Евгения Кретова

Неслужебный роман

1

Лето выдалось на удивление «жаркое». Никто и не ожидал такой прелести. С утра лил дождь, темные тучи громоздились друг на друга, словно пытаясь задавить. Днем, откуда ни возьмись, появлялось яркое, ослепляющее солнце. Сразу становилось жарко. Но это чудо длилось недолго. Уже к вечеру небо снова затягивалось тучами, дождь из них теперь не лил, а мелко моросил, куксился, словно переживая из – за того, что еще один день лета прошел, а он не придумал никакой новой пакости.

Словом, не лето, а сплошное чудо природы.

Но, между тем, отпуск продолжался.… Хотя, чего душой кривить, близился к финалу. На плечах образовались две жалкие полоски незагорелого под бретельками купальника тела, которыми было смешно хвастаться на работе. Однако, по сравнению с другими отдыхающими и отдыхавшими, у меня было несравненное преимущество – мое лето было полно впечатлений.

Все началось с того, что вместо поездки на море, куда-нибудь на Кипр или Гаити, или в Туапсе, на крайний случай, я решила провести отпуск нестандартно. То есть нестандартно для многих моих сослуживцев… Они – то как раз и поехали на Кипр, Гаити или в Туапсе. А я осталась в Москве, окучивать грядки и варить варенье из ранеток.

Люди, далекие от садоводства, почему – то считают, что не может быть более замечательного отдыха, чем на собственной “вилле” в Подмосковье. Томные вечера за кружечкой парного молока, в тени дикорастущей сирени, когда «не слышны даже шорохи» и «всё замерло до утра». При этом подразумевается, что это парное молоко течет прямо там же, в тени дикорастущей сирени, из маленького краника; садоводу и надо – то всего приложить усилий – протянуть руку, подставить стаканчик и повернуть краник.

– Ой, Лидочка, как мы тебе завидуем, – восклицала моя начальница, несравненная во всех своих проявлениях Валентина Матвеевна. – Это так романтично. Бескрайние российские просторы, чистейший воздух, ровно подстриженная лужайка, цветы, свежие фрукты и творог! Что может быть прекраснее!

Потом она вздохнула и, томно закатив ровно подведенные глазки, добавила:

– А мы с Павликом в этом году снова поедем в Ниццу, там у него работа – опять будет много фотографировать, а мне придется скучать на пляже, в одиночестве.

Это, правда, просто ужасно: остаться одной на пляже в Ницце, пока муж вкалывает за двоих…

– Ох, да, Валентина Матвеевна, я вам очень сочувствую. А хотите, оставайтесь в Москве, пускай Павел Николаевич едет работать в свою Ниццу, а вы с сыном к нам приезжайте, будем пить парное молоко с вареньем, любоваться бескрайними просторами.

Во мне загорелся злорадный огонек. Я представила, как Валентина Матвеевна с сыночком Вадиком приезжают к нам на дачу, на наши родимые шесть соток. Все такие при маникюре и педикюре. На варенье с парным молочком. А я им: “Ой, как я рада! Ой, молочко! Конечно, конечно, Вадик, вон там коровка стоит… Ты вот так, вот так поделай, и молочко и себе, и маменьке нальешь…”

В общем, на Гаити в этом году я не попала.

В Ниццу, впрочем, тоже. Чему я очень рада. Там в этом году, говорят, погода плохая, холодно и дождливо. И круасаны в местной пекарне делают отвратительно, кондитер, Жуль Декасар, уволился, а новенький – совсем не то…

Зато в Подлипкове было просто замечательно.

Я решила в первый день отпуска отдохнуть, отоспаться, проваляться до обеда в кровати с книжкой и тарелкой смородины с сахаром. Но у лица, выдающего разнарядки там, в Небесной Канцелярии, были на меня другие планы.

2

Но, наверно, надо всё же представиться.

Меня зовут Лидия Федоскина. Мне двадцать девять лет. Я личный помощник генерального директора одной очень крупной туристической фирмы. Девушка я не глупая, языкам обучена (хвастать не буду, но три знаю неплохо). Живу в Москве, столице нашей Родины, практически с самого рождения, то есть двадцать лет.

С математикой у вас всё в норме, я поняла. От двадцати девять двадцать отнять можете.

И спросите меня, где я была до этого. Но ничего интересного я, к сожалению, сообщить не могу.

Я из детдома.

Меня никто никогда не навещал. И я совершенно не помню никого из биологической родни: ни отца, ни мать, ни братьев или сестер, если они у меня были.

Когда мне было пять или шесть лет, я оказалась в больнице с воспалением легких и высоченной температурой. Помню, ко мне в палату заходила женщина – высокая, очень красивая. От нее неимоверно вкусно пахло. Она посидела около меня с минуту и ушла. И больше не появлялась.

Я долго пытала нянечку, кто это был. Но она только виновато отводила взгляд, и всё твердила, что мне показалось. Что, дескать, не было никого. Приснилось мне.

Но я не верила.

И однажды улучила момент, залезла в кабинет директора, где и нашла свое личное дело, в котором значилось, что от меня отказались в два годика. То есть примерно тогда, когда поставили грозный диагноз «аутизм». В те годы – приговор. С таким диагнозом я моей биологической родне оказалась не нужна.

Ревела я после этого неделю. Или две.

А еще через пару лет у меня появилась семья.

Мне потребовалось двадцать лет прожить с моими НАСТОЯЩИМИ родителями, чтобы так спокойно об этом говорить.

Я была уже довольно большая и понимала, что тогда, в девять лет, со мной произошло чудо.

Мама и папа жили в маленькой квартирке в Замоскворечье, но мне она показалась дворцом. У меня была СВОЯ комната. Девять метров с окном во двор, в которое любопытно заглядывала лохматая старая береза.

Моя мама – психолог, и она очень много со мной занималась.

В те далекие 90–е она работала в престижной школе, в которой учились многие отпрыски влиятельных людей. Не знаю, какими путями, но она добилась, чтобы меня взяли в эту школу. Вначале я не ходила на общие уроки: приносила в конце недели выполненные задания и брала новые на неделю вперед. Учителя не знали, что вместо положенных пяти – шести мы с мамой выполняли все задания в параграфе. Читали всю предложенную дополнительную литературу. А потом мама просила меня рассказывать то, что я прочитала, объяснять то, что я выучила вначале ей самой (первое время – на ушко), потом папе, потом соседскому мальчику, которому не удавалось понять какую-то тему, потом еще кому-то…

И уже через год или полтора таких занятий я вошла в класс.

Вы, наверно, думаете, что ко мне плохо относились «особые» дети. Я тоже этого боялась и идти первого сентября в школу не хотела категорически. Но мама надела на меня форму – скромное коричневое платье с плиссированной юбкой и белоснежный кружевной фартук – заплела в косички самые красивые ленты, какие только можно представить, вручила мне огромный букет и сказала:

– Ничего не бойся. Ты у меня умница, и я буду с тобой.

На линейке она решительно подтолкнула меня к классу, в толпу мальчиков и девочек.

– Ты что, дочка Марии Федоровны? – спрашивали одни. – Мы не знали, что у нее вообще есть дети…

– А где ты раньше училась? – с любопытством интересовались другие.

Тут мне на помощь пришла классная руководительница, Лидия Григорьевна – женщина довольно крупная, с низким, почти мужским голосом:

– Лида училась в нашей школе, только сдавала все экзамены экстерном, по семейным обстоятельствам, – и едва заметно мне подмигнула.

Почему – то этого оказалось достаточно, чтобы расспросы прекратились.

Я училась не хуже других, но лучше многих, и вскоре все забыли, как неожиданно я появилась в 5 «Б» классе первого сентября 1998 года. В тот же год, за две недели до новогодних каникул, мама и папа позвали меня на вечернее чаепитие. Как обычно. На столе стоял самовар (папа у меня историк, любитель русской старины, однажды из командировки в Тверь привез вот эту диковину; ой, как мама ругалась, что папа всякую рухлядь домой тащит!.. Пришлось за него заступаться и сказать, что мне самовар нравится, и что если его хорошенько почистить, то из него вполне можно пить чай вечерами – с тех пор у нас и повелась традиция вечерних чаепитий), тарелочка с конфетками, печенье и… торт. Мама с папой сладкого не любят, мне все время напоминали, что от сладкого портятся зубы, но почему-то всегда приносили домой и конфеты, и печенье, но торт в нашем доме был редкостью. Мама с папой – на удивление молчаливые – исподтишка поглядывали, как я уплетаю торт («Пражский», как сейчас помню).

Потом папа заговорил:

– Знаешь, доча, у нас кое-что произошло в семье, мама мне сегодня утром рассказала. И вот теперь мы это говорим тебе, нам нужно с тобой посоветоваться.

Я ничего не понимала, так как по моим сведениям ничего «такого» в нашей семье не происходило, если не считать разбитой вчера вазы – но я и правда нечаянно ее разбила, и уже извинилась за нее. Поэтому я продолжала молчать, как воды в рот набрав. А папа помолчал-помолчал и, наконец, сказал, то, что собирался:

– У тебя скоро будет братик… Или сестренка.

Над золотым пузатым самоваром повисла пауза. Мама с папой смотрели на меня во все глаза. Мама хотела что-то сказать, но не успела – я задала вопрос, который волновал меня больше всего остального:

– Вы хотите, чтобы я уехала обратно в детдом? – я услышала, как с грохотом упал стул, на котором сидела мама, кинувшаяся ко мне.

– С ума ты сошла, что ли! – крикнул папа, то ли мне, то ли ей, но я думаю, что всё же мне.

– А почему вы мне о братике и сестренке говорите с таким видом, что должно произойти что-то ужасное? – не унималась я, вырываясь из маминых рук.

– Маш, ну, отпусти ты ребенка, ты ж ее задушишь! – папа вернулся на свое место, положил руки перед собой. – Лида, мама уже не такая молоденькая для того, чтобы доставать детей, поэтому ей придется уйти с работы, а тебе решать, будешь ты ездить на учебу сама, или переведешься в школу поближе, – он укоризненно посмотрел на меня: – Ну, это же естественно, Лида, ты подумай. А ты всякую ерунду думаешь, мать расстраиваешь! Вон посмотри, на ней лица нет.

Тут я впервые посмотрела на маму. Она была вся заплаканная, встревоженная, какая-то выцветшая и очень несчастная. Мамочка моя!!! Как же я тебя люблю!

Вечером того же дня, когда я уже легла в постель, мама зашла ко мне в комнату, тихонько забралась под одеяло, и крепко-крепко меня обняла. Потом шепотом сказала:

– Знаешь, где я сегодня была? В церкви! Я должна была сказать «спасибо», за все то, что произошло в моей жизни: у меня есть твой папа, у меня есть ты, и будет еще кто – то. О большем счастье и мечтать нельзя, а, ты как считаешь?

Я кивнула, хотя мысли были заняты другим. Вот этим:

– Мам, а где мы все поместимся? Может, мне перебраться на кухню?

Мама расхохоталась так громко, что прибежал папа, встал в дверях, смущенно переминаясь с ноги на ногу, словно увидел то, что ему явно не полагалось видеть:

– А чего это вы тут в темноте сидите?

– Слышал, что предлагает твоя дочь? Она предлагает перебраться на кухню! Думает, так места больше будет, представляешь?

– А кушать мы, где будем? У тебя на кровати? Или на шкаф будем забираться?

Тут уж мы все расхохотались. Просто от того, что мы семья, и что у нас такие перемены, и они общие. А я еще думала, что мне надо поучиться пеленать кукол, а то мама такая маленькая, что, наверное, не справится с воспитанием малыша.

Вскоре у нас в доме затопали маленькие ножки. Вернее, в начале они, конечно, не топали, а лежали себе смирно в кроватке и кричали каждые три часа, как по будильнику. Одно только озадачивало моих родителей: они планировали мальчика (это папа), или девочку (это мама), а родились две девочки. Вроде как мамина двойная победа.

Помню, папа пришел из роддома такой серьезный, что я даже испугалась – не случилось ли чего. Сердце оборвалось, и дышать стало больно, и словно незачем. А он позвал меня на кухню, на семейный совет в усеченном составе.

– Лида, у нас тут такое дело с мамой вышло, – я замерла. – У нас близняшки, – мой крик ликования. – Две девочки, а мы готовили имя для мальчика, в общем, мама сказала, чтобы мы к выписке готовили варианты. Сразу нас с тобой ограничила: Октябрин, Трактарин, Терпсихор, и Олимпиадий не предлагать, – он меня обнял, а когда отпустил, его лицо светилось от счастья. – Только кушать нам, действительно, придется на твоем шкафу!

Вот такая у меня семья.

Наташка с Женькой выросли, обе белобрысые, сероглазые. В медицинский пошли. Наташка мечтает стать педиатром, а Женька непременно хирургом. Года три как мы с ними самозабвенно конкурируем. Дело в том, что у нас АБСОЛЮТНО одинаковый размер рук, ног, бюстов и всего остального. Покупаем всё в одном экземпляре, разных цветов, но, как ни крути, одного и того же размера. И как-то так получается, что Наташке с Женькой особенно, как они считают, идет именно то, что выбираю себе я?!

3

Так вот, возвращаясь к моему нестандартному отпуску.

Еще утром в пятницу, в свой крайний рабочий день, я решила поступить нестандартно и отправиться на дачу сразу же после работы. Чтобы осуществить эту затею, мне пришлось одеться как можно «демократичнее», как выразилась моя начальница, незабвенная Валентина Матвеевна. Вернее, она сказала следующее:

– Знаешь, Лидочка, если бы ты оделась еще чуть демократичнее, я бы тебя уволила.

Не знаю, чем ей не понравились мои вполне приличные брючки изо льна. Да, по колено, но это всё равно брючки, а не шорты: я их успела утащить у Наташки, а кофточку, само собой, у Женьки – будут знать, как прятать под подушку мои туфли. Но начальница при виде меня так скривила свои идеально подкрашенные губы, что ее очки-половинки едва не съехали с носа.

Хорошо, что я пришла на работу пораньше: неловко представить, что было бы, увидь она баул, в котором под тяжестью книг весело мялась моя одежда (вечерние платья, в отличие от героини мультика о Простоквашино, решила не брать). А еще брякал чайник, который мама забыла дома и непременно велела забрать.

Баул получился неподъемный.

Я с ужасом вспоминала, как я его везла сюда в маршрутке. С тоской представляя, как мне предстоит его тащить через всю Москву, сначала двадцать минут на автобусе, потом сорок минут – на метро, потом – по вокзалу, и еще от поезда до дачи полтора километра. Расстояние не ахти какое, но!.. Я еще раз тихонько потянула за лямки примостившейся под моим столом сумки – действительно, неподъемная.

Вечером я томилась в ожидании ухода начальницы. Примерно в четыре тридцать она вышла из кабинета и направилась к юристу – бедному нескладному мальчику, который разгребал жалобы недовольных туристов (кому отель не тот предоставили, к кому трансфер из аэропорта опоздал и возникли проблемы с заселением, а кто-то жаловался на плохую погоду: мол, почему не обеспечили, раз в рекламе говорилась, что Турция «солнечная»). Проходя мимо меня, она нежно проговорила:

– Лидочка! Вы еще тут! Я бы на вашем месте уже нежилась на пляже! Отправляйтесь скорее дышать кислородом и поглощать фрукты! Я вас жду через две недели посвежевшую, отдохнувшую, и, надеюсь, способную оценить то предложение, которое я собираюсь вам сделать.

Заинтриговала – так заинтриговала. Честно скажу, дар речи у меня пропал минут на пять. Но думать о загадочном предложении не позволил телефон. Звонила Женька и пищала в трубку, что они уже на даче, и все только и делают, что ждут меня. Что папа уже собрался идти на станцию – меня встречать, а я, бессовестная, всё еще на работе. Женька у нас вообще самая правильная. Дисциплинирует себя для хирургии. Она утверждает, что хирург должен быть очень собранным. Наташка всегда при этом добавляет: «Чтобы не отрезать чего лишнего».

В общем, временно выбросив из головы интригующий намек Валентины Матвеевны, я рванула свою неподъемную сумку на плечо и поковыляла к выходу.

– Лидок! Удачного отпуска!!! – солнечная Татьяна, богиня нашей ресепшен – зоны, махнула мне рукой.

Выглянув из-за баула я смогла только жалобно и благодарно пискнуть в ответ.

Когда спустилась на первый этаж и вышла на улицу, поняла, что силы у меня уже закончились. И осталось только два выхода: или вытряхнуть половину вещей из сумки прямо здесь, на тротуаре, или поступить нестандартно (в который раз за этот день) и поймать машину.

Почему-то второй вариант мне понравился больше. На всякий случай, я заглянула к себе в кошелек, убедилась, что деньги там точно лежат, и решительно взмахнула рукой. Мимо проезжали машины, торопясь попасть в пробки на выезде из уставшего города.

Передо мной остановилась симпатичненькая машинка иностранного происхождения. Из нее высунулся вполне приличный мужчина.

– Вам куда, девушка?

Я на всякий случай оглянулась – это точно мне? – но больше никого рядом с собой не увидела. Потом оглядела чудо зарубежного автопрома, которое стояло передо мной и блестело пухлыми боками темно-синего цвета, и почему-то подумала, что на поездку до дачи на такой машинке содержимого кошелька не хватит.

– Никуда, – единственное, что пришло мне в голову.

Мужчина усмехнулся:

– Девушка, вы же только что голосовали? Значит, вам нужна машина, чтобы доехать куда-то. Правильно? – я кивнула. – Поэтому я вас и спрашиваю, куда вам, если по пути, подброшу. И денег много не возьму.

– А сколько возьмете? – мама меня учила, что «немного» – понятие растяжимое. – Мне в Подлипково надо, пятнадцать километров по Осташковскому.

– Знаю, мне в Терехино, это чуть дальше. Пятьсот устроит?

Меня устроило. Но всё равно было как-то неловко.

Неожиданно приятный незнакомец забросил мой баул в багажник и галантно приоткрыл пассажирскую дверь.

На всякий случай я поближе положила мобильный телефон и крепко обхватила сумочку, усаживаясь. Наверно, я смешно все это проделывала, потому что мужчина усмехнулся, но говорить ничего не стал.

Москва летом в пятницу превращается в Содом и Гоморру накануне потопа. Потоки людей волнами стекаются в душное нутро метрополитена. Раскаленный асфальт плавится под ногами. Все торопятся из города, шум, гам, на дорогах переполненные автобусы и электрички, раздраженные голоса и взгляды. Кажется, что город готов разорваться на части и поглотить самое себя, лишь бы не видеть и не слышать своих жителей. Как же он устал от этого безумия! Город, как подросток, хочет, чтобы его оставили в покое.

Раньше, когда я была частью многотысячного потока, не замечала его. Но, знаете, всё выглядит иначе и особенно резко бросается в глаза, когда ты сидишь в прохладе юркой машины, тонированными стеклами ограждающей тебя от нервозной истерики мегаполиса.

Тихая приятная музыка играла в салоне. Я никогда не была знатоком современной поп-культуры, что западной, что нашей, но эта мелодия меня почему-то притягивала, умело озвучивала настроение замученного города.

– А кто это поет?

– Патрисия Каас. Не узнали? Это старый диск, насколько я знаю. «Piano Bar». Неужели не слышали?

– Честно говоря, редко слушаю музыку, – созналась я, – времени мало. На работе обычно радио работает, но там такой не услышишь…

– Неформатная. Я сам немного музыкант, знаю, что на популярных радиостанциях такой нет.

– Да? Вы музыкант? А на каком инструменте играете?

– На саксофоне.

– Джазмен? – ахнула я.

Мужчина кивнул. Машина, ловко свернув на автостраду, присоединилась к тысячам страждущих свежего воздуха автомобилистов.

Тут затрещал мой телефон. От неожиданности я вздрогнула, уронила его, и по законам подлости он куда-то закатился, продолжая вибрировать, стонать и издавать непонятные звуки, вовсе не похожие на пятую симфонию Баха. Мне пришлось сползти на пол, прежде чем я смогла его найти. Но ответить не успела. Пока я смотрела, кто звонил, телефон затрещал снова. Это была Женька.

– Ну ты, где? Папа с мамой уже успели поругаться из – за шашлыка и помириться снова, а тебя еще нет. Ты хоть с работы выехала уже?

– Я на проспекте Мира. Если повезет, то через час буду.

Молчание в трубке означало, что Женька соображает, а последовавшее затем сопение, что куда-то торопливо идет.

– Ты что, на машине едешь?! – зашипела она в трубку через мгновение. – С ума сошла, на ночь глядя! Мама узнает – тебя убьет, учти! Номер хоть и марку сбрось эс-эм-эской! Через десять минут выходи на связь!

Я же говорю, Женька у нас самая правильная. Она такой стала с пятого класса, когда на перемене, во время игры в прятки, оборвала в коридоре несколько занавесок вместе с карнизом и штукатуркой, и родителей вызвали в школу, а ей впервые поставили за поведение в четверти «удовлетворительно».

Я понимала, что она права, и такие ценные сведения надо сообщить. Но как их узнать, когда ты уже внутри? Я задумалась.

– 988 АРУ, темно-синий «крайслер рт крузер», две тысячи двенадцатого года выпуска, – улыбаясь проговорил мужчина. – Хорошая у вас подруга.

– Сестра, – автоматически поправила я и покраснела до кончиков волос (хотя куда уж им еще больше краснеть). Совсем забыла, что громкость на телефоне у меня стоит на максимуме – я ведь собиралась ехать на электричке.

– Пишите – пишите, не надо волновать семью.

Я хотела еще что-то сказать, но на выезде из города темно-синий «крайслер» остановили на посту ГАИ. Мужчина взял документы и вышел из машины.

Когда он стоял рядом с гаишником, мне, наконец, удалось его рассмотреть. Он оказался довольно высок, темные волосы коротко острижены и уложены. Я невольно посмотрела на себя в зеркало заднего вида – одеваясь «демократичнее», я сегодня не успела уложить волосы. Правда, присмотревшись, я решила, что всё выглядит вполне неплохо, и успокоилась.

Еще у него был приятный голос, он слушал приятную музыку.

И наверняка женат.

Нет, я, в принципе не против: семья – это очень хорошо, это очень почетно. Просто… Как-то предсказуемо. Интересный мужчина просто так на дороге не валяется. Факт.

Тем временем мой добрый самаритянин вернулся в авто, снова мелодично заурчал двигатель, увлекая темно-синий «крайслер» в жерло автомобильного потока.

– Не заскучали? – поинтересовался незнакомец.

Я пожала плечами:

– Да не особо.

– У вас в Подлипкове дача?

– Ну да. Точнее, не у меня, а у моих родителей.

– А зачем такой громадный баул? – спросил он, кивнув в сторону багажника. И тут же спохватился: – Простите, ради Бога, не хочу вмешиваться не в свое дело, просто интересно. Да и беседа у нас с вами немного в тупик зашла, вы не находите?

Какая наблюдательность, право слово.

– Там книги, и всякая рухлядь, которую мама забыла дома, – небрежно отметила я. – И велела мне непременно все это привезти.

– Так вы планируете провести там выходные?

– Не совсем, – я поправила волосы и глянула на экран сотового. – Я там отпуск планирую провести.

Незнакомец улыбнулся, сворачивая на проселочную дорогу под указатель «Подлипково»:

– Иными словами, если завтра вечером я за вами заеду, чтобы пригласить в кино, например, то я вас найду на этой самой даче, в сени дикорастущей сирени?

Далась всем эта дикорастущая сирень. У меня всё похолодело внутри и вспотели ладони:

– С чего бы это вдруг? – я нервно поглядела на дорогу. До нашего садового участка еще ехать и ехать по пустынной дороге, меж рыхлого кустарника и тощих берез.

Мужчина усмехнулся. Бросил примирительно:

– Да не переживайте вы так. Это я просто, гипотетически, – он свернул в сторону широких ворот садового товарищества. – Не каждый день встречаешь на дороге симпатичную девушку, готовую окучивать грядки на родительской даче весь честно заслуженный отпуск.

У ворот, нервно поглядывая на экран телефона, караулила Женька. От сердца отлегло:

– Это вы просто не по тем дорогам ездите, – отрезала я, подмигнув Женьке через тонированное стекло. «Крайслер» проплыл вглубь товарищества, подруливая к моим родимым шести соткам. – Спасибо вам за помощь! Не знаю, что бы я без вас делала.

Я выпрыгнула из машины, торопливо подскочила к багажнику. Незнакомец вытащил мой баул как раз в тот момент, когда нас догнала из-за угла показалась насупленная Женька.

– Спасибо вам! – махнула я рукой, открывая калитку.

Незнакомец, все так же улыбаясь, махнул в ответ:

– Как вас зовут хоть, скажете?

– Лида.

– Руслан, – представился он и улыбнулся еще шире. В глазах мелькнул огонек. – Лида, так как на счет завтра: кино в силе?

У калитки, глядя на наше затянувшееся прощание замерла Женька. Последние слова Руслана повергли ее в шок. Она вытаращилась на меня, искоса поглядывая в сторону синего «крайслера».

– С чего бы это?

– Ну, значит, принципиальных возражений нет. Поэтому рискну подъехать к вам завтра в шесть и услышать окончательный ответ, – и, не дожидаясь отказа, захлопнул дверцу автомобиля и двинул в сторону выезда.

Женька проводила его взглядом. Посмотрела на меня:

– Это вообще кто?

Я развела руками:

– Руслан. Ты же всё слышала. Саксофонист и джазмен. Любитель Патрисии Каас и шикарных тачек, – я повернулась в строну дома.

Женька округлила глаза:

– Ну ты, мать, вообще!..

– Сама в шоке.

Я устало выдохнула и направилась за дом, к источнику оглушительного аромата костра и шашлыка. Отсюда распространялся восторженный писк Наташки, мамино щебетание, деловитый голос отца. Я напряглась: там, на площадке для барбекю, был кто-то еще. Я остановилась и повернулась к Женьке:

– У нас, что, гости?

Женька нахмурилась, но сделала вид, что не услышала.

– Же-ень.

Сестра торопливо подтолкнула меня:

– Да иди уже.

У нас небольшая дача, я уже говорила – всего-то шесть соток. Мама много лет назад строго-настрого запретила называть ее огородом и высадила там (ясное дело, не без нашего с папой участия, мелкие были еще совсем мелкие) сад: яблони, груши, несколько слив, шикарную вишню. Сейчас сад, конечно, был молодой, трогательно-наивный, как подросток. Но мы уже собирали мелкие, кислые до состояния «вырви глаз» ранетки, груши с нежной желто-оранжевой кожицей.

Рядом с домом установили открытую беседку с большим мангалом для барбекю – папиной мечтой. Мы с Наташкой и Женькой сшили пухлые разноцветные подушки, чтобы было удобнее сидеть. И с тех пор беседка стала нашим любимым местом для общения.

И вот, вывернув из-за угла, я уже почувствовала, что любимое место для общения и поедания вкусностей превратилось в клоаку коварного заговора. Против меня, естественно.

В центре, прямо напротив входа в беседку, подтолкнув под пышные бока все пошитые нами цветастые подушки, раскатисто хохоча, восседала тетя Света – мамина двоюродная сестра, женщина, уверенная в себе и своей правоте настолько, что даже невинный чих во время простуды приписывала высшим магическим силам, согласившимся с ней. Мама явно нервничала, то и дело поглядывая на тропинку от дома. И, конечно, стоило мне на ней показаться, как сразу раздалось:

– А вот и наша Лидочка!

Вся компания оживилась, нарочито радостно бросившись мне в объятия. Кроме папы – он сочувственно стоял у мангала, помахивая над решеткой картонкой.

– Вы чего? С утра ж виделись, – успела понедоумевать я.

Мама бросила мимо меня суровый взгляд на Женьку:

– Ты ее предупредила.

Та насупилась еще сильнее и покачала головой:

– Не успела я.

– А зачем ты ее встречать вышла тогда! – всплеснула руками мама. – Ничего вам поручить нельзя! В такой ответственный момент!

Мне надоело на них поглядывать:

– Да что происходит-то?!

– Здравствуй, Лида.

Все замерли. Мама виновато опустила глаза, Наташка сникла, словно на нее вылили ушат холодной воды. Женька сопела рядом. Я обернулась на голос.

Передо мной, широко улыбаясь и щурясь на выглянувшее из-за облаков солнце, переминался с ноги на ногу Пашка Столбов, мой ухажер в студенчестве, и по совместительству племянник (троюродный, что ли) тети Светы. Пашка за прошедшие годы ни капли не изменился: такой же сутулый, худосочный, с невнятно выбритым подбородком и белесыми ресницами. Такая же улыбочка и уверенный в себе вид.

К черту его.

– Привет, чего не здороваешься? – повторил Пашка, все также улыбаясь и разглядывая меня.

Я взгляд не отвела:

– Ну, привет, пропащая душа.

Пашка еще шире улыбнулся. Промолчал.

– Ребята, давайте уже за стол, – нерешительно предложила мама, бросив на меня долгий тревожный взгляд.

Я кивнула. Главное – ничем себя не выдать. Главное – чтоб всё выглядело, как обычно.

Я подхватила Женьку под локоть и направилась к беседке. Папа всё еще задумчиво размахивал картонкой над шашлыком.

– Пап, – Наташка принюхалась, – ты уверен, что еще не пора снимать с решетки? А то пахнет так, будто уже почти поздно…

В самом деле, от мангала поднимался густой аромат пережаренного мяса.

Мама бросилась на выручку едва не загубленному ужину, тетя Света нарочито громко расхохоталась, Наташка засуетилась. Одни мы с Женькой стояли в задумчивости: я от самой задумчивости, Женька – от того, что я вцепилась в ее локоть.

Рядом материализовался Столбов:

– Вот на секундочку отошел, а здесь уже коллапс, – ехидно отметил он и подмигнул мне.

Женькин локоть напрягся, а у меня закипело внутри, выплескиваясь:

– Твое мнение забыли спросить!

Женька дернулась и больно толкнула меня под ребра. Мама и Наташка замерли, а тетя Света округлила глаза.

Пашка примирительно улыбнулся, устраиваясь напротив меня:

– Не кипятись. Просто шутка юмора…

– Давайте уже ужинать, – словно выйдя из анабиоза, снова засуетилась мама.

Наташка и мама отчаянно шутили весь вечер, стараясь разрядить обстановку. Тетя Света больше не хохотала, испепеляя меня взглядом. Она даже ела меньше обычного, так как глаза были заняты не выбором очередного куска мяса, а лицезрением моей физиономии. Пашка загадочно улыбался.

Мне показалось, или в его улыбке сквозит победа?

Я похолодела. Черт дернул меня сорваться. Можно же было придумать колкую шуточку. А сейчас… приходится терпеть эту самодовольную гримасу.

Женька пнула меня под столом: на меня все смотрели.

– Ты не ответила, Лид, – Женька пришла на помощь. – Тебя тетя Света спросила, всё в том же месте ты работаешь.

– Да, в том же, – кивнула я. – Стабильность – наше все.

Тетя Света наклонилась ко мне через стол, выразительно выпучив глаза:

– А Пашка-то у меня ввысь пошел.

– На повышение? – уточнила Женька.

Тетя Света кивнула, не отрывая от меня взгляда, гипнотизируя:

– Точно. На повышение. Большие дела теперь парень делает.

Да уж. Здесь я, видимо, должна была выпасть в осадок и начать биться в экстазе.

– О, круто. И чем теперь занимаешься, Паш? – вовремя встряла Наташка, не дав мне сказать еще какую-нибудь глупость.

Столбов вальяжно уперся локтями в скатерть, шумно сглотнул:

– Фактически, Павлова заменяю.

Павлов – это начальник группы переводчиков в МИДе. Департамент лингвистического обеспечения МИДа – вернее, так.

Классный мужик. Преподавал у меня на курсах.

– А Павлов где?

Пашка вытаращил глаза:

– Мать, да ты вообще из обоймы выпала! Павлов уже месяц как при ООН!

Впервые за этот вечер я посмотрела на него в упор.

– То есть ты всерьез намереваешься занять кресло ДимДимыча? – это было институтское прозвище профессора Павлова. Столбов покраснел от удовольствия. Отчего бледная до синевы кожа покрылась пятнами.

Господи! А ведь я же по нему с ума сходила! Каких-то шесть лет назад! Неужели такой дурой была?

Пашка уже вещал о своей важной роли в Департаменте. Что без его визы ни один вопрос не решается. Со всем вниманием его слушала только тетя Света. Мама с Наташкой тревожно на меня поглядывали. Женька усиленно сопела рядом. Папа мрачно молчал, на его тарелке остывал небольшой кусок шашлыка, который он так и не съел.

4

Я едва дождалась окончания ужина, схватила стопку тарелок и умчалась их мыть на кухню.

Вода успокаивала. Хотя мне казалось, что от соприкосновения с ней от рук пойдет пар – так все кипело внутри.

Я наклонилась, умыв горячее лицо. Кажется, щеки даже припухли. Из головы не выходила самодовольная физиономия Столбова, длинные тощие руки, нескладная шея.

И, черт возьми, что он здесь делает? Какого беса приперся, да еще и с тетушкой в виде тяжелой артиллерии? Я только сейчас с ужасом поняла, что ни он, ни тетя Света особо никуда не торопятся, и есть риск, что они останутся на ночь!

– Это уж дудки! – вырвалось у меня. Хотя от меня ничего не зависит, без меня все решили.

– Лид, ты здесь? – через коридор прошуршали мамины шаги. – Ты чего в темноте?

Точно, я даже свет забыла включить.

– Не надо, мам, – торопливо сказала я. Мамина рука повисла в воздухе в сантиметре от выключателя.

Она подошла ко мне, обняла за плечи, прижалась лбом к моей прямой как палка спине.

– Лидок, так нельзя.

– Что именно нельзя?

Мама вздохнула:

– Столько лет прошло. Люди ведь меняются.

– С чего бы это Столбову меняться? Какие такие катаклизмы в его судьбе произошли, чтобы он стал другим?

– Почему именно катаклизмы? Ты опять все драматизируешь, дочь. Люди просто умнеют. Это им свойственно, понимаешь? А ты Паше даже шанса не даешь.

Я постаралась ровнее дышать. Ему, значит, надо еще и шанс дать.

– То есть ты на его стороне?

Мама потерлась лбом о мою спину:

– Глупая. Я всегда за тебя. Просто, иногда надо посмотреть на ситуацию со стороны, чтобы увидеть главное. Я могу. А ты, видимо, нет. И это мне еще раз подсказывает, что я права: у тебя что-то осталось к нему, к Паше. И это должно либо снова вас сблизить, либо перегореть в пепел. Понимаешь?

Она отстранилась от меня, шумно чмокнув в шею.

– За плечами не должно оставаться незавершенных дел. А это, видимо, не завершено, – отозвалась она уже на выходе из кухни. И голос ее растворялся в сгущающихся сумерках.

– Мам, а если всё еще больно?

Она помолчала. Тихо выдохнула.

– Тем более.

Мгновение, и скрипнула входная дверь, впустив внутрь тихий ручеек беседы, доносившейся из беседки и тонкий запах костра.

Вдоль дома мелькнула сутулая тень, и через мгновение раздался тихий стук по стеклу:

– Лид, ты здесь?

Пашка. Быстро вытерла лицо полотенцем, уже на ходу приглаживая волосы и выскользнула во двор.

– Чего барабанишь? – бросила я в темноту. Пашка выплыл из-за угла дома на мой голос.

– Тебя ищу, естессно, – я вздрогнула. «Естессно» – любимое Пашкино выражение. Когда-то меня забавило. А сейчас?

– Зачем?

Пашка приобнял меня за плечи, увлекая дальше от беседки с ее неторопливым разговором.

– Пойдем, пройдемся, что ль.

Я пошла.

Мы пересекли укрытый синевой двор и вышли за ворота. Ноги утопали в мягком, сыром песке, не просохшем еще за день. Звуки путались в ветвях, любопытно прислушиваясь к нашим неторопливым шагам. А редкие фонари подслеповато подглядывали за нами.

Мы миновали нашу улицу. По скользкой, покрытой вечерней росой, траве вышли к ручью. Я поежилась: то ли от нервов, то ли от прохладной сырости, тянувшейся с медленным течением.

Пашка понял это по-своему. Снял джемпер, протянул мне, пытаясь заботливо укутать. Привлек меня к себе, плотнее прижимая.

Его руки. Я уже забыла, какие у него руки.

Он ведь очень высокий, Пашка. Высокий и худой как жердь. И руки у него длинные и жесткие.

Когда-то я их называла волевыми.

Я выставила вперед локти, не позволив себя обнять. Он немного обмяк, чуть отстранился. И плотнее запахнул на мне свой джемпер.

– Замерзнешь, – голос с хрипотцой, когда-то сводивший меня с ума.

– Не дождешься.

Я отошла ближе к ручью. Ежедневные дожди почти превратили его в полноценную речку. Еще чуть-чуть – и можно купаться. Пашка встал рядом.

– Ты зачем приехал?

– Соскучился?

Я вздернула бровь:

– Это ты у меня спрашиваешь?

– Просто не знаю, какой ответ тебя устроит.

Я подняла с земли пару камней, бросила в воду:

– Меня устроит правда. Так зачем?

Пашка молчал. Тоже наклонился, взял несколько камней, запустил в струящийся поток. Кашлянул:

– Ты вообще как живешь? – в желтом свете уличного фонаря он был похож на птицу.

Я скрестила руки на груди:

– То есть ты появился через шесть лет для того, чтобы поинтересоваться как я живу? Так? Нормально живу. Об этом мог бы спросить и у свой тетки. Не пришлось бы вечер убивать, тащиться в такую даль.

Его руки скользнули по моей талии, обвивая ее. Рывок – и он уже прижимает к себе мою голову, нежно гладит шею. Горячее дыхание в ухо:

– Брось, Лид. Я скучал без тебя.

В голове шумело. Сильные, волевые руки. Знакомый, въевшийся в подкорку аромат. Ноги подкосились. Он подхватил, еще крепче прижимая к себе.

– А что же твой Галчонок?

Его грудь напряглась. Руки словно окаменели.

– Так что, как же Галчонок позволила тебе скучать-то по мне целых шесть лет?

Пашка отстранился. Посмотрел на меня сверху вниз внимательно. Даже с удивлением.

– Ты раньше такой не была.

– Раньше? – я прищурилась. – Раньше я дурой была влюбленной.

– А сейчас, значит, не дура?

– А сейчас, значит, не влюбленная.

Я направилась к дому.

– Погоди.

Пашка присел на сырое бревно.

– По-дурацки как-то вышло. Я ведь очень старался, чтобы всё хорошо сложилось. Мы встречались. Любили друг друга, – он коротко глянул в мою сторону, – знаю, ты меня любила, и, что бы ты ни думала сейчас, я тоже тебя любил. Планы были… Мечты…

– А потом тебе стало ясно, что серьезную карьеру, о которой ты мечтал, без связей и блата не построишь, – продолжила я. – И появилась Галочка.

Пашка нахмурился. О, эта темя ему неприятна! Легкое чувство победы… нет: удовлетворения… захлестнуло меня:

– И девочка Лида тебе оказалась уже не нужна. Как и совместные с ней планы и мечты.

Пашка поднял голову, посмотрел на меня с вызовом:

– Мы же так оба решили! Что надо набраться опыта. Построить карьеру. Добиться чего-то в жизни.

Я кивнула:

– Оба. Ты говорил, а я кивала.

– Ты могла и не кивать.

– И что бы это изменило? – я посмотрела на него. – Так ты не ответил, что твоя Галочка?

– Она во Франции, замужем за нашим пресс-атташе.

Вторая волна удовлетворения меня уже прям согрела:

– Бог мой, неужели, ты рожей не вышел?

Пашка встал.

– Лид, прекрати. Я же понимаю: ты злишься, что у нас с тобой ничего не вышло. Но, знаешь, я всё понял. Давай попробуем еще раз?

Он взял меня за руку, привычным жестом перебирая мои пальцы. Сейчас он походил на эльфа, которого играл Орландо Блум. Сердце томительно сжалось. Голос предательски дрогнул:

– Слушай, Паш. Ты же сейчас за столом говорил, что у тебя карьера в гору пошла. Тебе же нужна более перспективная невеста. Зачем тебе я?

Пашка смутился. Выпустил мои руки. Отвернулся к реке. Сорвал травинку, долго молчал, отбивая ею такт по поваленному бревну.

– Должность Павлова мне не дадут, пока я холост.

Меня словно ледяной водой окатило.

– И что? При чем здесь я?! – Хотя, конечно, я уже догадывалась, при чем.

Столбов резко повернулся ко мне:

– Лид, прекрати ерничать, – он приблизил ко мне лицо, с трудом подбирая слова, из-за чего они выходили медленно, словно под давлением. – У нас же любовь была. Не могло же всё… перегореть.

Я посмотрела ему в глаза. Впервые за этот вечер. Серый омут цвета ртути.

– Почему не могло? – я тоже приблизила к нему свое лицо. Теперь нас разделяло несколько сантиметров. – Чему гореть-то особо было?

В его глазах мелькнуло сомнение. Ртуть всколыхнулась, пропуская отблески сине-черного.

– Паш, ты о чем вообще? – третья волна дала мне силы. – Ты бросил меня, помнишь? Решил найти подходящую партию. И тебя всё устраивало. Никаких мук. Никакой тоски и страданий. И теперь, когда наклевывается новая должность, ты вспомнил обо мне. Зачем? С чего ты решил, что я клюну на всю эту ересь?

Шах и мат. Я приперла его к стене, взяла за ворот рубашки, не давая отстраниться, уйти от ответа. Хотя я его уже знала.

– Мне сказали, что у тебя никого нет.

Я застыла. Легонько оттолкнув от себя, выпустила его рубашку.

– Легкая добыча, значит? Типа, ты – последний герой, и я за тобой, без оглядки? Так?! Говори!

– Ты всё неправильно понимаешь, – он стал опять похож на птицу. Только теперь мокрую и даже слегка побитую.

– Говори, сказала!

– Брось, Лид. Ты любила меня, я же знаю. Я хочу начать всё с начала. Ты умная женщина, хорошая хозяйка, не куришь-не пьешь.

– То есть я тебе подхожу… Паш, так ты жену себе выбираешь или модный гаджет? А?

Пашка моргнул.

– Уезжай.

5

Прорываясь тяжелой поступью сквозь сон, над ухом гудел «Танец маленьких лебедей».

Семь тридцать утра. Суббота.

Чашка кофе, толстый кусок белого хлеба с увесистым кружком колбасы. И в офис.

Руслан Федорович Лебедев с силой выдернул себя из постели, стряхивая с широких плеч остатки сна. Прозрачным шлейфом улетучился образ рыжеволосой незнакомки со старомодным именем Лида и бомбической сумкой непередаваемого зеленого цвета. Кажется, во сне она ему что-то рассказывала. А, да, точно! Делилась рецептами приготовления круассанов. И, кажется, говорила по-французски. Он, конечно, не особо силен в языках, но очаровательную картавость сложно с чем-то спутать.

«Красивая девочка Лида, что в доме напротив живет», – пульсировало в висках.

Руслан, покачиваясь, зашел в ванную. Привычным жестом дернул вверх короткий рычажок душа, размашисто похлопал себя по небритым щекам:

– Подъем, – коротко скомандовал себе, окончательно просыпаясь. Холодный душ, торопливые сборы, и времени на чашку кофе опять в обрез.

Быстро проглотив обжигающе-горький напиток, он схватил ключи от машины, увесистый портфель, и выскочил на лестничную площадку.

В кармане завибрировал сотовый. Уже забегая в лифт, Руслан глянул на экран: Борис.

– Алло, Борь, буду через двадцать минут, – коротко бросил он в трубку, – без меня не начинай.

Хотя и так ясно – будет ждать.

Уже через восемнадцать минут, спасибо еще спящей Москве, он вышел из темно-синего «крайслера», оставив его на полупустой стоянке Делового центра.

Огромные стеклянные двери распахнулись перед ним почтительно и услужливо, впуская внутрь просторного холла: серо-голубые панели, тонкие вставки зеркал и аскетичные люстры. Темные диваны в клиентской зоне пусты, что еще раз доказывало – сегодня никто не будет отвлекать.

Зеркальный лифт мягко увлек его вверх, на родной пятый этаж, в офис, в котором он проводит гораздо больше часов, чем дома. Который, по сути, и является его домом. В крохотном «пожарном» чемоданчике припасен бритвенный набор, чистая рубашка, носовой платок и носки.

«Адвокатское бюро «Стерх», офис 512. Прозрачные стены отделяют холл от зоны ресепшн, владений офис-менеджера и его помощницы, Арнии Николаевны.

Если бы у адвокатских контор было официальное лицо, то Арния Николаевна с легкостью прошла бы кастинг: высокая, стройная, несмотря на свои пятьдесят с большим «хвостиком» лет, всегда в безупречно белой, словно перо стерха, блузке и узкой черной юбке ниже колен. Модная стрижка, аккуратный маникюр, изысканные аметисты в серебре. И увлеченность молодым, немного сумасшедшим коллективом.

– Арния Николаевна! – увидев ее величественное лицо, воскликнул Руслан виновато. – Выходной же! Отчего Вы не дома?

Пожилая дама удивленно посмотрела на него сквозь свои очки-половинки:

– Что? Сидеть дома и варить борщ внукам? Грешно не воспользоваться случаем и не сбежать, когда от тебя меньше всего этого ждут…

Руслан просиял:

– Что, дочка опять собралась в отпуск без детей?

Арния Николаевна сняла очки – половинки, доверительно наклонившись к Руслану:

– Более того, она решила, что мне уже пора на пенсию! – и она выразительно подняла вверх указательный палец, что свидетельствовало о высшей степени возмущения.

Арния Николаевна была из тех женщин, которые категорически отказывались стареть.

Она вернула на переносицу тонкую оправу и протягивая ему толстую стопку бумаг с торчащими в разные стороны, словно зубы дракона, зажимами для бумаги:

– Руслан Федорович, все откэнонила, как вы просили, письмо в прокуратуру отправила, – торжественно отчиталась она.

Последнее особенно порадовало Руслана – письмо было срочное, но подготовили его поздно, местное почтовое отделение уже не работало, а через Главпочтамт отправлять – целая история:

– Успели?! – воскликнул он, перехватывая тяжелую стопку документов. – Вы, Арния Николаевна, верно, волшебница.

Пожилая дама просияла, уклончиво кивнула на длинную квитанцию об отправлении:

– Я же говорила, у меня связи на Главпочтамте.

Руслану оставалось только понимающе улыбнуться.

– Я вам сейчас кофе сварю, – Арния Николаевна величественно поднялась и направилась в небольшую комнату без окон, гордо именуемую обитателями адвокатской конторы кухней, а Руслан пошел в сторону своего кабинета.

Его уже ждал Борис – худощавый парень с рыжей шевелюрой и конопатым носом. На его горе и фамилия у него была соответствующая – Рыжиков.

– Руслан Федорович, здравствуйте, – помощник почтительно привстал, протянул узкую ладонь с тонкими красноватыми пальцами. Его светло-голубые глаза сияли и сам он излучал нетерпение. По всему видно: что-то нарыл.

Чтобы ответить на приветствие, Руслану пришлось положить на стол папку с бумагами и бросить на стул портфель:

– Приветствую, Борис Иванович, что накопали?

Боря тут же покраснел, протягивая через стол Руслану стопку истрепанных распечаток, сплошь исчерченных желтым и оранжевым текстовыделителем.

– Ого, – Руслан глянул на помощника. – Ты сегодня спал вообще?

Борис уклончиво мотнул головой. Ясно, не спал парень.

– Давай, рассказывай.

Борис выскочил из-за стола:

– Во-первых, это не первое аналогичное дело в Москве…

– Но это и так ясно, схема стара как мир, – отметил Руслан, пробегая глазами фрагменты отмеченного текста.

– Более того, – Борис торопился, из-за чего «проглатывал» буквы и даже слоги. Руслан поднял от бумаг спокойный взгляд: он уже знал, что увидел Боря в документах. И то, что тот не увидел – тоже. Но не дать парню договорить было бы жестоко: – Несколько дел дошли до суда, и везде фигурирует наше ЗАО «Родимич». Все дела рассматривались первым судейским составом, судья…

– Ибрагимова, – кивнул Руслан, раскладывая врученные Борисом бумаги на брифинг-приставке.

– Точно! – Борис победоносно умолк.

Руслан уперся кулаками в столешницу.

…Чуть больше месяца назад в офис адвокатской конторы пришла пожилая дама: седые волосы убраны в аккуратный пучок, безупречный брючный костюм, по всему видно – не на соседку-кошатницу жаловаться пришла. Она долго ожидала в холле, наотрез отказываясь общаться с другими адвокатами.

– Мне посоветовали обратиться именно к Руслану Федоровичу, – безапелляционно сообщила она.

Руслан освободился около шести вечера.

– Иди, Борь, день сегодня сумасшедший, – глянув через стеклянную перегородку на даму в брючном костюме, он попытался отправить помощника домой.

Борис остался.

Настойчивая клиентка, войдя в кабинет, подозрительно на него посмотрела.

– Это мой помощник, очень талантливый юрист, Борис Иванович Рыжиков.

Дама вздернула брови, придвинулась ближе к столу, поправила изумрудно зеленую сумочку.

– Руслан Федорович, – начала она. Голос у нее оказался неожиданно низким. – Мне Вас порекомендовала Дарья Йоминг, моя сокурсница и ближайшая подруга вот уже пятьдесят с лишним лет… Даже страшно подумать, – дама кокетливо улыбнулась.

Дарья Йоминг. И имя запоминающееся, и его обладательница. Руслан откашлялся, вспомнив сложный бракоразводный процесс этой самой мадам Йоминг: ее сорокалетний супруг очень желал заполучить московскую квартиру, обещанную ему Дарьей в качестве свадебного подарка. Сам господин Йоминг, конечно, в Москве не проживал, имел приличный бизнес по производству шампуней в Корее, но то ли дела шли не очень, то ли очень уже хотелось насолить бывшей супруге… В общем, дело дошло до суда. Господин Йоминг оказался продуманным товарищем, приобщил к материалам дела аудиозапись их телефонного разговора, в котором Дарья и бросила злополучную фразу: «Я задумала сделать тебе шикарный подарок к свадьбе, я думаю, тебе понравится. Я сейчас как раз в нем нахожусь». Она имела ввиду ретро-ужин в московском ресторане, он подумал про квартиру. Благо, наше законодательство такие моменты разделяет точно. А то бы пришлось Дарье Йоминг проживать со своей дочкой в Бирюлево.

– Простите, как мне к вам обращаться? – уточнил Руслан, расположившись напротив клиентки.

– Ах, простите, право слово, так не удобно! Меня зовут Марья Антоновна Золотарева.

Руслан прищурился:

– Простите за любопытство, Марья Антоновна. Иван Золотарев, музыкант – вам родственник?

Марья Антоновна гордо улыбнулась:

– Сын, да. Вы знакомы?

– Нет, что вы, – Руслан поднял руки к потолку и широко улыбнулся. – Но мне очень нравится то, что он делает. Может, вы не откажетесь от чашечки кофе или китайского зеленого чая?

Марья Антоновна кокетливо отшатнулась:

– О, нет! Я, пока вас ожидала, поглотила норму выработки небольшой колумбийской кофейной плантации, – и она бережно опустила сумочку на стол.

– Тогда, может, поведаете мне, что вас ко мне привело?

Пожилая дама сразу стала серьезной.

– Очень удачно, что вы спросили о моем сыне, – она повозилась, достала из сумочки носовой платок, – вы наверняка знаете, что Иван последние годы живет в Штатах, много выступает, у него записи, концерты, поклонники, – Руслан понимающе кивнул. – Так случилось, что порядка шести лет назад на пороге моей квартиры оказалась женщина. Она утверждала, что у нее дочь от моего Ванечки. Я, конечно, хотела ее прогнать, но девочка, действительно, была очень похожа на сына, – Мария Анатольевна нервно комкала носовой платок, то закручивая уголок, то разглаживая его вновь. – Сперва Ваня ничего слышать не хотел. С той женщиной, Ириной, он расстался как-то очень нехорошо, я до сих пор не знаю подробностей. Но Ольга, та девочка, действительно оказалась его дочкой, анализы подтвердили…

Пожилая дама тяжело вздохнула. Снова опасливо оглянулась на Бориса, но через мгновение продолжила:

– У Оли и Ванечки довольно сложные отношения до сих пор, а Ирина… Она появилась на моем пороге, когда было уже поздно что-то менять, знаете. Она была очень тяжело больна. Я думаю, именно это и заставило ее найти меня.

Руслан снова кивнул. История – каких сотни. Он ждал продолжения и, собственно, сути проблемы. Борис неслышно вышел из кабинета, через минуту уже вернулся с графином. Стараясь не потревожить задумавшуюся даму, он налил ей воды. Мария Анатольевна благодарно ему кивнула. Кажется, он перестал вызывать у нее недоверие.

– Оленька уже довольно взрослая. И я решила, что ей пора серьезно задуматься о своем будущем. От Ирины, ее матери, у нее осталась квартира в Марьино. Я предложила Оленьке ее продать и приобрести побольше и поближе ко мне. Понятное дело, это выходило дороже, но разницу я взяла на себя, и Ваня помог.

Руслан напрягся: он почувствовал, что именно сейчас прозвучит основная, самая важная информация. Не спуская глаз с пожилой дамы, вертевшей в руках носовой платок, он протянул руку за блокнотом.

– Всё прошло хорошо. Квартиру Ирины продали довольно удачно, подобрали хороший вариант в моем районе, – Мария Анатольевна подняла глаза. – Руслан, понимаете, я ходила с ней на все сделки. Ничего не вызвало сомнений, ни у меня, ни у риэлтора. Все документы в порядке. Продавец – такой приятный, улыбчивый мужчина…

– Так что случилось? Расскажите, пожалуйста, подробнее. И, если вы не возражаете, с этого момента будет включен диктофон, – он бросил короткий взгляд Борису.

– Оказалось, что продавец не имел права распоряжаться квартирой. И сейчас, сделку должны признать недействительной, – она рассеянно посмотрела на Руслана. – Но своих денег мы назад не получим, так как продавец их потратил и больше у него ничего нет. Руслан Федорович, я просто не знаю, что делать! Вышло так, что я внучку подбила на какую-то авантюру!..

И вот позади месяц работы с документами. Месяц скитаний по инстанциям. Месяц в поисках правды. И почти ускользнувшая возможность что-то изменить.

Почти.

Сейчас, ранним субботним утром, вглядываясь в разложенные на столе документы, он начинал понимать схему, по которой действовали мошенники. И, если его догадка верна, переиграть его окажется не так-то просто.

«Еще посмотрим, кто кого», – мелькнуло в голове.

* * *

В кабинет заглянула Арния Николаевна:

– Руслан Федорович, уже четыре, – она поправила прическу. – Я пойду. Вам еще кофе сварить?

Руслан устало проморгался:

– Спасибо, моя дорогая Арния Николаевна! Не надо. Больше – не могу.

– Домой пойдете?

– Обязательно! Вот прямо сейчас и пойдем, да, Боря?

Борис вынырнул из-за монитора:

– А?

Руслан потер подбородок:

– Я говорю, домой иди уже!

– А вы?

– И я.

Арния Николаевна улыбнулась:

– Ну, тогда я за вас спокойна, – и прикрыла за собой дверь. По коридору прошелестели ее шаги.

Борис задумчиво смотрел на покрытый трехслойным ворохом папок стол: толстые подшивки, блеклые картонки с надписью «Дело», из которых торчали в разные стороны карандаши и ручки, служившие закладками… И не решался нарушить их стройный порядок.

– Борь, что у нас сейчас в кино идет? – Руслан подошел к окну, любуясь панорамой Москвы, укутанной тонкой пеленой смога.

Борис аккуратно, чтобы не выронить карандаши и ручки из папок, приподнял крайнюю стопку и понес ее в шкаф:

– Да муть всякая. Или мультики.

– Жаль.

– А че?

– Ни «че», Борь! Ты ж адвокат будущий! – Руслан поднял вверх указательный палец. А Боря покраснел. – А ты «чекаешь»… Девушку собирался пригласить. А на муть вести не хочется, – он помолчал. – Хочется впечатление произвести.

Борька замер со следующей партией папок, вытянул в задумчивости тонкую шею. Его брови поползли на лоб, глаза просияли:

– Точно! Есть, Руслан Федорович! Есть! В «Парадизе» сегодня «Меняющих реальность» показывают с Мэттом Дэймоном!

Руслан отвернулся от окна, уставился на помощника:

– «Парадиз»? Это где?

– Ну, «Парадиз», – Борис развел руки, удивленный тем, что шеф не знает такого заведения, – это частный кинотеатр, очень классный, элитный. Уютные диванчики, вкусное меню. Там, правда, клубная система, но я что-нибудь придумаю, – добавил он, уже хватаясь за сотовый.

Руслан плюхнулся в кресло:

– Борь, откуда такие связи? Колись по-быстрому.

Рыжиков покраснел.

– У меня там мама работает…

6

Слава Богу, никто не заговаривал со мной про Пашку.

Вчера вечером он собрался сам и увез тетю Свету. Та, конечно, любопытно вертела головой, поглядывая то на меня, то на племянничка. Но Столбов сказал, что ему позвонили с работы и ему надо срочно ехать.

Хоть на это мозгов хватило.

После его отъезда я ушла к себе. Разговаривать ни с кем не хотелось. Объяснять что-то – тем более. Я легла и притворилась спящей.

На душе было гадко и противно. Словно перебирало липкими холодными лапками стадо лягушек. Или как там называются лягушачьи популяции?

Пару раз около двери осторожно скрипели чьи-то шаги, но никто не посмел зайти. И мне, наконец, удалось подумать.

Шесть лет.

Черт возьми, как много и как мало.

Я уже забыла его. Руки, глаза, волосы. Его голос стёрся из моей памяти, покрывшись толстым слоем пепла.

И вот на тебе. Появился, и сердце, словно предатель, опять стучит неровно. И руки дрожат. И дышится с трудом. С обидою.

Пашка, в общем, неплохой парень: внимательный, заботливый. Только очень уж ему хотелось славы и высот. Мы с ним были красивой парой, так все говорили. Он – высокий, с прямым и властным взглядом. Я – ослепительно рыжая, яркая. Лучшие студенты на курсе. Блестящие перспективы.

И вот «всплыл» мой старый, всеми забытый, ничем более не подтвержденный диагноз.

И всё в один миг рухнуло.

Я попала в «серые» списки. О серьезной работе, карьере можно было забыть.

Господи, у меня до сих пор мурашки по коже, как вспомню то время…

Пашка, кстати, держался. Доказывал. Убеждал. Поддерживал. Однажды пришел ко мне с огромным букетом сирени, глаза горят, щеки пунцовые.

– Лидка, – говорит, – выходи за меня!

А потом с ним переговорил его научный руководитель, и еще завкафедры… И Пашка сник.

Помните, у Есенина?

…Лицом к лицу,

Лица не увидать,

Большое видится на расстоянии…

Пашка тоже стремился «за новой жизнью, новой славой».

Я так и не смогла сказать своим, что случилось. Сказала: «Решили расстаться». А что, зачем и почему – не смогла.

И все эти годы старалась вычеркнуть из своей памяти эту историю.

* * *

Я встала ночью, когда окончательно стихли все шаги в доме. Осторожно спустилась на первый этаж. Устроилась на веранде, укутавшись в большой мамин платок.

Где-то тоскливо пел сверчок.

Скрипнула дверь, и на пороге появилась Женька, заспанная и всклокоченная. Присела рядом.

– Лид, мы все поняли только одно: что мы ничего не поняли, – я закрыла глаза. – И что не всё знаем, тоже поняли. И лезть к тебе не будем с вопросами. Не прячься от нас, хорошо?

Она порывисто обняла меня и проскользнула в дом.

А я подумала: может, оно всё к лучшему? Может, мама права? «За плечами, не должно оставаться незавершенных дел», – так, кажется? Может, действительно всё должно «перегореть в пепел»? Никто не говорил, что лекарство должно быть сладким, а исцеление – мгновенным и безболезненным. Может, что-то должно произойти, чтобы сердце томно не сжималось от его прикосновений? Чтобы голос не дрожал?

Я резко встала. Прошлась по веранде, словно взвешивая свои силы.

Снова села. Мысли кружились в вальсе. А в голове начал созревать план.

* * *

К вечеру опять начал моросить дождь.

Наташка с Женькой азартно разгадывали кроссворд. Отец, лениво подремывая, читал книжку, иногда вздрагивая от резкого хохота девчонок. Мама убежала «ловить» тесто, так как сегодня очень захотела покормить нас пирожками с картошкой.

Я, собственно, эту картошку и чистила, когда у ворот зашуршал гравий. Женька насторожилась и посмотрела на меня. А через мгновение во двор заглянуло улыбающееся лицо моего вчерашнего знакомого:

– Уважаемым хозяевам, здравствуйте!

Отец приоткрыл глаза, неторопливо поднялся.

Я замерла.

– Ого! – вырвалось у Женьки.

Наташка, таращилась то на нее, то на меня:

– Чего это? А кто это? Ты его знаешь, да?

Отец, между тем, подошел ближе к калитке, протянул руку:

– Здравствуйте…

– Руслан Федорович Лебедев, – представился вчерашний знакомый, широко улыбаясь, и тоже протягивая руку. – К вам по сугубо личному делу.

И над калиткой показалась его рука с зажатым в кулаке букетом роз.

Отец насупился:

– Та-ак. И кому сие великолепие?

Руслан откашлялся:

– Ваша дочь Лидия вчера изволила согласиться на совместный поход в кино.

– Ли-идия? – протянул отец, оглядываясь на меня, застывшую с недочищенной картошкой. – А Лидия будто бы и не в курсе… Картошку чистит, – он снова обернулся к Руслану. – Заходите уж, разберемся.

И открыл калитку.

Я поправила сбившуюся с плеч шаль, судорожно припоминая, что у меня с собой из приличной одежды.

Руслан, между тем, миновал лужайку перед домом. Широко улыбаясь, поднялся на веранду.

Из дома вышла мама. Окаменела на пороге.

– Вот, Маша, – отец указал в сторону мужчины, – молодой человек к Лиде. Марья Федоровна, Лидина мама. Наталья и Евгения – сестры.

Руслан подмигнул мне, галантно протянул маме букет роз и поставил на стол прозрачную коробку, сквозь резные бока которой выглядывал белоснежный торт.

Мама рассеянно ахнула:

– А я пирожки поставила…

Руслан широко улыбнулся:

– И их тоже съедим, – при этих словах мама с отцом переглянулись, а лица Женьки с Наташкой вытянулись. Руслан кашлянул и косо на меня глянул: – Или мы никуда не идем?

Пять пар глаз уставились на меня.

– А я еще не готова…

– Ну, так давай. Готовься, – Руслан выразительно на меня посмотрел.

Мои уши стали пунцовыми.

Я ни капли, ни мгновения не думала, что он приедет.

Я ни капли, ни мгновения не думала, что я пойду.

Я торопливо красила ресницы, когда в комнату проскользнула Женька:

– Ты уверена?

Я посмотрела на нее и неопределенно покачала головой, так как во рту была зажата ватная палочка. Распахнув дверцы шкафа, выхватила с полки узкие бирюзовые брюки, сорвала с вешалки белую шелковую блузку – захватила их с собой на «пожарный» случай, если вызовут на работу.

– Женька, где мои туфли? Гони на базу!

Женька метнулась из комнаты, через две минуты вернулась с «лодочками» в руках.

– Чего он там делает? – спросила я, расчесываясь и одновременно запрыгивая в туфли.

Женька сделала круглые глаза:

– С папой наш сад изучает!

– О! Тогда можно не торопиться… Он в надежных руках!

Женька хмыкнула:

– Не, лучше топай давай, а то еще на чай останется, придется с ним тортом делиться.

7

В машине меня ждал еще один букет. Роскошные хризантемы.

– Я продуманный, да, – подмигнул Руслан.

Я прислонилась щекой к прохладному бутону:

– Руслан, с чего это вы решили приехать?

Он завел машину, медленно тронулся по дорожке:

– Мы же договорились…

– Да бросьте, не более, чем ребячество.

Он склонил на бок голову. У него красивый профиль. Нет, не как у голливудских звезд: волевой подбородок, решительный взгляд, трехдневная небритость или как там еще.

Но в нем было что-то…настоящее. Прямой нос, чуть длинноват, темно-русые волосы зачесаны назад, открывая небольшой, сантиметра в два, шрам на виске, немного уставший вид. Но самое удивительное, что рядом с ним, хоть мои знания о нем ограничивались его именем и маркой автомобиля, было спокойно.

– Ну, почему «ребячество», – он улыбнулся и искоса, не отрывая взгляда от дороги, глянул на меня. – Вы считаете, что взрослый мужчина не имеет права пригласить понравившуюся ему женщину в кино?

Я пожала плечами:

– Почему не имеет? Просто, это как-то…Так никто больше не делает.

Он усмехнулся:

– Да уж прям… Никто…

– Порывы сейчас не в моде.

– Ну, вот вы же пошли со мной на свидание… Так вроде тоже никто сейчас не делает! Может, я маньяк?

Я расхохоталась:

– Вы забыли, моя семья знает номер и марку вашей машины! И еще Бог знает сколько информации выведал мой отец, пока рассказывал вам о яблонях!

Руслан захохотал:

– Да уж! Действовал профессионально! Кстати, у вас очаровательные родители. Мама мне ваша понравилась.

– Руслан, вы бы мне зубы не заговаривали. Угрожая мне, что вы маньяк, вы сказали, что у нас – свидание… Я запомнила!

Он взял круто вправо и выехал на МКАД.

– А я и не отрицаю: у нас свидание. Во всяком случае, с моей стороны!

Он выразительно поднял брови, но я промолчала. Из приемника снова играл саксофон. Тягуче и печально. В унисон с моим настроением. Руслан откашлялся:

– Лида, вы сегодня задумчивая. Если вам не хочется идти в кино, можем просто погулять: в Кузьминки, или в СерБор поехали.

Я улыбнулась:

– А давайте, на набережную!

Руслан улыбнулся с облегчением и перестрился в крайний правый ряд, устремляясь на ближайшую развязку в сторону центра.

Я прикрыла глаза, прислушиваясь к саксофону. Хрипловатый голос неторопливо нашептывал мелодию, вкрадчиво и откровенно, без прикрас и кокетства.

Как и мое свидание с этим парнем, Русланом.

– Руслан, стыдно признаться, но я не имею понятия, что это играет, а музыка божественная. Кто это?

– Фаусто Папетти. «Маленький цветок», очень популярная композиция. Следующая композиция мне еще больше нравится, Легран, «Осенняя грусть», послушайте.

Я прислушалась. И словно из приемника заморосил мелкий дождик, прикрывая нас ярким оранжевым зонтом.

– Руслан, а вы, на самом деле, джазмен и саксофонист? – может, и бестактный вопрос, но мне интересно. И я решила, что не хочу кокетства.

Руслан крякнул. И покраснел. Ну, точно, соврал.

– Ну, как вам сказать, – он косо глянул на меня.

– Да говорите уж как есть, и так ясно, что соврали…

Он покачал головой, словно споря сам с собой.

– Да, неловко вышло, честно говоря, – машина скользила по шоссе, щетки мерно отбивали ритм, стирая с лобового стекла капли дождя, – само как-то вырвалось.

– И чем вы на самом деле занимаетесь? – меньше всего мне хотелось узнать, что он – крупный нефтемагнат, или владелец заводов и пароходов. Сердце сжалось в ожидании разочарования.

– Просто юрист…

– Просто юрист? – переспросила я, сделав ударение на первом слове.

Он немного нахмурился. От этого стал старше. Косая морщинка легла между бровями.

– Наверно, не просто. Наверно, хороший юрист. А точнее, адвокат.

В голосе мелькнула хрипотца. Теперь я знаю, как звучит его голос, когда он серьезен.

– Почему «наверное»? У вас много клиентов?

Он перестроился в крайний левый ряд, сворачивая на непривычно пустынное Садовое кольцо. И продолжал молчать, подбирая слова.

– «Наверное», потому, что как только ты скажешь утвердительно, что ты «гений», что ты всесилен и тебе не грозит поражение, сразу же удача отвернется от тебя. Как только ты говоришь себе или кому-то еще, что ты ас, ты расслабляешься и теряешь хватку. И Судьба сбрасывает тебя с Олимпа. Ибо только она решает, кому восседать на вершине.

Я улыбнулась:

– Руслан, да вы – фаталист!

– О, да! Еще я очень суеверный!

Я расхохоталась, едва не выронив букет.

– А вот вы напрасно смеетесь. У каждого приличный юриста есть свои заморочки.

– А у вас? У вас какая?

Руслан застенчиво улыбнулся, выдвинув вперед подбородок:

– В судебное заседание всегда хожу в одном и том же костюме. Как в униформе. Только никому ни слова, – и подмигнул мне. – Но это еще ничего. У меня есть один знакомый, так он, пока ведет дело, не меняет носки… С ним случился неприятный случай, когда судебное заседание несколько раз переносили…

И тоже захохотал.

– Так что быть суеверными фаталистами – это наша профессиональная деформация. И знаете, что, Лида, я вам не совсем солгал на счет своей профессии.

– Да неужели? Вы судью на саксофоне очаровываете, как заклинатель змей?

– Неет. Просто джаз – это, в первую очередь, импровизация. Как бы ни были написаны ноты, музыкант редко играет партию абсолютно одинаково. Вот так и мы, всегда готовы к переменам, не смотря на то, какой текст заготовили накануне.

Я кивнула:

– Так вы вообще на саксофоне не играете?

– Чуточку, – и он предостерегающе поднял палец вверх, – только не сравнивайте меня с Шерлоком Холмсом и его скрипкой!

– Ц! С языка сняли!

– Ну, хорошо, успел! Кстати, мы приехали к месту нашего свидания.

И он припарковался под разлапистым ясенем.

Дождь как раз смолк: то ли задремал, то ли в лейке волшебного мальчика на облаках закончилась вода.

* * *

Черный «паджеро» припарковался в десятке метров.

Плохо выбритый водитель и его напарник внимательно наблюдали, как мужчина проворно выскочил из темно-синего «крайслера», галантно помог выскользнуть из машины даме.

– Че за телка? – напарник снял бейсболку, почесал лоб. – Сфоткаем?

– На фига? Команды не было.

8

Они поужинали в небольшом ресторанчике на берегу Москвы-реки.

Много лет назад плавал по ней речной трамвайчик, но потом состарился и его едва не отправили на переплавку. Но нашлись бережливые люди. Выкупили. Отмыли. Сделали отличный ресторан: удивительная открытая веранда, прекрасная кухня, живая, талантливая, музыка. Джаз.

Руслан любил это место.

Хотя последний раз бывал здесь несколько лет назад, на свадьбе брата. И ресторанчик запомнился именно музыкой.

– Лида, – он поднял бокал, – я предлагаю перейти на «ты» и познакомится по-настоящему! Как вы смотрите на мое нескромное предложение?

– Положительно смотрю, – она улыбнулась и тоже подняла свой бокал.

– Ну, вот и отлично. И пока режут мой салат, я успею коротко о себе рассказать.

– Врать не будете?

– Во-первых, мы договорились на ты, – он поставил свой бокал на стол. – А во-вторых, я всего один раз чуточку приукрасил свои таланты, это даже не вранье…

– То есть «правда и ничего кроме правды»?

– Клянусь, – он поднял вверх правую руку в стиле голливудских фильмов про адвокатов. – Итак, меня зовут Руслан Федорович, фамилия моя Лебедев. Мне тридцать семь лет – да, я довольно старый, еще чуть-чуть, и совсем выйду в тираж. По профессии я юрист, адвокат, в частности. Терпеть не могу кофе, так как за свою жизнь выпил несколько бразильских урожаев. Холост, никогда не был женат, хотя был пару раз чертовски влюблен. Один раз в детском саду, и ее звали Виктория, второй раз – в институте, и ее звали Александра. Мы едва не дошли до ЗАГСа, но, слава Богу, она решила делать карьеру…

– Почему «слава Богу»?

– Потому что два юриста на одной жилой площади – это врагу не пожелаешь.

– Юристы плохо ладят? Или слишком требовательны?

Руслан чуть наклонился вперед:

– Лида, я скажу страшную тайну, и, скорее всего, сильно об этом пожалею…

– Говори, – Лида тоже наклонилась вперед. Теперь их разделяла пара десятков сантиметров, и она даже чувствовала его дыхание.

Руслан прищурился, при этом его бровь смешно подпрыгнула:

– Мы – страшные зануды!

Лида расхохоталась:

– И это говорит о себе человек, который бросается на помощь незнакомой девушке с тяжелой сумкой, везет ее в Подмосковье, а потом на следующий день везет ее развлекаться в кино!

– Ну, если бы ты знала мои истинные мотивы, ты бы не была в этом так уверена…

– О! Я поняла, сейчас будет откровение: истинные мотивы! Я – вся внимание!

– Чайник! Во всем виноват чайник!

Лида замерла:

– Какой чайник?

– Который ты везла в сумке. Я нащупал его (случайно!), когда вытаскивал баул из багажника. И тогда я понял, что такую девушку нельзя отпускать! Женщина, везущая на дачу чайник – с работы, из центра Москвы, через пробки – бесценна!

Она почувствовала, как загорелись ее уши.

– А ты! Давай, теперь чуточку о себе…

Лида постаралась выглядеть серьезной:

– Я Лидия Федоскина. Двадцать девять лет. По образованию переводчик. Работаю личным помощником руководителя в туристической фирме. Не замужем, детей нет. Влюблялась один раз, история дурацкая и говорить о ней не хочу. Люблю кофе, он вселяет в меня надежду.

Руслан внимательно на нее посмотрел, коротко и деликатно.

– Хорошо, – кивнул, – с этим справились. А салат нам еще и не принесли.

– Давай тогда по самому смешному событию из профессиональной жизни?

Руслан поднял руки вверх, словно сдаваясь в плен:

– Здесь я не могу проявить никакого красноречия и точно покажу себя занудой. Ибо из смешных событий в моей карьере – только когда меня укусила пчела накануне судебного заседания, и в здание суда меня не пропустил пристав. Долго смотрел на мое удостоверение, потом вернул и сказал, что на фото – не я, и что он, по идее, должен вызвать наряд, чтобы меня задержали за подделку документов. Смеялся весь офис.

Лида улыбнулась:

– Да уж, веселая история.

– Лида, а хочешь, я расскажу тебе историю, достойную американского блокбастера?

– Пару лет назад ко мне обратился некто, – Руслан задумался, – назовем Джон…

– Американец?

– О, да, – в проходе показался официант, ловко изогнувшись, поставил перед ними салаты, выставил блюдо с ароматными чесночными гренками и исчез. Руслан, довольно хмыкнув, продолжил: – Ну, так вот, обратился ко мне некто Джон. Знаешь, Лида, такой идеальный гражданин – и это, кстати, без тени иронии. Он работает, менеджер в крупной компании в Бостоне, свой дом, конечно, в ипотеке. На День независимости – обязательная поездка с семьей за город… За два года до нашего с ним знакомства в его семье происходит несчастье – сложные роды, жена умирает, ребенок остается инвалидом. Ему предложили пристроить ребенка в специальное учреждение, но он отказался.

– Печальная история…

– Для Джона всё только начиналось. По долгу службы он часто бывал в России: выставки, презентации. И вот на одной из этих презентаций в Москве бедолага-Джон знакомится с Оксаной: двадцать восемь лет, разведена, тоже ребеночек. Очаровательная блондинка. У них завязался роман, и Оксана очень быстро оказалась в Штатах. Причем в качестве его законной во всех отношениях жены. И всё бы ничего, и снова были бы поездки за город на четвертое июля, если бы Оксана не оказалась закоренелой героиновой наркоманкой.

Лида замерла:

– Как? Он, что, не подозревал ничего? Не заметно было?!

– Ну, во-первых, их знакомство развивалось стремительно и, сама понимаешь, его часто и долго не было в Москве, во время разлук общались по телефону или скайпу. А что там увидишь, верно?

– А следы от уколов? А поведение? Как такое можно скрыть?

– Да брось, здесь масса вариантов! Следы от уколов до поры можно прикрыть необходимостью колоть инсулин, например – что, кстати Оксана и делала. А поведение? Лида, вот твоя работа не связана с этим контингентом. Ты бы увидела, что собеседник под кайфом?

Лида утвердительно кивнула:

– Думаю, да…

Руслан усмехнулся:

– А наш официант?

– Что наш официант?

– Почему же ты на него не среагировала?

– А он, что?..

– Абсолютно точно, – Руслан откусил от чесночной гренки.

Лида же озадаченно наблюдала за официантом: тот обслуживал другую пару у окна. Движения хоть и чуточку смазанные, специфическая пластика, но выглядит все так, словно человек занимается танцами. Своего рода профессиональная деформация.

– Ты шутишь, этого не может быть. Его бы уволили уже давно…

Руслан удивился:

– А за что? Конечно, Трудовой кодекс запрещает появляться на рабочем месте в состоянии алкогольного опьянения, так же как и напиваться будучи на работе. Но с алкоголем все ясно – и запах, и неадекватное поведение. А здесь что? – он кивнул на официанта, торопливо записывавшего заказ у соседнего столика.

– Ужас какой-то… Так что Джон? Как это все выяснилось?

– При получении Грин-карты. Стандартное медицинское обследование всё и выявило. Джон испугался за детей, сразу подал на развод, ограничил до момента разрешения вопроса общение Оксаны с детьми.

– Обоими?

– Конечно. На его стороне – органы опеки. И вот в день суда, пока наш Джон выслушивал вердикт, радуясь, что жена отсутствует и не будет скандала, Оксана приехала к нему домой. Забрала детей и, не дожидаясь, пока решение суда вступит в законную силу, уехала из страны.

– Ого! Ну, со своим ребенком всё ясно, а как она ребенка Джона вывезла? Как ее выпустили?..

– Я же обещал американский блокбастер… Оксана оказалась не простой девушкой, а сестрой крупного криминального авторитета. Очень крупного. И к тому времени, когда Джон появился на пороге моего офиса, ему уже начали угрожать. Обещали, что он больше никогда сына не увидит, если не заплатит кругленькую сумму. А если будет слишком долго искать деньги или обратится в полицию – ребенку не сделают укол вовремя, и тот навсегда превратиться в овощ. Он приехал в Россию, чтобы найти Оксану. Сначала хотел договориться. Пришел ко мне и заявил: «Она хорошая женщина, наверняка жалеет, что так произошло. Уверен – если я с ней свяжусь, она вернет Итона».

– И что, ты помог ему?

– Мы ее нашли. Она выставила Джона за дверь и вызвала архаровцев своего брата.

Лида онемела. Маленький ребенок, без родных, с чужой теткой, бог знает, как там с ним обращаются!..

– И что потом?

– Мне удалось убедить Джона, что это дело поможет взять с поличным брата Оксаны. Получилась одна из немногих успешных совместных операций спецслужб обоих стран.

– Их арестовали?

– Да. Брата судили по нескольким статьям, Оксану – за похищение ребенка.

– Хорошо, что так все закончилось. У Джона и его малыша всё в порядке теперь?

Руслан прищурился, посмотрел за темнеющее окно, за которым снова мелко моросил дождик, отражая желтоватые огни набережной.

– Он звонил мне несколько раз за это время: ему всё еще приходят письма с угрозами.

– И что он собирается делать?

Руслан пожал плечами:

– Относит эти письма в полицию, та проводит проверку, выясняет, что Оксана с ее братом всё еще в тюрьме, писем не отправляли…

– И кто их шлет?

– Возможно, кто-то из подельников. Выясняем еще. Тем более, что несколько дней назад дело приняло новый оборот: аналогичное письмо пришло и на мое имя. По электронной почте, IP адрес находится в где-то в Гватемале. Как тебе история?

Лида чувствовала, что она в шоке, и не знала, стоит ли это выражать словами. Руслан улыбнулся:

– Вот такая у меня работа. Кстати, Лида, у тебя размокли сухарики в «Цезаре», и теперь его может съесть только такой не эстет, как я. Давай тебе новую порцию закажем?

– Нет уж, дудки. Сама съем, – она потыкала вилкой в кусочек, покрытый румяной оранжевой корочкой, – тем более, что он еще очень ничего.

Она замерла, посмотрела на Руслана: спокойного, уверенного в себе, но без заносчивости и чванства.

– Руслан, раз уж у нас такой откровенный разговор, спрошу. Почему ты мне рассказал эту историю?

– А что?

– Ну, – Лида отвела глаза в сторону, – она как-то не для первого свидания, не для ресторана, что ли.

– А, – Руслан понимающе кивнул. – Представляет меня в слишком геройском свете?

Лида кивнула.

– Я же не рассказывал тебе про погоню, про поимку Оксаниного брата и его банды в подмосковном наикрутейшем коттеджном поселке…

– А это тоже, что ли было?..

– Возможно, – он уклончиво улыбнулся, – но зато ты теперь знаешь, что я не только бумаги умею перекладывать и занудствовать. Ты, кстати, можешь тоже рассказать что-то героическое из своей биографии. И мы станем квиты.

Лида почувствовала, что входит в азарт. Он, значит, решил ее повпечатлять.

– Федоскина – это моя не настоящая фамилия, – выпалила она, наслаждаясь, как его брови поползли вверх и вилка с кусочком курицы зависла в сантиметре от тарелки. – Я Иванова от рождения. Мои мама и папа, с которыми ты только что познакомился, приемные. Воспитывают меня с девятилетнего возраста, так как моя мать отказалась от меня в два года, узнав о диагнозе. У меня аутизм.

Руслан замер. Посмотрел на нее внимательно, отодвинул от себя тарелку:

– Брехня, – неожиданно заключил он.

– Что «брехня»? – Лида почувствовала, что краснеет.

– Ну, допустим, про фамилию и приемных родителей – не буду спорить, может и так. А вот на счет аутизма – брехня.

– Почему?

– Я видел таких людей. И в детском возрасте, и во взрослом. Ты слишком активная и коммуникабельная для такого диагноза. Ты реагируешь на стресс не так, как это сделал бы человек с таким диагнозом. Да много всего.

Лида покраснела:

– Руслан, у тебя медицинское образование спрятано под подушкой?

– Я юрист, Лида, эта одна из самых обширных гуманитарных наук. И я тебе точно говорю – здесь какая-то ошибка!

Лида взяла в руки салфетку, сложила из нее квадратик.

– Но это вообще важно для тебя? – и сердце замерло.

– Если ты о том, что я перестану с тобой общаться из-за этого, то – нет.

9

А потом мы еще долго бродили по набережной, любуясь умытой дождями, окутанной сыростью и туманами Москвой.

В основном – молчали. Я сама была удивлена, что можно вот так идти, держась за руку и молчать. Оказывается, не надо придумывать темы для разговоров, натужно шутить, быть милой и очаровательной. Оказывается, с некоторыми мужчинами можно помолчать о своем.

Его рука, горячая и сильная, касалась моей руки, и мне это было не странно, не неловко. Это было… Словно он всегда вот так шел со мной по жизни, и держал за руку. Без лишних слов и обещаний.

О чем я в этот момент думала?

О том, какая красивая Москва вечером, искрящаяся огнями, переливавшаяся темным атласом Москвы-реки, шумная и в то же время величественная.

О том, что вечер сегодня получился особенный.

И да. О том, что я – дура, и напрасно сказала ему про свой аутизм. Во-первых, это наверняка выглядело ребячеством, Руслан еще ненароком подумает, что я давлю на жалость. Во-вторых, это действительно не имеет значения. В-третьих, и это самое главное, рассказать о таком чуть знакомому человеку – всё равно, что пройти голой по Красной площади, только еще хуже.

Я искоса глянула на него: идет, улыбается рассеянно.

– О чем ты думаешь, если не секрет? – мое любопытство взяло верх.

Руслан посмотрел на меня, широко улыбнулся:

– Во-первых, о том, какая Москва красивая…

– Да ладно?

– Правда, – он вдохнул сырой воздух полной грудью. Ямочка на щеке стала глубже. – Иду вот и думаю, как здорово, что Москва не сразу строилась. Что есть вот такая набережная, вот такой Кремль, ночь и дождь. И ты.

Он остановился, развернул меня к себе и взял вторую руку. Посмотрел спокойно, так, будто мы знакомы тысячу лет:

– Лида, ты мне очень нравишься. И я не знаю, удобно ли, если я попрошу тебя поцеловать. Я знаю – первое свидание, мы вчера познакомились, мы взрослые люди и не подростки…

Я привстала на цыпочки и легонько дотронулась губами до его щеки, чуть правее уголка губ.

Он замолчал.

Привлек меня к себе ближе и поцеловал.

У него оказались мягкие губы. Нежные. И от него пахло чесночными гренками, да… Впрочем, и от меня тоже…

Об этом надо было думать раньше.

Рядом шуршала Москва-река, редкие автомобили рассекали лужи, мчались по своим делам, к своим огням, к своему теплу.

А мое тепло – вот оно – крепко обнимало меня за плечи и целовало.

Руслан довез меня до дома но заходить наотрез отказался:

– Твои родители решат, что я на ужин напрашиваюсь, – покачал головой. – А это уже слишком, согласись…

– Позвонишь? – голос предательски захрипел, пришлось откашляться.

– Конечно. Ты только не теряй меня, ладно? У меня дурацкая работа, и сейчас как раз серьезно заседание на понедельник назначено…

– Будешь готовиться?

– Угу, – он кивнул, и опять стал старше, – встретиться надо с одним товарищем. А ты? Чем планируешь заниматься?

Я пожала плечами:

– Я ж в отпуске. Даже мысль о работе в это время – преступна, – я хохотнула. – Собирались с Женькой и Наташкой в кино, и я им обещала спустить отпускные на поход по магазинам.

Он вздернул бровь:

– Ого! За две недели-то управитесь?

– Даже сомнений нет, не такие уж большие средства… Тем более все я им всё равно не отдам, жирно будет.

Он дотронулся до моей руки, просто положил поверх свою ладонь. Длинные пальцы слегка касались коленки, упрятанной в светлые брюки.

Я смотрела на его руку, а он – я это чувствовала – смотрел на меня.

– Лид…

– Ммм?

– Выходи за меня замуж.

Я забыла как это – дышать. Глаза округлились и рот открылся, выпустив предательский «ик»:

– Чего?

Посмотрела на него: серьезный такой, нахмурился. Меж бровей морщинка кривая пролегла. Скулы стали острее. Он выдохнул, расправил плечи, повторил:

– Выходи за меня замуж.

– Шутишь что – ли?

– Я похож на шутника?

– Не очень, и это странно. Мы же не знаем друг друга. От слова «совсем». Или пара часов болтовни о – том – о – сем дает тебе право думать, что ты знаешь обо мне достаточно, чтобы жизнь связать? Чтобы детей вместе воспитывать? Или это всё не про тебя?

– Подожди, – он оборвал меня. Рука по-прежнему лежала поверх моей ладони: – Ты сейчас наговоришь и надумаешь того, чего нет на самом деле. Я не зову тебя в ЗАГС завтра. Я предлагаю тебе подумать, – он перевернул мою руку ладонью верх, большим пальцем погладил марсово поле, – ты ведь взрослая уже девушка. Ты должна ясно понимать мои намерения, чтобы не тратить на меня свое время…

– Я поняла, – я всё еще ошалело смотрела на него, борясь с искушением выскочить из машины и убежать, – это в тебе говорит зануда. Тот самый.

Он широко улыбнулся:

– Ну, вроде того. Я просто хотел, чтобы ты знала: мне нужно что-то большее, чем поход в кино, болтовня в ресторанчике или отношения на недельку – другую.

– Это ты в какой момент так решил?

– А вот когда увидел тебя с тем жутким баулом на Проспекте мира.

Я хмыкнула. Как это пишется во французских романах? «В сердце трепыхались мотыльки»? Вот у меня примерно также что-то порхало в груди. Не каждый день делают предложение. Да еще и в такой экзотической форме.

– Иди, вон там твоя сестра, кажется, уже весь газон у ворот истоптала в нетерпении.

Я глянула в окно, сразу поняв, что у калитки – не Женька.

Он притянул к себе мою руку, галантно поцеловал, прищурившись, добавил:

– Целоваться под прицелом зорких глаз будем?

– Да ну тебя! – я выхватила свою руку, чуть не уронив букет и сумочку под сиденье, рывком открыла дверь и выскочила на улицу.

И думала о том, что он смотрит мне вслед, а мне приходится неграциозно топать по гравийной дорожке на каблуках.

Теперь я ему так и буду сниться в страшных снах: ковыляя по газону.

Я не успела дернуть деревянную ручку калитки, когда та услужливо распахнулась, едва не сбив меня с ног.

– Добрррый вечер!

И передо мной материализовался Столбов.

– Чего тебе опять здесь надо?!

– Да вот, приехал проведать свою невесту, а она уже с каким-то хахалем катается.

Я онемела. Пашка, бледный, с перекошенным от злости лицом, со своей тощей красноватой шеей сейчас походил на озверевшего индюка.

– Столбов, ты совсем рехнулся? Какая невеста? Ты чего опять сюда приперся?!

Я схватилась за калитку, дернула ее на себя. Из дома послышались торопливые шаги.

Столбов, опасливо оглянувшись за спину, приблизил ко мне лицо, прошипел:

– Ты еще пожалеешь…

Рядом прошуршали колеса, мягко скрипнули тормоза. Я не оглянулась: мысль, что это вернулся Руслан, что он сейчас врежет этому придурку, была так сладка, что я даже не заметила, как округлились глаза у Столбова. Я злорадно наблюдала, как втянулась его гусиная шея, а рот искривился, выпуская из горла противный писк.

Это всё было, словно в замедленной съемке.

Я почувствовала чье-то горячее дыхание у своего уха, мерзкий запах табака и дешевого одеколона. Кто-то медвежьей хваткой взял меня сзади за волосы, с силой дернул вниз так, что букет выпал из рук. В эту же секунду перед носом мелькнула грязная, в разводах машинного масла, тряпка, которую сунули мне в лицо, и Пашкина испуганная физиономия стала меркнуть, утопая в тяжелом забытьи.

Последним, что я запомнила, был оглушающий визг Столбова, встречающего челюстью кулак размером с небольшой подмосковный арбуз. Пашка дернулся, крутанулся вокруг своей оси и медленно завалился на бок.

* * *

Руслан включил музыку чуть громче: сердце радостно подпрыгивало в такт неровностям проселочной дороги. Настроение было почти праздничное.

Прокручивая в голове недавний разговор с Лидой, он улыбался, вдыхая аромат ее духов: жасмин и мята – горьковато-терпкий, странный аромат. Как и сама эта девушка с темно-рыжими волосами и синими глазами.

Ему захотелось представить их детей – ведь хорошенькие будут, однозначно. Характером в папу, то есть в него, Руслана, а умом в маму. Это ученые недавно раскопали, что ум дети наследуют от матери.

– Да, кстати, странная история про аутизм, – вслух отметил он. История ему, действительно, показалась странной: он видел много раз детей с таким диагнозом. Все, конечно, разные, многие обладали чрезвычайно хорошим интеллектом, владели несколькими иностранными языками, собирали кубик Рубика за считанные секунды. Но Лида с ее открытым взглядом, широкой улыбкой и уверенностью в себе… Здесь определенно какая-то ошибка.

Со свойственной ему наблюдательностью, Руслан отметил, что старый диагноз тяготил его избранницу.

– Ну, что ж, – снова отметил он вслух, – придется покопаться.

Он подъехал к шоссе, приготовившись свернуть на трассу, когда его обогнал на большой скорости черный тонированный «паджеро». Подрезав «крайслер», машина резко вывернула на шоссе, едва не зацепив ехавший по главной «жигуленок», и рванула в сторону области.

– Ненормальный, – пробурчал Руслан, пропуская автомобили и выезжая на шоссе.

Он подключил гарнитуру, поправил наушник, набрал номер. Долгие гудки. Руслан взглянул на ярко-зеленые цифры на часах: двадцать один – двадцать, детское время.

– Ну, Кириллыч, спишь, что ли?! – проворчал в такт длинным гудкам.

– Алло!

– Здорово, Кириллыч, не спишь?

– Уже нет, – голос сонный, но не раздраженный.

Кириллыч – его старинный институтский однокашник, вместе диплом защищали, Руслан по процессуальной защите права собственности, а Кириллыч – вина как уголовно-правовая категория и ее значение для квалификации преступления. Потом пахали в соседних ведомствах: Кириллыч в УВД местном, следователем, Руслан – младшим помощником адвоката Ильховского.

– Кириллыч, спать надо ложиться вовремя!

– А я и вовремя, раз в два дня, – гоготнул товарищ и смачно зевнул, – ты по поводу меня из-под одеяла вытащил или просто так поглумиться над цветом российской криминалистики?

Руслан захохотал:

– Нет, не просто так поглумиться… Ты скажи, кто из ваших дело Золотаревой ведет?

– В плане, кто завтра в процесс выйдет?

– Ну, да…

– Ирма Алексеевна Федотова, помощник прокурора. А что? Трепать сильно планируешь? – Кириллыч весь обратился в слух. Дружба дружбой, но они с Русланом Лебедевым, что называется, по разные стороны баррикад.

Руслан задумался.

– Нет, не в этом дело. Мне с тобой встретиться надо.

Друг пошелестел трубкой, Руслан представил, как прижал трубку к плечу и смотрит на часы:

– О, так сейчас время детское, подруливай. Наталья моя вкусный плов сделала, хоть покормит твою холостяцкую душу.

* * *

Через полчаса Руслан уже сидел в тесной гостиной прокурора Антона Кирилловича Спицына. Друг выглядел уставшим и бодрился.

– Дядя Руслан, а вы мне когда танчики вернете?! – с порога озадачил восьмилетний сын Антона, Борька: Руслан взял у него диск с компьютерной игрой, а до сих пор не было времени ее даже на компьютер установить.

– Что, Борька, нужна сильно?

– А то! У меня Темка и Семен ее просили, а я тяну, получается, что жмотюсь. А это вы…

– Торможу, точно, Борька. Готов исправиться и завтра тебе завезу.

– Точно?

– Точно!

Теперь Борька терся у ног, то заводя быстроходный катер по паласу, то ввинчивая болт в табурет.

– Руслан, ты эту гадость компьютерную не возвращай подольше. Вон, парень хоть от экрана отполз, играми нормальными увлекся…

– Не могу, я же пообещал, что завтра занесу.

Кириллыч потер начинающую лысеть голову:

– Эх, придется самому подключаться… Так о чем хотел поговорить?

Руслан устроилась удобнее, достал из портфеля сложенный вчетверо листок, осторожно развернул и положил на стол перед другом.

Тот бегло прочитал текст, поднял глаза:

– Это всё?

Руслан молча достал из портфеля другой листок – на этот раз сложенную вчетверо черно-белую ксерокопию, положил ее рядом с первым. В комнату заглянула Наталья, супруга Антона, что-то хотела сказать, но, увидев лицо мужа, пожала плечами и вышла из комнаты, плотно заперев за собой дверь. Руслан слышал, как она сказала Борьке:

– Не мешай им. Пойдем, поможешь мне собрать на стол…

– А что они?

Наталья вздохнула:

– Работают.

Кириллыч внимательно смотрел на разложенные перед ним листки бумаги. Потер небритый с утра подбородок:

– И давно это у тебя?

– Это, – Руслан показал на первый лист, – с позавчера. Второй – вообще не мой, а моего клиента, американца, проходившего по делу Джона Маккензи…

– А, с похищением… Наслышан.

– Это хорошо, что ты наслышан. Скажи, у тебя тоже складывается впечатление, что это – дело рук не одного и того же мастера?

Прокурор встал, подошел к окну, широким движением отдернул занавеску и открыл окно настежь. В комнату ворвался свежий ночной воздух, густо перемешанный с шумом проезжающих по шоссе машин и визгом подвыпивших малолеток тремя этажами ниже. Кириллыч поморщился, пробубнил:

– Черт-те что…

– Антох…

Тот резко обернулся:

– Руслан, ты ж профессионал! Черт-те сколько лет работаешь! И что ты от меня ждешь? После того, как эта бумажка провалялась в твоем портфеле, на ней, может, и «пальчиков» не осталось никаких!

– На ней, может, и не было никаких отпечатков. Ты, будто, не знаешь, что такие посылки голыми руками не делают.

Кириллыч недовольно крякнул и вернулся на свое место. Тяжело и уперся в колени:

– Ты на кого конкретно думаешь?

Руслан пожал плечами:

– Да на кого угодно. На первой, если опустить нецензурщину, написано «Ты еще пожалеешь о том, что сделал». Что сделал? Вчера вот старушке сумку на седьмой этаж помог занести, лифт не работал. За это?

Кириллыч нервно выдохнул:

– Дурака не валяй!

– Кириллыч, бес его знает, правда. Но недавно пришло письмо этому американцу. «Я до тебя доберусь». И мне вот тоже. У него – из газеток буквы нарезаны, у меня – набраны на компьютере, распечатаны. Адреса на конвертах, ясное дело, не совпадают. Почерки – тоже. Теоретически, может быть просто совпадение. Тогда остается самый вероятный вариант – дело Золотаревой.

Антон, скривил недоверчивую гримасу:

– Да ну… Обыкновенные мошенники. Таких дел сейчас по Москве-Питеру за сотню рассматривается, под разными соусами, но смысл один – купили квартиру, а квартира тю-тю…

– Не знаю, что там в культурной столице, тебе виднее. Но по Москве в этих делах с подозрительной регулярностью фигурирует ЗАО «Родимич» то качестве представителя недобросовестного продавца, то в ряду предыдущих собственников объекта, то еще как… И все дела загадочно попадают в руки Ибрагимовой…

– Майе Филипповне?

– Ей самой.

– Из Тверского суда?

– Именно.

Антон наклонился чуть вперед, глянул остро и сурово на товарища:

– Лебедев, ты на что намекаешь?

Руслан повторил его движение, отозвался в том же тоне – агрессивно-недоверчивом:

– Я тебе факты излагаю.

Он отстранился, сгреб бумаги со стола, потряс ими перед носом Антона:

– Это, по сути, может вообще ничего не значить. Подростки развлекаются. Но может быть и иначе. И ты, как Прокурор города, должен понимать, что если дело Золотаревой таки имеет общие корни, то налицо вполне себе конкретная схема. Которая цепляет очень много людей при исполнении.

Он аккуратно сложил бумаги, положил их снова в портфель.

– Я потому у тебя и спросил, кто будет вести это дело с вашей стороны. На сколько проверенный и надежный человек.

Антон устало протер глаза:

– Да и без тебя понял… Ирма хорошая тетка. Грамотная. Но, знаешь, оно ведь всякое бывает. Суд-то когда?

– В понедельник, в 10 утра, – Руслан подошел к окну.

– Времени что-то выяснить нет. Перенести не получится?

– Основание? – Руслан повернулся, засунул руки в карманы.

– Ну, не знаю, по отмазкам это ты специалист.

– Что нам даст дополнительное время?

Антон вытаращил глаза:

– Как что? Поднимем все дела, посмотрим связи, имена, интерес. Проверить всё надо…

За дверью мелькнула лохматая голова Борьки, повертелась, прислушиваясь, и скрылась в глубине коридора.

– То есть ты мне веришь?

Кириллыч насупился:

– Нет. Но и оставить это всё, – он покосился на портфель, – не могу. Ты всё равно полезешь на рожон, так я хоть прикрою…

– …и «звездочку» на погоны заработаю, – дополнил за него Руслан и улыбнулся.

– …и прибавку к пенсии, – закончил Антон и усмехнулся. – Пойдем, Борька уже шею свернул в ожидании ужина.

– Это в пол-одиннадцатого он еще голодный?!

Кириллыч закатил глаза:

– Прям. Но, то было не в счет… Пошли.

10

Я не знаю, сколько меня везли в машине. Очнулась я в пустом и заброшенном деревенском доме. Во всяком случае, так подумалось в первый момент.

Пахло старым бельем, кислыми щами и лесом. Над ухом настырно гудел комар. Он, собственно, меня и разбудил.

Не открывая глаз, я прислушалась: ничего. Изредка поскрипывали половицы. Но не под чьими-то ногами, а просто так. Потому что дом старый.

Он, как живой, вздыхал протяжно, охал, уныло похрапывая.

Ни разговоров. Ни шагов. Никакого присутствия человека.

Я осторожно села: в белесом квадратике лунного света поместился крохотный стол под потрескавшейся от времени клеенкой, покосившийся стул, лавка. На столе – крынка, ломоть хлеба в чистом полотенце, оплывшая парафиновая свеча. Я всмотрелась в темноту, угадывая очертания беленой печи, возле которой на веревочке подвешены пучки трав. Кадушка у входа, потрепанные полосатые половики на темном дощатом полу.

– Эй, есть здесь кто? – осторожно, полушепотом, позвала я в темноту.

Никакого движения, словно, дом, и вправду, пуст.

Я осторожно встала. Не знаю, чем меня усыпили, но сейчас жутко болела голова и хотелось пить. Дом замер – и вправду, словно живой. Я сделала один шаг вперед, к столу, ожидая, что кто-то выглянет из-за печи или забежит с улицы. Но в ответ только устало вздохнул дом.

Собравшись с духом, я метнулась к двери, с силой нажала на нее… Заперто…

– Откройте!!!! – я остервенело застучала кулаком. До боли в костяшках. До головокружения. – Эй! Есть здесь кто-нибудь?! Выпустите меня отсюда-а-а!!!

Я молотила по двери, долго и исступленно, уже понимая бесполезность этого: за ней никого не было. Я бросилась к окну, дернула раму: тоже заперто, щеколда плотно вбита в подоконник.

– Да что ж это такое!!!

Я прислонилась к стеклу, всматриваясь в темноту за окном. Сердце дернулось к горлу и замерло: бледный лунный свет освещал черноту подступившего вплотную леса. Ни огня. Ни надежды.

* * *

В понедельник, в восемь сорок пять утра, Руслан уже стоял на крыльце здания суда. Старое, давно не знавшее ремонта, пропахшее архивными делами и потом красное кирпичное здание стыдливо пряталось за многоэтажками. Узкий проезд, начисто лишенный парковочных мест, мысленно переносил пешеходов из центра столицы в забытую Богом и чиновниками глубинку.

Важно подплыл к крыльцу, словно машина из будущего, мерседес Председателя суда. Стройная женщина с идеально уложенной прической, аккуратным маникюром и в туфлях модного телесного цвета грациозно выпрыгнула с пассажирского кресла. Холодно скользнула взглядом по Руслану и стоявшему рядом с ним пожилому, с блестящими залысинами, юристу в измятом старомодном костюме. Не здороваясь, прошла мимо.

За ней проплыл шлейф дорогого французского аромата.

Пожилой юрист кашлянул в кулак.

К крыльцу торопливой походкой подтягивались многочисленные сотрудники; Мария Ильинична, седовласая архивная богиня, приветливо улыбнулась Руслану.

Подходили участники процессов, их представители и адвокаты. Кто-то уверенно и победно, кто-то смущенно и растерянно. В глаза бросилась пара. Пенсионеры. Ему сильно за шестьдесят. Добротный костюм, вычищенные до зеркального блеска ботинки, белоснежная рубашка. Она – моложе, не дашь больше пятидесяти. Серое платье в белый некрупный горох, седые волосы убраны в аккуратный пучок. Подошли. Встали в сторонке, словно боясь: вдруг кто-то подумает, что они собираются войти в это неприметное здание. Для их поколения поход в суд – если не преступление само по себе, так точно, позор. Такой менталитет.

К ним придвинулся пожилой мужчина в блестящими залысинами. Тихо предупредил:

– Она еще не пришла. Может вообще не появится…

Женщина вкинула тревожные брови:

– И что?

– Даже хорошо. Даже к лучшему. Вынесут решение. Станете опекунами внука на законных основаниях…

– И можно не бояться, что Васю отнимут?

Ясно: несчастные дед с бабкой пытаются отсудить права на внука. Стерва-невестка? Руслан прислушался.

– Этого стоит боятся всегда, – хмуро отозвался супруг. – Она – мать. Хоть Ваську чуть по пьяни не утопила.

– Гоша! Не надо так, – женщина бросила испуганно-виноватый взгляд.

– Ай, Даша, брось! Она такая же моя дочь, как и твоя! – он отмахнулся и добавил севшим голосом: – И так же сердце болит.

Еще хуже. Дочь. Он с сожалением посмотрел на лысоватого мужчину в плохо отглаженном костюме: тот хмурился и беспрестанно вытирал платком лоб. Не хотелось бы Руслану оказаться на его месте.

Самые тяжелые, выматывающие душу процессы – это процессы между членами семьи. Разводы. Раздел имущества. Определение места жительства детей. Лишение родительских прав.

В них приходится резать по живому. Без наркоза и обезболивания.

Руслан посмотрел на часы. Девять ноль-ноль. Можно заходить.

Стараясь сбросить с себя неприятные воспоминания, он шагнул по лестнице вверх.

Широко раскрыл дверь и решительно прошел к «аквариуму» у металлоискателя, протянул маленькую кожаную корочку с золотым тиснением. На него пялились маленькие скользкие глазки-угольки.

– Доброе утро, Руслан Федорович, – приветливо кивнул пристав из «аквариума», возвращая его адвокатское удостоверение. – Кого сегодня отмазываете?

Руслан холодно глянул:

– Старушку, божий одуванчик, четыре расчлененных трупа в морозилке хранила, один из них – пристав, пришедший описывать за долги ее имущество, – Руслан выразительно кивнул глазкам-уголькам. – На том и погорела.

Профессиональная деформация. Они – по разную сторону баррикад. Если адвокат, то, значит, непременно кого-то отмазывает. При чем, именно «отмазывает».

– Шутите все, Руслан Федорович, – пристав открыл мятый журнал. – Говорите, к кому на заседание.

– Судья Павлова, дело 12897/2017.

– Кого представляете?

– Истицу Золотареву.

Автоматически убирая адвокатское удостоверение во внутренний карман, Руслан двинул прямо по коридору.

Привычный запах смеси бумаг и канцелярского клея, старых панелей и свежевымытого пола будоражил нервы, заставлял расправиться плечи, изменял походку, добавлял блеска в глазах. Это его стихия. Он – боевой дельфин, и это его океан.

Мурлыкая некстати вспомнившуюся песенку, Руслан взлетел на второй этаж:

– Белый-белый-белый снег ветер за плечами[1]…

Двойная деревянная дверь приоткрыта, поскрипывает, влекомая сквозняком:

– Добрый день, Настасья Павловна, – немолодая помощница судьи вскинула голову, – как ваше ничего?

– Ничего, спасибо, Руслан Федорович.

– Какой у нас сегодня зал?

– В шестой проходите, – она задумалась. – Погодите, Руслан Федорович…

– А? Я годю, – сердце почуяло неладное.

– Там ходатайство от ответчиков…

– Опять?! Что на этот раз?

– Вот, ознакомьтесь, чтобы в заседании время не тратить.

Она протянула ему размашисто исписанный «от руки» листок. Руслан вцепился глазами в кривоватые строчки:

«Председателю суда…тра-та-та… Судья Павлова…дело №…О! Перенести в связи со сменой представителя».

– Вот это номер…

Настасья Павловна пожала плечами.

– И что, будете удовлетворять? – ясное дело, это не ее компетенция, но по изогнутости бровей помощников и секретарей судебных заседаний Руслан уже давно мог распознавать любые судебные повороты.

– Это всё не ко мне, – резонно отрезала престарелая помощница, изогнув брови новым, доселе неизвестным Руслану образом.

Он вышел из кабинета, прошелся по мрачноватому коридору туда – сюда. Жесткие, еще советских времен, узкие деревянные лавки с неудобными подлокотниками, тоскливо жались к стенам. С потолка свисали петли проводов.

Руслан оглянулся на приближающиеся шаги: высокая женщина в ярко-синей прокурорской форме, с низким, почти мужским голосом:

– Руслан Федорович? Что здесь, не в зале суда? Кого караулите? – Руслан улыбнулся. Ирма Алексеевна Федотова, помощник прокурора собственной персоной, со своим привычным юмором: – В каком зале нынче мордобой назначен?

– В шестом, Ирма Алексеевна, нынче – в шестом.

Та вздернула бровь:

– Перенос, что ли?

Вот тут Руслан замер:

– С чего вы взяли?

– Примета такая, вы не знали? Коли Павлова в шестой назначает, определенно по-быстрому отделаться хочет, перенос будет, – она искоса глянула на адвоката, пробасила примирительно: – Ну, Русла-а-ан Федрыч, ну, ей-богу. С вашим-то опытом не знать такие вещи!

– Да уж, куда мне до вашего прокурорского суеверия…

Ирма Алексеевна вздохнула, закатила глаза:

– Пойду у Настасьи отмечусь.

Ирма важно повела плечами, заплыла в кабинет помощника судьи, оттуда раздался громоподобный хохот. Руслан проворчал:

– Черт-ти что. Прокуроры в приметы верят, новые представители рисуются за полчаса до процесса.

Он направился в зал суда. Сегодня Золотарева присутствовать не будет. Руслан поймал себя на мысли, что это, и в самом деле, довольно странно – что он не настоял на присутствии доверительницы. Может, ему тоже что-то подсказывало, что сегодня рассмотрения по существу не будет?

– М-да.

Шестой зал – обычная коробка с трибуной и «аквариумом»[2], ровными рядами неудобных скамеек, лакированными столами, установленными перед кафедрой в форме буквы «П», государственной символикой. Он занял привычное место, спиной ко входу. Представитель ответчика не появлялся.

Уверен в переносе. С чего бы это?

Ровно в девять пятнадцать в коридоре раздался громоподобный бас Ирмы Алексеевны, а следом за ним появилась и она сама. Выразительно глянув на Руслана, заняла место напротив.

Настасья Павловна забежала с толстенной папкой документов, немного заполошенная.

– Все на месте?

– Ответчика нет, – Руслан выжидающе глянул на помощницу судьи. Та не повела и бровью.

– Прошу встать, суд идет, – отчетливо произнесла она.

Руслан и Ирма Алексеевна встали. Из комнаты совещаний выскочила судья Павлова – немолодая дама, бодрая, сдержанная, с острым как пчелиное жало взглядом. И таким же языком, чего уж там.

– Прошу садиться, – бросила она, усаживаясь на судейское кресло словно на царский трон. – Слушается ело по иску Золотаревой Марии Антоновны к Чеботареву Сергею Анатольевичу о взыскании денежных средств по договору займа от четырнадцатого марта две тысячи семнадцатого года. Проверяется явка сторон. Истец, представитель истца присутствует?

Руслан привстал:

– Да, Ваша честь. Адвокат Лебедев Руслан Федорович.

Павлова кивнула:

– Доверенность и копия адвокатского ордера в материалах дела имеется. Представитель ответчика заявил ходатайство о переносе судебного заседания в связи с вхождением процесс. Ходатайство поддержал и ответчик Чеботарев. Вы ознакомились с ходатайством?

Руслан кивнул:

– Да, ваша честь. Хотелось бы ознакомиться с доверенностью, если она представлена.

Расчет точный – нет доверенности, нет и представителя. Пусть идут лесом.

– Пожалуйста, – судья Павлова протянула ему листок плотной гербовой бумаги.

Адвокат встал, взял его из рук судьи. Одного взгляда на документ хватило, чтобы его бросило в жар. Дело принимает совсем иной оборот.

– Что скажете по этому поводу истец? – Павлова посмотрела на него устало и чуточку с вызовом. Тонкие брови поползли вверх, глаза с черными «стрелочками» делали ее похожей на тигрицу.

Руслан отдал ей в руки оригинал и вернулся на свое место:

– Возражаю, Ваша честь, – Павлова прищурилась, не глядя на Руслана, уставилась в бумаги. – В материалах дела отсутствует информация относительно причин смены представителя. В этой связи действия ответчика рассматриваю как злоупотребление правом и прошу в удовлетворении ходатайства о переносе судебного заседания отказать.

Руслан сел. Ирма Алексеевна рядом тихо и протяжно вздохнула.

– Что скажет помощник Прокурора как привлеченное к судебному разбирательству третье лицо на стороне истца, не заявляющее самостоятельных требований?

Ирма Алексеевна тяжело приподнялась, искоса глянула на Руслана:

– Оставляю разрешение этого вопроса на усмотрение суда.

И тихо добавила:

– Простите, Руслан Федорович, не вижу смысла…

Павлова облегченно выдохнула:

– Суд, посовещавшись на месте, учитывая мнения сторон, принял решение ходатайство ответчика о переносе судебного заседания в связи со сменой представителя удовлетворить. О времени и дате нового судебного заседания сторонам будет сообщено дополнительно.

Громкий удар молотка, папка с делом захлопнулось. Павлова резко встала и, махнув рукавами судейской мантии, как крыльями, скрылась в комнате для совещаний.

Руслан откинулся на спинку стула.

– Вот так – то, Руслан Федорович, – Ирма Алексеевна похлопала его по плечу, и добавила: – Готовь доказательства. Буду благодарна, если представите их мне заранее. И еще, Руслан Федорович, если не будет ничего конкретного по Чеботареву, выйду из процесса. Так и знай.

– То есть вас раскрытие серии дел с мошенничеством не интересует?

– Отчего ж, интересует. Только я пока не вижу ничего, чтобы относилось к тем самым делам.

И выразительно цокнув языком, она покинула зал заседаний.

Руслан быстро собрал документы, сунул папку в портфель и торопливо вышел.

В коридоре тихотолпился народ, люди тревожно поглядывали друг на друга. Блондинка средних лет с ярким макияжем шипела неопрятно одетой паре:

– Да я вас здесь всех урою! Вы не знаете, с кем связались!

Руслан прошел мимо, заглянул к Настасье Павловне, коротко бросил:

– У себя?

Та от неожиданности промолчала, а Руслан, дернув золотую дверную ручку, уже в следующее мгновение был в кабинете Павловой.

– Татьяна Дмитриевна! Ну как же так?

Павлова устало облокотилась на стол, чуть подалась вперед:

– А что вас не устраивает, Руслан Федорович? Или вам отмена во второй инстанции нужна?

– Да отчего ж сразу отмена?! Ну, ответчик же и впрямь мутит!

Павлова переложила дела слева направо, бессмысленно и бесцельно, словно не хотела на него смотреть:

– Вот вы это и будете выяснять. Слава Богу, уже без меня.

Руслан подавился заготовленной фразой.

– Не понял?

– А я в отпуск ухожу. Дело Золотаревой передаю другому судье.

Руслан широко улыбнулся:

– Так внезапно? В отпуск? А дело передаете Ибрагимовой, как я полагаю.

Павлова внимательно на него посмотрела. Глаза у нее яркие, пронзительно-серые:

– Правильно понимаете.

Руслан всё понял еще когда увидел доверенность нового представителя Чеботарева: ЗАО «Родимич» в лице генерального директора Баранова Виктора Сергеевича. Ни много ни мало. И приказ от его же имени на имя старшего юрисконсульта Дротикова А. Б. на представление интересов клиента Чеботарева.

Выходя из здания суда, Руслан включил телефон. Тот приветливо моргнул синим, настойчиво загудел. Новое сообщение.

Он нажал на экране белый мигающий конвертик, подождал, пока загрузится.

«Твоя курица у нас. Не вякай и жди распоряжений, иначе получишь ее частями».

11

Эти сутки я сходила с ума.

Дом, в котором я оказалась, был пустой, хоть и обжитой. Складывалось впечатление, что хозяева приезжают часто, но не живут в нем постоянно. На полке рядом с беленой печью я нашла жестяные банки с гречкой и пшеном, холщевый мешочек с высушенной домашней лапшой, несколько банок с тушенкой и рыбными консервами. В отдельном мешке лежали соленые сухари. Кадушка у двери была доверху наполнена свежей водой.

Голодом меня уморить не планировали. И мучить жаждой тоже не собирались.

Тогда зачем я здесь? Я покосилась на вязанку дров у печи.

Первое, что пришло мне в голову – дурацкий розыгрыш Столбова. Нечто подобное он уже изображал на втором курсе института: ряженые, похищение, правда, в тот раз без усыпляющей веществ, а потом – раз, и он на белой «четверке». Я его уже тогда чуть не прибила и вроде однозначно дала понять, что мне такие шутки не нравятся.

– Идиот! – Это было единственное оправдание повторного похищения.

С другой стороны, его, кажется, тоже звезданули. Или нет?

Во всяком случае, я решила подождать утра – всё равно сколько ни вглядывалась в темноту за махоньким оконцем, ни одного проблеска света от человеческого жилья не нашла. Так что смысла выламывать дверь и бежать ночью по лесу я не видела.

Я побродила по дому. Откусила кусок хлеба, вкусного, свежего. Захотелось пить – попила. Свет в доме не горел, свечу я не зажгла. Ночь за окном была лунная и звездная, видно было и без этого.

В углу, в изголовье кровати, на резной подставке с вышитым красным крестиком полотенцем, стояла икона. Лампадка, понятное дело, давно погасла.

Я забралась туда, осторожно взяла в руки икону, поднесла к окну: на меня, тихо искрясь в лунном свете, строго смотрела Богоматерь.

– Вот те раз. Похитители, а верующие, – пробубнила я.

Икона еще больше убедила меня, что это дело рук идиота-Столбова.

Я не искусствовед, конечно, но мне показалось, что она пусть и не древняя, но старая: толстая, высушенная до звонкой легкости, доска покрыта с обоих сторон белоснежной грунтовкой, лик изящный, потемневший, позолоченный нимб. Такую вещь на чужого человека не оставят. Еще одно очко «в пользу» Столбова.

– Ну, гад, появись только.

Побродив еще немного по дому, я окончательно успокоилась, и прилегла.

Сон не шел.

В доме беспрестанно что-то поскрипывало. За окном шумели деревья, то и дело резко вскрикивала сова. Пару раз мне показалось, что под окном кто-то ходит: слышались неторопливые шаги по прошлогодней листве, любопытное фырчание, а за ним – тихий угрожающий рык. Я подскочила, и, стараясь остаться незамеченной, на цыпочках подошла к окошку. Но глаза упирались словно в стену в темный и неприступный лес.

Над горизонтом уже стала заниматься заря, когда я, наконец, заснула. Будто с головой в омут окунулась.

Подскочила от тихого, незнакомого шороха за окном: по залитому ярким утренним светом двору, мимо дома, торжественно покачивая ветвистыми рогами, прошел лось. Принюхался, ткнулся носом в оставленное сено, шумно выдохнул.

Я замерла. Это куда ж меня этот идиот Столбов завез, что здесь лоси непуганные ходят?

– Вот зараза, – это я не о лосе, конечно, подумала, о Пашке. Представлялось, как я его придушу собственными руками. И мне за это ничего не будет – сошлюсь на состояние аффекта.

Есть хотелось ужасно. Оставленный вечером ломоть хлеба я давно умяла, а как приготовить ту же кашу – не имела понятия, ибо печь не топила отродясь. Пошуршав на полке с продуктами, достала тушенку и сухари. Консервного ножа, естественно, нет.

– Ну, Столбов, ну, экстремал, – бормотала я, выискивая по углам, – хоть бы тебе жена досталась кривоногая и криворукая… Чтоб тебе всю жизнь самому консервные банки зубами открывать.

Я не знала, какие еще ругательства и проклятия можно обрушить на голову этого ненормального, чтобы получилось адекватно и пропорционально тому, что он натворил.

К собственной радости в здоровой жестяной банке под печкой нашла кухонный нож размером с небольшой самурайский меч. Повертела в руках, примеряясь. Вертикально приладила острие к крышке, с силой ударила по рукояти. К моему счастью, жесть подалась, лезвие вошло на несколько сантиметров внутрь банки. Чуть наклонив нож, попробовала аккуратно увеличить разрез, чтобы туда хоть ложка могла поместиться.

– Черт тебя дери, Столбов! Женишок хренов, – захлебываясь слюной, порезав в нескольких местах пальцы, я уже не могла играть роль приличной дамы. Ничего, кроме нецензурной брани в адрес этого дурака, у меня не осталось.

Еще полчаса возни вокруг тушенки, и передо мной на столе стояла измятая, истерзанная банка, руку саднило от тонких рваных порезов, а желудок счастливо урчал, принимая в себя соленые сухари и холодное консервированное мясо.

Но больше всего меня угнетало безделье.

Запертая в четырех стенах, в чужом доме, без связи (сумочки с телефоном не было) я долго пялилась в окно, но картина там не менялась. За исключением зашедшего лося больше никто на поляну не выходил. Лес мерно шумел листвой, щебетали птицы, в окно билась летающая мелюзга: комары размером с пятирублевую монету, оводы, жирные откормленные мухи. То и дело мелькали перламутровые крылышки стрекоз.

Около низкой изгороди мелькнуло что-то синее.

Я даже не сразу сообразила, что это.

Вернее, кто это.

В следующее мгновение я увидела как чисто прибранный двор пересекла средних лет женщина в длинной синей юбке, вытянутой кофте и платке, завязанном на затылке двойным узлом. Она шла, легко опираясь на длинную палку-посох, в другой руке несла небольшую плетеную корзину, прикрытую полотенцем.

Подойдя ближе, незнакомка глянула на меня коротко, словно уколола.

– Ого, – прошептала я. Не похожа была эта дама на возможных знакомых Столбова. Внутри у меня все похолодело.

Между тем женщина скрылась у стены дома – окно было на столько мало, что я уже не толком видела, что она делала у двери, а в следующую секунду послышалось шуршание у стены, грохот задвижки и размеренные шаги в сенях.

Дверь комнаты настороженно скрипнула, впуская женщину внутрь. Посох, видимо, она оставила в предбаннике.

Я подскочила. Здесь, в помещении, находясь от нее всего в паре метров, я могла разглядеть ее получше. Хозяйка (а я даже не сомневалась, что это она) оказалась пожилой, сильно за шестьдесят. Только прямой, уверенной в себе, обличенной властью и силой. Она не проговорила ни слова, а я уже боялась ее.

Под тяжелым оценивающим взглядом – смутилась. Будто на смотрины пришла, а оказалась не готова. Брюки безнадежно измялись, блузка потеряла свежесть и приличный вид. Туфли я давно сняла – тонкий каблук застревал между деревянными половицами, очень неудобно.

– И чего насвинячила? – вместо приветствия довольно грубо проговорила незнакомка.

– В смысле?

– В коромысле, – хозяйка перевела недовольный взгляд с меня на стол, на котором еще красовалась изуродованная мною консервная банка, нож и мешок с сухарями. – Тебя за собой прибирать не учили, что ль?

– А вас людей без спросу в машины бросать и взаперти держать кто учил? – огрызнулась я, но мешок с сухарями скрутила и поставила на полку.

Хозяйка взглядом указала на ведро рядом с поленницей:

– Мусор в ведро кидай. Нож полотенцем вытри.

Я выбросила банку из-под тушенки в ведро, схватила полотенце, вытерла о него нож и поставила его обратно в большую жестянку под печкой.

– Теперь всё?

– Крошки смети.

– На пол, что ль?

– В ведро!

Я стряхнула полотенце в ведро, демонстративно обулась, уселась на кровать и сложила руки на груди.

Хозяйка деловито прошла к столу, поставила на него корзину, и, откинув полотенце, выложила на клеенку две круглые хлебные головы, домашний сыр, пару консервных банок с завтраком туриста и непрозрачный полиэтиленовый пакет, скрученный в тугую толстую «колбаску». Я по-прежнему сидела на кровати, сложив на груди руки и не двигаясь.

– Звать меня будешь Катерина Ивановна, – отчетливо проговорила хозяйка. – Коли ты девка с мозгами, слушать меня станешь, опасности тебе никакой тут нет.

Я вытянула шею.

– То есть как «слушать меня станешь»? Вы, что же, меня здесь долго держать собираетесь?

– А сколько надо, столько и посидишь. Сейчас тебе покажу как печь топить, чтоб не голодно тебе было…

– Постойте, – я встала. – Я ничего не понимаю. Столбов когда здесь появится?

– …а то мне туда-сюда мотаться тоже не с руки, – она словно меня не слышала. – Да и лишний рот ни к чему.

– Столбов где? – заорала я.

Хозяйка выпрямилась, глянула на меня, словно ведьма веретеном уколола:

– За собой всё прибирать сразу будешь. Мне тут ни мышей, ни тараканов не надо.

В ушах гулко запульсировало. Бешено забилось сердце. Она не знает ничего про Столбова.

Это всё устроил не Столбов.

Я зажмурилась, чтобы хозяйка по глазам не поняла, что я догадалась. Не поняла, что я задумала…

Стараясь прижаться ближе к стене, я сделала несколько неуверенных шагов к окну. Катерина Ивановна продолжала:

– Гречку просто водой залей часов на десять-двенадцать, она и вкусна будет, и полезна. За печкой масло подсолнечное найдешь, соль. Посуду мыть в ведре, – она пододвинула его ногой. – Дверь я тебе эту открытой оставлю; в туалет захочешь, там ведро есть. Сходишь. На ночь запирай всё, сиди тихо, да свет не жги, не то медведя приманишь.

Я уже не слушала.

В один прыжок оказалась у двери, с силой ее распахнула и выскочила в темные прохладные сени. Сбив по дороге несколько ведер, ноги едва не споткнувшись об упавший под ноги веник, я оказалась на крыльце.

Грубо сколоченная приставная лестница.

Царапая себе руки, цепляясь каблуками за перекладины плохо струганных плах, я соскользнула по ней, бросилась через двор за низкую ненадежную изгородь – в лес, на свободу…

* * *

«Твоя курица у нас. Не вякай и жди распоряжений, иначе получишь ее частями».

Первое, что пришло ему в голову – это чей-то дурацкий розыгрыш?

Во-вторых, что значит «не вякай», в каком смысле? Конечно, можно догадаться, что речь о работе. Но у него сейчас несколько гражданских процессов, одно уголовное дело, постоянные консультации…

В-третьих, о ком речь? Что за «курица»? Сердце сжалось. Неужели Лида?

Повертев в руках телефон как бесполезную игрушку, Руслан бросил его в карман пиджака: номера телефона Лиды у него не было.

– Идиот, – ругал он самого себя, подбегая к машине. Зная, что у здания суда нет парковки, он остановился у ближайшего супермаркета. И сейчас видел, как его «поджал» черный «ниссан». – Черт возьми!

Он бросил портфель на заднее сидение своего «крайслера», с остервенением захлопнул дверцу.

Черный «ниссан» был пуст.

Руслан обошел его. Пушистая подвеска на лобовом стекле, меховой коврик, стразы на руле.

– Где эта чертова блондинка? – он оглянулся. Первый этаж занят продуктовым магазином, второй – одежда и обувь. Вывеска модного салона красоты и нотариальной конторы. Хозяйка «ниссана» (а Руслан был уверен, что это женщина) могла быть где угодно.

Над пластиковым козырьком склада для тележек подмигивал зеленым огонек камеры. Он бросился в супермаркет.

У стойки охраны подремывал широкоплечий детина в черной униформе.

– Молодой человек, – Руслан раскрыл перед его носом адвокатское удостоверение и быстро закрыл красную корочку, не дав дочитать, – мне срочно нужна ваша профессиональная помощь.

Детина порозовел и вырос в ширину от осознания собственной важности, но удостоверение повторно не запросил:

– Чего надо?

– Видео с камеры наблюдения с парковки за последний час.

Детина покраснел.

– Так для этого надо… того…

– Что «того»?

– Разрешение…

– Чье?

– Администрации, – детина икнул, – или санкция прокурора.

Руслан вскинул брови: «санкция».

– Не санкция, а постановление, – со знанием дела поправил он. – И пока я за ним буду бегать, подозреваемый покинет город. Я в рапорте обязательно укажу, что, – он покосился на белый бейджик охранника, – охранник супермаркета «Ягодка» Иванов С. А. воспрепятствовал поимке опасного преступника.

Охранник замялся:

– Ну, чего сразу «воспрепятствовал». У меня инструкция, – и уже нажал кнопку просмотра.

Руслан прильнул к экрану.

В режиме перемотки быстро нашел черный «ниссан», внаглую прижавшийся к бамперу его «крайслера». Из него, зажав сотовый плечом, выбрался лысый мужик в сетчатой майке, шортах и шлепанцах и направился в продуктовый.

– Ну-ка, друг, ближе, – он увеличил изображение, чтобы запомнить физиономию.

– Че, тот? – затаив голос прошептал над ухом детина.

Руслан сокрушенно поцокал языком:

– Не-а. Не тот. Хорошо, что проверил, перед тем, как задерживать, – и он направился к турникету. – Спасибо!

Пробежав вдоль касс он без труда увидел владельца «ниссана», все еще болтающего по телефону.

– Простите, вы загородили мне машину, – четко проговорил Руслан, слегка постучав по плечу лысого.

Тот замер, оглянулся:

– Ща, подожди, тут один додик чет спрашивает, – он отодвинул трубку, – Че надо?

– Вы загородили мне выезд.

– И че?

– Я прошу вас освободить проезд.

– Щас, – и он вернулся к разговору по телефону. – Да тут козлина какой-то лезет…

Руслан аккуратно двумя пальцами взял его телефон в руки, медленно и демонстративно нажав кнопку «отбоя», бросил аппарат поверх продуктов в корзине, тихо и отчетливо прошептал:

– Я тебе, урод, русским языком сказал, убрать тачку. И если я из-за тебя вовремя не привезу Косому его бабки, то твою морду рихтовать под твое тачилово будет лично Папа. Ты меня понял?

Лысый кивнул. Медленно шагнул к кассе.

– Быстро убрал тачку!

Лысый бросил корзину с продуктами и побежал к выходу.

Сколько времен прошло с начала девяностых, а клички Косой и Папа по-прежнему актуальны. Руслан вздохнул и быстро направился к выходу. Когда он вышел на парковку, черный «ниссан» уже выруливал на шоссе.

* * *

Собрав все пробки в центре, потом на МКАД и на выезде из города, Руслан, наконец, свернул к дачному поселку Лиды.

С шумом нажав на педаль тормоза, он остановился около темного и безлюдного дома.

– Эй, есть кто дома? – крикнул он через калитку.

Тишина.

– Андрей Владимирович! – позвал он Лидиного отца. – Марья Федоровна!

– Вы к Федоскиным, что ли? – из соседнего двора высунулось любопытное лицо пожилой дамы в синей бейсболке.

– Да, к ним. Не знаете, они дома?

– Да чего ж не знать, дома, конечно, в Москву уехали.

– Ясно, – Руслан повернулся к машине, озадаченно соображая, что теперь делать: телефон Лиды он не взял, адрес ее знает только этот.

Пожилая соседка высунулась на проезжую часть, продемонстрировав адвокату домашний халат с потемневшим от фруктовых пятен животом:

– А вам зачем они нужны?

– Да так, договорились встретиться…

– А-а-а, я помню вас, вы на днях к Лидочке приезжали: я номер вашей машины запомнила, да. Так к вам еще милиция не приходила?

Руслан напрягся и весь обратился в слух. Такие словоохотливые и внимательные соседки, которые запоминают номер и марку машины, приезжавшей в гости к соседской незамужней дочери, – это истинный клад для любого следователя и адвоката. Только не спугнуть.

– Нет еще, а должна?

– Конечно! – соседка придвинулась к нему ближе, поправляя коричневой от молодой картошки рукой, козырек бейсболки. – Я номер вашей машины дала, хоть и Андрей с Машей на меня ругались, что я следствие веду не по тому пути.

– Да?

– Конечно! Они утверждали, что вы ни при чем.

– А я «при чем»?

– А это уж пусть следствие выясняет! А то Паша в больнице, Лидочку куда-то увезли…

– То есть как «увезли»? Кто?

– А вот это пусть следствие и выясняет! Бандюги какие-то!!! Встречается она со всякими, в гости приглашает кого попало, вот, видать, и перестаралась…

– Как вам не стыдно! Такие гадости говорить…

Соседка покраснела, надулась:

– А я как есть, так и говорю, запуталась со своими женихами Лидка, вот и получила! И не чего на меня зыркать! Зыркает, ишь ты, он. Я вот сейчас в милицию позвоню следователю Пиманову, пусть он выясняет, что вы тут вынюхиваете! Преступника всегда тянет на место преступления, в сериале рассказывали…

И пожилая дама, мстительно оглядываясь на Руслана, с силой захлопнула калитку. Адрес Федоскиных он так и не узнал. Зато он выяснил, что похитили именно Лиду, что некто Паша в больнице, и что ведет следствие (а тут уже наверняка дело возбудили) следователь Пиманов.

Небо затянуло серым. На капот упало несколько несмелых капель.

Он вернулся в машину. Набрал номер телефона:

– Кириллыч, привет. У меня к тебе вопрос: мне срочно нужен рабочий телефон следователя Пиманова из Следственного комитета. И его имя-отчество тоже, – по лобовому стеклу барабанили капли. – Мою Лиду похитили.

* * *

Как ни странно, за мной никто не бежал.

Оказавшись в лесу, я несколько раз оглянулась, пока забытая всеми избушка не скрылась за ближайшими деревьями, а разлапистая елка не махнула мне вслед лапой. Никто не бросился меня догонять. Не кричал мне в след. Не сыпал проклятьями.

Это заставило меня остановиться и прислушаться.

Высокий, светлый лес. Березы, осины, сосны, низкие лохматые елки, кусты малины и ежевики. Бодрые перестукивания дятлов. Яркие, словно язычки пламени, хвосты белок.

Никаких следов транспорта.

Никакого намека на тропу.

Хозяйка пришла пешком. Но откуда?

Я оглянулась по сторонам, пригляделась. Везде, куда упирался мой взгляд, высились стройные деревца.

– Куда бежать-то? А откуда я пришла?

Здесь водятся лоси. Может, и волки есть? А медведи?

Я увидела низенькую елку, похожую на пирата: верхушка лихо закинута вбок, одна лапа тянется к небу, вторая – неуклюже торчит, будто вооруженная пистолетом.

Я побежала дальше.

Что там, в школьном курсе природоведения было? С какой стороны мох? С северной. Вот и я бежала на юг, в надежде наткнуться на проселочную дорогу, шоссе или деревеньку какую.

Петляя между деревьями, цепляясь за ветки, неистово отбиваясь от комаров и лесной мошки, я упорно шла к цели до тех пор, пока сквозь яркую листву на меня не упало несколько крупных дождевых капель.

Наверху что-то загрохотало. Словно там, в небесной канцелярии затеяли срочный ремонт с перестановкой…

– Блин, только этого мне не хватало!

Примостившись у ног высокой лохматой ели, я прислушивалась к ругани наверху. Прораб гневался, покрывая всех присутствующих трехэтажным, выплескивая из себя команды, одна страшнее другой, и умолкая лишь для того, чтобы перевести дух.

Ледяные потоки, прорываясь сквозь облака, обрушивались на меня, стекая по волосам за шиворот. Светлые бирюзовые брюки давно перестали быть светлыми, и только с должной долей фантазии их можно было назвать бирюзовыми. Тонкая блузка прилипала к телу, унося с собой остатки тепла. Я растирала себе предплечья, мечтая о том, чтобы дождь скорее закончился, чтобы успеть найти жилье до того момента, когда окончательно стемнеет.

Осмотрев себя, я поняла, что нет смысла сидеть под елкой – что могла, я уже промочила. А гроза может затянуться до ночи, и тогда мне и в самом деле придется отбиваться от волков.

Я двинула на юг дальше.

Идти стало совсем тяжело: туфли скользили, застревали в размокшей глине, несколько раз я падала, зацепившись каблуком за корни. Оно радовало – комары попрятались.

Уже изнемогая от усталости я вышла на поляну, где мне грустно подмигивала низенькая елка, похожая на пирата: верхушка лихо закинута вбок, одна лапа тянется к небу, вторая – неуклюже торчит, будто вооруженная пистолетом. Затаив дыхание, я сделала еще несколько шагов и вышла к низенькой изгороди по которой сейчас ручьем стекали дождевые капли.

На пороге небольшого дома недовольно стояла, подбоченившись, хозяйка Катерина Ивановна:

– Что, нашаталась под дождем? – грозно прошипела она, схватила меня за волосы и втащила внутрь избы.

12

Руслан уже полчаса ждал у бюро пропусков внутри здания Следственного комитета. Усатый лейтенант с равнодушно-цепким взглядом искоса поглядывал на барабанящего по залитому дождем стеклу модного адвоката: дорогой костюм, тонкие туфли, кожаный портфель, нос с горбинкой и острый взгляд – всё раздражало.

Тихо тренькнул телефон внутри прозрачной будки.

– Бюро пропусков, младший лейтенант Селиванов на проводе…Да, здесь… Есть, – он положил трубку на рычаг, выглянул в фойе: – Господин Лебедев, вас следователь Пиманов ожидает, можете пройти.

Я сунул в окошко паспорт и удостоверение, получил в обмен картонку временного пропуска.

– Второй этаж, кабинет двести три, лестница по левую сторону, – холодно улыбнулся лейтенант.

Руслан кивнул, двинул по коридору налево. В полумраке гулко отзывались его шаги. Или это бешено стучалось сердце?

Есть такое понятие, как адекватность деяния. Вот если вам кружку чая хочется – вы же не станете кипятить полный чайник. Похитить человека… Это кому он, Руслан Лебедев, так наступил на ногу, чтобы на это пойти?

Он поднялся на второй этаж, почти сразу уткнулся в темную дверь с табличкой «Кабинет 203» и ниже подпись «Пиманов И. Р.». Руслан толкнул дверь.

Кабинет следователя Пиманова – тесная каморка с крашенными в розовый цвет стенами и пастельного цвета жалюзи на узком окне – был чист и непривычно аккуратен: явный признак того, что бедный следователь только вышел из отпуска и его еще не успели завалить делами.

Идеально прибранный стол украшал стандартный пластмассовый органайзер с торчащими кончиками синих шариковых ручеек и черных карандашей (всего Руслан насчитал по три штуки тех и других – точно следователь только из отпуска и отоварился у завхоза), компьютер с черной панелью клавиатуры. Сам Пиманов оказался жгучим брюнетом с орлиным носом и черными, как нефть, глазами. На вид ему было чуть больше пятидесяти лет, широкое неулыбчивое лицо, тонкие пальцы зажаты в «замок».

– Добрый день, Ильнур Рихардович, – Руслан поздоровался первым, протянул руку для рукопожатия, одновременно устраиваясь на стуле около стола, – мое имя Лебедев Руслан Федорович, адвокат.

Пиманов кивнул, пожал руку без особого энтузиазма и тяжело уставился на Руслана в ожидании продолжения.

– До меня дошла информация о том, что вы ведете дело о похищении девушки на дачах в Подлипково, – Пиманов напрягся, Руслан продолжал: – Лидии Федоскиной.

Следователь вздернул бровь:

– Откуда же у вас, адвокат Лебедев Руслан Федорович, такая информация?

– Стопудовый информатор, соседка по даче Федоскиных доложила, – постарался улыбнуться Руслан. Ситуация, и вправду, идиотская.

Пиманов понимающе кивнул:

– Вы, как я понимаю, интересы Федоскиных представляете?.. Быстро они подсуетились, – в голосе следователя мелькнуло раздражение.

– Не совсем, я сам. Я в некотором роде жених потерпевшей.

Пиманов присмотрелся к нему внимательнее.

– В каком именно «некотором» роде?

– В том роде, что она еще не сказала «да».

– И вы пришли явиться с повинной, что умыкнули невесту? – Пиманов недобро прищурился.

– И я пришел заявить, что ее похищение может быть связано с моей профессиональной деятельностью, – отрезал Руслан. Открыл портфель и выложил перед следователем две бумаги: сложенный вчетверо лист с вырезанными из журнала буквами и распечатку из электронного почтового ящика. – Эти письма получили я и мой бывший клиент, проходивший по делу о похищении сына. Может быть, они связаны, может – нет.

Пиманов посмотрел на него зверем:

– И что вы мне суете эти бумажки из своего портфеля? Что я с ними, по-вашему, сделать должен?

Лебедев дернул плечом:

– А с ними вам и не надо ничего делать. Письмо с буквами из американского журнала получено моим клиентом несколько месяцев назад и переслано мне. Их у него много, приходят регулярно, полиция извещена, что-то там проверяет. Второе письмо получено мною на мою электронную почту и с криминалистической точки зрения в этом виде никакой ценности не представляет. Ваши спецы могут проверить мою почту, отправителя, его IP-адрес, но не думаю, что вам удастся узнать существенно больше: сервер находится на Гибралтаре.

Пиманов невесело хмыкнул. Руслан продолжал:

– По этой причине письма и лежали в моем портфеле. Ни в свою коллегию адвокатов, ни в прокуратуру я не заявлял. И лежало бы оно у меня еще дольше, если бы не похищении Лидии. Чем черт не шутит – вдруг связаны…

Он встал и подошел к блестящему круглому блюду с выставленным на нем графином и несколькими стаканами, плеснул воды в один из них, большими глотками выпил.

– Я вас прошу привлечь меня к расследованию. Я могу быть полезен.

Руслан поставил стакан на прежнее место.

– В качестве кого? – Пиманов нахмурился.

– Представителя потерпевших.

* * *

Сразу после разговора со следователем Руслан направился по адресу, написанному на бледно-розовом листке для заметок. Пиманов не стал включать бюрократа, дал адрес из дела.

– А утром отправляемся к свидетелю Столбову, – проинформировал Руслан перед тем, как закрыть дверь. Пиманов кивнул, уже дергая черную пузатую компьютерную мышь и выводя монитор из состояния сна.

Лида жила на северо-востоке. Тихий спальный район, недалеко от метро.

Он поднялся на третий этаж. Предстоял сложный разговор.

Вспомнились глаза Лиды. Они светло-серые, с искринкой. Будто плещется у нее внутри смешинка и заражает всех вокруг.

Рядом с ней тепло и надежно.

Он мгновение назад это понял. Вот когда предложение делал – не понимал, просто было чувство, что рядом оказался неслучайный человек, и что его надо удержать. А вот сейчас, перед тяжелой темной дверью, понял.

И выходит, те люди, к которым он пришел, которые там, в глубине квартиры, с ума сходят от тревоги и ужаса, которые гонят из головы картины одна страшнее другой – не чужие ему. Хоть и не знают еще об этом.

Темная металлическая дверь неожиданно распахнулась: на пороге, тяжело вздыхая и пряча отекшее от слез лицо, появилась очень полная женщина в цветастом платье. Из-за ее необъятного плеча мелькнуло бледное личико Лидиной сестры, Женьки, кажется.

– И что вы тут мнетесь?! – недовольно бросила полная дама, оттесняя Руслана к лифту. – Проходите уже, куда шли…

– Он к нам, – пискнула Женька, втаскивая его внутрь, – до свидания, теть Свет.

– Да пока уж, – недовольно покосившись на его портфель, пробормотала та, и добавила: – Ходят тут всякие.

В квартире Федоскиных остро пахло нашатырем и сердечными каплями. Женька пропустила его в полумрак коридора, на мгновение оставив одного:

– Руслан пришел, – ее приглушенный голос донесся откуда-то справа, из-за плотно закрытых дверей.

– Руслан? – ошеломленный голос Марии Федоровны.

– Да, это я, – Лебедев разулся у входа, бросил портфель на темный пуф и направился в комнату.

Шторы задернуты наполовину. На расправленном диване, полулежала на цветастых подушках Лидина мать. Отец – бледный, с резко очерченными скулами – уставился куда-то в угол, бессильно упершись острыми локтями в колени. У окна застыла со шприцем в руке Наташа. Когда Руслан вошел в комнату, повернула в его сторону голову:

– Добрый вечер.

– Да какой он, к черту, добрый, – отозвался Андрей Владимирович.

– Вы уже в курсе? – Мария Федоровна болезненно сморщилась. – Лидочка…

– Да, я только что от следователя, – Руслан опустился в кресло напротив Андрея Владимировича, – попросил максимально приобщить меня к расследованию.

Федоскины переглянулись. Все произошло так быстро: знакомство с Лидой, встреча, предложение. Его ощущение, что Лида – его человек, близкий и родной, это исключительно ЕГО ощущение. Руслан понимал, что его присутствие здесь и сейчас воспринимается сильно некстати.

Андрей Владимирович перевел на него долгий, холодный взгляд, словно увидел его впервые. Лебедев продолжил:

– В качестве вашего представителя.

– А вы имеете такие полномочия?

– Если вы их мне предоставите. Уверен, что могу быть полезен в этом деле.

Женская половина семьи Федоскиных, затаив дыхание, смотрела то на отца, то на гостя.

– У вас есть хоть малейшая зацепка, кто бы это мог быть? – Мария Федоровна закусила губу.

Руслан чуть наклонился вперед, повторив позу Лидиного отца:

– У следователя несколько версий в разработке. Я предложил дополнительные. Завтра с утра будем их отрабатывать.

Андрей Владимирович требовательно прищурился:

– Какие?

Руслан окинул взглядом компанию, словно примеряясь к тому, готовы ли они что-то слушать и воспринимать. Четыре пары распахнутых от ужаса глаз.

– Во-первых, Лидина работа…

– Это чушь, – отмахнулся отец, – она помощник руководителя в турфирме, ни с деньгами, ни с клиентами и их обидами напрямую не связана. В коллективе конфликтов нет…

– Нет или вы о них не знаете?

– Нет, – уверенно подтвердила Евгения, – Лидка никого не подсиживает, так что повода для конфликтов просто не может быть. Сто процентов.

Руслан кивнул:

– Хорошо. Лидино окружение, в том числе, простите, семья, – он еще раз окинул взглядом компанию.

– Ну, это уж вообще ни в какие ворота! – вспылил Андрей Владимирович. – Вместо того, чтобы искать преступников, они будут в нашем грязном белье ковыряться!

– А оно есть? Это грязное белье? – что-то насторожило Руслана.

Мария Федоровна всхлипнула:

– Руслан, что вы такое говорите, ей-богу! Лидочка – наша дочь! Что же мы ей, зла будем желать?!

Руслан почувствовал, как накаляется пространство, как еще момент – и оно взорвется материнскими слезами, отцовским гневом.

– Я могу показаться бестактным, простите, но я буду задавать вопросы, которые считаю нужными, а вам придется на них отвечать. Лучше мне, чем следователю.

– С чего бы это? – Евгения воинственно повела плечами.

– Следователь – чужой человек.

– Вот именно, он все стерпит.

– А я? Я вам разве близкий человек?

Женька покраснела и отвела взгляд.

Наташа отломила кончик ампулы, бросила в блюдце, вскрыла упаковку с проспиртованной салфеткой:

– Успокойтесь вы. Разве нам есть что скрывать? – она наполнила шприц и посмотрела на Руслана, остро и внимательно. – Руслан, мама с папой беспокоятся по привычке. Лидочка ведь удочеренная, а мы – родились позже. Сами понимаете, многие под микроскопом нашу семью рассматривают, всё выискивают повод для сплетен. Но на самом деле странности заканчиваются на этом. Мы все любим Лиду. Ни наследства, ни квартиру не делим. Так что следствие может тратить на нас сколько угодно времени, а вы, раз уж вызвались помогать, ищите настоящего преступника.

Подошла вплотную к матери, точным выверенным движением смазала руку проспиртованной салфеткой и быстро ввела иглу в предплечье. Мария Федоровна даже не обратила внимание на манипуляции. Руслан продолжил:

– Что с Лидиным окружением? Ничего подозрительного, странного не происходило в последнее время?

Семейство, переглянувшись, отрицательно качнуло головой.

«Ясно, продолжаем играть в кошки-мышки», – привычно отметил про себя Лебедев.

– Ну, и, наконец, причиной похищения могу быть я.

Немая сцена из «Ревизора».

– ВЫ?!

– У меня есть основания предполагать такое. Я – адвокат. В нашей работе риск для близких – неизбежность.

Андрей Владимирович побагровел.

– То есть, Лида сейчас… Может быть она… – по его щекам пошли синеватые пятна, – и это все из-за ВАС?! Какого черта ты появился рядом с ней?!

– А вы предлагаете мне и таким, как я, жить за высоким забором? В резервации? Вдруг моя судьба кого-то заинтересует? Вдруг рядом появится кто-то, кому я дорог? И кто дорог мне?

Федоскин подскочил:

– Но при чем тут наша Лида? Вы же едва знакомы!!!

– Вероятно, этого оказалось достаточно, если похищение связано со мной. Расскажите подробнее о свидетеле Столбове: как давно он знаком с Лидой?

Руслан почувствовал напряжение. Сестры молниеносно переглянулись. Женя, стоявшая за его спиной, сделала отрицательное движение головой – Лебедев это почувствовал, как чувствуют чей-то взгляд в затылок.

Чутье подсказывало, что надо идти ва-банк, причем именно сейчас.

– Бросьте. Ваши сведения могут существенно помочь следствию, в таких ситуациях нельзя молчать. Как давно у них связь?

– Да какая там связь, к шутам собачьим! – махнул рукой отец, не обращая внимания на предостерегающие взгляды женской половины семейства. – Этот хрыч встречался с ней шесть лет назад, замуж звал, а потом слинял и до позавчерашнего дня не появлялся…

– А почему он явился именно в субботу?

– В пятницу он появился, в пятницу вечером, – пояснила Женя, выдвигаясь чуть вперед, – у него карьера нарисовывается, а с женой нарисуется быстрее. И Лида, по его мнению, подходит для этой благородной роли лучше других.

«Странно и неправдоподобно», – отметил про себя Руслан, а вслух спросил:

– А чем Столбов занимается?

Андрей Владимирович отмахнулся и вернулся назад, в свое кресло:

– В МИДе, переводчик, вроде…

– И что переводит? – версия причастности Столбова заиграла в новом свете.

– Да кто ж его знает! Это вам тетя Света лучше расскажет, с которой вы в дверях столкнулись. Или сам Павел.

Лебедев достал из внутреннего кармана пиджака блокнот с прикрепленной к обложке короткой ручкой, чиркнул всего несколько строк. Федоскины при этом угрюмо молчали.

– Столбов, насколько мне известно, находится еще без сознания, у него черепно-мозговая травма.

Андрей Владимирович неопределенно кивнул, посмотрел прямо, уже без тени враждебности:

– Что вообще вам известно?

– По сути, пока очень немного. Похитителей было двое, автомобиль черный «паджеро», номера оканчиваются на семьдесят два. Ничего вам, кстати, не говорит? – Федоскин пожал плечами. – Опергруппа сейчас как раз отсматривает материалы с камер видеонаблюдения…

– Сколько времени это займет?

– Не так много.

– Если нужны несколько свободных пар рук, ног, глаз – мы в вашем полном распоряжении, – за всех разом предложила Женя. Наташа кивнула и положила пустой шприц на блюдце.

13

Я проснулась посреди ночи.

В крохотное оконце иногда заглядывала любопытная луна. От жуткой головной боли сводило скулы.

Я, кажется, застонала, но никого рядом не оказалось. Хозяйка, судя по всему, ушла. Когда? Вчера или сегодня? Последнее, что я помнила, когда подошла к домику, это глаза Катерины Ивановны. Холодные до дрожи, равнодушные.

У меня всё как-то сразу оборвалось внутри. В таких глазах не найдешь сочувствия или пощады. В таких глазах можно замерзнуть до смерти.

– Нагулялась? – и увесистая оплеуха сбила меня с ног.

Я грохнулась в мокрую траву, взвыв от неожиданности и боли. Перед глазами рассыпался алый горох, а хозяйка, намотав мои мокрые волосы на руку, потащила в избу.

Дыхание перехватило. Страх, жуткая боль и унижение.

– Что вы делаете?!

Хозяйка молча дала мне еще одну затрещину наотмашь.

Я упала, перевернув на себя ведра в сенях. Глухо ударилась об угол лавки, и, наверно, отключилась – больше ничего не помню.

Видно, хозяйка меня на кровать бросила, и ушла.

Я провела по волосам. За ухом нашла запекшуюся кровь.

– Черт.

Голова кружилась, но я кое-как добрела до двери: там, у входа, стояла бочка с водой. Пить хотелось так, что, казалось, слипся пищевод. Сухость в горле мешала дышать.

Зачерпнув воды, я с жадностью начала пить, лишь спустя мгновение поняв, что вода имеет какой-то странный привкус: сладковато-горький, с дымком.

В голове помутилось.

Убогая обстановка лесного домика поплыла перед глазами, обрушившись на меня темнотой.

* * *

В пять утра несмело тренькнул телефон и смолк после второго сигнала. Руслан перевел покрасневшие глаза с компьютерного монитора на синий циферблат: на нем еще светился в темноте номер следователя Пиманова.

Лебедев нажал кнопку вызова.

– Ильнур Рихардович. Звонили.

Шум заводящегося двигателя в трубке заглушил недовольное бормотание:

– Столбов в себя пришел.

– Буду в больнице, – Руслан бросил короткий взгляд на настенные часы, – через тридцать пять минут.

А про себя отметил: «Через пятнадцать» – и рывком выскочил из кабинета, на ходу нажимая кнопку прогрева двигателя.

И когда видавший виды «форд» Пиманова заруливал на стоянку, Руслан уже стоял у дверей приемного покоя хирургического отделения: желтого пятиэтажного здания сталинских времен. Следователь хмуро кивнул, всем своим видом показывая, что Лебедеву здесь не место и он, Пиманов, Лебедева позвал ну исключительно по доброте душевной, а коли модный адвокат это не оценит – выкинет взашей. Лебедев все понимал. И что «не должен», и что Пиманов не обязан. И был благодарен ему за этот хмурый кивок, и еще больше – за трехсекундный порыв и звонок в пять утра.

Следователь тем временем нажал кнопку вызова.

За пластиковым окошком включился свет, показалось заспанное круглое лицо в сдвинутом на затылок накрахмаленном чепце. Увидев гражданских лицо посуровело, крикнуло, не открывая оконце:

– Че тебе?

Пиманов привычным движением приставил к стеклу развернутое удостоверение. Заспанное лицо вытянулось в сомнении, потом по нему пробежала злорадная тень, послышалась возня с засовом.

– Никак, заарестовывать кого пришли! – воскликнула дежурная, заранее предвкушая подробности.

– Открывайте, Следственный комитет России, – требовательно отозвался Пиманов.

Загремела задвижка засова, и под недовольное бурчание старушки Руслан с Пимановым вошли внутрь:

– Ходют тут всякие ни свет, ни заря, натопчут, а тете Наде убирай, – и зачем-то добавила: – Одни взяточники кругом. Бахилы одевайте! И халат надо.

Ильнур Рихардович замер:

– Какой халат?

– А такой! – и сунула им в руки по цветастому байковому халату – загадочному ноу-хау нашей легкой промышленности, которое умудряется выглядеть старым и застиранным даже будучи новым.

Натянув яркие голубые пакетики на ботинки, они двинули дальше по едва освещенному коридору. Пиманов шел размашисто, уверенно сворачивая на нужных поворотах. Сразу и безошибочно нашел лестничную клетку и двинулся выше. Старушка нагнала их в пролете между первым и вторым этажом:

– Сопроводить вас надо.

– Не надо, – отрезал Пиманов. – Знаем дорогу.

– А не положено, по инструкции, – спохватилась дежурная и пристроилась к процессии.

Пару раз им наперерез выскакивали дежурные медсестры, но с ужасом ретировались.

– Пархоменко арестовывать идут! – со знанием дела пояснила провожатая.

Пиманов резко остановился, уставился на нее профессионально холодно:

– Пархоменко – это кто?

– Знамо дело, кто, завотделением, Владимир Иванович наш. Вот жеж люди! Сами не знають, кого сажають!!!

Пиманов позеленел. Руслан с сожалением уставился на старушку, представив, как добрая женщина уже разнесла по всей больнице слух об аресте завотделением, и слух этот, пока они шли по коридору, окреп и оброс подробностями в стиле «маски-шоу».

– Женщина! Вы кто вообще?

– Пискунова, Надежда я, – женщина под взглядом следователя побледнела, втянула шею, и, кажется, уменьшилась в росте.

– Так вот, гражданка Пискунова, я надеюсь, у вас здесь есть рабочее место?!

– Есть…

– И вы еще не забыли, где оно находится?

– Да нет, вроде…

Следователь набрал в грудь больше воздуха и тихо посоветовал:

– Ну, так вот и займитесь своими прямыми служебными обязанностями и не мешайте следствию!

Пискунова обиженно поджала губы:

– А что я? Я – ничего. Я ж помочь хотела. Сигнализировать, так сказать… Так вы не к Пархоменко?

– Гражданка Пискунова!

Старушка вздохнула и повернулась было назад, когда с третьего этажа послышались торопливые шаги, и в следующее мгновение в пролете показалась фигура в белом медицинском халате – средних лет мужчина выглядел расстроено:

– Ильнур Рихардович, вы уже здесь?

Пиманов кивнул:

– Да, Владимир Иванович, раньше удалось добраться, – он кивнул в сторону Руслана: – Адвокат Лебедев, представляет интересы потерпевших…

– Добрый день. Я думал вы один будете, а вас тут целая компания, – осуждающе вздохнул Пархоменко. – Мне вообще из приемного покоя позвонили, сказали, группа захвата какая-то пожаловала, – он выразительно глянул на дежурную. Пискунова, втянув шею, выскользнула в коридор. – Пройдемте.

И он сделал приглашающий жест.

Они поднялись на пятый этаж, в отделение реанимации – цепь слабо освещенных боксов-аквариумов с выходом в общий коридор, мерное дыхание аппаратуры, острый запах наркоза.

Из глубины серого кабинета выглянула пожилая дама с идеально уложенной в такой час прической, уставшая и сдержанная. Владимир Иванович пожал ее руку, представил:

– Васильева Инна Марковна, врач-реаниматолог. Инна Марковна, господа из Следственного комитета, им необходимо опросить пациента Столбова. В каком он состоянии сейчас?

Врач косо глянула на Пиманова и Лебедева, ответила Пархоменко:

– Пришел в себя около двенадцати ночи. Состояние стабильное. Данных о наступлении посттравматической энцефалопатии не поступило, больной в сознании, когнитивная реакция присутствует, в настоящий момент не спит, – и добавила более тихо: – я не уверена, что он может быть сейчас полезен следствию.

– Об этом нам придется сделать выводы самостоятельно, – отрезал Пиманов.

Инна Марковна кольнула взглядом:

– Я вас только сразу предупрежу, что немедленно прекращу допрос, если состояние пациента ухудшится! Не хватало мне еще смерти в стационаре!

Пиманов холодно процедил:

– Мне бы тоже не хотелось менять квалификацию преступления с похищения на убийство с отягчающими.

У Руслана все оборвалось внутри. Пиманов покосился на него, но промолчал.

У входа в бокс Васильева еще раз обернулась к следователю:

– И всё-таки я вас попрошу быть деликатнее.

Ильнур Рихардович кивнул и толкнул дверь.

В голубоватых отсветах экранов сложной аппаратуры к высокой кровати тянулись прозрачные трубки. Худощавый человек в ней, с плотно забинтованной головой, казался инопланетянином – обострившиеся скулы, непропорционально длинный нос, губы с брезгливо-недовольным изгибом, длинные худые руки поверх одеяла, тонкие безвольные пальцы.

В изголовье его кровати, под слабой светодиодной лампой стояла пожилая медсестра, вводившая шприцем в капельницу лекарство. Инна Марковна подошла к Столбову:

– Павел Дмитриевич, как вы себя чувствуете?

Столбов поморщился, пробормотал:

– Нормально, башка трещит, – голос хриплый, слабый, Лебедеву даже показалось, нарочито слабый, но отогнал от себя эту мысль («Не нужно предубеждения!», – скомандовал он себе).

– Сейчас вам Татьяна Михайловна лекарство поставит, и перестанет трещать. У вас все показания в норме, после такой травмы. Вы, верно, в рубашке родились. Если так и дальше пойдет, к вечеру вас в палату переведем.

– Хорошо бы, – его взгляд скользнул на мужчин.

– С вами следователь поговорить хочет. Его зовут Ильнур Рихардович.

Пиманов выдвинулся чуть вперед, протянул руку Столбову. Тот с видимым усилием поднял кисть, вложил ее в руку следователя. Лебедев не пошевелился.

– Доброе утро, вы, наверно, на счет нападения на меня?

Пиманов кивнул, доставая из внутреннего кармана пиджака блокнот:

– Совершенно верно. Мне необходимо, чтобы вы описали нападавших.

Столбов пожал плечами:

– Двое. Один бородатый такой здоровый, мне кажется, кавказец. Он меня и звезданул.

– Подробнее описать можете? – Пиманов вцепился в карандаш.

Столбов болезненно поморщился:

– Высокий такой, выше меня на полголовы точно, культурист, наверно, гора мускулов. Или боксер. Темный такой: волосы черные, глаза тоже.

– А особые приметы?

– Не, не заметил.

– Может, татуировка?

Столбов скривился:

– Не, не помню.

– Хорошо, а второй?

– Второй тощий. Дрыщ. Болобрысый. В бейсболке был. И в клетчатой рубахе.

– Машина какая у них была?

– Паджерик черный, номера на ВА заканчивались…

– Вы ранее встречали их или этот автомобиль?

Столбов сморщился:

– Не-а… Вы их поймаете?

– Постараемся. Скажите, а в каких отношениях вы состоите с Лидией Федоскиной?

– С Лидой? – в голосе Столбова почувствовалось удивление. – В нормальных. Мы пожениться собираемся.

Руслан почувствовал, что Столбов ему нравится всё меньше и меньше.

– То есть вы с потерпевшей Федоскиной в близких отношениях?

При этих словах Столбов замер и как-то даже вытянулся:

– То есть как – потерпевшей? Ее тоже избили? Зачем?! Кто?!

– Вот это мы и пытаемся выяснить с вашей помощью…

– А я здесь причем? – голос у Столбова дрогнул, глаза расширились. Тонкая венка на шее запульсировала сильнее. Оборудование пронзительно запищало.

Васильева бросилась к пациенту:

– Прекратите, вы же обещали его не тревожить!

– А как, по – вашему я работать должен? – пробасил Пиманов.

– Меня это совершенно не волнует, я вас предупреждала!

– Погодите! – Столбов приподнял правую руку над одеялом. – Я в порядке. Так что с Лидой?

– Она похищена.

Столбов замер. Руслан внимательно следил за его реакцией: вытянутое лицо, губы сомкнуты в плотную линию, мелкие капельки пота выступили на лбу, глаза удивленные и испуганные. Он не знал. Лебедев приехал сюда именно ради этого: увидеть реакцию бывшего Лидиного жениха на этот вопрос. Он производил впечатление мужчины, который никогда не повзрослеет. Ни душой, ни мыслями. Многим девушкам такие нравятся. Их хочется пожалеть, пригреть, обласкать. Но положиться на них нельзя. Одно упоминание слова «ответственность» вводит их в ступор. Однако, им удается делать неплохую карьеру. До поры – до времени. И сейчас Руслан был абсолютно уверен: Столбов к похищению не причастен.

– Эти двое, что напали на меня, увезли Лиду? Но зачем?! В ней же нет ничего такого… особенного!

Несмотря на состояние Столбова, у Руслана возникло стойкое желание ему врезать. «Нет ничего особенного». А только что говорил, что собираются пожениться. Хорош женишок…

Пиманов недобро хмыкнул и убрал блокнот в карман, искоса глянув в глаза Лебедева:

– Ну, для этого не надо быть особенным. Для этого надо кому-то перейти дорогу. Или быть особенным для того, кто перешел дорогу…

Столбов встрепенулся:

– Что? Что вы этим хотите сказать? У нее кто-то есть?!

На последнем вопросе голос у него сорвался на визг.

– Нет-нет, что вы, – успокоил его Пиманов. – Я ничего такого не хочу сказать. Если вдруг что-то вспомните, обязательно свяжитесь со мной.

И он протянул Столбову карточку.

Уже выходя из здания больницы, Руслан проворчал:

– По-моему, мы теряем время.

Они миновали скромный больничный сквер с мокрыми от накрапывавшего дождя скамейками. В щели разномастной брусчатки забились жухлые листья, бледно-салатовая пыльца.

– В самом деле? – в голосе Пиманова чувствовалась ирония, раздражение и желание стукнуть модного адвоката по башке.

Лебедев холодно улыбнулся:

– Мотив, товарищ следователь, в окружении Лидии отсутствует мотив. А у меня, если вы помните, были письма с угрозами и sms.

Пиманов открыл машину, проигнорировав замечания Руслана, Уже занес ногу, чтобы сесть на водительское сидение, мрачно просиял:

– Слушайте, Лебедев, а может, это вы ее похитили? – он замер, недобро глянув на адвоката.

– Угу, очень смешно. Вам, господин следователь, в «Камеди-клаб» выступать с таким-то чувством юмора.

– Зато из «товарища» я сразу пошел на повышение до «господина», – он завел машину, – а на счет шуток юмора, то вам туда раньше меня устраиваться надо. О ваших, как вы выразились, близких отношениях никто, кроме вас лично не знает, даже родственники. Правда, подозрительно?

– Ни капли.

– Нет, Лебедев, правда, сколько вы встречаетесь с пострадавшей?

Руслан почувствовал, что краснеет:

– С пятницы.

Пиманов кивнул, включил радио, из колонок потекла бодрая музыка в стиле «вырви глаз, оторвись от подушки».

– И вы реально думаете, что ваши тайные враги могли воспринять это всерьез?

– Я реально думаю, что за мной следили. Единственная девушка, с которой я встречался за последние дни – Лида.

Пиманов замолчал, потер небритый подбородок, охотно кивнул своим мыслям:

– Иными словами, тот, кто за вами следил, и тот, кто вам направлял угрозы – это разные люди. И это еще надо доказать, что за вами следили.

– Это ваша работа.

– Угу, само собой. Моя работа – преступников ловить, а не терапевтировать тонкую душевную организацию замученных работой адвокатов. Вот я преступников и ловлю. А ваши соображения еще проверять надо. Ясно?

– Ясно.

Следователь примирительно вздохнул:

– Ну, если ясно, то поехали ко мне, – он бросил взгляд на цифры на голубоватом дисплее, – семь тридцать утра, хоть кофе выпьем.

– Не успею я уже к вам на кофе, меня еще клиенты ждут… Моя нетерапевтированная душа обременена обязательствами. А тело иногда кушать просит. Сколько времени на проверку надо?

Пиманов потянул к себе дверцу авто. Лебедев направился к синему крайслеру.

– А где, вы говорите, вы встречались с потерпевшей? – следователь опустил стекло и высунулся, чуть выдвинув квадратный подбородок.

Руслан оглянулся.

– А я и не говорил. На набережной. Ужинали в ресторане «Сергей Есенин», около девятнадцати тридцати заехали на парковку. Пробыли там примерно до двадцати одного ноль ноль. Потом гуляли.

Пиманов кивнул:

– Лады, проверим! – и торопливо вывернул за ворота.

Руслан же какое-то время сидел в машине. Не заводил двигатель. Не пролистывал сообщения на телефоне. Не включал магнитофон.

В голове молоточком отстукивала одна мысль: «А ведь Пиманов прав». Прав в том, что наблюдение установлено было недавно. Возможно, прямо в пятницу. Тогда они видели, как он, Руслан, заехал за Лидой на работу, отвез на дачу, а на следующий день опять оказались вместе. Верный повод подумать, что они близки и встречаются.

Выходит, это всё не из прошлого. Это всё возникло недавно…

Он набрал номер. Голос по ту сторону трубки был нарочито бодрым:

– Да, Руслан Федорович!

– Извини, Борь, наверное, разбудил?

– Нет! Одновременно с будильником! Я скоро буду…

Руслан кивнул невидящему его Рыжикову.

– Мне нужна вся информация по делу Грина и Оксаны Тумановой: состав банды, кого посадили, на сколько, кто вышел за последнее время. И по Золотаревой принесешь папку, которую мне показывал.

– В которой аналогичные дела по Москве и области?

– Да, ее. Через сколько будешь в офисе?

Сопение в трубке:

– Минут через сорок буду.

«Врет, конечно, из Бибирево за сорок минут не добраться с утра только на вертолете… А погода сегодня не летная», – Руслан поморщился на замершие прозрачными бусинами на лобовом стекле капель дождя, вслух сказал:

– Добро! Жду.

И выехал со стоянки.

14

Он был в офисе через пятнадцать минут: повезло проскочить по Садовому без пробок.

Привычно припарковался на пустынной еще стоянке, выключил зажигание. Привычно прислушался к шуму пробуждающегося города, мерному и успокаивающему гулу, подрагиванию почвы из-за мчавшихся по тоннелям вагонов метро.

Но ничего уже не было как прежде.

Он много раз слышал, что его коллегам угрожают. Адвокатам – реже, прокурорам и следователям – чаще. Слышал жуткие истории о подброшенных дохлых крысах и прочей мистике. Слышал, верил (повода сомневаться – не было), но его лично это коснулось впервые.

Причем вот так, исподтишка, в отношении только вчера оказавшегося близким человека.

«Может, отец Лиды прав, мне нельзя жить обычной жизнью? Нужно сидеть в берлоге, чтобы никому не причинить вреда».

Он устало положил голову на подголовник, заставляя себя подумать о сегодняшнем дне: надо узнать, на какое число назначила слушание по делу Золотаревой судья Ибрагимова, связаться с Джоном Грином на счет новых писем – вдруг появилась ясность. Еще, Руслан помнил, записан новый клиент.

«Передам его Борису».

Перед глазами встала светлая, немного смущенная улыбка. Серые глаза. Прозрачные, словно дымчатый кварц, в тонкой паутинке зеленовато – синих прожилок. Темно-рыжие волосы развеваются на ветру.

Лида.

Что-то в груди сжалось, растеклось горячим. Что это? Сердце?

Дышать стало труднее. Будто многотонный каток вдавил в водительское сидение. В ушах пульсировала кровь, а Лидин образ потемнел.

Руслан потянулся влево, дернул пластиковый рычажок на себя, заставив дверцу распахнуться. В салон потянуло сыростью и прохладой, мокрой листвой и запахами вездесущего фастфуда.

Это хорошо, что июнь нынче похож на сентябрь.

Удалось медленно глубоко вздохнуть.

Потом еще раз.

После третьего тело привычно расслабилось, а в голову вернулось некое подобие ясности.

Раскисать сейчас нельзя. Болеть – нельзя. Заниматься самобичеванием – категорически не положено. От него зависит, насколько быстро найдут Лиду. Главное, что ее найдут живой и невредимой – отчего-то у него была эта идиотская уверенность.

Еще бы знать, откуда…

Телефон жалобно тренькнул.

– Руслан Федорович, я на месте, – запыхавшийся голос Бориса.

Руслан приоткрыл глаза, посмотрел на часы: почти полдевятого.

– Да, Боря, хорошо. Я внизу, поднимаюсь.

«Еще две минуты», – мелькнуло в голове, но рука уже потянулась за портфелем, а тело – из автомобиля.

Широкие стеклянные двери приветливо распахнулись, пропуская его внутрь привычной, уютной обстановки: аромат кофе, дорогие деревянные панели, блики зеркал и хрустальных подвесок.

Он миновал зону ресепшн, кивнул знакомым программистами из IT-компании, которая обслуживала их офис, нажал кнопку вызова лифта.

Под мелодичный звук открывающихся створок загудел телефон.

Руслан мельком глянул на экран: городской номер.

– Лебедев, слушаю.

– Доброе утро. Это из горсуда, помощник судьи Ибрагимовой.

У Ибрагимовой помощники не задерживаются. То ли характер сложный, то ли работы много, но каждые полгода – новый. Руслан сосредоточился, напряг память, вспоминая лицо звонившей девушки: светлые волосы собраны в тугой пучок, испуганные глаза, тонкие пальцы неуверенно теребят картонный бок папки «Дело».

– Доброе утро, Татьяна.

– Руслан Федорович, Майя Аркадьевна дело по Золотаревой назначила. Вам повесточку прислать или так, телефонограммкой достаточно?

– Давайте так. На какое число назначили? – Руслан мысленно передернулся от «повесточки» и еще больше – от «телефонограммки».

– На семнадцатое, следующий понедельник. В десять ноль-ноль. Записали?

Руслан зашел в лифт и нажал на кнопку с цифрой «пять»:

– Да, Татьяна, спасибо.

Он уже собрался нажать кнопку отбоя, как услышал торопливое:

– Руслан Федорович! Майя Аркадьевна еще просила вас подойти к ней сегодня во второй половине дня, – шуршание бумагами в трубке, – у нее в три часа дня последнее заседание, так что часика в четыре она уже освободится.

Адвокат напрягся:

– А Майя Аркадьевна не говорила, зачем я ей сегодня понадобился?

– Ну, вроде подписать что-то надо.

Руслан вздернул бровь: ему совершенно нечего подписывать у судьи.

– Хорошо, я подойду, – интересно, что Ибрагимова задумала?

В офисе его уже ждал Борис, чашка горячего кофе и свежая булочка, изготовленная специально заботливыми руками Арнии Николаевны: та суетилась около него, как возле больного, заглядывала в глаза, оценивала цвет кожи и красноту глаз:

– Вы совершенно не спали, Руслан Федорович, – заключила она, наконец.

– С чего вдруг такая забота? – Руслан нахмурился, протискиваясь по коридору к своему кабинету. «Лиду украли в субботу вечером, вчера, в понедельник, я об этом узнал, ни с кем это не обсуждал, откуда, спрашивается, офис в курсе?»

Борис и офис-менеджер переглянулись:

– Вчера приходили из Следственного комитета. Мы в курсе всего!

– О, Господи. В курсе чего «всего»?!

Арния Николаевна поправила свои очки-половинки, поджала губы:

– Конечно, Вы абсолютно правы. Ваша трагедия – сугубо Ваше личное дело. Но Вы должны знать, что мы с вами!

Руслан спиной открыл дверь собственного кабинета:

– Договорились, я знаю. А сейчас, Борис, мне нужны бумаги.

Оказавшись один в кабинете, он выдохнул с облегчением.

* * *

Борис поработал на славу.

Руслан отметил про себя, что помощник вырос профессионально. Он определенно понимает, что «раскопал».

Торопливо выделенные цветным маркером строки чуть подскакивали перед глазами, неровно наклеенные закладки кричали о волнении, с которым Борис готовил этот материал для шефа.

Лебедев кивнул и надавил на зажим, позволив пухлой стопке документов рассыпаться на брифинг-приставке.

У Бори все было собрано в хронологическом порядке.

А он мешал.

Неспешно рассматривая фрагменты невыделенного текста, которым Борис не придал важного значения, Руслан раскладывал распечатки на темной поверхности стола.

Несколько раз осторожно заглядывала Агния Николаевна (ее выдавало непременное топтание под дверью), один раз – Борис. Лебедев не обращал на них внимания, методично перекладывая бумаги.

Несколько тонких распечаток легли назад, в Борину папку.

А вот остальное… Интересная картина получается.

Снова заглянул Борис.

– Заходи, – Руслан кивнул на стул у брифинг – приставки, – интересное кино получается, ты не находишь?

Борис кивнул. В глазах горел восторженный огонек, того и гляди начнет взахлеб рассказывать, до чего он додумался. Но Руслан боялся упустить пойманную за хвост мысль. А вслух думается лучше. Поэтому он заговорил:

– Выходит достаточно сложная, но практически безотказная схема. Сбой дала только пару раз, и то по дурости исполнителей… А их три группы, как минимум. Борисов – Савельева, Павлов – Кондрашова, и, наконец, новички, судя по всему, Чеботарев – Свиблова.

– Они все супруги? – уточнил Борис, нахмурившись.

Руслан задумчиво кивнул:

– Без сомнения. В период брака на одного из супругов покупаются квартиры в разных районах города. Зарегистрирован, при этом он на жилплощади супруга. Далее, по тем или иным причинам, от ошибки до обиды и развода, второй супруг подает иск по месту нахождения недвижимого имущества о признании права собственности на половину квартиры. Росреестр, конечно, привлекается в качестве третьего лица, но их представитель на такие процессы не ходит. Суд, конечно, выносит решение. И пока оно вступает в законную силу, бывший единоличный собственник «теряет» паспорт.

Борис рассеянно моргнул:

– И что им это дает?

– А то, что по новому паспорту, и по старому, еще не измененному, свидетельству о праве единоличной собственности квартира продается. Ни один риэлтор не найдет подвох: собственник один, в реестре прав числится один, в кадастровых документах – один, в браке, согласно паспорту – не состоит. Ведь печать-то в ЗАГСе надо специально ехать и ставить. А Чеботарев – Свиблова вообще брак зарегистрировали в Перми. Всё чисто.

– Всё чисто, – отозвался Борис, еще не очень понимая.

– Далее. После получения денег, второй супруг «узнает», что квартира продана и заявляет о нарушении своих прав. Сделку купли-продажи отменяют…

– Руслан Федорович, я не понимаю: деньги же за квартиру они должны отдать. Двусторонняя реституция же…

Лебедев взял первое попавшееся судебное решение, открыл последнюю страницу, сунул под нос Борису:

– Читай, что написано.

– «Признать договор номер шестьсот семьдесят восемь от пятнадцатого марта две тысячи семнадцатого года купли-продажи квартиры общей площадью пятьдесят восемь квадратных метров, расположенной по адресу такому-то, реестровый номер такой-то недействительным». И что?

Борис поднял удивленный взгляд.

– Адрес запомнил? Квадратуру? – Боря кивнул. – А теперь посмотри ее стоимость…

Борис присвистнул.

– Вот то-то и оно. Официальная стоимость квартиры занижена. И погорели исполнители на одном из первых дел, когда пожадничали и стоимость квартиры занизили существенно. И это дало основание судье засомневаться в сделке, она начала копать, проверять, опрашивать свидетелей, запрашивать банковские выписки, движение по счетам. И дело Золотаревой. Никто не ждал, что она вела видеосъемку при передаче денег.

– А Ибрагимова? Почти все судебные дела вела Ибрагимова.

– Ну, это уже просто. Большинство квартир куплено в этом районе, они по территориальной подсудности должны были рассматриваться в этом суде. А дальше, дело наживное.

– Но вед это означает, что Ибрагимова в курсе?

– Вероятнее всего – да. Она причастна к этой схеме.

От стола Руслан подошел к окну. За голубоватыми стеклами неповоротливой анакондой вилось Садовое кольцо, до отказа забитое автомобилями. Внутренняя его часть встала в тяжелую многочасовую пробку. Он прищурился, вглядываясь через белесую изморось: авария.

– Но я вот что думаю, – пробормотал он, забыв, что не один в кабинете, – на сколько эта схема стоит того, чтобы похищать человека. Зачем рисковать, подставлять такую отлаженную схему?

– Вы думаете, это они похитили девушку?

Руслан посмотрел на дом напротив:

– Я боюсь, что это не они… И это надо выяснить побыстрее.

* * *

Грох уже собрался уходить, схватил жесткую джинсовую куртку, потянул на себя. Вернулся:

– А чё с клушей-то делать?

– То есть как – что? Команду приглядывать никто не отменял.

Высоченный верзила с жесткой черной щетиной, покрывавшей квадратный подбородок, мялся у входа, при каждом движении источая приторно-дешевый запах одеколона.

– А-а…Она просто буйная оказалась.

– То есть как буйная? – голос стал металлическим. – Она вас заметила, что ли?

Настороженный взгляд в сторону:

– Да, не, не то… Чуть не сбёгла.

– От кого? От ВАС?! Да не мямли ты, говори толком!

– От матери моей. Хорошо, что заблудилась, круголи дала по лесу и назад на заимку вышла.

– То есть вы ее схватили и увезли к твоей матери?

– Ну да, – во рту пересохло. Как в школе, когда не выучил домашку, а к доске вызвали, и приходиться стоять, жаться к испачканной мелом доске, жалобно поглядывая на одноклассников в ожидании подсказки. Грох не очень хорошо учился, классная хмурила брови, но молчала – спортсмены тоже школе нужны, а он, как-никак, в юношеской сборной по волейболу был.

– Зачем трогали-то сейчас?! Сказано: присмотреть! Не трогать!!! – человек в синем домашнем халате, встал из-за стола, подошел к окну, закурил.

Минуты тянулись к Гроху майским тягучим медом, забирая с собой остатки уверенности. И клял он себя последними словами, что повелся на уговоры Санька и уволок эту проклятущую бабу в деревню. Еще и мать подставил. И денег сейчас, явно, урежут за самодеятельность. Если вообще заплатят.

– Так я… – он растерянно замялся, воровато оглядываясь. В голове мелькало только то, что Санька – сволочь, к шефу не явился, и теперь ему, Гроху, одному отдуваться. А ведь он, Грох, не виноват. Его Санька подговорил.

– Она вас видела? – голос шефа стал каменным.

Грох с опаской смотрел в узкую спину:

– Да нет, за ней мать моя приглядывает, говорю ж…

Он не успел договорить: тяжелая тарелка полетела в него, с грохотом разбилась о косяк.

Вторая с шумом разлетелась на куски, ударившись о стену. Ворох острых осколков полетел ему за шиворот.

– С..ка, ты чё творишь, – в голове что-то выключилось. Мысли исчезли. Картинки перед глазами, словно методично сменяющиеся кадры немого кино, складывались в многослойную панораму. Как в компьютерной игре.

Он бросился вперед, на лету отбивая третью тарелку – блюдо с широкой светло – голубой каймой и рисованной гроздью винограда на дне – та с шумом рухнула на столешницу, сбив стоявший там чайник. Грох равнодушно успел отметить, как на пол полился кипяток.

Рывок. Перехват. Щуплое тело в синем домашнем халате легко оторвалось от пола, повисло на его руках, обнажив костлявую грудь под молочно-белой блузкой, худые плечи.

Глаза, темные, как сама ночь, брезгливо смотрели на него в упор. Губы сложились в презрительную усмешку. Грох даже знал, что они собирались сказать.

«К черту деньги, пошло оно все!» – мелькнуло в голове.

Он с силой швырнул тщедушное тело на пол. Оттолкнул от себя эти скривившиеся губы, холодный взгляд. Посыпались оставшиеся после обеда тарелки, вилки, ножи. Рыхлым ворохом на синюю ткань опали тонкие треугольнички серого хлеба, полезного, с отрубями.

Пнув носком ботинка не виновный в размолвке стул, Грох вытер вспотевшие руки о джинсы, шагнул к выходу, ожидая проклятий и ругани в спину.

Но в уютной кухне, шикарно и по-современному стильно обставленной, все стихло. Он оглянулся. Тщедушное тело неловко распласталось на полу, упираясь затылком в стену. Аккуратная укладка некогда черных как смола волос, сбилась в сторону, обнажив острые уши, подчеркивая застывший в неестественной ухмылке рот, тонкую бордовую струйку, стекавшую на пол.

А темные как сама ночь глаза, не мигая, с презрением смотрели на него.

* * *

Лебедев пробирался через московские пробки. До встречи с Ибрагимовой оставалось не более получаса, а он еще не миновал Садовое.

– Черт знает, что такое, – тихо ругался он, выключая саксофон в магнитоле, – рабочий день в разгаре, куда народ прется? Почему не в офисах сидит, как положено, а?

Он представлял, как Майя Аркадьевна будет читать ему отповедь о непрофессионализме, неуважении ее судейского чина и статуса, и беспечном отношении к ее судейскому времени.

«Что ей, интересно, от меня понадобилось?»

В свете рассмотренных сегодня дел ее фигура выглядела этаким большим и громоздким вопросом. Главное, что смущало Руслана: хорошо поставленный мошеннический бизнес с московскими квартирами был слишком крепок и продуман, чтобы подставляться с похищением Лиды. «Предположим, – адвокат прокручивал в голове все варианты возможной схемы, – с Ибрагимовой, или нет, но этот бизнес есть, и Чеботарев с супругой – его активные участники. И похищение для них – пьеса из совсем другого варьете». Причем, если Ибрагимова в деле, то после передачи ей иска Золотаревой проблема отпадает сама собой: судья всё равно вынесла бы отказное решение. Лебедев мог лопнуть от натуги, а ничего не добился бы.

Он свернул на стоянку около супермаркета.

«Похищение хорошо укладывается в схему только в том случае, если она гораздо крупнее, чем я думаю. Если наступили на хвост очень крупной рыбе, этакой акуле. Для нее квартирные махинации – дело пустяковое, но вот светиться она не захочет под страхом средневековых пыток».

И вот в этом, втором, случае, живая Лида им вообще не нужна.

В любом случае, Руслан спешил на разговор с Ибрагимовой, так как был уверен, что он может что-то прояснить.

Обогнув невзрачную лужу у судейского крыльца, он перемахнул через несколько первых ступеней и влетел в фойе.

На походной дежурил новенький пристав, молодой, еще с интересом рассматривающий посетителей и внимательно вчитывающийся в удостоверения:

– Куда?

– Пятнадцатый кабинет.

Пристав кивнул, важно пододвинул к себе журнал, сверяясь с адвокатским удостоверением, вписал фамилию.

– А по какому вопросу?

Руслан почувствовал раздражение:

– Мне назначена встреча с судьей Ибрагимовой по делу, которое я веду.

– Ибрагимовой? – молодой пристав пролистнул страницу журнала посещений. – А ее нет.

– То есть как – нет?

– А так, уже спрашивали… С утра была, потом уехала, пока не вернулась. Ждать будете? – захлопнул красную книжечку и протянул Лебедеву.

Руслан машинально забрал удостоверение, с удивлением отмечая, что не знает, как поступить.

– Вы уверены?

– Не то слово как: ее помощница звонила, секретарь судебного заседания суетилась. Там у нее какой-то процесс назначен, а она не явилась. Шуму было!.. Ваш коллега до Председателя суда дошел, – пристав презрительно прищурился, – жаловаться изволил.

– Так оно и правильно – жаловаться, – всё так же машинально вступился Лебедев за неизвестного ему коллегу, – не порядок это: назначать заседание, и не являться… Позвонить можно?

Пристав холодно кивнул на аппарат для посетителей. Рядом с ним, привязанная косматой бечевкой и изрядно помятая, с мутной от многочисленных прикосновений поверхностью, лежала папка с номерами внутренних телефонов. На первой странице, внизу, он быстро нашел «Кабинет № 15» и четыре цифры. Он набрал.

Трубку сняли быстро, после первого же гудка. Расстроенный голос помощницы Ибрагимовой, Наташи, кажется.

– Добрый день, это с проходной вас беспокоят. Лебедев.

– Да-да, Руслан Федорович…

– Мне тут говорят, что Майя Аркадьевна в отъезде.

Вздох и сопение в трубке:

– К сожалению, это так, Руслан Федорович.

– И когда она должна быть?

– Не могу вам сказать. У нее в двенадцать конференция в Верховном, к двум она должна была вернуться. Но не пришла. И телефон не отвечает.

– И что делать теперь?

– Не могу знать, Руслан Федорович. Тут такой скандал был. К ней домой водителя Председателя суда отправили, – она перешла на благоговейный шепот, – представляете? Но он еще не вернулся, поэтому я вамничего сказать не могу. Потому что не знаю.

Лебедев сухо попрощался и повесил трубку.

Черт те что! Столько времени потратил…

Досадливо хмурясь, он вышел на улицу. Небо окончательно затянуло. Сизо-серые тучи толпились, приглядываясь к нахохлившемуся городу, замершим в пробках автомобилям, уныло спешащим в метро жителям. Изрядно промокшая почва уже не могла впитывать в себя влагу и теперь стояла, источая противный гнилостный запах, особенно сильный здесь, во дворе старого, давно не ремонтированного дома.

Руслан перешагнул через лужу, торопливо направился к синему «крайслеру», прокручивая схему в голове еще и еще раз, выискивая слабое звено. Звено, которое сможет привести к Лиде.

Он сел в сырой салон, автоматически включил печку. Набрал номер Лидиных родителей. Ответила, судя по собранному, чуть сердитому голосу, Женька:

– Ничего не известно. Тетя Света уже в курсе, что вы были у Павла.

– Каким образом?

– Она сказала, что приходили два пренеприятных типа из органов, допрашивать только-только пришедшего в себя бедного мальчика.

– Ясно.

– Что удалось узнать?

Руслан пожал плечами, только потом сообразил, что собеседница его не видит, вздохнул:

– Вернее всего Столбов к похищению не причастен.

– Почему вздыхаете? Вам бы хотелось бы, чтобы был? – Руслан удивился интуиции юного хирурга.

– Если честно – это был бы самый хороший вариант.

Напряженное молчание в трубке.

– Ясно. Папа спрашивает, что с машиной: нашли ли?

– Пока нет информации, сейчас еду к Пиманову.

– Возьмите меня с собой, пожалуйста! Я тут с ума сойду от бездействия.

Руслану такое соседство было ни к чему – что он сможет обсудить со следователем при родственнице? Но отказывать – тоже не удобно. Семью, как потерпевших, держат в неведении.

– Ладно, через минут сорок буду у вас.

Он нажал кнопку отбоя, как телефон сразу разразился звонкой тирадой. Пиманов.

– Лебедев, руки в ноги и давайте-ка ко мне, – он назвал адрес.

– Что нашли?

– «Паджерик» нащупали.

15

Я падала.

Падала в мутную серовато-пасмурную массу, будто с небес на землю: бесконечно и безвозвратно. Тусклые обрывки облаков, цветастых занавесок, проносились мимо меня. Я тщетно старалась за них ухватиться – они рассыпались в моих руках в блеклый невидимый прах.

Даже при этом падении меня мутило. Стоял острый запах рвоты.

Я цеплялась за ватное пространство вокруг, сумрачно припоминая, что со мной произошло: черную машину, запах промасленной тряпки, духоту и ухабы. И мне все больше и явственнее казалось, что это падение никогда не закончится. И противный запах будет теперь преследовать меня вечно.

– Мама, – кажется, звала я. Но голос застревал где-то глубоко в гортани, выплескиваясь нечленораздельным, пугающим хрипом.

Краешком сознания я вспомнила, что меня привезли в какой-то богом и людьми забытый дом. В сероватой дымке сразу всплыло окно, в которое равнодушно заглядывал лось, тыкаясь в крохотное стекло мягкими ворсинками приплюснутого носа.

– Господи, помоги…

Мой голос звучал откуда-то снаружи, тускло и незнакомо.

Дурнота усилилась, увлекая меня все ниже и ниже, перехватывая холодным обручем голову, выворачивая внутренности.

Сколько же можно падать?

Мимо, растягиваясь как на фотопленке с эффектом задержки кадра, проплывали очертания чего-то неясного: то ли цветные занавески, то ли рваные кружева.

– Мне плохо… Помогите.

И снова бесконечный тоннель.

Снова бесконечное падение.

* * *

Через сорок минут Лебедев уже вглядывался в экран монитора: в кабинете Пиманова на приставном столике устроился моложавый оперативник с покрасневшими от многочасового пребывания перед компьютером глазами. Пиманов его представил как Данилу Комова. Тот, прищурившись, устанавливал бегунок видео на нужной отметке: в блокноте перед ним ютились криво написанные цифры.

Он простужено откашлялся:

– Это видеозапись наблюдения стоянки международного торгового центра напротив ресторана «Сергей Есенин». Одна из камер как раз настроена на проезжую часть и захватывает фрагмент стоп-кармана напротив, – он приостановил прокрутку. В верхнем правом углу замерли цифры «19:38»: – В девятнадцать тридцать восемь проехал автомобиль «крайслер» темно-синего цвета с государственными номерами 988 АРУ, принадлежащий господину Лебедеву Руслану Федоровичу…

– Это я, – на всякий случай отметил Руслан.

Комов кивнул.

– …за ним, с интервалом полторы-две минуты…

– …то есть буквально след в след? – уточнил Пиманов.

Комов медленно, будто с усилием, кивнул:

– Да, следом проехал черный «паджеро» с государственными номерами 216МКТ, зарегистрированный на Лобову Татьяну Ивановну. Автомобиль припарковался и простоял там до двадцати одного ноль шесть. После чего отбыл.

Лебедев коротко глянул на Пиманова.

– Это время, когда мы с Лидой были в ресторане и гуляли по набережной, – пояснил он.

Следователь хмуро кивнул, чиркнул в блокноте и снова уставился в монитор:

– Кто-нибудь выходил из паджерика за это время?

Комов снова откашлялся и довольно улыбнулся:

– Во-о-от, не зря говорят: курение вредит!

Комов передвинул бегунок на четыре минуты вперед и снова включил кнопку воспроизведения. Пиманов и Лебедев увидели, как пассажирская дверь приоткрылась, выпустив из салона крепкого парня лет двадцати пяти – тридцати на вид, в черной кожаной куртке с надписью «Harley» на спине, темных джинсах. Пассажир «паджеро» неторопливо размял ноги, как обычно делают после длительного сидения, попрыгал на месте и закурил, прикрывая пламя зажигалки от ветра. Потом подпрыгивающей походкой обошел машину и встал рядом с водительской дверью. По-хозяйски облокотился на крышу, что-то сказал человеку в салоне. Зеленоватое стекло опустилось на пятнадцать-двадцать сантиметров, показывая замершему следователю и адвокату худощавое лицо в бело-красной бейсболке.

– Увеличить можно? – прохрипел Руслан, приближая лицо к монитору, практически прилипая к нему.

Комов громко шмыгнул носом и увеличил масштаб изображения.

– Надо показать красавцев Столбову, может, узнает?

Лебедев с сомнением покачал головой:

– Здоровый бородатый кавказец и дрыщ? – он повторил описание, которое дал Столбов нападавшим.

Пиманов неопределенно махнул рукой.

– Да ему от страха любой крепкий мужик здоровым кавказцем покажется. А второй, – следователь прищурился, – ну, дрыщ и есть… Что с него взять. Кстати, фейсы не знакомые случаем, а, господин-товарищ адвокат? Вашу версию отрабатываем…

Руслан разочарованно вздохнул:

– Нет, с этими не знаком. А владелицу «пробили»?

Комов коротко на него посмотрел, перевел взгляд на Пиманова:

– Пробили. Лобова Татьяна Ивановна, шестьдесят второго года рождения, автомобиль получила от мужа после развода и раздела имущества два года назад. На нем числятся штрафы ГИБДД и ограничение на регистрацию по неуплаченным коммунальным платежам, поэтому продала по доверенности тогда же, два года назад. Вот этого, который курит, – он ткнул пальцем в монитор, – гражданка Лобова опознала как покупателя. Паспортных данных и копию доверенности не сохранила.

Следователь удрученно выдохнул:

– Ясно. Что после двадцати одного ноль шесть было? Удалось установить, куда двинул этот автомобиль? – Данил снова откашлялся в кулак, тяжело перевел дыхание.

– Лечиться тебе надо, Комов…

– Так точно. Как только, так сразу и пойду лечиться, – и широко улыбнулся: – Насчет пути следования «паджеро» могу сообщить следующее. Группа Тарасова просматривала камеры наблюдения ГИБДД на выездах из города, по Ярославскому направлению, – он перехватил напряженный взгляд Пиманова. – Камеры зафиксировали, как данный автомобиль выехал в сторону области по Осташковскому шоссе в двадцать два часа пятнадцать минут. Далее его зафиксировала автоматическая камера в связи с превышением скоростного режима движения на сто шестнадцатом километре.

Лебедев похолодел.

– Во сколько это было?

– В двадцать два тридцать восемь.

И он потянулся к распечаткам с видеокамеры. Но Руслан уже знал, что там, на заднем пассажирском сидении находилась его Лида. И еще он знал, что это была та самая машина, которая обогнала его при выезде на трассу из дачного поселка.

* * *

Лебедев еще был у Пиманова, когда ему позвонил Кириллыч:

– Руслан, – голос у прокурора был сухой и встревоженный. Руслан посмотрел на часы: шестнадцать семнадцать. – Я в Воротниковском переулке. Ибрагимову убили.

Лебедеву потребовалось меньше получаса и мигалка на машине Пиманова, чтобы они добрались до Воротниковского переулка. Тихий фешенебельный район, самый центр Москвы. Сквер, чистые, умытые дождем улочки огибают небольшие особняки. Дом Ибрагимовой он нашел сразу. По толпе зевак, веренице полицейский машин, скорой, притулившейся у самого подъезда, белому микроавтобусу с синей полосой по борту и надписью «Криминалистическая лаборатория».

– Наши уже уехали, что ли? – буркнул Пиманов, не увидев микроавтобуса с алой полосой «Следственный комитет Российской Федерации»

Руслан нырнул внутрь ухоженного подъезда, пошел на голоса, которые доносились со второго этажа. Пиманов сопел рядом.

– Вы здесь проживаете? Покажите, пожалуйста, ваши документы, – в пролете между первым и вторым этажом их остановил молоденький усталый лейтенант.

Руслан махнул в сторону лившегося на лестничную площадку яркого желтого света:

– Спицын Антон Кириллович меня вызвал…

Лейтенант чуть наклонил голову, кольнул взглядом, но в сторону не отошел. Набрал номер на сотовом:

– Антон Кириллыч рядом? Дай трубку… Здравствуйте… Тут к вам, – он вопросительно посмотрел на меня, – как ваши фамилии?

– Лебедев, Руслан Федорович и Пиманов, Эльнур Рихардович.

Лейтенант повторил, неохотно кивнул невидимому Кириллычу, равнодушно посмотрел на адвоката и чуть отошел в сторону, пропуская на этаж:

– Проходите.

Перескочив несколько ступенек, Руслан оказался в квартире Ибрагимовой. Тесноту прихожей скрадывало светло-бежевое покрытие стен, изящные хрустальные светильники, длинные, в человеческий рост, зеркала. Обманчивая простота и скромность.

Через цветные витражи гостиной выглянуло лицо Кириллыча:

– Руслан, чего мнешься там? Иди сюда, – увидев Пиманова, нахмурился, узнавая: – А вы здесь как? Какими судьбами? – он кивнул на полного мужчину в костюме, зашедшего в гостиную с пачкой желтоватых, исписанных мелким почерком, бумаг. – Вашего брата тут и так довольно топчется…

Следователь выставил вперед ладони:

– Пока никак. Но вот товарищ адвокат, – он кивнул в сторону Руслана, – уверяет, что это может быть связано с похищением Федоскиной, которое я веду. И тогда это уже совсем другая история получится.

Синицын выдвинул вперед квадратный подбородок, покрытый коротким ежиком черной щетины, внушительно глянул на Лебедева:

– Ты, брат, озверел, что ли? Я с твоими угрозами второй день вожусь, а у тебя еще и похищение в кармане имеется? Сказать нельзя было?

Руслан обреченно махнул рукой, шагнул в гостиную.

Элегантный кожаный диван, минималистичный, по последнему слову моды, белая пена тюля на окнах, тонкие струйки хрусталя: везде чувствовалась рука профессионального дизайнера и вкус хозяйки. На квадратном журнальном столике примостился судмедэксперт – подписывал желтоватые листы протокола осмотра места преступления, В углу, на расшатанном табурете, сидела, уткнувшись в такие же желтоватые листки, пожилая женщина в вытянутом вязанном пуловере, рядом с ней – мужчина средних лет. Понятые – понял Лебедев. Читают протокол осмотра места происшествия. Из кухни доносились голоса оперативников.

– Заходи, Лебедев, – Спицын кивнул на диван, – присаживайся пока.

Лебедев сел. Пиманов остался стоять, облокотившись на спинку дивана.

– Во сколько ее убили? – Лебедев почувствовал, что начинает нервничать. – Она назначила мне сегодня встречу после обеда, но не пришла.

Спицын кивнул в сторону судмедэксперта:

– Вот и Артем Иванович тоже утверждает, что с тринадцати до четырнадцати наступила смерть… По поводу чего должна была состояться встреча?

Руслан пожал плечами:

– Не знаю. Звонила ее помощница. Сама была не в курсе.

Спицын гаркнул:

– Савельев!

На пороге появился низкорослый худощавый оперативник.

– Савельев, бери Прохорова в охапку, дуйте в Тверской суд, опрашивайте помощницу и секретаря убитой. Проверьте личные бумаги… что там она собиралась сказать адвокату Лебедеву…

Руслан хмуро уставился на Спицына:

– Антох, ты скажи, чего вызывал меня? Что-то накопали с угрозами?

Прокурор присел к нему ближе:

– Знаешь, кто учредитель ЗАО «Родимич»?

– Ну, знаю. Нефедов. Предприниматель, финансист.

Спицын удовлетворенно кивнул:

– А то, что он бывший зять Ибрагимовой – знаешь?

Лебедев пожал плечами:

– Нет. И что, хорошие отношения у них?

Спицын скривился:

– Не то слово. Она с дочерью реже видится, чем с Нефедовым, – он потянулся к сотовому. – Глянь, это телефон убитой. В галерее за май посмотри фотки…

Лебедев активировал экран, нажал яркую иконку с приложением. Пролистал вниз.

– Застолье какое-то…

У него за спиной материализовался Пиманов, вытянув шею и прищурившись, всмотрелся в подвыпившие лица гостей. Хмыкнул:

– Лебедев, ты за своими бумагами вообще весь свет забыл. Это не просто застолье. Это дэрэ заммэра. Журналисты еще подсчитали стоимость банкета, и прокуратура потом сметой заинтересовалась…

Спицын кивнул:

– Очень много интересного нашла. Но не в этом суть. Ты, Лебедев, правда, того, – он постучал указательным пальцем по своему лбу, – отсталый какой-то…

Он увеличил одну из фотографий: Ибрагимова в строгом черном платье улыбается широко и белозубо. К ее щеке для удачного селфи прильнул молодой мужчина: яркие-синие глаза, крохотный шрам над верхней губой, волевой подбородок.

– Нефедов? – Руслан был удивлен. – То есть с этими квартирами у Ибрагимовой и «Родимича» была очень даже заинтересованность… Придется подавать на пересмотр все дела, по вновь открывшимся обстоятельствам.

В груди что-то сжалось. Стало тяжелее дышать. Если похищение связано с квартирными махинациями, и убили судью, их прикрывавшую, значит, у преступников пошло что-то не так. И Лиде грозит опасность.

– Слушай, Антох, есть какая-то информация о том, кто ее убил?

Спицын положил сотовый убитой Ибрагимовой на журнальный столик:

– В тринадцать пятнадцать внешние камеры наблюдения, закрепленные на подъезде, зафиксировали мужичка. Понятые признали в нем Глеба Сиротова, племянника убитой. Последние несколько недель, он у нее бывал очень часто. Откуда-то с севера приехал, никто особо не в курсе, выясняем.

– А машина у него какая, у этого Глеба Сиротина? – вкрадчиво уточнил Пиманов и чуть приоткрыл рот в ожидании ответа.

– Официально нет, но камера зафиксировала, что приезжал на черном «паджеро» номера 216 МКТ.

16

Я очнулась внезапно, будто вынырнула из глубокого мутного озера. Сознание медленно прояснялось, но не было сил не то что двигаться – открывать веки. Боясь снова погрузиться в болезненное бесчувствие, я замерла, прислушалась к себе.

Монотонно гудела голова.

Язык распух и плохо слушался. Да что там – вообще не слушался.

Горло пересохло.

Тошнота, то отступающая в темноту, то подступающая вновь, перехватывала дыхание. Я старалась дышать кожей, тонко и беззвучно впитывая спертый воздух.

И очень хотелось в туалет.

Но что-то заставляло меня притаиться, продолжать лежать бесчувственной куклой.

В полуметре от кровати, около окна, послышалось движение.

Я замерла.

Осторожные шаги не приближались и не удалялись от меня. Словно кто-то стоял у окна и нервно переминался с ноги на ногу.

– С чего бы это? – грубый, недовольный голос хозяйки. Внутри всё оборвалось и похолодело. Заныло в затылке. Аккурат в том, месте, которое огрела эта сумасшедшая старуха.

Словно писк комара, редко, неоднородно, откуда-то доносился еще один голос, тихий, возбужденный.

Катерина Ивановна тихо, сквозь зубы, рыкнула:

– Да здесь я уже. Твоя краля здесь все заблевала, сам оттирать будешь! Понял?

Я приоткрыла глаза.

Катерина Ивановна стояла у окна спиной ко мне. Голова чуть наклонена вперед и к плечу.

– Она в отключке полной, – снова тихо зашептала она. – Что значит «почему»?… Травки, значит, твоей ей переборщила.

У меня всёвнутри оборвалось и радостно подпрыгнуло к горлу: у нее телефон. ТЕЛЕФОН!!! И связь ловит.

Я приподнялась на локтях так, чтобы подо мной предательски не скрипнула кровать. Медленно спустила я правую ногу с кровати.

Замерла на мгновение.

Далекий голос неизвестного в трубке что-то исступленно доказывал хозяйке. Та напряженно слушала, уставившись в окно. Сквозь полуопущенные ресницы я видела, как бледнеет ее кожа, как вздрагивают испещренные морщинами скулы.

– Да, ты охренел, Стас! – неожиданно громко завопила она. – Нет!

Она отвела руку от уха и нажала большим пальцем кнопку отбоя. Я поняла: что-то изменилось. По ее напряженной спине, по дрожащим рукам, голосу.

Я поняла, что меня убьют.

Хозяйка или тот, кого она называла Стасом.

Я им больше не нужна. Живой, во всяком случае.

Резко оттолкнувшись от кровати, я в один прыжок оказалась за ее спиной и, со всей силы размахнувшись, сбила с ног подушкой. Перелетев через стол, хозяйка с грохотом врезалась в печку, и, кажется, на мгновение затихла.

Я не оглядывалась.

Схватила брошенный на пол телефон, простой кнопочный и оттого особенно надежный. Таким связь ловится даже в гробу.

Я рванула к двери, уже чувствуя за спиной движение. С силой надавив на входную дверь, я буквально вывалилась в сени, успев ловко запереть за собой.

– Открой, с…ка!

Я подперла дверь тяжелой лавкой, соорудив некое подобие баррикад из ведер, веника и полупустой кадки с водой. Последнюю я едва смогла подкатить, сама толком не понимая, откуда у меня столько силы. Катерина Ивановна билась изнутри, неистово матерясь.

– Я найду тебя, гадина! – орала она. – Убью, с. ка! А ну, иди сюда!

После упражнений с кадкой я едва могла дышать. Стояла в темных сенях, сложившись надвое, упершись ладонями в подкашивающиеся колени.

– Это вряд ли, – прохрипела я, переводя дух.

Я отряхнула руки, небрежно вытерла их о бока некогда бирюзовых брюк, крепче схватила раритетную мобилку и двинула к выходу.

Руки снова начали предательски дрожать.

Я постаралась выровнять дыхание и с усилием дернула на себя тяжелую дверь.

Косые лучи заходящего солнца, пробивавшегося сквозь кроны деревьев, ударили по привыкшим к темноте глазам. Я зажмурилась.

Что-то неожиданно твердое перехватило щиколотки, ударило по лодыжкам, кубарем увлекая вниз, к основанию шаткой приставной лестницы. Я сжалась, втянула голову в плечи, прикрывая затылок руками. И в это же мгновение, когда из горла готово было вырваться законное в таких случаях «а-а-а», тяжелая, пахнущая металлом и солидолом, ладонь, легла на мой рот и запечатала крик:

– Тссс… Тихо, не орем, – горячее дыхание в шею, запах дешевого табака. – Лидия Федоскина, двадцать девять лет? – судорожно соображая, я не сразу, но кивнула. – Полиция.

Я моргнула и чуть повернула голову на голос: высокий мужик в каске и черной маске-балаклаве, в защитной униформе, перетянутый черным бронежилетом. Мужик посмотрел на меня с сомнением, чуть повернулся, показав темный шеврон на рукаве с эмблемой и надписью «Полиция» и, чуть вытянув из-под бронежилета куртку с нашивкой серого цвета «Федоров С. В.», еще раз повторил – видимо, для убедительности:

– Свои. Поняла?

Я еще раз кивнула и моргнула два раза для убедительности.

Тогда мужик убрал ладонь от моего лица, и я смогла оглядеться: под крыльцом избенки на корточках примостились четыре спецназовца. Еще двое аккуратно вдавили в траву неизвестного здоровяка в черной кожаной куртке. Тот хрипел, неистово дергался, вырываясь. Мужик с нашивкой «Федоров С. В.» негромко бросил мне:

– Шли бы вы отсюда, – он подал знак четверым спецназовцам под крыльцом и те, неслышно подтянувшись, втекли в сени. Шум отодвигающейся кадушки, грохот, неистовый женский крик.

Я отползла в сторону, ошалело соображая, что теперь делать: бежать или всё, можно выдохнуть? Вдруг, этот, в черной куртке, что выплевывает мне ругательства, и Катерина Ивановна – это еще не все похитители? Вдруг, кто-то еще прячется в кустах?

На всякий случай, я сделала шажок в сторону леса.

– Лида!

Я резко обернулась на голос. Серо-синие глаза, темные волосы растрепаны, бледная, даже виноватая улыбка.

– Руслан, – выдохнула я.

В груди что-то ёкнуло, загудело в голове тяжело и надрывно. Начинающий погружаться в сумерки лес, темные кроны, мелко накрапывающий дождик, серо-синие глаза – всё смешалось, съехалось в одну кучу. Мелькнули промозгло-серым облака, и всё вокруг погрузилось во мрак.

* * *

Острый запах нашатыря, легкое и настойчивое похлопывание по щекам, растирание рук. На лицо оседала мелкая дождевая пыль.

– Лидия Андреевна, очнитесь, – звал голос.

– Может, укольчик какой сделаете? – чужой настороженный бас. Отдаленно знакомый.

– Серге-ей Владимирович, – укоризненно произнес первый.

«Ага, Сергей Владимирович, – мелькнуло в голове, – вот откуда я знаю этот грубоватый бас. «Федоров С. В.»».

– Я уже сорок пять лет как Сергей Владимирович, последние двенадцать из них вот с таким же придыханием: Серге-ей Владимирович, – передразнил спецназовец, – а девка воспаление легких подхватит… Еще ваша бригада скорой помощи где-то застряла.

– Главное – живая…

– Ага, выбраться из такой передряги и умереть от простуды – везение, о котором можно только мечтать, – пробасил Фролов и крикнул куда-то в сторону: – Нефедов, дай хоть броню твою под нее подложим…

Я почувствовала легкое касание. Плечо, локоть, кто-то приподнял мое запястье, сжал ладонь.

– Лида, очнись. Все позади.

Я приоткрыла глаза: надо мной склонился Руслан.

– Я здесь, – попробовала сесть.

Справа от меня колдовал над своим чемоданчиком судмедэксперт. Он предостерегающе выставил вперед руку:

– Лидия, только без резких движений и неоправданной активности… У вас шок. Вас должны осмотреть медики.

– А где они, эти ваши медики?! – заревел Руслан.

Медэксперт поднял лобастую голову от пакетиков и пробирок:

– Едут, – холодно отметил. – Сейчас будут…

– Чёрт те что! – ругнулся Руслан, подхватил меня на руки и потащил за деревья.

– Эй, вы куда?! – заорал Фролов. – Лебедев, верни пострадавшую!!!

– Щас, – буркнул Руслан, не сбавляя хода.

Меня подташнивало. Голова кружилась, я соображала с трудом, медленно впитывая то, что происходило вокруг. Суета одетых в зеленый камуфляж людей, черные бронежилеты, голоса, запах мокрой зелени, сырой земли, табака и пороха – всё смешивалось в одну смазанную картину. Руки Руслана – большие, горячие и надежные – куда-то исчезли. Вместо них – жесткая и холодная койка, голубые куртки с надписью «Скорая медицинская помощь», отдаленные голоса с разговором о размытых дорогах, старой и лысой резине и глухомани, о которой не слыхала цивилизованная Европа.

– Вот какому австрийцу или, скажем, немцу скажешь, что застряли в сотне километров от столицы – не поверят же, потому как нет у них проселочных и лесных дорог. Асфальт кругом, – возмущался один голос, задирая рукав моей блузки.

– Так жеж дожди такие, все поразмывало, – устало и, кажется, привычно парировал другой. – Да и не был ты у них в лесах, Борисыч.

Короткий укол в вену, по телу теплой волной расплылась усталость, уволакивая от суеты, пустого спора, сочувствующих взглядов и лишних теперь расспросов. Где-то вдалеке я еще слышала голос Руслана, грубоватый бас спецназовца Федорова, но потом пропали и они.

Всё поглотило мерное покачивание, шум колес и работающего двигателя.

* * *

Проснулась от неожиданного толчка.

Холодный салон машины скорой помощи. Узкое, жесткое ложе подпрыгивало и кренилось в бок, едва не выбрасывая меня на пол.

– Стойте! – я села, посмотрела по сторонам.

У меня в ногах, на неустойчивом откидном стульчике, прислонившись к потертой пластиковой обшивке, подремывала молодая женщина, От моего возгласа она испуганно распахнула глаза:

– Девушка, вы чего кричите?

– Стойте!

– Не волнуйтесь так, мы в больницу едем.

– А я говорю – стойте! – я попробовала встать, но машину дернуло на очередной кочке, из-за чего я повалилась медику на руки.

– Успокойтесь, вам говорят! – прикрикнула та.

На наши вопли оглянулся врач, ехавший рядом с водителем. Его удивленное и встревоженное лицо мелькнуло в крохотном оконце. Машина остановилась.

Девушка-медик грубовато отбросила меня назад, на кожаную тележку-каталку. Колено с силой ударилось о металлический корпус.

Машина резко затормозила и остановилась.

– Руслан! – заорала я.

В этот момент дверь салона отъехала в сторону, впуская холодный сырой воздух и запахи продрогшего леса. На пороге появился врач, суровый, замученный работой мужик:

– Чего у вас тут?

За ним появилась голова Руслана. Я бросилась к нему:

– Руслан! Забери меня!!!

Лебедев дотронулся до локтя врача:

– Можно я ее заберу?

– У нее ведь нет травм…

Врач насупился и посмурнел.

– Она наркотой накачана, ее на реабилитацию надо, – неуверенно отозвался он.

Руслан искоса глянул на меня, потом посмотрел в глаза доктору:

– Ей домой надо. Просто домой. Я привезу ее для осмотра. Чуть позже…

– Ну, не знаю… Так не положено.

Я выставила вперед грязные, в мокрых подтеках, руки:

– Я подпишу! Я подпишу отказ от госпитализации!!! – и сложила руки на груди. – Пожалуйста.

Врач недовольно посмотрел на меня, достал из салона планшет с бумагами:

– Вот, купите в аптеке, поставите уколы. Здесь и здесь подпишите, что отказываетесь от госпитализации, что последствия разъяснены, претензий не имеете. Не имеете ведь? – я радостно кивнула. – И последствия разъяснены?

– Да, да! Спасибо! – я бросилась из салона «скорой». Торопливо чавкая по хляби продрогшими босыми ногами, я бросилась в синий «крайслер» Руслана. Не дожидаясь, пока он догонит меня и галантно откроет дверь, сиганула в салон, плюхнулась на переднее сидение, с силой захлопнула за собой дверь и только в этот момент поняла, что всё позади. Что вся эта история, наконец, закончилась. И закончилась она для меня благополучно.

17

– Что это было, Руслан? – я сидела, поджав ноги и уткнувшись в волглые колени.

Он сел в машину, искоса взглянув на мои босые ступни, которые я пыталась согреть ладонями, до отказа врубил печку. На меня подул горячий сухой воздух, с тонким ароматом автомобильного парфюма. Лобовое стекло запотело. Дымчато-серая взвесь собиралась в прозрачные капли и медленно стекала кривыми извилистыми промоинами.

– Несколько лет назад одному предприимчивому молодому человеку пришла в голову заманчивая мысль: покупать квартиры в Москве по официально заниженной цене. Так, чтобы сделку наверняка признали недействительной, а сумму по договору – подлежащей возврату. Маржа в виде серой части оставалась, понятное дело, у этого предприимчивого молодого человека.

Потом он удачно женился и еще более удачно развелся. Сохранив прекрасные отношения с бывшей тещей. И по совместительству судьей районного суда. Она предложила усовершенствовать схему, чтобы сохранять договор в силе и не терять право собственности на приобретенную квартиру.

Предприимчивый молодой человек успешно эту схему использовал. Все были довольны – конечно, кроме, обведенных вокруг пальца собственников. Но даже в случае обращения их в полицию та ничего не могла сделать. Ибо понимала, что мошенничество, а доказать не могла – на бумаге всё чисто.

Но тут компаньоны предприимчивого человека натолкнулись на одну серьезную даму, Золотареву Марью Анатольевну. Эта милая дама возьми, да и запиши все переговоры на диктофон. Ей это нужно было для отчета перед сыном, который предоставил часть денег на покупку квартиры. А чтобы доказать свою правоту Золотарева, отправилась к адвокату Лебедеву…

– К тебе? – я еще мало что понимала, но его голос успокаивал меня. Казалось, что крохотные кирпичики встают на свое место в этой странной истории.

– Совершенно верно, ко мне. И схема дала сбой. Во-первых, дело пришлось срочно изымать у другого судьи…

– А почему?

– Потому что другой судья послал бы к чертям все эти ухищрения, провозгласил бы договор недействительным со всеми вытекающими, и это решение стало бы прекрасным основанием, чтобы нести его в полицию. Которая только и ждала его.

– А-а, – я спустила ступни на бархатистый коврик, вытянула их ближе к автомобильной печке.

– Потом пришлось как-то отвлечь этого самого Лебедева, да и припугнуть – тоже. Судья пригласила для этого своего недавно освободившегося из заключения родственника, чтобы тот последил за адвокатом. Тот выяснил, что адвокат встречается с молодой девушкой, – он искоса посмотрел на меня и, предвосхищая вопросы и недоразумения, уточнил: – то есть с тобой…

Я повернулась к нему:

– А мы встречались?

Темные волосы растрепаны, веки припухли, белки в красных прожилках. Господи, он ведь всё это время не спал!

– Ну вот, как раз встретились…

– Так они за нами следили, когда мы гуляли?!

– Да, это установлено. Их машина следила за нами, пока мы ужинали, пока гуляли. Потом она следовала за нами до дачи…

– О, господи, – я почувствовала, что меня опять тошнит. Приоткрыла окно. Лесной воздух, наполненный сырой подгнившей листвой, ворвался в салон. – Так они всё это время были рядом! Они всё это время искали возможность, как меня украсть?!

Руслан взял мою ладонь, сжал ее.

– Здесь случилось то, что в уголовном праве называется эксцесс исполнителя: была команда наблюдать и искать мои слабые места. Вычислив тебя, они решили, что более подходящего случая может не представиться. И схватили тебя. Привезли за город. Дальше – ты знаешь.

Я кивнула. Перед глазами стояли холодные и равнодушные глаза хозяйки.

– Знаешь, в начале, я решила, что это – идиотский розыгрыш Столбова, даже бежать не пробовала.

– А когда поняла?

– Когда увидела, что Катерина Ивановна, это хозяйка дома, не знает его. Я выскользнула из дома и побежала… Пошел дождь. Стало темнеть, я заблудилась и вышла снова к этой же избушке, – я сжалась, обняла себя за плечи. – Хозяйка меня избила и ушла. Но они что-то подсыпали в воду. Я ее совсем немного выпила, как очнулась только, и сразу плохо стало…

– Я знаю, следователи сейчас устанавливают, что это было за вещество.

Я дернула головой, сбрасывая тяжесть с плеч, посмотрела на Руслана и улыбнулась:

– Знаешь, в определенный момент мне показалось, что они убьют меня…

Он отвел взгляд, устало потер переносицу. У меня холодок побежал по спине:

– Руслан? Они…что… правда, хотели меня убить?

– Около часа дня нашли тело судьи, которая участвовала в организации квартирных махинаций и прикрывала их, – я затаила дыхание, боясь следующей фразы. – С ее родственником у нее произошел конфликт из-за твоего похищения, в результате которого он ее убил…

– Господи!

– Он ехал в избушку, чтобы замести следы. Снова в тюрьму ему не хотелось.

Я прижала горячий лоб в прохладному стеклу. Слезы стекали по ним, смешиваясь с каплями дождя и конденсатом. В голове ритмично отстукивала фраза «Он ехал в избушку, чтобы замести следы». Следы – это я, Лида Федоскина, двадцати девяти лет от роду. И мое похищение.

Тихий звонок заставил оглянуться: Руслан внимательно смотрел на меня, прокручивая в руках телефонную трубку.

– Лид, это родители. Они волнуются. Я возьму трубку, хорошо?

– Конечно! – я схватилась за голову, стараясь пригладить торчащие во все стороны волосы, будто мама с отцом могли меня увидеть.

– Алло, да, Женя. Всё хорошо, Лида со мной, – визг и шум в трубке, Руслан посмотрел на меня, прошептал: «Ты готова?». Я кивнула в ответ и взяла телефон.

Только бы голос не сильно дрожал.

Только бы собраться. Не разреветься…

– Алло, мамуль, это я, – голос предательски дрожал.

– Доченька! – мама зашлась в плаче, трубку перехватил отец:

– Лида, это ты?

– Я, папочка. Конечно, я, – как ни странно, с отцом говорилось легче, я чуточку расслабилась, выдохнула. – всё нормально, всё позади.

– Ты когда дома будешь?

– Скоро, пап. Скоро, – виски сдавило железным обручем. – Не волнуйтесь там.

Отец хмыкнул:

– Не говори глупостей. Давай, по возможности, скорее. Мы ждем.

И он нажал отбой.

В машине повисла неловкая пауза.

Дождь усилился, бил барабанной дробью по крыше. Нервные порывы ветра швыряли на капот ворох серебряных брызг. Я высунула руку из окна, поймала пару сотен капель. Умыла лицо.

Я только сейчас поняла, что, вероятно, ужасно выгляжу.

Мне стало неловко.

– Эй, Лид. Ты чего? – Руслан попробовал заглянуть в мои глаза. Я отвернулась.

– У тебя вода есть? Мне б умыться…

Он потянулся на заднее сиденье, вытянул полупустую бутылку:

– Немного.

– Мы далеко от трассы?

– Да нет. Тут, за поворотом съезд, – он покосился на мои руки. Пальцы било мелкой дрожью.

– Поехали, хорошо?

Он тронулся вперед. Машина плавно переваливалась на кочках и корягах. Дворники судорожно расчищали лобовое стекло. Я сжимала в руках пластиковую бутылку с водой.

Как Руслан и обещал, за поворотом, за широкой разлапистой елью, показалась проселочная гравийка. А за ней – трасса на Москву.

– Останови, пожалуйста, – я не дала выехать ему на трассу, кивнула в сторону «кармана».

«Крайслер» послушно прижался к обочине и затормозил.

– Мне выйти? – Руслан нажал ручник и, не дожидаясь моего ответа, взял черный зонт из бардачка и вышел из машины.

Я, наконец, осталась одна.

Медленно стерев с лица тревоги прошедших дней, я смогла выдохнуть. Болезненно, по чуть-чуть. Боясь, что спазмом разорвет легкие.

Открутила крышку на пластиковой бутылке, сделала несколько осторожных глотков. Оказывается, можно всего за несколько дней забыть вкус чистой воды. Вкус уверенности в себе. Вкус радостного ожидания Завтра.

Мои руки – холодные, будто чужие, лежали на согнутых коленях. Бирюзовые брюки покрыты страшными грязно-зелеными разводами, как и моя душа. Стойкое ощущение несправедливости, грязи, не покидавшее меня всё это время, наконец, сформировалось, в какое-то определенное желание. Желание умыться.

Я нажала кнопку стеклоподъемника, приоткрыла окно. Высунула ладони наружу, умылась дождевой водой.

Лицо, шея, волосы, руки выше локтя – всё подверглось тщательной обработке. До саднящих царапин.

Я сделала большой глоток воды, прополоскала рот.

Руслан стоял, отвернувшись от машины, чуть в стороне, сутуло прислонившись к старой сосне. Дождь немилосердно барабанил по черному колпаку зонта. Я открыла дверцу и вышла под дождь.

Блуза мгновенно промокла, прилипла к телу. Я сделала несколько больших прыжков и оказалась под его зонтом.

– Лида… Ты чего?

Прижаться к нему. Большому. Горячему. Надежному.

Единственному на свете, который знает обо мне все.

Который видел меня там, на траве: раздавленную, разбитую и испуганную.

– Лида…

– Молчи, – я уткнулась ему в грудь, обняла за талию, спрятав мокрые руки под его куртку. Он выпрямился, чуть отстранился от дерева. Его рука скользнула по моим плечам, прижала к себе еще сильнее…

– Прости. Если бы не я и моя чертова работа, тебе бы не пришлось всё это пережить.

Я неистово трясла головой. Никаких возражений. Я помнила выражение глаз Катерины Ивановны и того громилу, что вязали у порога лесного домика.

И я знала: если бы не Руслан, меня бы уже не было в живых. Только в его руках были все ключи к похитителям. Никто не догадался бы так скоро связать воедино убийство судьи, слежку и мое похищение.

Я только прижалась к нему еще сильнее.

* * *

– Они на даче? – мы выехали на шоссе, радостно подмигивая спешащей из города плотной веренице автомобилей.

Я икала. То ли из меня выходила нервозность и испуг, то ли замерзла. От намокшей блузки поднимались тонкие струйки пара. Руслан с улыбкой поглядывал на мои потуги задержать дыхание и применить к себе другие способы народной медицины от икоты.

– Кто? Родители?

– Да, – снова икнула.

– Нет, дома. Тебя к ним отвезти?

Я ошалело замотала головой:

– Нет! Ты что?! Я не хочу, чтобы они видели меня ТАКОЙ…

Он прищурился и вздохнул:

– А есть разница? Они волнуются. И очень хотят тебя обнять.

– Я знаю. Они будут стараться сделать всё, чтобы я поскорее забыла этот кошмар. Будут делать вид, что всё хорошо, что ничего не изменилось, что ничего не произошло. И я им хочу в этом помочь… Им будет гораздо легче, если они не увидят меня в ТАКОМ виде, – широким жестом я показала ему себя.

Он с сомнением отмалчивался. Потом спросил:

– И что ты тогда хочешь?

– Я хочу переодеться и помыться. Вернее, не так: помыться и переодеться.

– Ко мне поехали?

Я представила себе его дом: уютную холостяцкую берлогу с пустым холодильником, недомытой чашкой из-под кофе у раковины, скомканным на полу ванной полотенцем. И поняла, что не хочу ЭТО везти в его дом.

Чтобы его стены увидели меня такой…

– Нет, на дачу, – эта идея пришла в голову и, словно электрическая лампочка, озарила мой путь на ближайшие несколько часов. У меня появилась цель. Правда, вместе с озарением пришло и разочарование – ключей от дачи у меня с собой не было. – Только нам придется заехать на работу за запасными ключами.

Он не стал спорить.

Вся дорога до центра – ни одной пробки. Еще не было семи, когда мы оказались на почти опустевшей стоянке бизне-центра, в котором моя туристическая контора занимала несколько кабинетов на третьем этаже.

– Можешь мне свою куртку дать? Вдруг еще не все ушли…

Руслан стянул с себя куртку, передал мне и покосился на мои босые ступни. Я отмахнулась:

– Дай Бог, не заметят, – и выскочила из машины.

Торопливо пробежав по еще влажному, в здоровых черных лужах, асфальту и на ходу набросив на плечи куртку Руслана, я дернула на себя входную дверь. Та послушно поддалась, пропуская меня внутрь тесного холла: широкие, разноцветные баннеры, указатели пестрели и сбивали с толку – здесь ничего не изменилось с начала моего отпуска.

Заметив, что около лифта никого нет, я юркнула к нему, быстро нажала кнопку вызова и проскочила внутрь, лишь только дверцы скрипнули и разъехались в стороны. Лифт дернулся и потянул меня вверх.

Офис давно опустел. Высокая стойка ресепшн-зоны, за которой днем безраздельно властвовала приветливая Татьяна, сейчас оказалась пуста и поблескивала выставленными рекламными буклетами. Большой кабинет, разбитый легкими прозрачными перегородками на крохотные каморки-соты сотрудников неторопливо погружался в вечерние сумерки. Только в конце коридора на темную ковровую дорожку ложилась узкая полоска света. Это наш бедный нескладный Толик, юрист, в вечно мятых брюках, потрепанной рубашке, с криво повязанным галстуком, опять силился разобраться в ворохе жалоб и претензий.

А может, ему просто не куда идти?

В душе что-то щелкнуло, и я, на мгновение забыв о причине своего появления здесь, сделала шаг в сторону его крохотного кабинета. И остановилась.

Не сейчас. Потом. Когда-нибудь. Я его обязательно расспрошу.

Не сейчас.

Я проскользнула мимо ресепшен к кабинету с золотистой табличкой на двери. «Приемная» гласила надпись.

Дверь тихо щелкнула, распахнулась.

Валентины Матвеевны, конечно, уже не было. Она обычно покидала офис в пять, величественно разрешая сотрудникам завершить дела в свое отсутствие.

Связка ключей лежала в верхнем ящике моего стола.

Я быстро прошла через приемную, обогнула свой стол, впотьмах сбив со стола ворох документов. Торопливо подобрав их и неаккуратно сложив на углу, дернула верхний ящик стола на себя и схватила громоздкую связку, на которой уместились «на всякий пожарный случай» запасные ключи не только от квартиры и дачи, но и от папиного гаража, маминого рабочего кабинета, папиной лаборатории, от всех почтовых ящиков и сейфов. В общем, это была увесистая громыхающая гроздь.

В кабинете начальницы что-то с шумом упало, раздался тихий идиотский смешок.

Я замерла.

В кабинете Валентины Матвеевны раздался звон разбившейся посуды.

Я подошла ближе, прислушалась: шепот, чертыхания и снова приглушенный истеричный смех.

Неплотно прикрытая дверь подалась внутрь, впуская меня.

Большой и светлый кабинет сейчас утонул в шелковистых сумерках. Плотные шторы кофейного цвета, привезенные мужем Валентины Матвеевны то ли из Италии, то ли из Шотландии, задернуты, не пропуская в помещение и каплю уходящего дня. В тусклом полумраке стеллажей поблескивали многочисленные золотые и хрустальные статуэтки, награды, медали и памятные знаки: следствие усердного и многолетнего труда всей нашей команды.

Пахло коньяком, лимонами и копченой колбасой. И если коньяка и лимонов не было видно, то тарелка с ломтиками сервелата красовалась на столе начальницы, источая тонкий аромат.

– Эй, кто здесь? – тихо прошептала в пустоту.

Движение в дальнем углу, и из-за стола появилась всклокоченная голова начальницы.

– Валентина Матвеевна? – сказать, что я была в шоке – это всё равно, что ничего не сказать. Правда. Я потеряла дар речи.

Очевидно, начальница была пьяна как деревенский электрик. Волосы торчком, аккуратно накрашенные черные «стрелочки» размазаны так, что казались здоровыми синяками, туманный, ничего не соображающий взгляд.

– Хы. то… здесь? – едва ворочая языком, через икоту, проговорила она.

– Это я, Лида, – я растерялась.

Валентина Матвеевна – очень щепетильная женщина, успешная. Она никогда не позволяла выглядеть себе смешно или неаккуратно. Она никогда не употребляла алкоголь. Даже на корпоративах.

Идеальная прическа. Идеальный макияж и маникюр. Идеальная речь. Это ее столпы, на которые она опиралась.

И тут напиться до такого свинского состояния.

– Валентина Матвеевна, что случилось? – она икнула в ответ. – Что-то с Вадимом? Или Павлом Николаевичем?

Она сползла под стол, икнула оттуда громко и раскатисто.

«Ого!» – я подошла ближе.

Валентина Матвеевна сидела на полу, под столом. Вокруг – осколки бокала и разбитой обеденной тарелки, рассыпанные по паркету дольки засахаренного лимона, которые она подцепляла прямо с пола и тут же отправляла в рот. Початая бутылка коньяка стояла тут же. Рядом валялась такая же, только уже пустая.

– А-а, Лида, – пробормотала начальница, будто только что меня увидела. – Хошь выпить со… ик… мн…ой?

– Что случилось, Валентина Матвеева? Я вас раньше никогда такой не видела…

Та втянула шею и громко расхохоталась:

– Я тоже… никогда. А сегодня. Можно…ик. Сегодня моей дочке бы исполнилось тридцать…

У меня сердце оборвалось. «Было бы». Она сказала: «Было бы». Господи, какое горе. Я и не знала, что у нее такое горе. Столько лет держать его в себе.

Я опустилась рядом с ней на колени, закусила губу:

– Вы всегда скрывали, что у вас была дочь.

Та неожиданно громко расхохоталась. Что-то кольнуло в висках: она не выглядела как убитая горем мать. Я отбросила эту мысль подальше, устыдившись.

– Так кто ж о таком расскажет!

– Так расскажите мне. Вам легче станет. У меня мама – психолог, она много говорила об этом. Проговаривание беды делает ее прожитой. Дает возможность идти дальше.

Наверно, в моем голосе было очень много сочувствия. Я побоялась, что перегнула палку, выглядела бестактно и настырно. И опустила глаза.

А Валентина Матвеевна смотрела на меня мутно, с видимым превосходством.

– Ли – да, какое же ты, в сущности, дитя, – она наклонилась ко мне, с силой обдав лимонно-коньячной отрыжкой. – Ты наивна и чиста. И этим мне нравишься. Я даже хочу тебя повесить, – она моргнула и исправилась: – Повысить. Поставить главой европейского филиала.

– Спасибо, конечно, – у меня не было уверенности, что, протрезвев, она повторит свое предложение: на должность главы европейского филиала метила Ирма, активно используя для этого длинные ноги, роскошные волосы, пятый размер груди и бесхребетность Вадика, сына начальницы.

Валентина Матвеевна скривилась и подняла вверх ладонь, будто хотела дать мне пять. Отхлебнула прямо через горлышко коньяка, икнула:

– Н-не стоит. Ты хорошая, Лидка. Такие как ты, меня никогда не поймут…

– Почему же? Я очень сочувствую вашему горю.

Та хмыкнула:

– Пф-ф! Горю… Если ты узнаешь, ты будешь меня презирать. Такие как ты… добренькие… правильные…ответственные. А я просто хотела ЖИТЬ! – она неожиданно заорала, схватила меня за край черной Руслановой куртки, привлекла к себе так, что я могла заглянуть в ее обезумевшие глаза. – Я сдала ее. Выбросила на помойку, как драную кошку! Отказалась!!!

– Кого? – не поняла я.

– Дочку свою.

– То есть как «выбросили»? – у меня всё внутри похолодело. Я отшатнулась.

Мое движение не ускользнуло от ее внимания, добавив безумному взгляду толику торжества:

– Вот, я же говорила. Уже брезгуешь, – она обмякла, всхлипнула. – Ты права, конечно, я – монстр.

Мне совершенно не хотелось выслушивать весь этот бред.

– Я всё равно ничего не понимаю, Валентина Матвеевна, вы пьяны, – я попробовала подняться. – Я Павлу Николаевичу позвоню.

– Я ее в приют сдала. Папашка бросил нас, когда ей и шести месяцев не было. Я мыкалась, сколько могла. По съемным квартирам, по друзьям и знакомым. И тут появился Паша. Молодой совсем, он же на пять лет меня моложе… Ухоженный. Перспективный мальчик. Его мать сразу сказала – девай свою дочь, куда хочешь, нам чужие дети ни к чему.

Я окаменела. Каждое слово отдавалось в висках, било в жилах, застывая.

– А времена-то раньше какие были? Просто так от дитя не откажешься – мол, не хочу воспитывать. Нашлись добрые люди, подсказали, что девочке надо болезнь неизлечимую приписать. Чтобы необходимость была круглосуточного нахождения в с-пециальном коррекционном… уч-чреждении. Нашла врача, свекровь помогла, все сделали, справки, то-се собрали. Решение комиссии… Ей хорошо там было. Ее там все любили. Я деньги перечисляла. Ей одежду, обувь: все лучшее передавала…

В ее голосе появилась уверенность, она кивала своим собственным словам, соглашаясь с ними.

– А потом Вадик родился. Такой хорошенький, пухленький… Пашенька в нем прямо души не чаял. Свекровь тоже, царствие ей Небесное, налюбоваться не могла. Я хотела забрать Лидочку, – у меня в груди что-то сжалось до состояния булавочной головки, кольнуло. – Приезжаю, а она болеет… Господи, я так ругалась, что мне ничего не сказали… Что не предупредили… Зашла к ней в палату, лобик погладила.

Смутно знакомым движением она поправила сбившуюся прическу. Перед глазами медленно всплывал образ, казавшийся долгие годы сном: высокая, невероятно красивая женщина в светлом плаще, запах диковинных духов. Словно видение, она подошла ко мне, наклонилась, легко коснулась лба, и исчезла из палаты и моей жизни.

– А какой диагноз вы приписали своей Лидочке? – я не знала, что голос у меня может стать таким хриплым.

Валентина Матвеевна потянулась к бутылке, отмахнулась:

– Да, что-то психическое… Аутизм какой-то… Даже не знаю, что это такое.

* * *

Я выбралась из кабинета начальницы.

В ушах навязчивым роем звенели ее слова: «моя Лидочка», «аутизм», «пришлось приписать», «свекровь помогла»…

Это я. Я ее Лидочка. Которой чужая тетка, которая просто не хотела называть меня внучкой, помогла приписать болезнь, клеймом исковеркавшую мне жизнь. И сегодня мой день рождения.

День, когда эта женщина меня родила.

День, когда я, наконец, нашла людей, давших мне жизнь тридцать лет назад.

Я прошла по коридору, темному, как пелена перед моими глазами, нажала кнопку вызова лифта. Кажется, меня кто-то удивленно окликнул.

Ах, да, бедный мальчик Толик, наконец, выбрался из своего убежища.

Лифт с шумом распахнул двери, приглашая к побегу, торопливо дернулся вниз.

Комок в горле не давал дышать.

В голове не укладывался вывод: могу ли я с этим дальше жить? С тем, что в моих жилах течет кровь этой женщины… Лучше бы уж она была беспробудной пьяницей. Я бы могла ее хотя бы жалеть.

А кто пожалеет меня?

Лифт уверенно довез меня до первого этажа, услужливо пригласить выйти. Колени подкосились, я медленно сползла на грязный, затоптанный сотнями ног пол кабинки. Ноги безвольно вытянулись, не давая створкам захлопнуться: они с грохотом упирались в щиколотки, больно ударяя их, отъезжали в стороны, чтобы врезаться в них снова с прежней силой.

– Эй, Лид, ты чего? – на пороге появился Руслан: темные волосы спутаны, в глазах спокойствие и уверенность, а в руках – несколько пакетов с надписью красным «Спасибо за покупку». – Я подумал, что мы балбесы. Нам надо было сразу заехать в магазин, ты бы там переоделась. И ехать домой, – спокойствие и уверенность в глазах сменились тревогой. – Эй, Лид, ты чего? Врача вызвать?

Он бросил пакеты на пол.

– Что случилось? Ты не нашла ключи?

Я отрицательно тряхнула головой.

– Руслан, возьми меня замуж, а?

Он заблокировал двери лифта и устроился на полу рядом со мной:

– Так я ж тебя уже вон сколько дней зову.

– Вот и возьми…

– Вот и возьму. Но завтра, когда ЗАГСы снова заработают. Поехали, – он кивнул и протянул мне свою руку, – ты выспишься, и мы поедем подавать заявление. Конечно, если твое желание за ночь не испарится.

Я шмыгнула носом:

– Не испарится. Не надейся. Прямо к открытию поедем. Представь их лица: престарелая парочка бегом жениться торопится…

Руслан искривил бровь:

– Во-первых, я себя престарелым не считаю. Во-вторых, мы только заявление подадим. Надо нормальную регистрацию делать: это – не только наш с тобой праздник. Это еще праздник родителей, родственников, друзей… даже их больше. И вообще, не знаю, как ты, а я один раз жениться собираюсь, и хочу надеть красивый свадебный костюм.

Я улыбнулась.

Кажется впервые за этот вечер.

Он встал, протянул мне руку, помогая встать с пола:

– Пойдем, Лид. Здесь нечего делать больше.

Примечания

1

«Белый снег», муз. и сл. О. Газманова,

2

Прозрачная, стеклянная кабина в зале суда, предназначенная для помещения в нее подсудимого во время судебного заседания.

Content

Евгения Кретова
Неслужебный роман

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Примечания