры… Все это увлекательно для подростка тринадцати лет, жаль, что это невозможно перечитывать поседевшим.

И герои повести В. Михайлова «Особая необходимость» совершают полет на Марс, чтобы обнаружить там хорошо сохранившийся корабль, построенный неземной цивилизацией. Было время веры в человеческое могущество. Книга получилась для того времени хорошая, даже незаурядная. Конечно же, наши люди разобрались в инопланетной технике, техническому прогрессу суждено рвануть вперед семимильными шагами. Но что же это за прогресс, если за ним не поспевает человеческая душа?

Побывала на Марсе и Алиса из цикла рассказов К. Булычева «Девочка, с которой ничего не случится», и даже едва не ввела в заблуждение марсианских археологов своим рисунком, сделанным со скуки на одной из марсианских пирамид. Впрочем, наивные и светлые рассказы ушедшего от нас сказочника всегда оставляют что-то теплое в наших душах, читая его, очень часто не можешь сдержать грустной и доброй улыбки.

Можно, конечно, упомянуть роман С. Жемайтиса «Багряная планета», вышедший в «Библиотеке советской фантастики (БСФ)» в 1973 году, или рассказ Д. Биленкина «Снега Олимпа», опубликованный в журнале «Искатель» в 1976 году. Можно припомнить довольно необычные «Марсианские рассказы» Цыганова, опубликованные в журнале «Знание — сила» в 1973 году, или роман Хачатурьянца и космонавта Хрунова «Здравствуй, Фобос!», выпущенный «Молодой гвардией» в серии БСФ, это изменит текст количественно, но не добавит ему какой-либо философской глубины.

Можно только отметить два выделяющихся на общем фоне произведения — одно о человеческой глупости и беспечности на Марсе (это рассказ Д. Биленкина «Марсианский прибой») и второе — детективная история о зеркале, с помощью которого марсиане ушли в Айю (рассказ М. Емцева и Е. Парнова «Последняя дверь»). Рассказы интересны своими плодотворными и многообещающими идеями, но, к сожалению, находятся вне сферы наших размышлений.

Сколько ни летай в межпланетном пространстве, но приходится однажды возвращаться на родную планету. Прежде всего потому, что все проблемы остаются на ней.

4. Несколько глотков холодного свежего воздуха

Да, вырождается москаль:

Утрачен стыд, барыш возжаждан.

И не твердят: «Не зубоскаль,

Но исправляй своих сограждан!»

Легко сказать! Грустят в пыли

Крылов, Державин… Если даже

Они исправить не смогли —

То мне-то грешному куда же!

Е. Лукин

Внимательный любитель фантастики, дочитав повествование до этого места, оскорбленно возопит: «И это все? Деньги обратно! А где „Ночь на Марсе“ братьев Стругацких? А где „Стажеры“? Шельмуешь, прохиндей?» Ша, братцы, ша! Несколько книг я оставил на сладкое. Вообще-то я не претендовал на объемное и полное описание темы, что-то наверняка осталось слева или справа по курсу и теперь болтается за кормой, поскольку я писал о том, что читал и трогал руками.

И есть книги, о которых хочется говорить с теплым чувством.

Садитесь ближе. Кто там с бутылкой вина? Налейте товарищам. Надеюсь, никого не шокирует обращение «товарищ»? Я сам из деревни, там обращение «господин» приживается с трудом. Ну, глупо же спрашивать: «Господин Червяков, вы разбросали навоз на опытном поле?» Еще глупее сказать: «Господин Рыбаков, подайте вилы!» Господин — это для московских светских раутов и тусовок.

Так вот, товарищи, есть книги, о которых хочется говорить хорошо.

Когда в шестом номере журнала «Знание— сила» за 1960 год появился рассказ «Ночь на Марсе» братьев Стругацких, это была иная и непривычная нам фантастика. В центре повествования оказались живые люди — доктор Мандель, его напарник Новаго, работающие на Марсе, спешили к первой марсианской роженице. А сопровождали их следопыты, встретившиеся по дороге, кажется, Опанасенко и Морган. И кружила вокруг смертельная опасность — марсианская пиявка со сложным ротовым аппаратом, которая нападала только справа, со стороны руки, на которой не было часов. Кто читал, тот не забудет. Тогда мы еще не понимали, что у нас на глазах рождался новый мир, мир, в котором хотелось жить, тот мир справедливости и красоты, о котором мечтали поколения, жившие до нас, начиная с Кампанеллы и Томаса Мора. А потом были «Стажеры». Впрочем, я как всегда вру, повесть первоначально называлась «Должен жить» и опубликована была в восьмом выпуске «Мира приключений», вышедшем в 1962 году. Это в 1964 году она вышла отдельной книгой, которая уже называлась «Стажеры». Да, именно так, мы все были стажерами Будущего. Юрковский погиб, и Крутиков погиб, а Дауге запретили летать, а несгибаемый капитан Быков ушел к звездам, в то время как все мы не выдержали стажировки, и Будущее отвернулось от нас, и нам показало желтые прокуренные зубы безрадостное настоящее. Но тогда все еще было не так. Мы читали повесть и входили в новый прекрасный мир, от этого по коже бежали мурашки, как от погружения в кристально-чистую холодную воду.

Марсианские главы «Стажеров»…

Прекрасные люди, отличные люди — из тех, для кого понедельник всегда начинается в субботу. Быков, Юрковский, Жилин, прекраснодушный стажер Бородин, робкий и отчаянный до бесстрашия Рыбкин, добродушный Пеньков, Опанасенко, Гемфри Морган и открытые красивые лица, открытые души, которые, как стажер Бородин, не задумываясь бросятся в драку, если кто-то будет рядом обижать человека.

И открытия, открытия, от которых захватывает дух и холодеют щеки.

И философия жизни. Красивая философия, когда человек не думает, что он будет делать в старости. Некогда думать — ведь так интересно жить!

Сколько мы еще поживем рядом с ними? Изгнанные из общества прежние ценности возвратились, как пошлая герань на окно, пора менять социальные ориентиры, в противном случае автобус общества отъедет в сияющее капиталистическое Будущее без тебя.

Хозяйчики возвратились в мир. Дух Бамберги торжествует. Космический жемчуг опять в большой цене, покупается и продается все, а из клетчатки гонят спирт не только на астероидах.

Читая книгу впервые, испытываешь восторг, перечитывая — чувствуешь тихую тоску и сожаление о несбывшемся. Все меняется к лучшему, к худшему меняется только человек. Его не исправить книгами, грешную его натуру исправляют наказанием. Тот, кто думает иначе, может просто смотреть телевизор.

Нас везут на комбинат, комбинат, —

поют веселые розовые свинки из рекламного мультфильма, —

Потребитель будет рад, будет рад!

В мир пришел Потребитель.

Аве, Потребитель, идущие на смерть приветствуют тебя!

Романтика — в который раз! — уступила место прагматизму, люди устали вершить социальную справедливость. Революций не будет! На Марсе остался лишь пьяный Биггз, швыряющий пустые бутылки в синие воды марсианского канала, и Сэм Паркинсон, тренирующий меткость стрельбой по хрустальным минаретам марсианских замков. Спенсеры легли в могилы. Ветер треплет афишу стриптиза у пустой закусочной на перекрестке безлюдных марсианских дорог, в красных песках погребены стремительные парусные корабли марсиан. В глубоком душном колодце, из которого не видно звезд, сидит тот, кто ждет. Время сожранных душ, оно пришло, оно уже рядом с нами. Равнодушие пожирает нас. Мы не смотрим на звезды, мы толпимся у колодца в ожидании сами знаете кого.

В небе белеет мутное пятнышко Юпитера. С Марса открывается очень красивый вид на пояс астероидов, здесь он затмевает даже Млечный Путь. Красная планета плывет в межпланетном пространстве. С Земли к нему летит Потребитель на своем космическом корабле.

Ау, марсиане, это мы. Мы прилетели продать вам свой желудочный сок. Вы расплатитесь за него своей кровью.

Утверждают космонавты и мечтатели,

Что на Марсе будут яблони цвести…

Будут, господа, обязательно будут. Только там, где цветут земные яблони, нет места аборигенам. Вам пора в Айю. Бегите, позже вы не успеете этого сделать!

Но закончить все-таки наше небольшое исследование хочется веселой и доброй повестью Н. Разговорова «Четыре четырки», которая была опубликована в сборнике «Черный столб» в издательстве «Знание» в 1962 году. Вечный спор физиков и лириков на Марсе решился в пользу первых. Бедные марсиане слишком близко приняли тезис о примате естественных наук и под корень извели всех лириков. Но на Марс на земном корабле прилетела собака, и технари принялись ее изучать, пытаясь понять, ведь они считали ее разумным пилотом космического корабля! Их забавные рассуждения и составляют суть повести, дочитав которую мы понимаем, что нет нормальной жизни без технического прогресса и совсем нет жизни без искусства, того самого, которое доступно немногим и которое дает возможность врачевать, исцелять, изменять и в чем-то даже воспитывать, формируя человеческие души в соответствии с вечными постулатами Добра.

Царицын,

12 декабря 2005 — 6 января 2006 года

Примечания

1

Истина в вине (лат.).

2

Stevenson, Ian. Twenty Cases Suggestive of Reincarnation // University of Virginia Press. 1974.

3

В Киргизии то же самое, что «Канатчикова дача» в Москве или «Пряжка» в Санкт-Петербурге.

4

Баринов ошибся — в культовом фильме тех лет «Семнадцать мгновений весны» эти слова Максу фон Штирлицу в исполнении Вячеслава Тихонова говорит его непосредственный начальник Вальтер Шелленберг в исполнении Олега Табакова.

5

Машеров Петр Миронович, Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии, кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС. Погиб в автомобильной катастрофе 4 октября 1980 года. Его автомобиль на трассе Минск — Москва врезался в автосамосвал, груженный картофелем. Погибли Машеров, его водитель и охранник. Виновным в ДТП был признан водитель грузовика, который по суду получил 15 лет лишения свободы, но через пять лет был освобожден досрочно.

6

Байке (кирг.) — уважительное обращение к мужчине, старшему по возрасту.

7

Башкарма (кирг.) — начальник.

8

В СССР действовало правило, запрещающее постояльцам принимать гостей в номерах после 23 часов. Особенно тщательно отслеживались гости женского пола.

9

БЧК — Большой Чуйский канал, самый крупный ирригационный канал Киргизии. Проходит через северную часть города Фрунзе.

10

Бричку я достану,

Сядь-ка рядом, милая.

Петь тебе я стану.

Вот едет парень

Да с конями,

Их он гонит

Пыльными табунами.

11

У каждого цыгана детская душа и свой Бог, потому и живут они славно — с достоинством и без оглядки.

12

Цхуро — старик, старуха.

13

Гаджо — чужак.

14

Верх цыганского представления о счастье.

15

Щипачи — карманные воры.

16

Сделать скамейку — совершить кражу лошадей. Прямо о краже цыгане никогда не говорят, боятся спугнуть удачу.

17

Признак богатства и удачливости в делах.

18

Панытко — черт.

19

Не вяжись с дураком!

20

Кугутайка — тюрьма (местный диалект).

21

Сегодня, сегодня мы богачи. Завтра, завтра мы бедняки.

22

Бэнг — иное цыганское название черта.

23

Цыган ли он?

24

Не вяжись с чужаком.

25

Кошка, кошка, как проедем реку — дадим тебе сало.

26

Не ходи, девушка, за водой,

Схватит тебя там лихорадка.

Не ходи, девушка, за хворостом,

Поцарапаешь нежные руки свои.

27

Миракли — четки.

28

Вниманию издателей и редакторов журналов (о них речь ниже), которые прочтут сию статью: это не про вас. Это про ваших конкурентов.

Content

Джинны пятой стихии
(сборник волгоградской фантастики)

Художественные произведения

Евгений Лукин

Понерополь (попытка утопии)

1. Арина

2. Раздрай

3. Руки

4. Вован

5. Проспект

6. Музей

7. Похищение

Александр Тебеньков

Миллион лет пройдет быстро (научно-фантастический роман)

Часть первая. На пути домой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Часть вторая. Сны во сне и наяву

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Сергей Синякин

Джинны пятой стихии

Странствующие гости табора

Ребенок в своем праве

Юрий Астров

Пойдешь — не вернешься (повествование в документах)

Девять граммов

Критика

Юрий Астров

Искусство чтения как искусство игры в «бродилку», или как сделать фантастику литературой?

Летописец (к вопросу о принципах композиционного построения летописей)

Сергей Синякин

Советские марсианские хроники (опыт художественной библиографии)

1. Горе марсианских буржуев

2. Внешний враг с кровавой планеты

3. Прогулки землян и марсиан

4. Несколько глотков холодного свежего воздуха

Примечания