Коллектив авторов

Морские досуги № 2

© Каланов Н.А.

© На обложке фото Юрия Масляева

Валерий Самойлов

Былинки из Оленьей Губы – Мурманск-62

Былинка первая.

«Самый старый командир подводного атомохода ВМФ СССР…»

В 1987 году я получил направление на Северный флот России в экипаж капитана первого ранга Леонида Давидовича Папунашвили…

Командир субмарины Папунашвили Л.Д., 1987 год

– Смотри, не перепутай, Кутузов, – напутствовали меня в столице нашей Родины городе-герое Москве. – Надо говорить Давидович, а не Давыдович. Давид – грузинский герой! А Давыд…, сам понимаешь. «Папуна» грузин и сразу на тебя обидится, если не так скажешь. Промахнешься – пеняй на себя! Тем более, что у вас разница в возрасте… двадцать лет.

Весь перелет из Москвы в Мурманск я упорно тренировался, произнося про себя: «Давидович, Дави… Дави… Давы… Ть-фу-ты! Вырвалось!.. Дави… Дави… Дави…»

– Даю, даю! – прошептала стюардесса над моим ухом, предложив легкий полетный завтрак.

– Дави…, – вырвалось у меня непроизвольно.

– Кого давить? – уточнила стюардесса.

– Его! – показал я на соседа, храпевшего на весь салон в течение всего двухчасового полета.

Я добрался до гарнизона Мурманск-62 – Оленьей губы – где-то к спуску флага ВМФ. Согласно статье 626 Корабельного устава спуск флага производится с заходом солнца. В моем же случае оно и не думало шхериться. Был летний полярный день. Что делать бедным военным – флаг то надо спускать? Что ж он так и будет колыхаться над волнами? Тут как раз кто-то из педантов военной службы и внес в Устав маленькую такую поправочку. Мол, для полярников, учитывая, что летом солнце все время висит над котелком, то есть над головой, время спуска флага регламентируется… самим командующим флотом. Как будто ему больше делать нечего, кроме как регламентировать заход солнца. Ладно, со спуском флага разобрались. А то ведь гражданский читатель и впрямь усмотрел бы в этом явлении некую проблему, даже операцию. Не понимая, что на флоте самая главная операция – это удаление гландов. Потому что на флоте все делается через одно, не буду уточнять какое, место!

За очередной сопкой горнист все громче и громче играл «Зарю», сопровождая спуск флага. Я понял – где-то за поворотом должен появиться долгожданный КПП – контрольно-пропускной пункт. Он и появился, но на фоне великолепной цветовой гаммы, возникшей от блеска на солнце простых скалистых мхов и низкорослого северного кустарника. Картина впечатлила и я в приподнятом настроении дернул на себя ручку двери КПП.

– Вашу мать! – сходу вспылил я, удивившись, что дверь закрыта изнутри. – Откройте гарнизон! Где начальник КПП?

После небольшой паузы и изучения моей личности с пагонами капитана третьего ранга через смотровое окошко, заскрежетал запор и дверь отварилась. Как всегда, во времена СССР меня встретили братья наши узбеки. А может, они были таджиками или туркменами? Не будешь же испрашивать их происхождение, название аула и прочие причиндалы. Они долго изучали мое командировочное предписание к новому месту службы, переводя друг другу кириллицу на их родной язык. Потом, один из них увидел в верхнем углу московский штамп и запричитал: «Моска! Моска!» Вопрос тут же был решен в мою пользу, и я переступил порог гарнизона Мурманск-62 или, как я узнал позже, «Шилинбурга», названного местными аборигенами в честь начальника гарнизона командира 13-й дивизии стратегических подлодок контр-адмирала Юрия Константиновича Шилина. Кстати, начальником штаба дивизии был в то время капитан первого ранга Владимир Николаевич Дронов, ставший после Стрельцова А.С. командиром спецсоединения и получивший героя России. Впрочем, многим перед назначением в наше спецсоединение обещали героев. В частности, стоявшим у истоков специальной деятельности, Л.Д.Папунашвили и А.С.Стрельцову. Я также рассчитывал на высокую награду и готов был её заслужить. Мне было с кого брать пример. Мой направленец капитан первого ранга Первашов Владимир Федорович имел полный иконостас: ордена Ленина, Боевого Красного знамени, Красной звезды и медаль «За боевые заслуги». Если честно, я все же ехал служить на Северный флот не за орденами и медалями, а просто избегая ТОФ-а – Тихоокеанского Флота. Ни о каких наградах я не думал. Но когда увидел Первашова В.Ф., проникся навязчивой идеей что-нибудь да заслужить. Но, как известно, не всем везет в этой жизни. Нам, в отличие от предыдущих и следующих за нами руководителей, не повезло. Не было так называемого «звездопада». Слава Богу, что уже в девяностых годах прошлого века наградили основных специалистов и героями России стали капитаны первого ранга Владимир Юрьевич Терехов и Олег Иванович Васюта. Я видел, как все начиналось, в каких терзаниях был достигнут успех и очень рад за них. А вот командиру соединения Александру Сергеевичу Стрельцову не повезло, ограничили орденом Красной звезды.

А.С.Стрельцов

В памяти сохранился фрагмент текста из моего представления к ордену: «…при возникновении аварийных ситуаций в период испытаний действовал решительно и хладнокровно…». Представление было подписано как раз Стрельцовым А.С., исполнявшим обязанности командира соединения. Да ладно с ним, не состоявшимся орденом, главное – я познакомился с неординарной личностью, своеобразным Леонидом Давидовичем Папунашвили. Это был мужественный, ответственный, добросовестный и технически исключительно грамотный командир подводного атомохода. Он был обрусевшим грузином с великолепным русским языком и голосом Левитана.

– В нарды умеешь играть? – задал Леонид Давидович первый вопрос, показывая наше хозяйство.

– А как же, Леонид Давидович – ответил я, четко выговаривая его отчество, как и учили в Москве.

– Ну, тогда сработаемся, – улыбнулся он, понимая, что я проинформирован о нюансах. – Ты, говорят, из разведки? Это хорошо!

Главное – изучи матчасть, все, что связано с нашей деятельностью. Не ясно – обращайся ко мне в любое время.

О Папунашвили можно долго говорить. В последующем, уже будучи на военной пенсии и попадая на тусовки, и после не одной «рюмки чая», ко мне присаживались те кому под 80-т и задавали традиционный вопрос: «Ты служил с самим «Папуной»?.. Его авторитет был непререкаемым, а когда мы познакомились, шел 53-й год – он был самым старым командиром подводного атомохода в ВМФ СССР. Я спрашивал, почему он не перевелся в Москву, ведь предлагали и не раз. На что он мне говорил своим уверенным и громким голосом: «Ну, кто я в Москве? Никто. Вот если только в Тбилиси… А кто я в Тбилиси? В Тбилиси я единственный грузин – командир атомной подводной лодки…». Затем он доставал фотку футбольного стадиона. «Вот стадион – фото из моего окна. Квартира у меня в достойном месте в Тбилиси. Меня знает Шеварнадзе…»

Как-то предложили мне купить «Волгу» – положено было по статусу. Я говорю Леониду Давидовичу, мол, еще не накопил. «Не проблема – говорит, – скинемся!» Но я никогда не брал деньги в долг, принципиально и не взял на этот раз. «Куда ж ее девать? – спрашивает Папунашвили и с улыбкой смотрит на меня. Я говорю: «Вы же грузин – одна здесь, другая в Тбилиси!» Так и порешили.

За что я очень благодарен Папунашвили? Конечно же за сына, вернее сказать, что отпустил меня втихаря, как только я показал ему телеграмму о его рождении посланную из Белоруссии. Это был у меня второй сын. «Эх, мне бы сына!» – произнес Леонид Давидович, у которого была дочь. А теперь я впервые раскрываю огромную тайну… Мы испытывали сложную подводную технику, часто ломались и находились в подвешенном состоянии – пойдем в море или не пойдем в море… Был риск, что я улечу, а тут надо в море выходить. «Беру все на себя – лети! Я прикрою!» – произнес Папунашвили и вопрос был решен. Я смотался в Пинск и вернулся обратно, успел как раз под выход в море. Никто о моей поездке так и не узнал. Вот такой был командир. Субмарина была своеобразная и ему долго искали замену. Наконец появился новый командир, но это уже другая история…

Былинка вторая – продолжение Былинки первой.

«Я сказал: «РЕВЕРС!»

Мой последний начальник на военной службе заместитель командующего Балтийским флотом по боевой подготовке вице-адмирал Виктор Иванович Литвинов, во время драматичного последнего дележа квартир, когда в 90-е годы делить было нечего, сказал примерно так: «Вы послужите там, где служил Самойлов, а потом «права качайте»…» Я пролетел с орденом на Северном флоте, но не пролетел с ордером на квартиру на Балтийском флоте, впрочем, речь пойдет не обо мне, а о новом командире подводного атомохода спецназначения Михаиле Зиновьевиче Степанове, прибывшим на замену легендарному Леониду Давидовичу Папунашвили…

В то время соединением командовал капитан первого ранга Омельченко Петр Степанович. Как и многие наши руководители, раньше он проходил службу командиром «стратега» проекта 667 БДР-БДРМ. Он также на что-то рассчитывал, но делал все слишком уж осторожно. В итоге он получил что хотел – квартиру в Киеве. Я не в праве давать ему оценку, но после смены власти, при А.С.Стрельцове все и закипело, появились конкретные результаты боевой подготовки.

При Омельченко П.С., мне запомнился один эпизод, когда командир атомохода на мостике отшвыривает своего начальника, то есть его самого, командира соединения… Это произошло на нашей субмарине во время первого самостоятельного выхода в море и швартовки в базе нового командира капитана первого ранга Михаила Зиновьевича Степанова, сменившего Л.Д.Папунашвили. Командир соединения не понял, что во время швартовки подводный атомоход не погасил инерции хода и стал надвигаться на стоявшие впереди водолазный катер (командир мичман А.Демочка) и РЭС – рейдовую электростанцию (командир капитан второго ранга А.Б. Выборнов). К тому же рубка потеряла связь с центральным постом, и все команды подавались голосом в вертикальный люк, где и сгинула одна из команд командира субмарины.

– Реверс! – громко и резко скомандовал в вертикальный люк М.З.Степанов.

– Это еще зачем? Отставить, реверс! – раздался возмущенный голос П.С.Омельченко, и он двинулся к люку.

Чуть правее люка специально для предыдущего командира субмарины Леонида Давидовича Папунашвили в период заводского ремонта был смонтирован откидной стульчик, на который тот любил залазить и стоять на нем при швартовках – так было лучше наблюдать за действиями швартовой команды. Михаил Зиновьевич еще не распознал назначения этого стульчика, поэтому, и для большей убедительности в правоте своих действий, ударил по нему кулаком, разнеся в щепки. Попутно, он с силой отшвырнул подальше от люка и Петра Степановича, проорав при этом что было сил на весь «Шилинбургский гарнизон»:

– Я сказал: Реверс!

Решительная команда командира атомохода мигом долетела до центрального поста. Народ засуетился и механики четко отработали реверс, то есть движение субмарины с переднего на задний ход. Субмарина остановилась впритык к суденышкам, участь которых висела на волоске. Все замерли в ожидании жуткой словесной развязки. Присутствующие, а народу в рубке набилось человек пятнадцать, смотрели на Омельченко П.С., не решаясь что-либо сказать. Тот долго стоял и молчал, анализируя произошедшее и виртуально взвешивая на прокурорских весах все возможные последствия. До него наконец дошло, что командир субмарины Степанов М.З. всех спас от чрезвычайного происшествия. РЭС-ка бы выдержала удар субмарины водоизмещением более 6000 тонн, а катер мог затонуть. А на нем в этот момент экипаж в полном составе, находясь в трюме, смотрел программу «Время» … Мы со Степановым М.З переглянулись, понимая, что все равно корабельные будут во всем виноваты – ведь кто-то же в центральном посту «промухал» одну из команд. Кто? Как потом показал «разбор полетов» – это был старпом, к тому же мой корешок Кирилл Пархоменко. Мы дружили семьями. А его дедушка и есть знаменитый герой Гражданской войны Александр Яковлевич Пархоменко, погибший в бою с махновцами. Простили мы ему этот прокол – конечно же из-за дедушки…

Командир субмарины Степанов М.З. в аварийной ситуации – заклинило перископ…

– Всему руководству собраться на ЭНС-е! – коротко ско-мандовал Петр Степанович и убыл восвояси.

ЭНС – это энергетическое судно (командир капитан третьего ранга Васильев Василий Петрович). Пароход был польской постройки, большой и комфортабельный. Естественно, что все начальство соединения изначально обитало именно там. Так происходило до тех пор, пока не пригнали финскую плавказарму. Когда мы поднялись на борт ЭНС-ки – этого местного «титаника» – и зашли в большую каюту П.С.Омельченко, то изрядно удивились, увидев накрытый стол со спиртными напитками и закусками. Оказывается, это был его прощальный выход в море. Квартира в Киеве ждала заселения, и состоялся приказ о назначении на его место командира технического экипажа, тоже в прошлом «стратега», капитана первого ранга Александра Сергеевича Стрельцова. Мы выпили, и Петр Степанович расчувствовался.

– Я доволен тем, как все поставлено на атомоходе. А вы, Михаил Зиновьевич, – обратился он к Степанову. – Вы настоящий моряк и надежный в море командир! Молодец! Теперь я могу спокойно покинуть свой пост.

О Петре Степановиче Омельченко остались очень хорошие отзывы, но он, все же, перед пенсией перестраховывался и это не давало результата. И, конечно, все еще долго вспоминали как его отшвырнул Степанов Михаил Зиновьевич с криком «Я сказал реверс!», спасая всех и вся… Что же до старпома… Ну как я могу писать о нем плохие слова, если он мой друг…

Старпом Кирилл Пархоменко /слева/ в гостях у автора

Самойлов Валерий Александрович

Родился в 1956 году в Петропавловске-Камчатском. Первая половина жизни была посвящена службе на благо Отечества и прошла в подводном флоте. Вторая половина жизни ушла на подъем промышленного производства, в основном рыболовного и танкерного. Литературную деятельность начал в 80-е годы прошлого века, будучи внешкором газеты «Страж Балтики» в Африке.

https://www.litres.ru/valeriy-samoylov-11958188/

Сергей Опанасенко

Купание красного коня или Пять суток ареста за дочь

Хотите верьте, хотите нет, а дело было так…

Женился я, по курсантским меркам, рано, уже в конце 2-го курса. И я, и жена не севастопольцы. Когда я уже был на 4-м курсе, пришла пора жене рожать. Поскольку родственников у нас в Севастополе не было, и помочь было некому, решил я оправить ее рожать домой, в славный город Ворошиловград. Подошел к нач. факу, кап. 1 ранга Туру, и он, к моему изумлению, разрешил отвезти жену домой. Все прошло нормально. Жену отвез. В этот же день (видимо все-таки в поезде ее немного растрясло), 10 декабря 1985 года, она родила мне дочь, Сашу. Через несколько дней, счастливый, я благополучно вернулся в Севастополь. Вернулся, естественно, не пустой, а с полной сумкой спиртного.

Первое, что поразило меня в Севастополе, это отсутствие на улицах курсантов. Обычно утром, а я ехал со съемной квартиры на Остряках, встречаешься со своими уже в троллейбусе, потом на Графской и далее в катере. Здесь же все было пусто. Я был в единственном числе. Стало немного жутко. Что же случилось в Севастополе за время моего отсутствия? Война? Эпидемия? Карантин? Учения?

Короче полная Ж…!!!

И только приехав в Голландию я узнал, что действительно, училище сидит без увольнения. Причина: все ищут пропавшую сов. секретную книгу. Отменены занятия, увольнения. Вся территория училища разбита на зоны, каждому классу нарезан участок и вперед. Завтрак – искать книгу, обед – искать книгу, ужин – искать книгу, отбой, и назавтра все сначала. Потерял книгу кто-то из «пятаков», не помню какого факультета, фамилия, по-моему, Корчак (или что-то подобное). Она попросту исчезла из его секретного чемодана. Поговаривали, что это была чья-то месть, кто-то из своих подгадил. Было ли за что или не было, судить не берусь. Говорят этот несчастный был старшиной роты у своих и не всем нравилась его политика. (тут меня уже поправляют про Корчака. Но я же ничего не утверждаю, просто пишу, что сам запомнил и что слышал потом. Никого не хотел обидеть, но ведь книгу украли точно свои. Так просто она из секретного чемодана не пропала бы!). Забегая вперед, скажу, что книгу так и не нашли. Через несколько дней все стихло. Судьбу неудачника также не знаю – говорят, командовал где-то котельной, как сыр в масле катался. Но это только прелюдия и не является темой моего рассказа.

В этот же день, день моего приезда, после сампо, по старой флотской традиции меня, как «родившего» дочь, решили искупать в море. Декабрь!!! Хоть и Севастополь, а все-таки холодновато! Ну, собственно, ничего – у нас с собой было.

Сразу же после сампо, спустился я вниз и только часы успел снять и документы из карманов вынуть, как меня подхватили на плечи и бегом, с улюлюканьем, криком, свистом, гиканьем, битьем железяками в тазики, потащили на пирс плавсредств. Мичмана, дежурного по плавсредствам, робко пытающегося что-то сказать и этому разгильдяйству воспрепятствовать, наша орда снесла напрочь. На пирсе меня, недолго думая, бросили в воду. Вынырнул, выплыл, крепкие подхватившие руки товарищей, вылез, накинутая шинель, застрявшие в горле матерные слова, поднесенный заботливой рукой Юрки Литвинова стакан водки и бегом в роту.

А дело было, как вы помните, в 1985 году – перестройка, борьба с пьянством и алкоголизмом и, как следствие, борьба с нездоровыми традициями (банкетами, презентациями, «пьяными» свадьбами, и т. д. и т. п.). Говорили (а может это просто курсантские байки той поры), что в те «трезвые» времена плачущих полковников и капразов вытаскивали из ресторанов и увозили в комендатуру, а что уж говорить о такой мелюзге как мы. Попалась под горячую руку и эта старая флотская (а может только Голландская?) традиция (кстати, может кто знает как в других училищах сие было и на других флотах. У себя в Приморье на ТОФе мы также делали, но поскольку там был сплоченный «голландский» коллектив и, может быть, удачно сия традиция была пересажена на дальневосточную почву) – если родился сын, значит родился моряк, отца с почетом утром несут на руках на камбуз, а если родилась дочь, значит отец – «бракодел», и его бросали в море. Вообще, хоть и не сильно мы выпили и не сильно буянили, да и не эта пьянка была поводом, но кто-то решил устроить образцово показательное наказание. Оказывается сука-мичман с плавсредств заложил нас дежурному по училищу (приметил на рукаве четыре шеврона курсовки, проследил, гад, в какой подъезд мы зашли после «купания красного коня», далее вычислить нас уже было не сложно). Дежурный по училищу мужик мудрый, на рожон лезть не стал, подождал пока мы все отбуянимся, уляжемся. После этого пришел в роту, якобы с плановой проверкой. Доклад дежурного по роте: «Во время дежурства происшествий не случилось!».

«Так-таки и никаких?»

«Так точно! Никак нет!»

Дежурный по училищу, старый мудрый капраз, тоже заканчивал нашу Систему и к делу подошел системно.

Зашел в сушилку, открыл калорифер, там сохнущая форма три. Проверил подпись на сушащемся обмундировании (а подписывали, как вы помните, хлоркой).

Удовлетворенно: – «Та-а-а-к! Опанасенко! Дайте план размещения личного состава по койкам!»

Я уже спал, когда меня разбудили и задали на ухо один только вопрос: «У тебя дочь родилась?». Ну и как я должен был ответить на этот хитрый и мудрый вопрос?

В общем утром на докладе меня со спокойной совестью вкладывают начальнику училища.

Далее события развивались следующим образом. Утром, после завтрака, нашу роту останавливает нач. фак. кап. 1 ранга Тур, уже раздраженный, злой, получивший свой пистон от нач. училища.

Раздраженно: – «Кто дежурный по роте?»

«Старшина 2 статьи Калимулин».

«Выйти из строя! Кто вчера бросал Опанасенко в море?» «Я не видел?»

«За обман начальника факультета – 7 суток ареста!».

Молодцевато: – «Есть 7 суток ареста!»

«Старшина 2 статьи Опанасенко!»

«Я!»

«Выйти из строя! Кто тебя вчера бросал в море?»

Молчание.

Ехидно: – «Ты, наверное, тоже не помнишь!?»

Скромно: – «Помню».

Удивленно: – «Да ты смелый. Ну, скажи, кто?».

Спокойно: – «Не скажу».

Раздраженно: – «За обман начальника факультета – 5 суток ареста!». Молодцевато, и где-то даже весело: – «Есть 5 суток ареста!» (Про себя недоумененно: "Странно! Вроде никого не обманывал, сказал все честно!").

Хоть дело было перед зимней сессией, и садиться на гауптвахту очень не хотелось, а пришлось. А ведь чтобы допуститься к сессии надо кучу зачетов сдать, кучу курсовиков, РГРов и лабораторных защитить и т. д. и т. п. Не сделаешь всего этого, к сессии не допустишься, не сдашь сессию, не поедешь домой в отпуск – расклад очень простой.

И вот мы уже сидим с Эльдаром Калимулиным в старшинской камере на знаменитой Севастопольской гауптвахте.

«Странно как-то, дочь родилась у тебя, тебе 5 суток ареста, а мне 7!». «Это тебе надбавка за дежурно-вахтенную службу!»

В камере сыро и холодно. Батареи холодные. В камере 4 арестанта, все «годки»: мы с Эльдаром, курсанты 4 курса, младший сержант морской пехоты с Казачки Дрейска Гунар (родом из предместья Риги) и еще один старшина 1 статьи с надводного корабля (фамилию не помню, зовут, по-моему, Юрий, родом, по-моему, то ли с Волгограда, то ли с Саратова). Короче хохол, татарин, латыш и русский, т. е. полный Интернационал и "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!". (Отдельная история как попал на гауптвахту Гунар. Довольно забавно. Все мы видели фильмы про Великую отечественную войну. Итак – первые месяцы войны, наши оборванные пленные работают: разбирают какие-нибудь развалины или еще что-нибудь, их охранник – ариец, эдакая «белокурая бестия». Что же он делает? Расслаблено сидит в тенёчке, автомат (карабин) небрежно поставлен возле ног, и что??? Сейчас узнаете, на примере Гунара!

Значится так! Наши дни, точнее 1985 год, заступает на Севастопольскую гауптвахту караул от морпехов из Казачки. Ребята все здоровые, стройные (правда мы все в то время тучностью не страдали, чего не скажешь теперь), красивые. Отдельно выделяется младший сержант Дрейска Гунар – высокий, белокурый, красивый, со спокойным нордическим характером и чисто арийской внешностью. И вот он назначается конвойным и с группой арестованных направляется на работы, по-моему в Севастопольский яхт-клуб. Когда помощник (или заместитель, не помню как он там обзывался) начальника гауптвахты приехал проверять работу арестованных и правильность несения службы караулом, его изумленному взору (а также взорам не менее изумленных мирных севастопольцев, кстати сравнительно недавно пережившим немецкую оккупацию – всего-то чуть более 40 лет прошло) предстала следующая картина. Оборванные военнослужащие неизвестно какой армии что-то копают, разбирают, таскают, рядом охранник, «белокурая арийская бестия», сидит в тенёчке, в черной форме с закатанными рукавами (то ли советский морпех, то ли эссесовец), автомат стоит на земле возле ног, а сам что? Правильно! Играет на губной гармошке! Мелодия слезливая, ностальгически-сентиментальная, вроде:

"Аh, meine nett Аugustin, Аugustin, Аugustin!

Аh, meine nett Аugustin,

Allen, ist aller gegangen!"

или

"Vor der Kaserne

Vor dem grossen Tor

Stand eine Laterne

Und steht sie noch davor

So woll'n wir uns da wieder seh'n

Bei der Laterne wollen wir steh'n

Wie einst Lili Marleen".

Вам это ничего не напоминает? «Матка! Млеко! Яйки! Арбайтен! Хенде хох! Вэг! Расстреляйт!». Вот это и был наш Гунар. В итоге 10 суток ареста). Сидим мы посижываем, строевыми не занимаемся, гоняют на работы: в яхт-клуб, на автобазу и т. д. Копаем, носим, перетаскиваем, гребем, черпаем – в общем выполняем самую «черную» и грязную работу. Спать очень холодно. Стелим две толстые матросские шинели на нары, укрываемся двумя тонкими курсантскими. Под голову – кулак (помню почему-то сначала нам не давали шапки, чтобы-их положить под голову). Одна мысль в голове, скорей бы утро. Помню очень боялись заболеть, т. к. тогда точно не сдали бы сессию и не поехали бы в отпуск.

Благо все мы, как я уже писал, были «годки». Быстро разобрались в обстановке, нашли знакомых, корешей, земляков (особенно в этом преуспели наши срочнослужащие друзья Гунар и Юра. Мы с Эльдаром, как вы понимаете, уже чувствовали себя без пяти минут лейтенантами и были выше этого) – в общем, наладили более-менее приемлемую жизнь. И ели неплохо, и курили в камере, после отбытия наказания поправились каждый на пару килограммов.

Ну, в общем-то, все завершилось хорошо. Отсидели, каждый свое. К сессии допустились (надо отдать должное нашим преподавателям, отнеслись с пониманием. Когда бегали сдавать зачеты к сессии и преподаватели узнавали за что мы сидели на губе – смеялись и сразу ставили зачеты). Сессию сдали. В отпуск поехали (а отпуск для курсанта это святое).

На кап. 1 ранга Тура я и тогда не обижался, а теперь и подавно. Благодаря отсидке приобрел хорошего друга Эльдара. Мы до сих пор вместе, и я его считаю вторым крестным отцом своей дочери (мусульманина!..), первый крестный – Юрка Литвинов, он её и в церкви крестил.

Кстати, хотим с Ильдаром собрать всех арестантов с нашей камеры. Гунара Дрейска адрес есть. Я у него в Риге был в гостях, вместе с женой, уже лейтенантом в 1987 году. А вот Юру надо найти. Как думаете, можно где-то в архиве найти регистрационную книгу Севастопольской гауптвахты за 1985 год? Или еще что посоветуете? Может какие-то запросы в архивы?

Ну вот и все.

Ребенок мой благополучно вырос, уже скоро 25 лет, закончила юридический факультет одного из московских ВУЗов, работает в одном из Федеральных агенств. Живу я в Москве. С Эльдаром Калимулиным работаю в одной компании (Я под его чутким руководством – он "в законе", ведь на 2 суток больше отсидел!). Записку об аресте, кстати, я храню:

P.S. Второй и уже последний раз я сидел на губе уже офицером. Капитан-лейтенантом в славной базе в бухте Павловского. Был начкаром на губе и у меня сбежал арестованный матрос, а конвойный, плесень подкильная, стрелять не стал. Может это и к лучшему – стрелять в человека непросто, и сейчас этот матрос где-то живет и радуется. Сейчас вот думаю, как классно, что конвойный не стрелял (почти как у Высоцкого: "Но был один, который не стрелял…"). Пусть его… Зато греха на душе моей нет. Мне не жалко, отсидел 10 суток (объявил нач. Гарнизона). (Кстати, помню комендант гарнизона был майор, недавно к нам переведенный из Германии. Пытался он меня заставить заниматься строевыми с матросами. Я несколько часов ими покомандовал, а он смотрит из своего окна на 2 этаже. Ну я тогда и сочинил строевую песню на мотив "Три танкиста…". Помню, что-то там такое: "Над губою тучи ходят хмуро, комендант в окно свое глядит, всём известно в мире – пуля-дура, Без разбора в цель она летит!.." Ну и ещё что-то в таком же ключе – про губу, коменданта, порядки и вообще. Заставил матросов выучить наизусть. И на другой день начал их гонять со строевой песней. Сначала комендант не понял, видимо слов не разобрал – подумал, что мы поем: "Три танкиста, три веселых друга…", даже похвалил за инициативу. Потом вслушался, и больше я строевыми не командовал. Спал в камере.). А матросика так и не нашли. Он был с Украины, а уже тогда началось отделение самостийной Нэньки. Как потом удалось узнать, у него все было подготовлено – гражданка, продукты, деньги, билеты и он благополучно убыл на Родину. В те времена просто отправляли личное дело в военкомат по месту жительства (я имею в виду сбежавших матросов из ранее братских союзных республик, а теперь республик ближнего зарубежья) и все. Ну и ладно. Обидно только то, что где-то месяца через три офицерам отменили дисциплинарное наказание арестом на гауптвахте. Так что я был одним из последних могикан.

Опанасенко Сергей Владиславович.

Родился в 1963 году. В детстве хотел стать танкистом, моряком и пограничником. Позже увлекся романтикой строительства БайкалоАмурской магистрали и даже окончил Ворошиловградский строительный техникум транспортного строительства. Но тяга к морю пересилила прочие, и он успешно закончил Севастопольское высшее военно-морское инженерное училище. Служил на атомных ПЛ в Приморье. Уволился в 2003 году. Капитан 2 ранга запаса.

https://www.litres.ru/sergey-opanasenko/

Сергей Балакин

Правдивая история Нагле-Брехта фон Дриссеншухера, героя рейха

I

Это была поистине аннальная речь, поскольку впоследствии она вошла в анналы высокопарнографии орального искусства Третьего Рейха.

– Дойче матрозен унд офицерен! – визгливый тенор гросс-адмирала Вольфинда Кальсонбрюхера, усиленный и трансформированный репердуктором «Телефукен», раскатисто рокотал над портовой площадью Фюрерхафена. – На вас выпала свыше, – он многозначительно ткнул пальцем в небо, – глубочайшая… нет, высочайшая честь восславить своими самоотверженными подвигами неколебимое могущество великого Фатерлянда! Ваша беспримерная доблесть, беззаветная храбрость и беспощадная буйность…

Измученный нарзаном и абстинентным синдромом шаланден-фюрер Дриссеншухер слушал гросс-адмирала в пол-уха и смотрел на него в полглаза, но с полуслова понял: хреновый ему предстоит поход!

Тем временем толстый Кальсонбрюхер, носивший титул главкома морских сил всех Индий, Америк и рек Сибири, продолжал:

– Ваш чудо-корабль неспроста назван в честь великого пса-рыцаря Блинденахера – того самого, что во времена кайзера Гороха разгромил неразумных хазар в морском бою на Чудском озере. Вам предстоит приумножить подвиги славного предка и отсечь змеиные головы врагов Рейха разящим мечом Нибелунгов! Зиг хайль! Слава экипажу карманного линкора «Адмирал Блинденахер»!!!

Звонкое эхо позволило себе не согласиться с оратором.

Выписка из истории болезни. Нагле-Брехт фон Дриссеншухер, член НСП(б) с 1917 года. Из потомственных арийцев. Характер средневзвешенный нордический. Аморально неустойчив. Непримирим к врагам Рейха, неукротим в борьбе за идеи и неисправим в личной жизни. Страдает профессиональными морскими болезнями: манией преследования, трюмной клаустрофобией и хронической торпедофилией.

Фон Дриссеншухер был крепко пропит… пропитан морем и обласкан славой. В своей жизни кем он только ни был: штурманом, гетманом, шкипером, капером, опером… Он ловил треску, кильку, террористов, коммунистов, раков в Скагерраке, а когда ловить стало нечего, нанялся боцманматом на стоявший в порту эсминец. В Кригсмарине его ждала блестящая кригс-карьера. В тридцать девятом он отличился в неравном бою с польским тральщиком, а во время «странной войны» совершил много странных подвигов, за что был удостоен дубового креста с железными листьями. А также именного «парабеллума» с надписью: «Мочи их всех!». Шаланден-фюрера Дриссеншухера прочили в командиры флотилии «М&Ж-ботов», однако его подвело пристрастие к «грюн шлангу», то есть «зелёному змию». Из-за чрезмерного увлечения горячительными напитками бедного Нагле-Брехта разжаловали сначала в шнапс-капитаны, а затем – в вакхмистры. Лишь когда в морском штабе начали готовить операцию по разгрому англосаксонской плавучей гидры в Южной Атлантике, героя нашего рассказа экстренно восстановили в звании и назначили командиром гальюнно-отстойной службы новейшего карманного линкора «Адмирал Блинденахер».

После вдохновляющего напутствия гросс-адмирала неопохмелённый экипаж угрюмо поднялся с бодуна на корабль. Уже через два часа карманный линкор вышел в море в сопровождении двух охранителей, трёх блокадопрорывателей, четырёх очковтирателей и одного сетебонозаградителя. Эскадре предстояло скрытно пройти мимо патрулей Джона Буля с его бультерьерами, временно раствориться в туманах и просторах Атлантики, а затем материализоваться в постоянную головную боль и острую сердечную недостаточность для врагов Рейха. Чтобы ввести неприятеля в заблуждение, недоумение и полное офигевание, карманный линкор замаскировали под парагвайский ледокол «Дон Педро III», для чего на нём установили фальшивую дымовую трубу, а на корме соорудили бутафорскую арену для корриды.

Командир карманного линкора унтер-адмирал-цур-зее Герхард-Рок Поппенбах говорил, что «наш рейдыр» проскочит сквозь дыры в блокадных силах, как рюмка холодной водки через лужёную глотку боцмана Шлюхта. Нагле-Брехту сравнение не понравилось: он знал, что боцман Шлюхт из рюмок водку не пьёт.

Плавание началось прескверно. Уже на траверзе маяка Факенбоген на лысину Дриссеншухера нагадили бакланы, он выхватил «парабеллум» и сбил пару штук. Одна из «штук» случайно угодила в «У-бот» с прямым пятизначным номером, который с тех пор отключён или находится вне зоны действия «волчьей стаи».

Удручённый Нагле-Брехт поскользнулся и впал в депрессию. Ему вспомнился родной Швайнемайнебург, звонкие трели вальдшнепов и раммштайнов, клумбы с розенкранцами, гамбургеры с ромштексами и белокурая бестия – грудастая дас ист фантастиш фройляйн Грехен… Временами Дриссеншухера, вопреки его статусу героя, обуревала ярко выраженная ностальгия по прошлому и аллергия по настоящему…

– Дранг нах вестерн, 12 румбов! – шёпотом скомандовал унтер-адмирал Поппенбах, и ведомый им карманный линкор вместе со своей ржавой свитой, сохраняя полное безмолвие, нырнул в глубокую ночную мглу. М-м-м… Глупо надеясь обвести противника вокруг безымянного пальца, карманный флотоводец с помощью тумана, радиообмана, светомаскировки, покровительственной окраски, дымовых и чумовых шашек попытался прокрасться мимо вражьего патруля. Тру-ля-ля!.. Коварные англосаксы уже были в курсе о курсе «дранг нах…», в то время как рыцари Кригсмарине не догадывались, что облучены радаром, обручены со смертью и обречены на скорую гибель. Адмиралы «туманного Альбиона» самозабвенно плели свои сети, строили козни, расставляли ловушки и капканы.

II

Третьи сутки за немецким отрядом гнались вашингтонские крейсера, эсминцы-семёрки, ливерпульские четвёрки, техасские рейнджеры, сталинские соколы и неуловимые мстители. Желая запутать преследователей, герои Рейха петляли, ныряли, посыпали кильватерную струю стиральным порошком, заметали следы глубинными бомбами и злили неприятеля радиомычанием. Созданный германским гением «Адмирал Блинденахер» превосходил противников пронырливостью и изворотливостью. Кроме того, грозный корабль имел повышенную остойчивость, заносчивость, живучесть, плавучесть, прыгучесть, бегучесть, колючесть и кусачесть.

Тем не менее кольцо вокруг немецкого рейдыра сжималось. Эскадра адмирала Рожерхама заходила с норд-оста, а флотилия коммодора Дрючинга – с фор-марса. Стая легавых эсминцев преследовала карманный линкор, чуя его национал-социалистический дух за 40 вёрст (примерно 20 миль). За ней, как похоронная команда, ковыляли тральщики, катера-добивальщики, суда-могильщики и прочие килекторы.

Наконец, час «Ч» настал. Развернулись артустановки, загрохотали 16-дюймовки, захохотали пом-помы, там-тамы, бум-бумы и хип-хопы, заговорили эрликоны, заголосили клерикалы, завопили сирены и мурены. Противники словно с якорной цепи сорвались – во все стороны полетели осколки, опилки, ошмётки, огрызки и окурки. Из пробоин вырывались огонь, дым, кровь, пот и слёзы.

На квартердеке британского крейсера «Йорк-Дебошир» царил кавардак. Лейтенант Нэлливай обнаружил недостачу 12-фунтовой пушки, которую накануне один воррент-офицер с выгодой продал в порту за 20 фунтов (на то он и воррент). Сэр Нэлливай рвал и метал, и рваный металл превращал его коллег в калек.

По кораблю пронёсся слух, что немецкий снаряд разрушил судовую церковь, судовой паб и судовой ломбард. Из церкви пожар перекинулся в зал судового суда. Огонь потушили, но все заведённые на членов экипажа уголовные дела сгорели… «Правь, Британия, морями!» – восторженно заорал находившийся под следствием и под кайфом расчёт носовой башни. Но, пыхнув и выстрелив в упор, он впопыхах не закрыл затвор. Последствия были ужасны: башню снесло, крыша съехала, понты отвалились, винты застопорились. Вместо драйва вышел полный дрейф… Бедный «Йорик»! Огонь проник в его пороховые погреба, и крейсер, словно необъезженный мустанг, встал на дыбы, а затем нырнул в воду, как дельфин. Лишь густое облако смачного английского мата долго клубилось над местом гибели несчастного корабля…

Но это ещё не всё. Эскадренный миноносец «Интерпид» пытался делать хорошую мину при плохой игре. Однако хорошая мина прошла мимо. Он хотел выпустить ещё одну, но пошёл ко дну. Ну и ну…

На карманном линкоре каждый потопленный корабль зарвавшегося и оттого взрывавшегося противника провожали необузданным весельем – криками, тостами, рейнвейном, тирольскими напевами, куплетами ненормативного фольклора и плясками декоративного фольксштурма. Апофеозом ликования стало ритуальное линчевание на юте заранее припасённого еврея.

Тем временем к соединению адмирала Рожерхама подошло подкрепление. Это были супер-пупер-дредноут «Ройял Спирит» и криволинейный крейсер «Принс Даун». Для немецкого карманного линкора наступили критические дни. Особенно после того, как два британских тысячефунтовых снаряда сделали ему «армор-пирсинг», то есть «панцер-дуршлаген». Зеемайстеры ответным залпом осушили фляжки с «Егермейстером», надеясь, что их противник умрёт от зависти. Но их надежды были тщетны.

Унтер-адмирал Поппенбах пытался вызвать по телефону ФЛАК-капитана фона Груббе, но телефон только фонил и хрипел. А возможно, фонил и хрипел сам фон Груббе. Грубо выругавшись, командир приказал боцману Шлюхту спускаться вниз и забивать баки деревянными чаками.

В облаках на горизонте промелькнула тень. Храбро вылезшему на палубу с «Лейкой» и блокнотом Дриссеншухеру почудилось, будто это летучий голландец. Но всё оказалось хуже: это были летучие американцы. Как водится, янки начали бросать бомбы налево и направо, в своих и чужих. Им вообще всё было по барабану, саксофону, банджо и чикагскому пианино. И хотя карманный линкор получил три прямых попадания, в то время как криволинейный «Принс Даун» – одиннадцать, немцев такой счёт вряд ли утешил. Контуженный взрывом Дриссеншухер лишился «Лейки», майки, монокля, левого глаза и чувства собственного достоинства вместе с самим достоинством. Были сбиты гафели и трюфели, в трюме тлели трюмсели, ныли бюргеры, искрили кабели… Лишь злые, как крюгеры, дембели поучали люмпенов, швыряя в них бугели и нагели.

Командир «Адмирала Блинденахера» осознал, что дело идёт к концу. У линкора прохудились накладные карманы, через их прорехи фонтаном хлестала вода. Залило кингстоны, параваны и кабестаны. Вышли из строя коллекторы, дефлекторы, пеленгаторы и дегенераторы. Пропульсивная установка больше не пропульсировала. Разбитые дальномеры что-то мерили, но им не верили, а из прицелов не осталось ни одного целого. Унтер-адмирал Поппенбах бегал по палубам и с помпой под мышкой ободрял экипаж. У обречённых моряков оставался последний шнапс. Когда и он кончился, им раздали спасательные жилеты и смирительные рубашки. Тайно засланный в логово врага Штирлиц вылез из угольного бункера, смыл грим и запел «Варяга».

Туша карманного линкора, словно жареный кабан на вертеле, перевернулась вверх распоротым брюхом, из которого извергались проклятья вперемешку со звуками германского гимна. Отчётливо запахло жареной печёнкой. Корабль помахал напоследок ахтерштевнем и скрылся в пучине. Пучина вспучилась, поперхнулась, но всё же поглотила жертву. Не спасся никто – только барахтавшегося на поверхности Штирлица подобрала вынырнувшая из глубины счастливая «Щука»…

Дорого (вери экспенсив!) обошлась англичанам эта виктори. Полгода Королевский флот зализывал раны – корабли проходили докование, килевание, кренгование, латание обшивки и затыкание дыр. Кто «Ривер» чистил весь избитый, кто ствол у «Бофорса» менял…

Превращённый заокеанскими «дурзьями» в дуршлаг, обугленный, но непобеждённый «Принс Даун» с трудом дополз до спасительного залива Фёрт-оф-Кайф, где выбросился на берег. Его командир кэптен Слив Спам был худ, как Худ, и бледен, как леди. На палубу вышел, а палубы нет… Добравшись до берега вплавь, он в ближайшей таверне заказал порцию фиш-энд-чипс и 18 стаканов виски.

Три недели «Владычица морей» оплакивала павших героев и падших дезертиров…

III

Когда душа Нагле-Брехта фон Дриссеншухера – мокрая, скукоженная, испачканная мазутом, алкоголем, никотином и грязными помыслами – предстала перед апостолом Петром, тот уделил ему не больше тридцати секунд. Мгновенно оценив всевидящим оком коэффициент греховности новопреставившегося, он направил его на службу в 33-е кочегарное отделение Главка термодинамического исполнения наказаний лютеранского департамента ада. В круг обязанностей нового работника входило поддержание постоянной температуры кипения в котлах с машинным маслом и нечистотами, в коих, между прочим, варились души его непосредственных начальников, в том числе гросс-адмирала Кальсонбрюхера.

Бывший шаланден-фюрер работает штатным адским кочегаром-сантехником по сей день. И будет работать вечно.

Балакин Сергей Анатольевич

Родился в 1957 г. в Москве, с 1963 г. живёт в Химках. В 1979 г. окончил механический факультет Московского института инженеров железнодорожного транспорта, в 1985-м – факультет художников печати Университета рабкоров им. М.И.Ульяновой. Работал инженером, старшим научным сотрудником, затем редактором в журналах «Моделист-конструктор», «Морская коллекция», «Морская кампания», «Морской сборник», «!Оcean» и других. Автор трёх десятков книг, брошюр, многочисленных статей и иллюстраций по истории флота и кораблестроения, а также романа в жанре саркастической альтернативной истории «Союз Трёх Императоров» http://www.morkniga.ru/p833064.html).

Стихи автора можно прочитать здесь: http://www.stihi.ru/avtor/morkol Рисунки и немного живописи: http://himkiart.ru/picture_m.php?pap=balakin&jj=0

Сергей Акиндинов

Мнемоника

Из цикла «Голландия!!!»

Какие только чудеса не творят наши любимые преподаватели, ради того, чтобы их предмет лучше усваивался в головах учащихся.

Что только ненапридумывают!

Какие только чудеса ненапридумывают учащиеся, ради того, чтобы этот предмет сдать, не затратив и "понюшки" на изучение.

Вот и у нас, кафедра Сопротивления материалов редкостной затейливостью славилась. Профессор Маньковский, читая лекции, не только каждый постулат до простого разжёвывал, но и все формулы в захватывающие словосочетания обличал.

Мнемоникой это называется – приём такой, чтобы облегчить запоминание большего количества информации. И основывается эта мнемоника на ассоциациях. А какие самые сильные ассоциации для сплошь мужской аудитории? Ясное дело, ассоциации обратные нашей мужской психики. А по-другому, всё, что связано с женщиной – оно и есть самое сильное, самое запоминающиеся.

Сопромат – наука коварная и формул в ней больше, чем у собаки блох. И кусать они начинают и прыть показывать, как всегда – ни с того ни с сего, на экзаменах. А экзамен по сопромату, ещё и Рубикон, этакая первобытная инициация. Это когда – вроде как юноши переход совершают – во вроде как мужчин. Сдал сопромат – можно жениться. А кто же из мужиков этого "жениться" раз – другой попробовать не хочет? Все хотят. Вот и корпели над конспектами и учебниками. Сдал сопромат – жениться… А то!

Но Вовка Гринёв, что-то не очень над сопроматом усердствовал. Сопромат – сжатие, кручение, растяжение… А он взял и "болт забил". Ему, видите ли, практиковать хотелось. Девушка у него с кафедры химии была, дочка капитанская – Машенька. В теле стройная. Глаза серьёзные – голубые, строг-га-ая… На кафедре химии – все женщины строгие. Мужчин там не было, одни женщины, вот и строгие. А Вовка там практикует. Химию мы, правда, на втором курсе ещё всю сдали, но у него к химии особая тяга была – органическая. Мы все на лекции по сопромату, а Вовка, в хим. лабораторию – практиковать. Мы, Гука и Лагранжа охватить не можем, а он с Лавуазье, Машей и Менделеевым на короткой ноге. Многие завидовали… А то!

А тут экзамены – "выходи бороться! " Нашёл Вовка конспектик поприличнее, у тех, кто уже Рубикон перешёл, засел штудировать. Третий курс, не хухры-мухры, опыт в сдачах имеется, да и Вовка – не отставной козы барабанщик, с головой и память – молью небита.

В общем, в день экзаменационный шагнул к столу, ничтоже сумняшеся, взял билет и стал готовиться к ответу. С неба звёзд мы не хватали, науку брали попой!.. А то!

Но помимо причуд мнемоники, на кафедре Сопротивления материалов, ещё одна причуда была… На экзаменах; теорию – в два вопроса, на месте экзаменатору рассказываешь, а третий вопрос – задача, у доски решаешь, с объяснением… Это как – лебединая песня. Ну не перед смертью, естественно, а перед тем – как вроде мужчиной стать. На кафедре этой женщин не было, чисто мужская кафедра. А мужикам – что к стенке, что к доске, всё едино, главное, чтобы героику событий видеть.

Вовка Гринёв теорию Маньковскому отмямлил. Употел даже. А задачу – будьте добры, на подиум!

Вышел. Стоит, мнётся, не знает с чего начать. Задача на кручение консольной балки.

– Ну-с, молодой человек, с чего начнёте решение? Смелее, смелее, балка не отвалится…

– С определения момента…

И Вовка почувствовал, что вокруг него запахло химией.

– Та-ак… Ну – тис, и какая формула для этого момента?

Вовка, подумав, начинает дрожащей рукой карябать мелом на доске формулу, а вслух шпарит мнемонику:

– … Мужчина = Любит Женщин Изящных … M = L G I.

– Э…, молодой человек, у нас не зачёт по словесному фольклору!?… Это я вам для запоминания давал… Вы же в инженеры готовитесь, вот и терминологию, соответствующую используйте… Что такое – L? Что такое – I?…

Но Вовка сделал вид, что – он контужен сразу на два уха, и ничего не слышит. Это по Станиславскому – театр с вешалки начинается, а у курсантов он от доски начало берёт, или от стенки… Это, кому как повезёт.

Пока Вовка колдовал над решением "момента", к дверной щели экзаменаторской припали голубые глаза Машеньки. Не выдержало сердце девичье, поболеть прибежала. Знал бы Вовка, какая волна аквамарина тревожила васильки глаз. Как сосредоточенно и напряжённо вслушивалась Маша в каждый вздох, в каждый шорох, издаваемый им у доски."… Вот он… почти рядом… Удачи тебе – милый… "

– Ну – тис, молодой человек… Что-то долго Вы считаете… Так-так… Дальше, что определять будете?

– Момент кручения…

Вовка интуитивно угадывал.

– Хорошо, определяйте… И какова же формула?

– Момента кручения? – переспросил Вовка.

– Момента кручения… – подтвердил Маньковский.

– А-а!! – радуясь без границ, возликовал он, быстро выводя латинские буквы и вслух декламируя мнемонический текст, —

…Машка крутит = Ляжкой Жопой и Пи****… Mкр. = L G I P.

Услышав такое…, Маша растерялась и замерла. Лазурные озерки помутнели, потупились, и горючая слеза перечеркнула румянец щёк."… Ах!.. Вот ты какой…", и маленькие каблучки раздробили тишину коридоров о дубовый паркет, "… прочь… прочь…, а я – то думала… " Она убегала и уже не слышала ни возмущений профессора Маньковского, ни лепет Вовкиных извинений… Не слышала… и слышать уже не желала.

– Молодой человек, – возмущался профессор, – соизвольте ответить, что за скабрёзность в выражениях Вы употребили к этой невинной формуле? Откуда Вы черпаете этот острожный жаргон?…

– Из конспекта… – буркнул Гринёв, засыхая на корню и обливаясь краской стыда.

– Николай Савельич, – обратился Маньковский, к своему коллеге, принимающему экзамен за соседним столом, – Вы слышали мнемоническую трактовку формулы в современной интерпретации?

– А-а, – устало махнул рукой тот, – чем бы дитя, не тешилось…

Сопромат Вовка сдал. Поставили ему "жидкий" трояк, учитывая прежние заслуги в теоретической механике и теории деталей и машин. Но перед Машей пришлось оправдываться долго. Ведь любая глупость в нашей жизни, как смерть: мёртвый не осознаёт, что он мёртв, но другие от этого страдают… А то!

Сергей Акиндинов

Куриная история

Из цикла «Друзьям подводникам»

Это было в конце 70-ых. Командира нашего, папаню, совсем на морях зациклило. Утром, после проворачивания, обходит отсеки, берет первого попавшегося под локоток, смотрит в глаза и вкрадчиво спрашивает: «Ну, что, сынок, пойдём в моря?» Ну и что ты ему ответишь? Конечно, пойдём… Командир, он и в Африке – командир.

Смотришь, а он, уже засеменил в штаб дивизии. Старенький, шаркающий, с лицом архипастыря и в шапке каракулевой с надорванным ухом…. А на дворе – июль месяц! Ну, думаешь, совсем сдаёт старик.

А там, в штабе, прямо с порога: «Отцы, не погубите! – коленки трясутся, вот-вот ниц падёт, – Не погубите! Офицеры с корабля не сходят, в море хотят!» Штабисты, естественно, слезу рукавом…, и осторожно, чтобы Кондратий не хватил: «Владимир Сергеевич, так по нашим данным, у вас компрессор третьего – не в строю? И у аккумуляторных батарей срок годности истёк, менять надо…. Да, и лодка ваша – в средний ремонт готовится?!» А командир навзрыд: «Не погубите! В течение суток – всё устраним!»

На следующие сутки – завелись, поехали!

И хорошо, когда выход на трое-четверо суток. Испугаться не успеваешь. А тут, на беду нашу, учения…. В Главном Штабе решили супостата попугать. Нас вначале в море не пускали, держали в резерве. Но командир два дня штабной порог обивал, уговорил-таки. Вышли.

Лодка на ладан дышит. Механизмы разношены, как мамкина норка. Вся механическая служба на ушах стоит, без сна, без продыха, следит, чтобы «писец» не подкрался. Но, командир – на коне! Преобразился, будто Иванушка-дурачок в трёх водах искупался…. В центральном посту засел, как на веки вечные, и никак в «войнушку» не наиграется. И что ему не возрази, сразу… «НСС тебе, сынок!» А после НСС – неполное служебное соответствие – только трибунал или расстрел…. Так что – лучше не перечить.

А тут ещё на вторые сутки, холодильная секция из строя вышла. Сколько не пытались отремонтировать, ничего не получается. Пошли с докладом. – А что там у нас? – спрашивает командир. А по нему видно, что такая авария ему, как слону дробина.

– Куры, товарищ командир.

Он тут же, не вылезая из седла, помощника и кока вызвал и говорит:

– Вы мне, народное добро не поганьте! Сколько куриное мясо без заморозки пролежать сможет?

– Дней пять – шесть…

– Так, вот, это мой приказ – на обед и ужин мясо использовать, только куриное. Кок, уяснили? Выполняйте!

И началось; бульоны, ножки – грудки, цыплёнок пареный, цыплёнок жареный….

Первые дни гурманили. Кок изощрялся, на сколько фантазии хватало. Чего мы только не отведали. Котлеты по-киевски – ели. Дужэ смачно! Чахохбили – языком цокали. Адын, дабавка прасиль! Джуджа-плов… Вах-вах, урюк жирный-жирный! Филе куриное с макаронами. Окорочка тушеные с зеленым горошком. Окорочка жаренные с кислой капустой… помню, хорошо ели, но только капусту. На четвёртый день каждый возжелал, обед разделить с другом, а ужин отдать замполиту. На пятый, обычный квадратный омлет из яичного порошка за завтраком – вызвал полное отторжение других продуктов. Чаю попили, и тихо по отсекам. На шестой день первым не выдержал штурман. Он у нас простой, как букет крапивы. На обед в кают-компанию зашел, на стол посмотрел и спрашивает помощника:

– Ну и когда эта бляха в перьях закруглится?

– Я думаю, через два дня…. Если раньше не протухнет.

– Не протухнет, – вмешался в разговор сидящий за столом доктор, – Я каждый день тушки проверяю. Начнут портиться, смажу раствором марганца или уксуса…

– Ты лучше свою извилину между ног смажь! – взревел штурман, – Сальмонелла в кляре! И лучше, уксусом! Не обед, а посещение гинекологического кабинета!

Он брезгливо обвел глазами большое блюдо по середине стола. По краям которого лежали цыплята табака, между коричневых лап у них торчал красный маринованный помидор.

Вот так и воевали еще два дня. А как только эти злосчастные куры закончились, у нас кормовые горизонтальные рули заклинило, гидравлика была бессильна. Аварийно всплыли, и нас тут же верховное командование в базу отправило. Дочапали на одном крыле, благодаря нашей ФЛОТСКОЙ МАТЕРИ и усердию личного состава БЧ-5.

Я домой пришёл, жена встречает, стол накрыла, жаркое приготовила – из курицы.

Акиндинов Сергей Александрович

Родился в Подмосковье, городе Павловский Посад в 1951 году. Окончил СВВМИУ в 1975 году. Служил на Северном флоте на АПЛ, потом на Балтике в системе судоремонта и судостроения. В запасе. Публикуюсь в различных изданиях.

http://www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=220

Юрий Дементьев

Где тут Валя и Наташа?

Моему другу Сычеву Юрию Николаевичу

В этот субботний вечер апрель семьдесят первого года накрыл Петродворец влажной мглой. Воздух пах весной. Холодной пока весной. До соловьев было далеко.

Чёрные окна кубрика пропускали непостоянный блеск окон ДОСов (домов офицерского состава). Природа грустила и слегка сыпала мелким коротким дождиком по стёклам.

Но в 25-й роте – субботнее оживление, непременное перед увольнением.

Только мы с Николаевичем не оживляемся. Мы – это Викторович и Николаевич. Нам не нужно торопиться. Мы тривиально не увольняемся и планов не строим. Мы – не местные и не женатые, и нас никогда не уволят до утра понедельника. Нас не любят командиры, а Викторовича – особенно. Он уже дважды посещал губу в Старом Петергофе. А это не забывается и не прощается. А потому отброшены всякие иллюзии. Что разумно.

У нас к тому же сегодня нет денег ехать в Питер. Денег у нас, в лучшем случае, на пару кружек «Жигулевского». Пара кружек стоит 44 копейки. Но дорога от системы до вокзала, потом по Питеру и назад (без электрички, за которую мы все равно никогда не платим) – еще копеек 20–30 на человека. Поэтому без трояка на двоих никак не обойдешься, а если еще посидеть в пивбаре часок-другой, то дело пахнет червонцем…

Да, сегодня – полный облом. Кроме того, как-то нет настроения: позднее увольнение, сыро, холодно. В общем, пока доедешь, покрутишься пару часов в городе и уже надо в систему. А до Нового Петергофа от Балтийского вокзала сорок пять минут на электричке, а потом ещё от вокзала надо добраться. И не всегда сядешь в автобус – переполнен. Топай тогда закоулками от вокзала, переходя на бег в лимите времени: опаздывать из увольнения нельзя!

Зато у нас на случай плохой погоды и безденежья всегда есть дежурный вариант. Это – танцы. Пятикурсников на них любят. Пятикурсник – потенциальная жертва и постоянная цель безжалостных, лживых, изворотливых и хитрых охотников в юбках. Но мы их не боимся, у нас надежная броня от прямых попаданий: нас жениться не заставишь никакими силами. Нам хорошо и так. Мы больше любим пиво, спортзал и доступных девчонок. И нас голыми руками не взять. Правда, ничего нового танцы нам не покажут: контингент известен с первого курса.

Поэтому мы валяемся в койках, нагло игнорируя Устав внутренней службы, запрещающий это делать. Нагло, это так: подойти к обтянутой шконке, и с разворотом в падении, предварительно подпрыгнув, шлепнуться в нее, опустив ноги на спинку. Потом потянуться и сказать раздумчиво нечто вроде:

– День прошел, и слава богу…

А потом все, кто рядом, дружно и отработанно завершат: – Пиздец!

Но пока мы нагло игнорируем Устав внутренней службы, распорядок и нормы приличия, жизнь в роте не затухает.

Рота строится в две шеренги в коридоре. Дежурный раздает увольнительные билеты. Кстати, Викторовичу этот билет вообще без надобности: он самовольщик принципиальный со второго курса. Ему противно и лениво становиться в строй, проверяться по форме одежды, записываться в журнал увольняемых, получать увольнительный билет и, следовательно, быть под контролем. Когда надо, он и сам решит проблему ухода за забор и время возвращения.

Вот рота топает на выход. Дежурный, вооруженный грозным оружием всех дежурных по ротам – палашом, ведет роту к главному входу представлять её дежурному по училищу.

Мичман Димитров по кликухе Вольдемар, Мотыль и Сарделькин стоит дневальным. Ну, не совсем так уж и стоит. Эта фигура в метр восемьдесят девять просто органически не может торчать у тумбочки. (Вообще, кто видел пятикурсника торчащим у тумбочки?) Вольдемар везде и нигде, поскольку он – коллективист. Сегодня он тоже пойдет с нами на танцы. После смены с вахты. Мы – одна компания, с которой приличным курсантам лучше не водиться: еще в историю влипнешь.

Но Сарделькин – не мы, у него крепкая лапа в Москве. Путь его прям и светел. А наш – на ТОФ и во мраке.

Пока же он напряженно готовится к сдаче вахты: курит в гальюне и травит анекдоты. Вернее – на пороге гальюна, поглядывая в коридор и пуская дым в гальюн. Он не теряет бдительности. Это издержки привитого ему на всю жизнь чувства дисциплинированности, а долбаков на флоте не любят. Все же пять лет системы даром не проходят!

(Потом, служа вместе с партизанами, – студентами вузов, всегда поражался их военной убогости! И для на чего держали эти военные кафедры? Это как ПВО – противовоздушная оборона – адекватная волосяному покрытию на женском половом органе: прикрывают, но не защищают!)

Звонит телефон.

Вольдемар, не торопясь, подходит к тумбочке и на подходе к аппарату громко орет:

– Дважды Герой Советского Союза!

И, поднимая трубку, уже обычным голосом:

– Дневальный по 25 роте мичман Димитров.

Затем его голос мгновенно меняется, в нем проскальзывают нотки интереса. – Мисс, а вы уверены, что ищите именно Альфреда Романтикова? Я что-то не помню такого в списках училища.

– Я ошибаюсь? Разве может целый пятикурсник ошибаться?

– Ах, теперь помочь найти?

– Девушка, вы думаете его можно найти?

– Ах, вам телефон сказали?

– Попросил приехать и вызвать из 25 роты?

Зажимая трубку рукой, весело окружающим:

– Опять бабцов наебали, и на нашу роту переключили. Вот спасибочки! Мы не подведем!

Потом опять в трубку:

– А как вас звать? Ах, вас двое?

– Вот, все брошу, оставлю боевой пост, можно сказать – опасную и бессменную вахту и пойду по вашему приказанию искать этого героя. Как звать-то? Вас в смысле, ну имя ваше?

– Не понял, у вас, что, имени нет?

– Так бы и сказали, Валя и Наташа!

– Ну-ка доложите, вы не крокодилы? А то у нас с рептилиями разговор короткий!

– Все говорят – красивые? Ладно, тогда прощаю: моряк ребенка не тронет и девушку не обидит.

(В сторону: – А трахнет!)

– Но смотрите, я строг с милыми лгуньями и очень сурово их наказываю. Можно сказать – жесточайшим образом. А крокодилов просто отстреливаю. Вольдемар что-то слушает, смеется, потом изрекает:

– Ладно, сегодня я добрый, ждите, будет ваш Альфред, даже два Альфреда.

Дверь в кубрик распахивается. Вольдемар весело и громко:

– Мужики, кончай ночевать, подъем, япона мать! Там на КПП две подруги ждут, когда их трахнут! Кто свободен?

Увидев наши фигуры в койках, орет еще громче:

– Николаич, Викторович, какого хера вы тут балдеете? Там две бляди на товсь на КПП!

Викторович:

– Мы, товарищ дневальный, сегодня культурно проводим время на танцах. И ни капли алкоголя, это – железный принцип! Принцип, возведенный в догму отсутствием денег на алкоголь!

Николаич, а в жизни старшина первой статьи Филинов лениво тянет нудным голосом:

– Вообще, курсант Димитров, как Вы можете входить в каюту целого лимона без стука? Вы пока ещё только мичман, а не первый секретарь Коммунистической партии Болгарии! И вы – невоспитанный курсант! Я делаю Вам замечание. Доложите командиру роты, что я приказал, чтобы и он Вас наказал своей властью.

Не оправдывайтесь! Знаю Ваши оправдания наперед. Да, и то, что дважды не наказывают за одно и то же. Вам это только на пользу. Возмутительная недисциплинированность! И что за форма одежды?

Приведите форму одежды в порядок, подберите яйца и не имейте дурной привычки держать руки в карманах!

Вы что скрытый онанист? Я прикажу карманы зашить. А почему оружие дневального – штык-нож засунут в карман? Вы что – извращенец, японский городовой? Да вы и небриты!

Николаич умолкает, пристально смотрит из-под руки и изрекает:

– Да, небриты! И у Вас неуставное выражение лица. Это нонсенс. Я вас арестовываю!.. Да, я все обдумал и не погорячился: я вас арестовываю! Каким местом вы думаете о защите Родины и об изучении военного дела настоящим образом? Головкой, наверное. А горит ли в вашем сердце ненависть к американским империалистам?

Пауза.

– Выйдите и повторите подход и доклад благородному лимону!

– Повторяю, не надо оправдываться и делать умное выражение лица. Курсант Дмитров: вы же почти офицер. Что о Вас подумают потенциальные подчиненные?

(Лимон – читайте «Чиполлино – это курсант пятого курса, которого лишили или не присвоили почетное воинское звание «мичман». Старшина первой статьи – особо суровее разжалование, поскольку на каждый погон утомленный учебой пятикурсник должен был пришить по три лыки. Следовательно, такое звание получали люди особо одаренные.)

Обращаясь к Викторовичу:

– Вот видишь, Викторович, до какого маразма и нижайшего уровня дисциплинированности может довести человека беспорядочный половой образ жизни. Он готов перетрахать (как он выражается) по своему легкомыслию весь мир, и наглым образом врывается в нашу интимную культурную жизнь. Траханье, как он изволил сформулировать, не есть эквивалент танцам. Можно сказать – даже вальсу. Но мы его не танцуем, и это спасает положение.

Потом Филинов громко кричит:

– Товарищ дневальный, поправьте головной убор и передайте этим Вале и Наташе, наше коллегиальное решение.

Потом Николаич раздумчиво Викторовичу:

– Я очень не хочу идти на КПП: холодно, черт возьми, впрочем, мы успеем на танцы, если тетки окажутся не те.

Вольдемар, не поняв:

– Что на танцах давно не были?

Викторович:

– Полагаю, можно рискнуть, вдруг тетки нормальные, и мы их трахнем! Николаич подытожил:

– Наше решение: пусть ждут! Так и передай.

Дверь закрывается.

Звонок.

Ленивый голос дневального тянет:

– Генеральный секретарь Коммунистической партии Болгарии…

Потом в телефон:

– 25 рота.

– Извините, товарищ командир, дневальный по 25-й роте мичман Димитров.

– Да бабы с КПП заколебали.

– Так точно, все уволились. Дежурный?… Нет, еще не вернулся.

– Да, а Филинов с Деевым потом пойдут. Да, по обстановке. Так точно!

– Нет, пьяных не будет. А они – спортсмены! Вы же знаете, они ни в одном глазу.

– Не беспокойтесь, товарищ командир. Пьянку в роте не допустим. Нет, не бросили, конечно, просто ни у кого уже денег нет.

– До свидания, товарищ командир, отдыхайте хорошо.

Мгновенно новый звонок.

Вольдемар:

– Заебали!

Берет трубку.

– Дне..

– Я же сказал, мисс, за вами придут. Точно, конечно.

– Ну, в течение минут двадцати. Вы что не понимаете, мы изучаем военное дело настоящим образом.

Влетает в кубрик:

– Всё, жопу в горсть и на КПП. Я уже пообещал, что за ними придут. Не заставляйте ледей ждать, ёб вашу мать!

Неразлучная пара встает, одевает бушлаты. Определят общие финансовые возможности. Они оптимизма не внушают. Но, дело привычное. Нет гербовой, пишем на «Гальюн Таймс».

(«Гальюн Таймс» – газетка Ленвмб, точное название которой не удержалось в памяти за давностью, но на которую насильно подписывается рота уже пять лет. Её никто и никогда не читает, и ей постоянно забиты все гальюны нашей радиоэлектронной системы.)

Выходим и без спешки топаем на КПП через плац, потом под арку, на которой еле различим во влажной темноте лозунг:

«Товарищи курсанты, пусть в вашем сердце горит ненависть к американским империалистам!»

Это произведение политотдела.

Но сегодня мы чувствуем только легкий холодок и безденежье. Впрочем, нас немного согревает интерес к ожидаемому приключению.

Вот и КПП. Достаем увольнительные билеты. (Их на всякий случай отложил Вольдемар.) Предъявляем старому мичману. Проходим никелированную вертушку.

(Спустя 35 лет она осталась той же! Я ее помню в лицо с 1966 года! Честное слово! Но какой она стала раздолбанной и скособоченной! Её надо сохранить в училищном музее, как ключ к свободе и одновременно – вратам заточения.)

В парном воздухе КПП масса женских тел. Лица самые разные. Здесь и матери первокурсников, и девушки, ждущие своих неуволенных друзей, и просто приезжие, и девицы, желающие познакомиться с пятикурсником, а там – и устроить личную жизнь с будущим лейтенантом. Скорее всего, мы станем объектом атаки таких девиц. Но нам некогда разбираться. Из этой толпы надо срочно выхватить Валю и Наташу.

Поэтому Викторович громко вопрошает. И его голос поднимет и мертвого. В нем пятилетняя привычка выслушивать и отдавать команды, голос низок, нетороплив и властен:

– Граждане! Спокойно!.. Кто тут Валя и Наташа?

На КПП смолкли все разговоры. Викторович мгновенно стал эпицентром внимания.

(Потом на всю жизнь запомнилась эта фраза. А через тридцать пять лет Николаич, глядя сверху на большой каскад, скажет:

– Юра, разве это не сюжет!)

– Мы…

От окна отделяются две фигуры. Брюнетка и блондинка. Года по двадцать два. И совсем даже ничего. Это было неожиданно.

Николаич, придирчиво осмотрев, сказал негромко Викторовичу: – Да уж, не крокодилы!

Потом громко:

– Девчонки, вы, вы! Почему опаздываете? Мы ждали вас раньше. Еще в прошлом году! Следуйте за нами.

На КПП – полное недоумённое молчание. Только мичман – дежурный по КПП, смеется, отвернувшись вглубь стеклянной выгородки: он и не такое здесь видел.

Группа выходит из КПП. На КПП напряженное молчание. Какое-то время сквозь открытую дверь не доносится ни звука.

Потом слышится тревожный женский голос: – Куда их повели?

Но четыре человека уже вышли под звездное небо холодной весны. Под голые липы улицы Коминтерна. Под неяркий свет уличных фонарей. В прозрачную атмосферу весеннего Петергофа. Страница жизни перевернута. Назад хода нет!

Молча, поворачиваем налево и ведем новых знакомых в темный и безлюдный Нижний парк, вдоль мрачных черных под светом фонарей и луны ребер забора Верхнего парка. Под сень мокрых елок, голых деревьев и мерзнущих скульптур богов и богинь, муз и вакханок.

Поставленные в галантный век, они и в суровый двадцатый исправно служат целям любви.

Идем попарно: Викторович – с брюнеткой Валей, Николаич – с блондинкой Наташей.

Николаич бодро:

– Девчонки, сегодня будем знакомиться с Воронихинской галереей. В следующий раз и в более светлое время осмотрим еще кое-что из культурных достопримечательностей. В смысле выпьем пива в сорокадверке.

Подружки прижимались к левому боку новых знакомых и не возражали.

Осмотр достопримечательностей проводился в оптимальных условиях: при полном безлюдье Нижнего парка. Дальние огни редких фонарей создавали интим, а яркий свет луны периодически слабел под набегающими легкими облаками. Холодно. Хочется согреться.

Это можно: в галерее стояли садовые скамейки для усталых туристов с видом на Большой каскад. Пары расположились подальше друг от друга. Валя и Наташа оказались весьма покладистыми девчонками, которые понимали сложность суровой жизни пятикурсника и постоянную нехватку времени. И только однажды Наташа сказала:

– Ты что, меня проверяешь? Это лишнее.

Ветер с залива отогнал тучи. Между колоннами галереи над головой Самсона, раздирающего пасть льву, зависли звезды.

Наташа оказалась, несмотря на свежую погоду, только в тонких трусиках. А грудь – не меньше четвертого размера. Хотелось любить. Слегка шумели голые деревья. Шум веток заглушал робкое и формальное сопротивление.

И вот уже скамейки застучали ножками по каменным плитам.

Жизнь была совсем не плоха!

(Через тридцать пять лет, 16 сентября 2006 г. я смотрел сверху на Воронихинскую галерею.

Массы туристов шли мимо Большого дворца. Под нами – Большой каскад. Самсон так же раздирал несчастного льва. Лев обиженно и безысходно пускал струю на приличную высоту. Мне пришло в голову: если это сооружено в честь победы над Швецией, то почему бы льву не пускать струю естественным путем?

А что: побежденная Швеция – описавшийся от боли и позора лев.

Рядом стоял Николаич!

Мы вместе смотрели в одном направлении: Воронихинская галерея была забита туристами.)

Где вы Валя и Наташа?

Жизнь же прекрасна!

Дементьев Юрий Викторович

Родился в 1948 году в семье военнослужащего. Закончил 11 классов с золотой медалью в г. Кишиневе. В 1971 году закончил Высшее военно-морское училище радиоэлектроники имени А.С. Попова, по специальности «радиосвязь». С 1971 по 1977 год служил на многих кораблях Тихоокеанского флота в должностях от командира группы связи надводного корабля до помощника флагманского связиста оперативной эскадры кораблей Тихоокеанского флота. В 1979 году закончил Военно-морскую академию имени маршала Советского Союза А.А. Гречко (факультет радиоэлектроники). С 1982 г. служил в Калининградское высшем военно-морском училище, закончил службу доцентом кафедры боевого применения средств связи. В 1994 году был уволен в запас.

Виктор Блытов

Адмирал Волобуев

Пятой эскадрой в Средиземном море командовал знакомый мне по практике на Северном флоте контр-адмирал Волобуев. Все офицеры ПКР «Москва» его страшно боялись, зная его принципиальность в вопросах знания своего дела. Он не просто задавал вопросы – он экзаменовал каждого по кругу своих обязанностей. И попасться ему на глаза – значило однозначно получить взыскание.

Это была моя первая боевая служба. Я дежурил по связи на 5 эскадре ибо штаб располагался у нас на борту и вся связь корабля работала на обеспечение штаба эскадры.

Это было обычное дежурство, когда вечером внезапно пришел в КПС на переговоры адмирал Волобуев. Я не успел ему представиться, и скомандовать, как он приказал:

– Лейтенант, где тут у вас переговорная БПЧ, проводите меня на переговоры – и сам направился в глубь к видневшийся двери поста телеграфной ЗАС.

– Есть проводить на переговоры – ответил я и пошел даже сзади его в пост телеграфной ЗАС.

– Старшина 2 статьи Панченко – старшина команды ЗАС – вскочил, и представился вахтенный в посту БП ЗАС.

– Переговоры совершенно секретные, обеспечивает переговоры лейтенант, как тебя по фамилии лейтенант? Остальным выйти на время переговоров из поста – скомандовал командир эскадры.

– Лейтенант Блытов – пробормотал я, и протиснулся в узком посту к телеграфному аппарату.

– Лейтенант Блытов – повторил за мной своим незабываемым скрипучим голосом адмирал – садитесь в кресло и обеспечивайте переговоры».

Панченко и все бывшие на боевом посту матросы, протискиваясь мимо адмирала вышли из боевого поста. В дверях мелькнуло встревоженное лицо Владимира Николаевича Бакланова. Откуда – то он узнал, что адмирал на нашем боевом посту. Конечно, я впервые столкнулся с тем, что обеспечивает переговоры офицер, обычно все делает старшина или матрос вахтенные в посту. Но здесь наверно особый случай.

– А скорее он хочет проверить мои знания и навыки – подумал я – Теперь растерзает меня, как позавчера ракетчиков.

Вчера ночью командир эскадры поднял БЧ-2 и обошел все ракетные и артиллерийские батареи и будучи артиллеристом по специальности, он нашел множество замечаний. Выводы были самые жестокие с наказанием в приказе по эскадре, за плохое содержание погребов с боезапасом. И вот наверно сегодня решил повторить ночной обход проверкой БЧ-4.

– Переговоры совершенно секретные. Ведет контр-адмирал Волобуев, обеспечивает лейтенант Блытов. На переговоры приглашается оперативный дежурный ВМФ. Время начала переговоров.… – выводили пальцы на телеграфном аппарате команды даваемые адмиралом сидевшим в кресле рядом.

– У аппарата оперативный дежурный ВМФ капитан 1 ранга …… Переговоры обеспечивает ……… Время начала переговоров – начала поступать на аппарат ответная информация.

Надо сказать, что я неплохо работал на телеграфном аппарате, сдал нормативы специалиста второго класса, и мог дать форы многим специалистам телеграфной связи на корабле, что даже флагманский связист дивизии включил меня в сборную команду дивизии на флотские соревнования по радиоспорту.

Переговоры были длинные, видимо напряжение и нервозность начинали сказываться и я начал делать ошибки, сначала пропустил букву в слове, потом сбился и пропустил целое слово, сказанное адмиралом.

Он внимательно посмотрел на меня:

– Лейтенант, а вы не умеете работать на телеграфном аппарате. Смысл пропущенного вами слова может исказить мою мысль и саму фразу. Отойди-ка в сторону, если не можете обеспечить переговоры командира эскадры.

И не успел я встать из кресла, как он ловко пересел на мое место и застучал пальцами по клавишам аппарата, как заправская телеграфистка.

Я стоял весь красный рядом, не зная, что мне делать. Он провел переговоры с оперативным дежурным ВМФ, пальцы ловко скользили по клавишам телеграфного аппарата. Я стоял все переговоры за его креслом и краснея наблюдал как он ловко управляется с аппаратом телеграфной связи. Наконец он видимо закончил переговоры, встал с кресла и направился к выходу.

– Закрывайте переговоры, оформите все надлежащим порядком. А вы знаете, хоть как это делается.

– Так точно знаю. Лента оформляется на двух совершенно секретных листах – передача и прием отдельно и сдается мной в секретную часть под роспись в журнале переговоров – доложил ему я.

– Ну что ж все правильно. Закончите оформление информации, прибудьте ко мне на ходовой с флагманским связистом – сказал адмирал и скрылся за дверью.

В пост влетели Владимир Николаевич Бакланов и старшина команды старшина 2 статьи Панченко.

– Ну что Виктор Александрович – на ходу спросил Владимир Николаевич.

– Да плохо все. Не понравилось. Он сам работал на аппарате, но классно работал, лучше любого телеграфиста. Вызвал сейчас к себе на ковер с флагсвязистом. Наверно теперь раздолбает со страшной силой – чуть не плача сказал я, сильно переживая происшедшее.

Я быстро оформил информацию, и сдал ее в секретную часть. Флагманский связист, которому все уже передал видимо Владимир Николаевич ждал меня в КПСе.

– Ну что Виктор Александрович не робей, все будет нормально. Волобуев прекрасный человек понимает связистов и уважает. Но свое дело знать надо на пять на меньше он просто не принимает. А что ошибся в первый раз – так ничего страшного. Он любит делать такие проверки молодым офицерам. Вот если еще раз обнаружит твою профессиональную непригодность, то не простит никогда – вроде успокоил меня Попов и мы с ним направились на ходовой.

– Ну что товарищ лейтенант, почему так медленно работаете на телеграфном аппарате? – повернувшись в своем кресле, глядя на меня из-под очков, спросил адмирал Волобуев.

– Товарищ адмирал. Лейтенант Блытов выполняет нормативы специалиста второго класса. Для второго года службы на корабле – это нормально – вступился за меня флагманский связист.

– А мне этого недостаточно, мне необходимы высококлассные специалисты, которым я могу доверять, и которые могут выполнять обязанности на боевой службе без ошибок. На следующих переговорах будут ошибки, отправлю в Севастополь на барже тренироваться по работе на телеграфном аппарате – своим незабываемым скрипучим голосом поставил точку в беседе Волобуев, и отвернулся, давая понять, что сказал все.

Я ночами стучал на телеграфном аппарате, изматывал себя до полного изнеможения, что бы обеспечить в следующий раз переговоры адмирала без замечаний. Панченко проверял меня, и делал замечания. Было понятно, что адмирал обязательно меня проверит еще раз. К концу недели я уже выполнял нормативы специалиста первого класса. Но показать свои навыки все не выпадал случай и только уже в конце похода адмирал Волобуев на моем дежурстве снова пришел на переговоры, и на этот раз замечаний не было.

– А ведь если захочешь, то сможешь – похвалил меня адмирал, и стал расспрашивать о средствах связи корабля и их возможностях. Мы с ним просидели в КПС-е всю ночь, и признаюсь, что мне очень тяжело было сдать такой экзамен, ибо Волобуев знал о связи слишком много, что бы можно было ему навешать на уши лапшу, а интересовался абсолютно всем.

В конце концов он встал и сказал:

– Ну что ж молодец Блытов. С тобой можно ходить в море!

И это была высшей из наград, которые я получал потом в своей долгой службе.

Виктор Блытов

Эс-Салум

Три дня в Александрии пролетели незаметно, и мы с кучей впечатлений ушли опять на планово-предупредительный ремонт в залив Эс-Салум. Группа кораблей нашей бригады, а это легкий крейсер «Михаил Кутузов», ракетный крейсер «Адмирал Головко» (на котором был командиром группы ЗАС мой однокашник по выпуску Витя Грызлов), большие противолодочные корабли «Николаев», «Комсомолец Украины» гвардейские большие противолодочные корабли «Красный Крым», «Красный Кавказ» (на котором командиром группы ЗАС был мой однокашник Гена Ковалев), «Сообразительный».

Залив Эс-Салум представлял залив в виде подковы, который со всех сторон обступал высокий берег, за которым начиналась знаменитая египетская пустыня. Чистая вода, что даже на большой глубине были видны крупные рыбы и черепахи. На самом краю обрыва у воды располагался рыбацкий поселок в виде нескольких хижин.

При сильном ветре со стороны берега огромные кучи песка обрушивались на корабли. Песок был везде и на палубах и в дверях и в коридорах и на лице и в дырявых сандалиях и даже в пище. Мощное дыхание жаркой пустыни обжигало лица.

Мы связисты приводили в порядок систему помехозащиты корабля. Аргоновой сваркой приваривали к различным заваливающимся и вываливающимся устройствам помехозащитные перемычкам. Чистили от соли изоляторы антенн. Работы хватало. Комбриг и штаб пятой эскадры занимались рыбалкой. Каждое утро спускали баркас и уходили подальше от корабля, где в полную меру предавались любимому занятию.

Один раз их чуть не унесло к берегу, отказал двигатель и рация. И они смогли передать информацию лишь флажным семафором. Пока искали исправное плавсредство их чуть не выбросило на берег. Уже скакали к ним на верблюдах конные пограничника, как подошедший с крейсера «адмирал Головко» спас нашего комбрига и офицеров штаба от крупных неприятностей. По возвращению на корабль последовал разбор случившегося и все причастные получили свой кусок «пирога» от комбрига в виде наказаний в приказе. За неисправную рацию досталось и нам связистам.

Один раз нам разрешили спустить шлюпку и офицерам походить по заливу под парусом и веслами. Я сумел доказать, что у меня есть разряд по парусному спорту и уставший от лейтенантских просьб командир сломался и разрешил только в составе офицерского экипажа. Пошли на шлюпке штурман Саша Соколов, авиаврач Игорь Муратов, ракетчики Женя Захаров, Володя Поярков и Коля Манчевский, вертолетчик Витя Афанасьев и я – командир группы ЗАС (за командира шлюпки). Мы отошли на веслах подальше от корабля и поставили парус. Шлюпка скользила по почти штилевому заливу с легким шуршанием воду у бортов. А мы, молодые парни одев спасательные жилеты сидели на дне шлюпки и наслаждались прекрасной погодой и голубизной залива. Затем отойдя подальше от корабля мы спустили парус и потихоньку по одному, что бы не видно было с корабля ныряли в воду с противоположного борта. Вода была прозрачнейшая. Уйдя поглубже уже ощущался холод глубины и лишь сверху в легком волнении поверхности просматривалось дно нашей шлюпки. Ощущение было непередаваемое.

На следующий день во время адмиральского часа мы снова упросили командира корабля отпустить нас походить на шлюпке.

– Только не купаться – там много акул – предупреждал он нас. На всякий случай выделил обеспечивающий баркас.

Подняв парус, мы скользили на хорошей скорости, между стоявших в заливе кораблей. С кораблей нам махали руками офицеры и матросы. Наслаждение было полным.

Адмирал наблюдая за нами предложил провести шлюпочные соревнования между кораблями. Набрали самых здоровых гребцов со всех кораблей, и они в один из выходных дней с огромным удовольствием соревновались друг с другом. Под парусами соревноваться адмирал не решился, видимо опасаясь возможной аварии. Зато на полетной палубе нашего корабля в воскресенье проводили соревнования по боксу, перетягиванию каната и борьбе между кораблями. Матросы были довольны, какое никакое развлечение.

Нашими походами на веслах и под парусами заинтересовались и другие офицеры кораблей и скоро очередь на хождение на шлюпке стала слишком большой. Правда наши походы под парусами продолжались недолго. Один видимо не очень опытный экипаж умудрился опрокинуться под парусом во время поворота. Жертв не было, всех спасли со спасательного баркаса, и даже шлюпку удалось не утопить, но в дальнейшем командир корабля категорически запретил любые хождения на шлюпке.

Стоянка в Эс-Салуме продолжалась около месяца. За это время мы привели в порядок нашу технику и отправились в Бискайский залив на обеспечение штормовых испытаний нового большого противолодочного корабля «Николаев». Штаб эскадры перешел на крейсер «Михаил Кутузов» и мы вздохнули свободнее. Путь наш лежал к Гибралтару.

Виктор Блытов

Кефаль

«Кефаль» – это позывной плавбазы, стоявшей во время описываемых событий в Александрии. На этой плавбазе служил командиром БЧ-4 мой товарищ Витя Почепко с которым нас пересекла судьба в Средиземном море.

В то время существовало такое правило (или закон), если корабль на боевой службе не имеет заходов в иностранные порты, то потом экипаж по возвращению в Советский Союз не получает так называемые боны, валюту «Торгмортранса» по которым можно купить дефицитные вещи в специализированных магазинах «Альбатрос». Поэтому, уходя в море весь личный состав корабля, и члены их семей желали, чтобы у корабля обязательно был хотя бы один заход в иностранные порты. Но флотом и Вооруженными силами командуют не командиры, а финансисты, и поэтому многие корабли приходили с боевых служб без желаемых заходов. Некоторые корабли проходят восемь месяцев в Средиземном море, а назад возвращаются «пустыми» без заходов и бонов. Об этих случаях рассказывали загорелые даже зимой офицеры, вернувшиеся с выполнения боевых задач и горько повествуя о неудачном походе в ресторанах Севастополя.

Мы сочувствовали, и понимали, что не мы решаем эти вопросы, а уж начальству до наших проблем вообще нет дела. Им бы самим бы урвать для себя и своих семей. Поэтому флагманские корабли всегда имели заранее спланированные заходы.

Нам когда мы уходили на боевую службу завидовали многие.

– Вон у вас на борту штаб бригады, да штаб эскадры наверняка сядет к вам, так что у вас все перспективы впереди – завидовали нам офицеры с больших противолодочных кораблей и эскадренных миноносцев.

И действительно нам был спланирован деловой заход в порт Александрия 1 мая 1973 года. К этому времени у Советского Союза начали портиться отношения с Объединенной Арабской республикой (Египетский район). Что там не сложилось точно не знаю, но судя по прессе, отношения ухудшались. Об этом говорили и офицеры штаба эскадры, не вылезавшие из Средиземного моря.

30 апреля мы прибыли на внешний рейд Александрии. Весь день ждали, пока нас заведут на внутренний рейд и поставят к стенке завода. 30 апреля лоцманское судно завело все гражданские корабли, кроме советских военных кораблей. Мы остались ждать эту ночь на внешнем рейде 1 мая. С утра на рейде стояло опять много гражданских судов. Лоцманская служба опять заводила всех, кроме нас. Мы с нетерпением ждали, ведь заход-то всего на трое суток. Не хотелось бы все это время простоять на внешнем рейде. В счет внешний рейд не засчитывается.

Мы ждали все известий и наконец адмирал не выдержав попросил вызвать на связь «Кефаль».

– Уточните у наших дипломатических служб, сколько нам еще ждать? – запросил он командира «Кефали» и отправил телеграмму ЗАС с запросом в Москву.

Видимо его запрос возымел действие ибо к вечеру к нашему борту направилось лоцманское судно. Загорелый и в белых шортах короткой рубашечке, босиком на борт поднялся лоцман. Выяснилось, что по русски он совсем не говорит и пришлось все его команды на ходовом мостике переводить спец пропагандисту эскадры.

Его хорошо накормили, принесли на ходовой мостик чая с булочками. Он ел с огромным удовольствием и о чем-то оживленно разговаривал со спец пропагандистом. Собравшиеся вокруг офицеры штаба слушали его, с угрюмыми физиономиями и лишь кивали головами и улыбались, когда улыбался спец пропагандист.

Наконец мы получили разрешение на вход на внутренний рейд. Выбрав якоря и выполняя команды лоцмана мы тронулись в иностранный порт. Лоцман бегал с борта на борт давал команды по своей переносной станции связывался с вызванным нас, обеспечивать буксиром, и видимо своими начальниками.

Заходили по боевой тревоге и поэтому всех попрятали вовнутрь корабля кроме швартовых команд. А так хотелось посмотреть на место легендарного Александрийского маяка, одного из семи Чудес Света.

С подошедшего буксира с нами связались по русски. Выяснилось, что капитан буксира работал в Египте по найму и был сам из Архангельска. Это значительно облегчило нашу задачу. Во внутренней гавани стояли два наших эскадренных миноносца «Солидный» и «Беспощадный» 30 проекта, переданные Египту в аренду и у причала завода стояла плавбаза «Кефаль».

Внезапно с этой плавбазы меня вызвали на УКВ связь.

– Витя привет – это Витя Почепко – жду тебя у себя в гостях. Есть бутылочка хорошего вина – проворковал знакомым по училищу голос Вити.

– Хорошо Витя рад тебя слышать. У тебя есть генераторные лампы? Так для причины.

– Найдем, как встанете к причалу сразу приходи – предложил голосом не требующим возражения Виктор.

Я побежал к командиру БЧ-4. Он находился на сигнальном мостике и занимался вопросами непосредственного руководства сигнальщиками при швартовке к стенке завода.

– Владимир Семенович разрешите после швартовки сходить за генераторными лампами на «Кефаль» – я связался они могут дать несколько штук – предложил я.

– Как это сходить Виктор Александрович – это же заграница? – спросил меня озадачено командир БЧ-4.

На причале стояла построенная швартовая команда с плавбазы, обеспечивающая нам швартову. Плавбаза стояла метрах в 50 от нас.

– Я возьму сопровождающего командира отделения передающего центра старшину второй статьи Бурункова и мы перейдем со швартовой командой, а назад мы сообщим вам по радио когда будем выходить – предложил я.

– Ладно я спрошу разрешения у командира корабля. А они точно дадут генераторные лампы?

«Точно. У них командир БЧ-4 – мой товарищ по училищу я уже договорился» – попытался убедить его я.

Действительно у нас была большая проблема с генераторными лампами и мы в Севастополе заказали, но когда они придут с очередным кораблем или судном пока было неизвестно, а здесь можно разжиться на халяву.

Командир БЧ-4 сумел убедить командира корабля в необходимости операции по доставке генераторных ламп. Командир корабля вызвал меня на ходовой и проинструктировал как одеться, как вести и предупредил чтобы я не задерживался на плавбазе.

Быстро переодевшись в указанную командиром корабля форму, я вызвал старшину 2 статьи Буренкова, и мы буквально первыми сошли по трапу с корабля. Земля ударила своей устойчивостью. После почти трех месяцев в море земля казалось, что качалась под ногами. Запахи чужой земли буквально въедались в ноздри. Вокруг какие-то корпуса, краны и куча полуоборванных и сильно загорелых египтян сидя на различных портовых сооружениях с интересом смотрели на швартовку нашего корабля и матросов швартовых команд. Выглядели они, как в как-то странно. В каких-то белых грязных подштанниках, и с чалмами на голове – загорелые и неумытые – походили на индусов времен английской оккупации.

Я подошел к командиру швартовой команды, представился и вместе с ним отправились на плавбазу. На трапе плавбазы меня встретил Витя Почепко. Буренкова сразу забрали куда-то в кубрик его знакомые радисты по Николаевскому учебному отряду, а я направился с Витей к нему в каюту.

В каюте уже был накрыт стол, во главе стола стояла бутылка хорошего грузинского вина, и было много фруктов. После воздержания на боевой службе, где самым крутым деликатесом был стакан сока. Витино разнообразие придало особое направление нашему разговору.

– Вас что всегда так кормят или это в честь меня? – спросил я.

– Конечно всегда, а вас что не так? Только бутылка у меня сохранилась с Севастополя для торжественного момента.

– Не так, максимум после обеда стакан сока. А так впроголодь почему-то. Ни фруктов ничего – переживая за свой корабль, сказал я.

– Да никогда не хотел служить на таких боевых кораблях. Вечно там все не так, вечна куча проблем. Даже вода по расписанию – не помыться, когда надо – начал критиковать наш корабль Витя и предложил первый тост:

– За встречу в Египте!

Мы с ним выпили, прекрасный «Киндзмараули» и искорки пролетели по крови, будоража мое сознание.

– Здорово живут, даже интересно почему такое отличие на двух кораблях Черноморского флота – думал я налегая на фрукты.

Мы поговорили о службе, вспомнили друзей, Витя рассказал, что в Александрии они бывают крайне редко, но посоветовал сходить на Сирийский рынок.

Застолье застольем, но пора и честь знать, да и Вите сообщили из его Поста связи, что меня приглашают на переговоры с корабля.

Я поднялся к оперативному дежурному, и командир БЧ-4 сказал, что на плавбазе передадут для командира корабля маленький пакет и чтобы я не задерживался.

Вздохнув и действительно сожалея, я начал прощаться с Витей. Он как радушный хозяин приглашал еще в гости. Буренков в двумя генераторными лампами ждал меня у трапа. Там же мне вручили для командира корабля пару пакетов с фруктами и один пакет с несколькими бутылками вина.

Витя проводил меня, и помог донести пакеты командиру до корабля. У трапа мы обнялись, и я пригласил его по возможности к нам в гости. Он пообещал, что придет обязательно.

Два дня вместе с матросами мы носились по Александрии. Египтяне организовали автобусную экскурсию во дворец султана Фаруха, в сильнейшую жару мы с матросами болтались между памятникам Измаила-Фаттаха и Сирийским рынком. Больше достопримечательностей в Александрии мы не нашли. Офицеры скупали дешевый гипюр, раскрашенные женские платки и всякие красивые безделушки для жен и детей.

Самое большое впечатление на меня произвело огромное количество на меня произвели огромное количество техники и вооружения валявшееся навалом в порту. Более 200 новеньких львовских автобусов стояли в порту с разбитыми окнами и порезанными шинами. Видимо поставлялись бесплатно в качестве безвозмездной помощи. Иначе почему такое отношение.

В городе нас окружили бесчисленные грязные мальчишки.

– Чиф Ван сигарет плиз – сопровождали они любой выход в город. А если ты отвлекался, то выхватывали из рук все что плохо держал и убегали.

Город сам по себе казался грязным, на каждом углу будки для курения кальяна, где сидели и балдели наверно от кайфа бесчисленное количество египтян. Женщины, укутанные по самую голову в темные одежды, пробегали мимо нас отворачиваясь. А на рынках и в магазинах продавцы старались нас всячески обмануть. И самое запоминающиеся – это запахи. Запахи другой страны с другими законами, другим народом и другим менталитетом. Запахи острой пищи, которую готовили везде. Мог ли я тогда думать, что моя страна станет на уровне Египта. Что по улицам будут ходить нищие и просить милостыню, что будут бегать беспризорные мальчишки. Что одни будут пухнуть от сытости и достатка, а другие умирать от голода.

Побывали мы на месте седьмого чуда света и посмотрели развалины знаменитого Форосского маяка.

Египет произвел неизгладимое впечатление соседством роскоши и нищеты, пересечением прошлых веков и обычаев с современностью. А запахи улиц и рынков Александрии остались в памяти и сегодня.

Но уже тогда мы встречали на улицах Александрии русских женщин, ходивших в круизы на круизных лайнерах и оправдывавших эти круизы за счет покупки дешевого египетского золота и так называемых колониальных товаров.

Блытов Виктор Александрович

Родился в 1949 году в городе Таллине в семье морского офицера. В 1971 году закончил Высшее военно-морское училище радиоэлектроники имени А.С.Попова, служил на противолодочном крейсере «Москва» на Черноморском флоте, потом на тяжелом авианосном крейсере «Киев» перешел на Северный флот, затем на тяжелом авианосном крейсере «Минск» перешел на Тихоокеанский флот. В 1984 году закончил Военно-морскую академию и был направлен в Калининградское высшее военно-морское училище, позднее ставшее Балтийским военно-морским институтом имени Ф.Ф.Ушакова, где преподавал 18 лет.

https://voenflot.ru/category/blytov-viktor-aleksandrovich

Пётр Курков

Mare Nostrum, или Сказка о Летучем Россиянце

Рассудительным речам ты верь не слишком:

Если ветер спит, то будет он разбужен!

Если снится белый парусник мальчишкам —

Значит, он еще кому-то очень нужен…

Вл. Крапивин

Июль 2000 года, рейд Бреста

Красное, тревожное солнце вставало над океаном, вырвавшись из свинцовой хмари, тяжело придавившей восточный горизонт. На западе такой же причудливой сизой тучей громоздились контуры старинного порта. Паруса встрепенулись и напряглись, почуяв усиливающийся ветер. Розовым облаком скользил по морю романтический барк, а с подветра его бдительно сторожило серо-стальное, узкое, угловато-хищное порождение НТР. Расчехленные пушки фрегата слепо уставились на парусник.

“Будет буря”, – подумал седой капитан, вынимая изо рта обязательную по законам жанра пенковую трубку и сверху вниз разглядывая своего ничтожного собеседника мудрыми глазами морского волка. – “Что ж, будет буря – мы поспорим…”

Между тем ничтожный собеседник всё не унимался. Он топорщил усики классического злодея, вертел на толстом Он снова обвел рукой вокруг себя. Дети с блеском в глазах придвинулись ближе.

– Зачем нам заложники? – удивился негодяй. – Нам нужно наше золото! На худой конец мы удовлетворимся этим кораблем…

– Не-ет, – покровительственно протянул капитан. – Вы не понимаете. Что к нам попало – то попало навсегда. Ваше золото, например… Да и этот корабль, он ведь тоже когда-то к нам попал… Был немецкий “Коммодор Йенсен”, а стал – наш. Взяли – и никому не отдадим… Хотите – и вас возьмём?

– Что? – растерялся негодяй.

– Взять! – скомандовал капитан, и гардемарины бросились. – Лево руля! К повороту фордевинд…

Короткая сумятица на шканцах, резкий хлопок многотонных парусов и рев налетевшего шквала – все слилось в одном мгновении истины. Седой капитан, как всегда, точно выбрал момент. Бушующий ливень накрыл и винджаммер, и вражеский фрегат; видимость упала до нуля; но расчет был точен. Опасно накренившись, звеня вантами, чертя реями по волнам, шеститысячетонный парусник набрал девятнадцать узлов и форштевнем крупповской стали смял алюминиевое дитя прогресса, как пустую консервную банку. Путь в открытый океан, в нейтральные воды был свободен……“Миражи” вылетели на поиски взбунтовавшегося барка, как только кончился шторм – но ничего не нашли. Летучий Россиянец исчез бесследно. Это было настолько скандально, беспрецедентно, антинаучно и неполиткрректно, что в СМИ не просочилось ни намёка на злостное Нарушение Основ. Естественно, Россию тоже быстро убедили: золото Альп пропало для всех – зато вот в молчании, например, золото неистощимо! Однотипный древний парусник, полвека гнивший в немецком порту Травемюнде на должности морского музея, был в кратчайшие сроки за деньги Мирового Сообщества отреставрирован, закамуфлирован и перегнан в Петербург – исполнять роль мятежного близнеца. Курсанты тоже получили биографии-двойники… короткие, правда, зато героические.

Казалось бы, инцидент исчерпан. Мало ли легенд бродит среди моряков? Какой гламурный журналист или элитный обозреватель пойдёт по портовым кабакам искать правду жизни? А чего нет в сознании гламурной элиты – того нету и в реальности…

Октябрь 2005 года, Баренцево море

Но однажды грозовое облако парусов вынырнуло из промозглых сумерек Ледовитого Океана. Лейтенант, командовавший норвежским сторожевиком, лишь на мгновение увидел стального Левиафана старых времён – не побеждающего стихию, а – танцующего со стихиями. Впрочем, этого мгновения хватило для принятия единственно верного решения. Сторожевик оставил в покое русских браконьеров и резко увалился под ветер, благоразумно избежав конфронтации (как нынче модно изъясняться).

Последнее, что увидел лейтенант, прежде чем спустился полог осенней полярной мглы:

…Смерч. Безумный, сизый, мрачный, бешеный, как метеосводка Второго дня Творения.

И – маленький, смешной, тупоносый серый траулер, упрямо идущий вслед за смерчом – внутрь смерча. И – ничего не видать больше, снежная крупа бьет в глаза, снежная россыпь на экране безотказного радара.

Но тут же – вестовой из радиорубки с последним перехватом: «Следую за мателотом! Следую! Да … подождите же нас! Да … что мы … там дома в … забыли на…! Достала … эта … и это …! Следую на… за…».

… «Попрошу не материться при детях, – ответил винджаммер. – Держитесь в кильватере».

Сентябрь 20… года, Франция

Рассказывают, что ещё через несколько лет, солнечной осенью, маленький неказистый траулер видели поднимающимся по Сене. Капитан, говорят, недовольно морщился, вдыхая бензиновую гарь горящих парижских предместий; отмачивал усы в “Божоле нуво” последнего (уже во всех смыслах – последнего) розлива – и всё допытывался у белого беженца, взятого на борт за неимением лучшего лоцмана:

– Ну хоть какая рыба ценных пород у вас там ловится, возле вашего Сен-Дени? А то, что же выходит – опять пустой рейс?

Однако по всему было видно – доволен новой жизнью. Так себе ворчит, не со зла.

Вечно юным гардемаринам десантной группы, прячущимся на палубе под сетями и мешковиной, “Божоле” не полагалось. Но они тоже не грустили. Шпаги остры, сердца пламенны, кожа на черных барабанах – обновлена после недавнего дела в Нигерии, аж лоснится… И вообще, ребята, как там гласит народная мудрость? «Увидеть Париж – и пусть все умрут!»

…Опять же рассказывают, что российских туристов удалось вывезти всех, а халиф Аль-де-Франс даже уплатил компенсацию. Но это, наверное, уже врут. В устном пересказе преувеличения неизбежны, а письменные источники – они нынче сами понимаете, где…

Курков Пётр Петрович (1964–2012)

Закончил Московский Литературный институт, писатель-фантаст, активный деятель ролевого движения. работал литературным и ведущим редактором в различных периодических журнала.

https://www.litres.ru/kollektiv-avtorov/morskie-dosugi-1/

Андрей Данилов

Настоящий комбриг

Наш комбриг был личностью легендарной не только на Камчатской флотилии, но и на всем Тихоокеанском флоте. А то и всем Военно-морском. Звание адмирала он заслужил честно, в морях выходил, а не по паркету вышаркал. С лодочного лейтенанта начал, лодочным адмиралом закончил.

Он был высок, крепко сбит, громогласен, пучеглаз и усат. Дипломатии чужд, в решениях скор, но справедлив. Командиры лодок, эти гарнизонные небожители, – особая каста в иерархии военного городка, его боготворили.

Распорядок дня его работы был своеобразен. Подъем в 10.00. Час на лыжах. Душ и подготовка к обеду, выражавшаяся в парочке рюмок коньяка. Обед и «адмиральский час». 16.00 – работа в штабе. 17.00 – прием вечернего доклада от командиров лодок и определение, у кого и в каком составе сегодня гуляют. 21.00–04.00 – гульня, причем обязательно с песнями. 10.00 – подъем. И цикл начинался снова.

Конечно, он мог меняться в зависимости от обстоятельств, но ночная часть была почти нерушимой константой.

Он знал жизнь и людей.

Однажды, посещая подсобное хозяйство, адмирал заметил, что одна из свиней, не в пример другим, чиста и ухожена до безобразия, только что духами не пахнет. «Е…т он ее, что ли…» – риторически произнес адмирал и приказал установить наблюдение. Разведка донесла, что матрос-подсобник действительно использует свинью как любимую женщину.

Решению комбрига позавидовал бы и Соломон. На утреннем построении бригады в весьма крепких выражениях была дана оценка морально-политического состояния личного состава береговой базы, подкрепленная подробностями «свинского» сношения. Комбриг был мастером слова и не упустил ни мельчайшей детали. Это было устное учебное пособие по скотоложству. Считавшие себя искушенными в вопросах секса капитан-лейтенанты понурили головы, признавая неискушенность в этом вопросе. Седые старшие офицеры роняли скупые слезы, осознав, как много в этой жизни упущено и уже невосполнимо. Лейтенанты и мичманы целомудренно краснели, пытаясь представить процесс и себя в роли участников. Правда, их пыл был немедленно остужен кратким выступлением начальника медслужбы о передаче венерических заболеваний животными человеку, в частности возбудителя сифилиса – бледной спирохеты.

– А еще любимое животное может наградить вас глистами, особенно при поцелуях. В общем, двумя уколами бициллина не отделаетесь, – констатировал он.

Последнее замечание вызвало в последних шеренгах ожесточенную дискуссию.

Одни яростно доказывали, что бициллин все лечит. Другие – что доктор прав, два укола от глистов не помогут, надо минимум четыре. Третьи спорили с четвертыми, когда нужно целовать животное – до или после, и не могли определиться. Пятые пытались узнать, что такое бициллин и где его взять. Штатные острословы-гаеры тут же объяснили молодым лейтенантам, что это неотъемлемая часть «личного набора офицера-подводника». Туда входят: упаковка презервативов, упаковка боевых шприцев с бициллином, 100 граммов спирта для дезинфекции, пластиковая мензурка, набор порнографических карт, русско-английский разговорник. Первые четыре позиции составляют повседневный комплект, а вкупе с двумя последующими – боевой. Повседневный получается по рапорту на имя начальника медслужбы бригады, до боевого пополняется по рапорту на имя начальника политотдела, как правило, перед выходом в море. В рапорте подробно указывается, для чего испрашивается каждая позиция. Например, карты – «для снятия напряжения в дальнем морском походе», разговорник – «для общения с женщинами легкого поведения в иностранном порту», ну а предыдущие – «для сохранения здоровья».

– Кстати, политотдел жмется – в последнее время карты одни и те же выдает, мы уже к этим женщинам привыкли, как к женам …

– Как всегда, все новенькое себе оставляют…

– А я вообще в прошлом походе бэушную колоду получил, отомстили за неготовность к политзанятиям, – пробасил кто-то и в подтверждение помахал в воздухе засаленными картами.

– Да и не хватить может перед походом-то. Я лично после построения пойду получать, да и вы, ребята, можете, по аттестату раз положено, пусть дают…

Волшебное слово «аттестат» сыграло свою роль. Еще в училище каждого курсанта инструктируют, что снабженцы часто не додают положенное по аттестату… (Тех, кто написал рапорта, потом проверяли на венерические заболевания. Другим, сделавшим заявку на «боевой» комплект, и шутникам в том числе, политотдел занес в личные дела такую инфекцию…).

Первая шеренга, лишенная возможности дискутировать, рыдала от смеха…

Смех перешел в конвульсии после: «Равняйсь, смирно! Слушай приказ…»

Комбриг жестом остановил начальника штаба – и так все ясно, да и народ подзамерз. И выдал. Конгениальное:

– Приказываю: е…ря сослать на Шумшу, а его б… сегодня же зарезать!

Плац взорвался таким громовым хохотом, что контуженые вороны попадали с веток, в домах захлопнулись форточки, жалобно замычали коровы на подсобном хозяйстве, военно-морской пес Шкентель укакался, а у жены минера с Б-33 преждевременно (на 2 месяца раньше) отошли воды.

– Не пойму, что здесь смешного, – обиженно сказал командир береговой базы, незаслуженно причислявший себя к бригадному начальству, потому считавший себя вправе подать голос на общем построении без разрешения.

– Мы и раньше непригодных к службе матросов отправляли на остров Шумшу…

После этого смех достиг силы ударной волны ядерного взрыва, лодки закачались у причалов, а люди начали падать на холодный, припорошенный поземкой асфальт и корчится, шевеля конечностями, как шевелит жук, перевернутый на спинку.

Приказ был выполнен.

Свинья оказалась на удивление вкусной.

Правда, на некоторое время экипажи лодок отказались от получения призовых поросят.

Есть такая, еще с войны, традиция. После успешной боевой службы или зачетных стрельб экипажу лично командир бригады вручает розово-золотистого, благоухающего, зажаренного до хрустящей корочки молочного поросенка.

Причину очень популярно раскрыл наш старпом:

– С-с-сука, а не матрос. Ну не могу я после него наших бригадных поросят жрать. Каннибалом себя чувствую…

Зато командиры лодок, очень не любившие командира береговой базы, получили убийственную аргументацию в опровержении его докладов о неубранной территории, пропаже вилок и ложек из офицерской столовой на столах такого-то экипажа.

– А у вас свиней е…, – говорили они, и тот замолкал. Комбриг посмеивался в усы.

Он тоже не любил выскочек.

Женился комбриг тоже оригинально. Дело в том, что, дожив до сорока двух лет и став адмиралом, он ни разу не осквернял себя браком. Как у всякого старого холостяка, у него были устоявшиеся вредные привычки. На выходные он летал в Магадан. Пить пиво.

В Петропавловске не было пивзавода. Пиво было деликатесом, как, скажем, икра на материке. Его привозили из Магадана в малых количествах. Очередь за пивом всегда сопровождалась в Петропавловске грандиозной дракой. Поэтому комбриг летал в Магадан. К истокам. Рейс был коротким. Экипажи самолетов знали пассажиров, а пассажиры – экипажи. Вылет после полудня, возвращение после полудня на следующий день. В бухте Завойко, в Петропавловске, всегда к этому времени стояла подводная лодка, готовая доставить комбрига в базу.

Но однажды в экипаже самолета появилась новая стюардесса, и бастион пал. Впрочем, неважно, кто первым пал, кто кого на себя затаскивал. Но явно не комбриг. Что его потрясло, так это высота, на которой произошло знаменательное событие.

Никогда он о личном не говорил.

А тут вдруг с задумчивым видом он начал спрашивать записных бригадных ловеласов, кто из них имел женщину на высоте 10 000 метров. Когда оказалось, что никто, комбриг женился. На этой стюардессе. Видно, потрясения пережить не смог. В этой подводной лодке она и прибыла.

Видно, много пива было выпито перед падением бастиона. Да и высота может подействовать неадекватно, если ты привык к глубине.

Наши женщины ее сразу невзлюбили. Ведь раньше как было: пора мужу в академию, на классы, на повышение, да и просто звание получить – знали, куда идти. Такса известная, да и не без приятности. А тут сложности, а вдруг новая глаза за комбрига выцарапает?

Однако обошлось. Жена-то не глупая оказалась, не видела, что не надо. Даже дружить с ней начали. Пока одна дружит, другая с комбригом кадровые вопросы решает. В общем, все тихо, посемейному, как и должно быть в гарнизоне.

Иногда комбриг устраивал гарнизонным кумушкам семейную выволочку, чтобы они не забывались. Бербаза получала приказ: все неуставное, что будет найдено под окнами домов, а так же извлечено из забившихся труб и унитазов, сдавать в клуб.

Начальник клуба монтировал пару-тройку стендов, на которых размещал полученные предметы, снабжая их бирочками. А так как он был человек творческий и не чужд юмора, он эти бирочки детализировал.

Например: «Трусы женские, рваные. Дом 3, кв. 7. Карманова», «Вата использованная постменструальная. Дом 4, кв. 6. Воробьева». Презервативы висели гроздьями на одном гвоздике, но гвоздиков на стенде было много.

Комбриг собирал женщин в клубе, стенды выставлялись на сцене, и начиналось. Сначала в благопристойных тонах и по-доброму, по-отечески: «Дорогие женщины, подруги наши боевые…» Потом комбриг входил в раж, указкой приподнимал презервативы, зачитывая фамилию той, под чьим окном они были найдены. «А ведь лодка-то Вашего мужа была в море», – подводил он безжалостный итог. Женщина вскакивала и начинала верещать, что это под ее окно подбросила проклятая Людка, что презервативами они с мужем не пользуются, так как даже слово такое произносить стесняются в аптеке, а аптеки нет в гарнизоне, а…

Тут вскакивала Людка и переводила стрелки на Катьку, не забыв облить грязью предыдущую ораторшу. Начинался женский гвалт, который прекращался комбригом всегда одинаково: «Молчать, б… отродье! Вы, б… владивостокские, ленинградские, урюпинские и мухосранские, можете свою п… как хотите использовать, но матросов развращать не позволю! У них из-за вас и так после утренней приборки под домами головы назад закинуты, з…лупа в подбородок упирается! Еще раз повториться с кем-нибудь, отправлю с мужем в Приморье!»

В Приморье не платили двойного камчатского оклада, и угроза была действительно страшной. Посему, чтобы упредить удар, обиженные женщины звонили командующему флотилией или ЧВСу и жаловались на грубость комбрига. Особенно неистовы в жалобах были прежние жительницы мухосрансков: «Вы представляете, наши родные Петривцы он назвал Мухосранском! Как он может командовать бригадой и не знать географии! А презервативы не мои были, а Люськины… А еще он нас б… обозвал, а мы не такие…»

Командующий устало поднимал трубку и мягко журил комбрига: «Женщины говорят, ты их опять обматерил…»

В ответ раздавалось бодрое: «Пиз…т, товарищ командующий!»

С ЧВСом было сложнее. Комбриг вызывался в политотдел флотилии. «Член» (сокращенно-ласкательное от «Член военного совета») обращал внимание на необходимый такт в обращении с боевыми подругами, несущими нелегкую службу наравне с мужьями, подчеркивал, что на карте СССР нет города Мухосранска и люди справедливо обижаются за страну, и что долг начальника такого ранга – изжить мат из лексикона.

– Товарищ Член военного совета, я уже говорил по поводу жалоб этих б…й командующему, все галимый п…ж. По поводу мата – изживаю – после вашей беседы из меня матерное слово х…й не вытянешь. А с Мухосранском исправлюсь, бля буду.

И он действительно исправился. Великий Мухосранск был переименован в скромный Прохуяровск. А вот ЧВС только через два часа, в словаре Даля прочел, что «галимый» – то же, что пустой, голый. «Велика и могуча русский языка», – вспомнилась ему фраза классика. А потом с грустью подумалось, что даже Академия Генштаба не дает настоящей глубины знаний. «Да, ближе надо быть к этому… как его… народу». Мысль понравилась, и он ее записал, чтобы включить в доклад на очередном партактиве.

Данилов Андрей Викторович

Родился в 1957 г. в семье военно-морского офицера в г. Кронштадте. В 1978 г. окончил Киевское высшее военно-морское политическое училище. Служил на кораблях и подводных лодках Тихоокеанского флота. После окончания ВПА им. В. И. Ленина проходил дальнейшую службу на Балтийском флоте. Публиковался «Морском сборнике», «Морском литературном альманахе», журнале «Порты Украины» и других изданиях. Автор книги «HOMO Navicus, человек флота».

https://www.litres.ru/z-h-travilo/

Александр Козлов

Кошмарный сон о военном коммунизме

Очень часто мне снится один и тот же кошмарный сон: я, курсант первого курса военно-морского училища, иду по широкому темному коридору огромного ротного помещения, вдоль многочисленных 2-х ярусных рядов курсантских коек; а в руках у меня (что бы вы думали? нет никогда не догадаетесь!) моя, злосчастная и многострадальная, бескозырка, причем вновь без полагающейся к ней «капусты». Это так у нас раньше назывался военно-морской знак младшего состава с изображением звезды и двух свивающихся вокруг нее золотистых венков, иначе еще именуемый «крабом».

И вот я иду вдоль почти отбившихся ко сну товарищей и чуть не плача от досады и злости вопрошаю: «Пацаны, ну кто на этот раз снял мой краб, кому неймется, у кого руки чешутся? Сколько можно? Совесть есть? Найду того, кто снял, – прибью!» А в ответ слышу вновь и вновь смешки, вижу гримасничающие смеющиеся рожи и обреченно понимаю, что весь мой этот пыл напрасен и даже наивен. Военный коллектив слезам не верит. Слабость в любом виде не самое лучшее качество для воина. И острое чувство обиды и сожаления пронзает всего меня. И я просыпаюсь в холодном поту… «Но почему нельзя, если твой краб сломался, пойти и купить на свои деньги новый. Ведь я это сделал уже в третий раз. И готов был сделать это и в четвертый, и в пятый, если бы только хватило моих жалких курсантских денег. А также хватило сил на завтра не видеть насмешки своих сослуживцев, которые считают каждую последующую покупку «слабостью в квадрате», «слабостью в кубе», и т. д. и т. п. А еще снова не убеждаться на собственном примере, что завтра именно у тебя, слабого, даже чуть более сильные сопрут еще и подворотнички, гюйсы, носки, и даже последние трусы из укладки. Ох, уж этот военный коммунизм. Кому он незнаком из военных людей. Вот только не принято об этом говорить. Так же как и не принято говорить о том, что на наших мощных современных кораблях, подводных лодках и даже авианосцах почти аналогичным образом до сих пор исчезают со штатных мест аварийно-спасательное имущество и так называемые «дельные вещи»: шильдики, клювики, номера шпангоутов и т. д. Дошло до того, что стали исчезать целые блоки со станций управления зенитно-ракетных комплексов. Уму не постижимо! А мы уже и к этому начинаем привыкать. Так и я в свое время в училище привык к этим пропажам. Объяснили мне более опытные товарищи, что это военный коммунизм, его на флоте не победить, а можно лишь приспособиться. Пропало у тебя – пойди и возьми у товарища. А как же товарищ? А он возьмет у другого. А тот другой как же? А он возьмет у третьего, четвертого, пятого… И последний в этой цепочке, возможно, как раз возьмет у того, кто это стырил у тебя. Так вот и восторжествует справедливость.

– Но ведь у кого-то эта авантюрная операция может и не получится, – не унимался я.

– Ну тогда это уже его проблемы, – убеждали бывалые товарищи и опять наставляли, – не можешь быть сильным и решительным, отдувайся за всех.

Вот такие вот или примерно такие вопросы каждый раз мучают меня, когда я встревожено просыпаюсь, напуганный очередным кошмарным сном о военном коммунизме. И не всегда понимаю, что нужно делать в этом случае: плакать или смеяться?

УВОЛЬНЕНИЕ В ЗАПАС

Военный человек, увольняемый в запас, сродни голому в бане, в которой неожиданно пропала горячая или холодная вода, или обе сразу. Распаренный, весь в мыле, идет он по банному залу и удивляется: «Как же так? Я же не домылся. Это несправедливо!» А вокруг творится что-то невообразимое! Администрация, якобы извиняясь, срочно просит покинуть помещение. Какие-то люди в замасленных спецовках срочно организовывают ремонт. Сантехники в фуфайках, грубо ругаясь матом, требуют не мешать им крутить гайки. Ну а штатные приборщики, не долго раздумывая, просто назойливо вырывают из рук тазики и беспардонно метут по залу горы обмылков и кучи бесформенных банных листов.

И вроде бы понимает человек, что ему явно что-то недодали. А что-то он и сам не успел. И что творится явное беззаконие. А понять ничего не может. Да, так не должно быть. Но так всегда на Руси было, есть и, наверное, будет. Кто виноват? Что делать? Вечные вопросы. И вечно на них нет ответов…

Вот и наш доходяга – пенсионер, именно как голый в бане, для того чтобы скрыть обиду и стыд, прикрывшись с одной стороны «шайкой», а с другой – банным веником, спешит на выход, подталкиваемый объективными обстоятельствами. Ни тебе тепла, ни добра, ни чистоты, ни ласки, ни даже уважения и сострадания.

А само увольнение в запас чем-то напоминает еще и настоящее наводнение. Привычная, спокойная и размеренная жизнь в мгновение ока превращается в кромешный ад. И уносятся в бездну основы вчерашнего благополучия. В едином несущемся потоке оказываются: вещи, бумаги, обломки некогда дорогих предметов, а также несбывшиеся надежды.

Поистине маленький апокалипсис. Ведь при увольнении в запас военный человек одновременно решает все свои разом нагрянувшие проблемы: поиск и приобретение жилья, обучение новой специальности, устройство на работу… А параллельно при том проходя обширные медицинские обследования, отстаивая в суде право на полное жалованье, да еще срочно решая судьбу своих детей выпускного возраста. И, разумеется, многое и многое другое. Одним словом, веселая страда! Смешно. Если б не было так грустно и стыдно. За всех. В том числе и за себя!

Александр Козлов

На флоте бабочек не ловят

Я уже и не вспомню сейчас, от кого я впервые услышал эту фразу: “На флоте бабочек не ловят”. То ли от своего командира роты на первом курсе военно-морского училища, когда он произнес ее в ответ на мое нелепое заявление о том, что я прослушал какое-то его сообщение. То ли еще раньше, от моего командира отделения – курсанта четвертого курса, когда я забыл вовремя записаться в увольнение и попытался сделать это в индивидуальном порядке. Ну а потом эту фразу я слышал десятки и даже, наверное, сотни раз. Опоздал на последний рейс катера – вывод один: “Ловил весь день (заметьте, непременно весь день) бабочек”. Не успел получить заработную плату – как раньше было: получай ее рублями или вовсе мелочью; а сейчас не получай совсем, жди, когда деньги снова придут на счет твоего РКО (Расчетно-кассового отдела). А резюме по этому поводу мудрых и наделенных здоровым чувством юмора финансистов: “На флоте бабочек не ловят!”

Подобной фразы нет ни в одном роде войск и даже в весьма разносторонней гражданской жизни… А у нас – опоздал к обеду, а со стола уже “смели” все начисто. Дежурный по столовой не то оправдывается, не то успокаивает: не ловят, мол, бабочек-то. Или письмо, к примеру, не успел сдать почтальону – друзья тебе тут как тут посочувствуют: “Да, на флоте лучше уж бабочек не ловить!” И если ты, товарищ, отсутствовал там, где все присутствовали, – значит, как раз ты тем и занимался, что ловил бабочек. А ловить их на флоте не рекомендуется.

Конечно, на флоте есть немало и других не менее звучных и убедительных фраз. Но эта, пожалуй, одна из самых характерных и глубоко содержательных. Именно не желая “ловить бабочек” (хотя бабочки, настоящие бабочки, здесь, сами понимаете, совершенно ни при чем, так же как и процесс их ловли), моряки всегда стараются все успевать, приходить точно к назначенному времени и даже, если обратиться на полном серьёзе к недавней героической истории, своевременно вводить полную боевую готовность, когда на это не поступало еще соответствующих указаний от нерешительных вышестоящих инстанций. Именно этот принцип невольно развивает у моряков и ловкость, и быстроту реакции, и ответственность, а главное – здоровое чувство юмора.

Напоследок хотелось бы все-таки пожелать нам всем, чтобы эта фраза употреблялась применительно к самому флоту не предупреждением и не сожалением о случившемся, а гордым утверждением о фактическом состоянии дел. Иначе, какие же мы моряки!

СТАРЫЙ ПРИНЦИП

Этот принцип мне поведал на заре моей лейтенантской юности один знакомый, опытный старый механик, который не один год лично воплощал его в жизнь. Почти что шепотом, заговорщически, он говорил: “Требуй невыполнимого – добьешься максимума!” Я пытался возражать: “Надо же ставить реальные цели?!” “Выброси из головы, – убеждал приятель. – Человек – как тюбик зубной пасты, из него нужно постоянно выдавливать содержимое. Причем, чем сильнее ты давишь, тем ощутимее результат!” Я слушал и недоумевал, и это недоумение пронес через всю службу. Упрямый, я все ж таки не принял на вооружение этот принцип. Хотя, каюсь, иногда пользовался им. Но учили этому принципу не только меня. И он стал едва ли не самым главным в службе моего поколения офицеров.

Теперь, когда я слышу, как мне за час до схода предлагают покрасить машинные отделения общей площадью окрашиваемых поверхностей в два квадратных километра, а параллельно этому – личному составу постричься и погладить форму “три”, – я не удивляюсь. Живет и процветает на флоте старый принцип…

ДОБРЫЙ СОВЕТ МОЛОДОМУ ЧЕЛОВЕКУ

К службе в Вооруженных Силах нужно себя готовить. Причем основательно. И не только духовно и физически, но и психологически. И уж тем более, если ты попадаешь на Военно-Морской Флот. Специфика, понимаешь ли! Да и трехсотлетние исторические корни дают о себе знать. Скажи на милость, откуда тебе было из своего непродолжительного прошлого почерпнуть, что чумичка – всего-навсего половник, а ватерклозет – обычный туалет. Пипифакс же – это туалетная бумага. А флотские приколы? О них же тома написаны! Читал ли ты хоть один из этих томов? Если не читал, как пить дать, носить тебе по кораблю “листы флора” и “пар в мелкой расфасовке”.

Причем стоит хоть раз на этом попасться – жди новых подвохов. Один заставит срочно дать команду по всем линиям корабельной трансляции: “На верхней палубе не находиться, в работе – сепаратор!” Да еще именно в тот момент, когда на верхней палубе сам старший помощник проводит занятия по уставам со всем офицерским составом. Другой попросит принести разводную кувалду! А ты и рад стараться. Ринешься искать ее по кораблю, обратишься, к примеру, в ПЭЖ (пост энергетики и живучести), а оттуда ответят: “А тебе, болван, сверла для квадратных гнезд не нужно?!” Третий – и того обидней – обзовет “рындой нечищеной”. И зазвонит колокольным звоном молва о твоей непроницаемой глупости. Тяжело на флоте без специальных знаний. Так же, как, наверное, и в других родах войск. Так что, как не крути, а к службе в Вооруженных Силах готовить себя нужно заранее. Зачем понапрасну людей смешить?..

МОЖНО ЛИ ЗАПУГАТЬ ВОЕННОГО ЧЕЛОВЕКА?

Наивны те люди, которые считают, что военного человека можно чем-нибудь запугать. Иные высокопоставленные начальники или самые высоко уполномоченные комиссии, приезжая на флот, содержат в себе, казалось бы, реальную угрозу непрошибаемому спокойствию военных проверяемой части, что аж дух захватывает. А нам – хоть бы хны! Знай себе, ухмыляемся да посмеиваемся. И чем реальней угроза, тем смех истеричней и ненормальней. А уж когда Сам – самый основной начальник приедет, так мы начинаем не смеяться, а прямо-таки гомерически хохотать. В периоды подобных проверок не надо особенно изощряться, чтобы рассмешить военного человека. Любой залежавшийся анекдот, так себе веселенькая история, да и просто необычная фраза выводят людей в погонах из равновесия, что называется, влет. Но смешнее всего в этот момент воспринимаются прямые угрозы или дисциплинарные взыскания от тех самых проверяющих. Скажет он, москвич, нашему северянину: “Я вынужден буду докладывать вашему комбригу, чтобы он объявил вам самое строгое дисциплинарное взыскание”. А северянин начинает на глазах аж надуваться от разбирающего его смеха, глаза из орбит вылазят. И только проверяющий исчезает из поля зрения, как нашего брата прорывает. Бедняга надрывается, плачет от хохота, говоря как будто самому себе: “Бля-я-я! Ну, сказал! Во-о-о насмешил! Напугал баран волка! Проверяющий, не успевший далеко уйти, слыша отголоски реакции, недоуменно пожимает плечами и по ходу дела больше уже не пытается пугать людей. Вдруг это у них на нервной почве, а на нервной почве люди, как известно способны на самые безрассудные поступки.

САМОЕ ЦЕННОЕ

Много ли человеку нужно для счастья? Вопрос риторический и где-то, может быть, даже философский. Подчас люди почти интуитивно решают его для себя в стиле древнегреческих мудрецов… Я знал одного офицера, который всякий раз после очередной ссоры с женой, уходя из дома, забирал, разумеется, самое ценное. Этим самым ценным всегда оказывались: кортик, диплом и недопитая бутылка водки из холодильника.

Козлов Александр Васильевич

Родился и вырос в г. Кузнецке Пензенской области, здесь же окончил среднюю школу № 2. После школы поступил в Ленинградское высшее военно-морское инженерное училище имени В.И. Ленина в г. Пушкин Ленинградской области. После окончания военного училища служил на надводных кораблях 2-й Дивизии противолодочных кораблей и в Техническом управлении Северного военно-морского флота. Заканчивал службу в Техническом управлении Северного флота, в отделе боевой подготовки. Офицер запаса, воинское звание капитан 2 ранга. Живет в г. Москва.

https://www.litres.ru/aleksandr-kozlov-15904353/

Вадим Кулиниченко

Глубоководка

Простой русской женщине-матери МОРОЗОВОЙ АННЕ НИКИТИЧНЕ посвящается!

Ноябрьским, поздним вечером подводный крейсер 629-го проекта, ошвартовавшись у плавпирса одной из северных баз, отпустил по домам своих уставших офицеров. Все думали о том, как дома, натопив «титаны», смоют подводную грязь. Чего-чего, а «грязи» на подводных лодках, особенно дизельных, хватало всегда, и офицеры, как обычно рисуют моряков в приключенческих романах, в белоснежной рубашке здесь встретить почти невозможно. Все – от матроса до командира – на время походов облачаются в рабочие платья, робы, имея форму с золотыми погонами в каютах-клетушках: а вдруг загонят на другую базу!

Командир минно-торпедной боевой части, попросту минёр, капитан-лейтенант Виктор Кулик спешил домой с особым нетерпением. У него в гостях была тёща, которую он встретил неделю назад в Мурманске, привёз домой, но поговорить не удалось – срочно ушли в море. А тёщу Виктор уважал, да и она, много пережившая, с пониманием относилась к его службе и всегда в спорах с женой принимала его сторону. Виктор звал её мамой больше из уважения, чем из-за возраста, – она была на три года старше его родной матери.

Подводная лодка 629 проекта (дизель-электрическая) 1962 год. В надстройке располагались 3 шахты баллистических ракет. Флотские острословы называли её «сарай».

Ещё она вызывала уважение к себе своим открытым гостеприимством. Многие сослуживцы Виктора, бывавшие в Питере, пользовались её адреском, с гостиницами в нашей стране всегда было туго. И сегодня уже седые ветераны вспоминают её добрым словом. И все, посещавшие её дом, потом говорили Виктору: «Какую ты выбрал жену, не знаем, а вот что мать у тебя замечательная старушка – это точно».

Анна Никитична, так звали тёщу, не в первый раз посещала их на Северах и обычно всегда говорила: «Соскучилась по внучке. Она у меня единственная, а здесь вкусненьким ребёнка не побалуешь. Дай, думаю, проведаю…». Но это было больше отговоркой. Сердце болело у неё за всех – и за внучку, которую она хотела взять в Питер, но её пока не отдавали, и за дочь, и за зятя, особенно за их совместную жизнь, на то были причины. Нет, зять внушал ей доверие, а вот дочь последнее время стала что-то взбрыкивать. «Отбилась от рук, – говорила она зятю, – возьми вожжи, не поддавайся!..». Но одно дело – слова, а другое дело – личный догляд и материнское руководство.

Путь от причала до дома занял не более двадцати минут. Виктор не ошибся, его ждали. Дверь открыла тёща, радостно поцеловала его и сообщила, что жена и дочь уже спят:

– Ждали-ждали, но не выдержали – заснули. Сказали, чтобы я их разбудила. «Титан» натоплен, ужин готов. Хотели поужинать вместе. Минут десять назад звонил какой-то оперативный и просил, когда ты придёшь, чтобы сразу позвонил ему.

Всё это Анна Никитична говорила на ходу, пока он снимал сапоги и развешивал мокрую канадку.

Виктор заметил накрытый стол, на котором красовалась бутылка пятизвездочного армянского коньяка, роскошь по тем временам…. Но надо было звонить оперативному.

– Старик, – сказал оперативный, – давай дуй на лодку Преображенского, она стоит у шестого пирса. Казак Голота (командир дивизии подводных лодок, капитан 1 ранга Голота Григорий Емельянович – впоследствии контр-адмирал, трагично закончил свой путь) приказал тебе идти с ними на глубоководные испытания….

– Да ты что! У них же есть собственный минёр, Вася Батон!

– Ну, этот вопрос не ко мне. Ты же знаешь, Голота всегда берёт тебя в море. А собственно, всё сам узнаешь на месте….

Приказ есть приказ. И Виктор, обвернувшись к тёще, которая тревожно прислушивалась к телефонному разговору, с сожалением сказал:

– Не получилось, мать, ни помывки, ни торжественного ужина. Откладывается до следующего раза. Опять в море.

С этими словами он начал надевать сапоги и ещё не высохшую канадку.

Никитична, как бы что-то предчувствуя, стала его успокаивать:

– Витюша, не переживай! Мы подождём. А их я будить не буду, скажу, что ты задержался. А это надолго?

– Не знаю, надо разобраться. Может, через час вернусь, у них есть свой минёр. Наверное, здесь какое-то недоразумение.

Виктор побежал к шестому причалу. По неписаному закону подводники всегда выходы «на работу» приурочивали к ночному времени. Среди них даже бытовала такая шутка: «Кто работает по ночам? Женщины древней профессии, воры и, конечно, подводники!».

Ночь была не из приятных. Добежав до пирса, он доложил на мостик субмарины: капитан-лейтенант Кулик прибыл по приказанию командира дивизии.

– Тебя и ждём! – ответили с мостика. – Давай в носовую швартовную. Сейчас доложим комдиву и будим отходить!

Виктор попытался выяснить обстановку, но его никто не слушал. Все засуетились, а старпом, по кличке «гусь лапчатый», сказал, что потом всё объяснит.

Пришлось покориться судьбе и забыть про праздничный ужин, про горячий «титан», про беседу с тёщей и прочие радости, о которых моряку по большей части только приходится мечтать. Виктор быстро включился в ритм жизни лодки Преображенского, ему и раньше приходилось выходить с ними в море. Торпедисты тоже знали его и вполне доверяли. Подъехавший на машине, Голота поинтересовался наличием минёра. Пролез на мостик. Приказано было отходить. Приготовив надстройки подводной лодки к походу и погружению, швартовные команды потянулись вниз. Путь в чрево субмарины этого проекта лежал через надстройку мостика и два вертикальных и длинных трапа – недаром эти лодки на флоте называли «сараями» из-за рубки огромных размеров.

Когда Кулик пробирался к трапу вниз, его в темноте мостика задержал комдив и, как бы извиняясь, сказал:

– Не обижайся, капитан-лейтенант. Всё знаю. Придём с моря, дам тебе отдохнуть. А сегодня надо вводить эту лодку в строй.

Виктора тронуло такое внимание к его персоне и он, переполненный чувств к каперангу, которого уже хорошо изучил, направился в первый отсек.

Самые неприятные для подводников выходы – на испытания после всяких ремонтов в заводах и, в частности, на глубоководные испытания. «Глубоководка» – так называют ежегодные погружения лодки на предельную рабочую глубину в целях испытания корпуса и забортных механизмов. На них избегали ходить и представители заводов. Поэтому и неудивительно, что Вася Батон, минёр этой лодки, капитан 3 ранга, более опытный в житейских вопросах, чем Виктор, перед самым выходом вдруг «серьёзно» заболел. На таких выходах происходят всякие «случайности», о которых тогда не принято было распространяться. Не обошлось без «рядового случая» и на сей раз.

Придя к утру в полигон глубоководных испытаний, комдив принял решение начать их без надводного обеспечения, нужно было спешить. Кстати, на флоте, как и у автомобилистов, многие «ЧП» происходят именно из-за спешки – почему-то всё должно делаться срочно.

Ритуал глубоководных испытаний сложен: через каждые 10 метров глубины лодка задерживается, всё тщательно осматривается и прослушивается, и только после докладов из всех отсеков – «Отсек осмотрен, замечаний нет!» – она преодолевает следующие 10 метров. И так – до глубины 270 метров…

Но в тот раз на глубине между 230 и 240 метрами, когда, имея дифферент на нос, субмарина медленно шла в глубину, в первом отсеке раздалось шипение, хлопок и весь отсек сразу заволокло плотным туманом. Виктор, стоявший у переговорного устройства «Нерпа», успел доложить в центральный пост: «Пробоина в первом отсеке!» – и бросился искать вместе с матросами эту самую пробоину. Сделать это было сложно. Струя била откуда-то из-за трубопроводов, переплетений которых в подводной лодке не счесть, и была такой силы, что сбивала с ног. Глубина была уже около 260 метров, а это составляло давление свыше 25 атмосфер. Для подпора был дан в отсек воздух высокого давления, да и в центральном посту не дремали. Вскоре, продутая аварийно, лодка, как пробка из шампанского, выскочила из объятий глубины и закачалась на поверхности моря. Описывать весь сложный процесс борьбы за живучесть – весьма неприятное занятие. Надо отдать должное – панике тогда никто не поддался. После всплытия выяснилось, что «пробоиной» стала прокладка, вырванная из фланца трубопровода, связанного с забортной водой. Но, несмотря на такую, казалось, незначительную пробоину, воды в отсек набралось изрядно, и она полностью затопила электропомпу в трюме, за которую очень переживал механик.

Виктора вызвали на мостик, и комдив начал его расспрашивать обо всём подробно. Когда минёр хорошо отозвался о моральном духе, то флагманский механик Женя Кобцев не выдержал и встрял в разговор: «Товарищ комдив, надо разобраться – по «НБЖ» (Наставление по борьбе за живучесть) они действовали или нет?!». На что последовала резкая отповедь Голоты: «Да пошёл ты! Главное – всплыли! Идём в базу, там будем разбираться!».

Лодка направилась в базу. Все переживали это событие, но было приказано до вынесения окончательного вердикта не распространяться со своими версиями. К обеду Виктор попал домой. Жена с дочкой гуляли, и его опять встретила тёща. По усталому виду зятя она поняла: что-то на этом выходе в море было не так. Но, умудрённая жизнью, не стала приставать с расспросами, а направила его в ванную, а сама стала хлопотать на кухне.

После первой рюмки коньяку Виктора потянуло в сон, и он провалился в забытьё, где продолжал бороться за живучесть отсека…. Проснулся он от тихого разговора Анны Никитичны с его женой. Она настойчиво убеждала дочь ласковее относиться к мужу, ценить его нелёгкую службу. Из этого разговора Виктор с удивлением узнал, что, пока он был в море, мать молилась за него, чувствуя сердцем, что неспроста его назначили на этот выход. А он-то считал её неверующей! Тогда, наверное, Виктор и понял, что молитвы близких спасают не только подводников, но и других от всяких напастей….

Уже давно нет в живых незабвенной Анны Никитичны, простой труженицы, выжившей в блокадном Ленинграде и ухаживающей за его защитниками в госпиталях. А главное – мудрой русской женщины, отдавшей всю свою жизнь людям, родным и близким. Память о ней свято живёт в семье Виктора. В её честь названа правнучка Анна, и немалая её заслуга в том, что Виктор вот уже более 50 лет живёт со своей женой в мире и согласии, которая всё больше становится похожей на свою маму, его тёщу. Дай Бог всем таких матерей.

Ну а Виктор, переживший потом ещё не одно глубоководное погружение, остался на поверхности жизни и уверен в том, что молитвы матери сыграли в этом не последнюю роль!

Р.S. Данный рассказ я также посвящаю памяти израильской подводной лодки «ДАКАР», трагически погибшей 24 января 1968 г. Технические причины зачастую источники аварий подводных лодок…

Кулинченко Вадим Тимофеевич

Родился 23 декабря 1936 года в городе Острогожск Воронежской области. Отслужил в Вооружённых Силы 32 календарных лет. Капитан 1 ранга в отставке. Служа на подводных лодках, совершил шесть выходов на боевую службу. Одна из них была в 1967 г. в Средиземное море, где АПЛ «К-131» участвовала в арабо – израильской войне в июне 1967 г., за что В. Т. Кулинченко имеет статус «Ветеран боевых действий». Проходя службу на ВЗПУ ГК ВМФ, одного из основных подразделений ЦКП ВМФ, совершил много учебных вылетов на флоты. Одновременно нёс оперативную службу на основном Командном пункте ВМФ в должности старшего помощника ОД ВМФ.

https://www.litres.ru/vadim-kulinchenko/ob-avtore/

Александр Курышин

Два товарища

Времена меняются! Это сейчас на торговом флоте автоматизация, компьютеризация и прочая фигня. Экипажи сократили до абсолютного минимума. Громадный супертанкер или контейнеровоз может иметь на борту всего 12–15 человек. А ведь совсем недавно, буквально дюжину лет назад, даже на небольших пароходиках было по 20–40 человек народу. Паслись на морских нивах такие вымершие сейчас виды как помполиты, начальники радиостанций, плотники, форсунщики и, конечно, буфетчицы. Вот о последних и пойдёт речь в этом повествовании.

Эх! Какие разворачивались интриги, какой накал страстей и какие драмы случались порой всего лишь из-за наличия на борту судна одной единственной обладательницы пары стройных ножек.

Были у меня на одном судне два товарища – Саша и Паша. Один моторист, другой матрос. Оба молодые парни, холостые, спортивные и с мозгами всё в порядке.

Друзья были, как говорится – "не разлей вода". Вместе ходили на берег в кабаки и бордели, играли в шахматы и карты. Нам всегда было о чем поговорить, и никогда не было скучно вместе.

Все было хорошо, пока к нам на судно не прибыла новая буфетчица Марина. Мне она сразу не понравилась. Нет, с внешностью у ней было всё нормально – фигурка отличная и мордашка, да и в общении весьма неглупая особа. Но уж больно по-блядски она себя вела – флиртовала со всеми подряд и постоянно жаловалась, что мол всё так дорого, а зарплата у неё маленькая и денег ни на что не хватает.

Моих друзей это не смущало, и они за ней приударили…оба.

Марина им ответила взаимностью…обоим.

Причем сделала это так, что рассорила их между собой до такой степени, что они даже разговаривать друг с другом перестали.

– Ах, Сашенька, не хочешь меня в ресторан на берег сводить, тогда Паша сводит.

– Пашуля не хочет купить своей киске блузочку – Саша купит.

Это ужасно злило моих друзей. Не то, чтобы они были жадными – просто зарплаты у них были ненамного больше чем у буфетчицы, а "доила" она их без всякого стеснения. Ну и ревность, само собой. Кроме того, она каждому из них жаловалась на другого, и говорила о нём гадости. Они-то этого не знали, так как перестали общаться, но я продолжал дружить с обоими и был в курсе всего происходящего.

Но молодая плоть требовала женской ласки, и мои друзья терпели все её капризы.

Это продолжалось не один месяц. Саша и Паша экономили на всём, на чем только можно, только чтобы баловать свою кралю и уесть тем самым соперника.

Время шло, и вскоре должен был закончиться и наш рейс. Я заметил, что оба моих товарища ходят какие-то хмурые и задумчивые.

Мне удалось их разговорить и вот что я узнал.

Марина заявила каждому из них, что скоро конец рейса, а она дама замужняя, и пора бы завязывать с отношениями. Но если они считают себя порядочными людьми, то должны сделать ей прощальный подарок – золотую цепочку, которую она уже давно для себя присмотрела. Причем цепочка та стоит… ну в общем примерно столько, сколько у них вообще осталось денег. К тому же пикантность ситуации обостряли льстивые уверения Марины, что Паша (или Саша) самый лучший, а его соперник гад, жадина и подонок, и даже вовсе не мужик. Хитрая работница сферы обслуживания, зная, что её стараниями бывшие друзья не общаются, решила напоследок поиметь их обоих и получить две золотые цепочки – по одной с каждого. Но она не учла, что я-то по-прежнему дружу с обоими.

Путём долгих уговоров мне удалось заставить их поговорить меж собой начистоту и узнать правду. Но они уже пообещали сделать своей любовнице подарок, и как честные люди не могли нарушить слово.

Впрочем, выход нашёлся и они таки купили эту чёртову цепочку… одну на двоих и совместно её вручили.

Так в очередной раз я убедился, что никакое женское коварство и алчность не способны разбить настоящую мужскую дружбу.

Кто-то захочет упрекнуть мужиков в элементарной жадности – типа – сэкономили на цепочке. Но мы то с вами знаем, что дело совсем не в этом, не так ли?

Александр Курышин

Веджибюргеры

Эта история произошла в начале 90-х. Я, свежеиспечённый четвёртый механик, попал работать в Черноморское морское пароходство на судно типа «Герои Панфиловцы». Посадка происходила в Мариуполе. Полный радостных ожиданий, я поднялся на борт и стал искать своего коллегу. Однако это оказалось непросто. На судне происходило что-то странное, всюду царила какая-то нездоровая суета. Моряки, покрытые серой пылью, похожей на цемент, таскали по судну здоровенные бумажные мешки, засовывая их во все свободные помещения и заполняя ими все доступные пространства на судне.

Наконец я выловил своего коллегу возле его каюты. Заталкивая очередной мешок под кровать, моряк объяснил мне происходящее.

Оказалось, что судно привезло на Украину полные трюма «Веджибюргеров» – те самые мешки с серой массой. Это, оказывается, смесь каких-то соевых и мучных компонентов с добавками. По идее из них должны приготавливаться вегетарианские гамбургеры, как по виду, так и по вкусу – почти неотличимые от настоящих мясных. Во всяком случае, так утверждала реклама на пакетах и мешках.

Случилось так, что в одном из трюмов груз немного подмок, и получатель его забраковал. Несмотря на то, что большая часть груза в трюме была не повреждена, его всё равно должны были выгрузить и отвезти на свалку. Наши предприимчивые моряки не могли позволить пропасть такому замечательному и полезному для здоровья продукту, поэтому натырили его столько, что уже некуда было складывать.

Сдав дела, мой коллега, едва дыша под неподъёмным грузом сумок с дорогим и редким в те времена для нашей страны продуктом, убыл домой, а я приступил к работе.

Судно оказалось далеко не новым и порядочно «убитым», поэтому мне как «королю говна и пара» приходилось тяжко. Особенно доставали электрогидравлические краны и гидравлика открытия крышек трюмов. Несколько километров палубных трубопроводов были покрыты ржавчиной, как столетние сосны корой. Не проходило и дня при грузовых операциях, чтобы где-нибудь не потекла труба или лопнул шланг. Приходилось среди ночи бежать ликвидировать течь и убирать с палубы протёкшее гидравлическое масло, чтобы ни капли не попало за борт. За загрязнение акватории – штрафы просто астрономические. Бывало, что по несколько дней вообще не спал, все время на стрёме с ведром опилок и ветоши.

Но вот портовый дурдом закончился, и судно вышло в рейс. У экипажа появилось немного свободного времени и начались попытки приготовить такое «вкусное и полезное», как было написано в рекламе, блюдо – вегетарианскую котлету. Первые попытки провалились – получалась какая-то серо коричневая жижа, напоминавшая отходы жизнедеятельности какого-то нездорового организма.

После этого решили более подробно почитать инструкцию по приготовлению. Стало получаться получше – появилось подобие плотной консистенции и удалось придать кулинарному изделию какое-то подобие формы. Но вкус… Возможно какой-нибудь корове или козе он бы понравился, но здоровым и голодным морякам вкус сена не пришелся по душе.

Разочарование тёмной тучей повисло над судном. Обманутые в своих лучших ожиданиях, моряки впадали в депрессию. Если бы несчастные вегетарианцы услышали, что говорят на перекурах моряки, то узнали бы много нового, как о себе, так и об оригинальных способах употребления ими вегетарианских продуктов. Причем, органами, для этого обычно не предназначенными, и с использованием предметов, для этого обычно не приспособленных.

Несколько энтузиастов не сдавались и продолжали кулинарные эксперименты. Массу пытались запекать, жарить и варить. Добавляли разные специи и приправы, но всё безрезультатно. Сено – оно как его ни приготовь – оставалось сеном.

Оставались смутные надежды впарить немалые запасы дорогостоящего продукта кому-нибудь с берега, поэтому мешки пока не выбрасывали, но таких покупателей что-то не находилось.

И вот – очередной порт. Опять аврал, погрузка, бессонные ночи. В очередной раз треснул трубопровод гидравлики и натекла лужа масла. Опилки закончились, и я засыпал растекающуюся лужу тем, что попалось под руку. Это оказалась вегетарианская смесь.

Оказалось, что этот продукт действительно обладает одним очень полезным свойством – прекрасно впитывает гидравлическое масло! Гораздо лучше, чем опилки и песок. Просто неоценимое свойство для задолбанного превратностями судовой жизни механика.

Судовых запасов, как оказалось, действительно полезного продукта, мне хватило очень надолго.

Курышин Александр Владимирович

Начал ходить в моря в далеком 1990 году и до сих пор продолжает работать на торговом флоте, пройдя путь от моториста до старшего механика. Много всего смешного и грустного, забавного и страшного, интересного и необычного довелось повидать и пережить в путешествиях по всему миру.

https://www.litres.ru/aleksandr-kuryshin/ob-avtore/

Сергей Литовкин

«Официальный визит»

…В порту Алжир, столице одноименного государства, мне пришлось побывать в качестве пассажира эсминца "К-вый" в середине семидесятых. Любой, другой на моем месте считал бы, что ему повезло, а я до сих пор непроизвольно вздрагиваю, когда слышу название этого города.

…Пассажиром я стал из-за необходимости срочно прибыть Севастополь, распрощавшись со службой на Средиземноморской эскадре. Меня в очередной раз куда-то переназначили и я, совершенно неожиданно, с получасовым лимитом на сборы был пересажен со штабного кресера на эту достойную посудину, следующую в главную базу ЧФ. Подселили меня в каюту к командиру одной из боевых частей, который согласился потесниться только в предположении, что через пять-шесть дней походу придет конец. А в море, ничего предполагать и уверенно планировать – нельзя.

…Заняться мне было нечем. Поэтому, пользуясь редкой возможностью расслабиться, я второй день валялся голышом на ракетной площадке, загорая в группе себе подобных младших офицеров и мичманов, положивших нечто интимное на эту такую-растакую утомительную службу. Все давно устали. Поход эсминца продолжался уже шестой месяц без заходов в порты. Загорающие, находившиеся на площадке, попадали в оптически мертвую зону, не наблюдаясь даже с крыла мостика. В тот день над нами, грубо попирая все международные каноны, раз восемь очень низко прошелся "Фантом" с американского авианосца, маневрировавшего милях в шести по правому борту. Нас даже обдало какой-то горячей гарью из факелов его двигателей.

… – Засветить бы в него картофелиной, – пробурчал мичман Крестинский, стыдливо прикрываясь одеждой, – какого хрена ему надо?

… – Не иначе, как нашего Бальданова фотографирует, – предположил кто-то, невидимый из-за солнечной засветки.

Старлей Витька Бальданов слыл носителем выдающихся вторичных половых признаков и был мишенью завистливых шуточек.

… – Бросьте, Вы, баламуты, – вяло огрызнулся тот, натягивая, однако, голубые форменные шорты, – к дождю это, или еще к какой-нибудь аномалии. Видите, как низко гад летает, замполит ему в бок?

… Примета подтвердилась. К ужину пришла директива о включении нашего эсминца в состав группы кораблей, следующих в Алжир с официальным визитом. С одной стороны – это было хорошо потому, что экипаж мог получить инвалюту за поход, но с другой стороны – начинался мандраж по вылизыванию парохода и откладывалось возвращение на Родину. Группу возглавил сам командир эскадры. А это значит, что вокруг него будет вертеться вся свита, готовая растерзать любого за малейшие нарушения и недостатки в ходе визита. За полгода странствий корабль покрылся ржой, исправно замазываемой суриком. Такое пятнистое чудо и с рабочим визитом посылать было б стыдно. А тут – официальный. Весь корабль превратился в малярный цех, а за бортом свисало полдюжины люлек с художниками шарового колера. За трое суток все, вплоть до старпома, перемазались как поросята, но эскадренный миноносец преобразился. У аллергиков, в том числе и у меня, от ядовитых запахов полились слезы и покраснели носы. Хотел сходить к доктору за таблетками, но передумал. Оказалось, что корабельный врач на "К-вом" капитан м/с Оленев был человеком, на редкость, неприятным. Иначе, как "Козлов" (пусть не обижаются настоящие Козловы), он в экипаже не именовался. Я всегда с докторами на кораблях дружил, уважая их приближенность к одной из редких флотских радостей – шилу (спирту) и гуманность профессии. Люди эти, почти всегда, обаятельные, иногда – чуть циничные, но – душевные и человечные. Среди них у меня много друзей. Однако, "Козлова" хотелось избегать. Он называл всех только на Вы и по званию, противно чмокал губами и каждого собеседника сканировал взглядом, как возможный объект вивисекции. Было совершенно очевидно, что его интересовал только Ваш ливер. Согласитесь, как-то настораживает. Капитан, однако, сам меня посетил.

… – А Вам, товарищ старший лейтенант, особое приглашение требуется, что ли? – спросил он заглянув в каюту и просветив взглядом мои внутренние органы, – идите делать прививки.

Дело в том, что военные медики установили порядок, при котором весь плавсостав периодически подвергался этим процедурам, якобы препятствующим развитию десятка опаснейших заболеваний. Я попытался объяснить доктору, что три недели назад получил полный комплекс такой дряни перед заходом штабного корабля в Сирию. А на прививки эти – аллергия у меня обалденная. Капитан был непреклонен.

… – Мне приказано сегодня доложить на эскадру о поголовной вакцинации перед заходом в Алжир, – гордо произнес он.

… Как относительное большинство шпаков, случайно оказавшихся на военной службе, "Козлов" старался быть очень военным и в слово "приказ" вкладывал какой-то особо торжественный смысл. Пришлось послать его подальше, но он пошел с докладом к командиру. Командир, замученный глобальными задачами по подготовке к визиту, пожаловался мне, что причиной его гибели станут политрабочие, особисты, медики и финансисты. По его словам, они же – погубят и страну. Наверное, он был тогда прав. Командир тактично попросил привиться и не создавать ему новых проблем, а я, по глупости, – согласился. Командир, все-таки, просил.

.. Когда после прививок я добрался до каюты дыхалка начала давать сбои, волосы вставали дыбом от достоверности иллюзии собственного пребывания внутри муравейника. Аллергия, не иначе, – подумал я и заглянул в зеркало над умывальником. Ужас сковал меня. Вся физиономия бугрилась разноцветными наростами, красные глаза слезились, а шея напоминала шланг от противогаза. Хорошо, что нижнюю полусферу прикрывала одежда, не позволяя наблюдать нечто ужасное. Тогда еще не было нынешних фильмов, иначе я узнал бы в себе инопланетянина из космических сериалов. В надежде на помощь я выполз из каюты и столкнулся с Бальдановым. Тот, видя меня, оцепенел. Я хотел что-то сказать, но объем языка уже превышал размеры ротовой полости. Удалось только прорычать нечто, похожее на ДРРР… ДРОЛЛЛ…, что должно было означать лекарство – "димедрол", которое, как я справедливо подозревал, могло мне помочь. Виктор состроил дурацкую мину, ничего не понимая. Я повторил свое рычание, сопровождая его общепринятыми жестами, показывающими в какое место и каким способом надлежит ввести лекарственное средство….

… Очнулся я только через пару часов. Бальданов, оказывается, сразу после моей отключки, с помощью двух матросов доставил тело в амбулаторию, где под угрозой жестокой морской казни вынудил доктора выполнить завещанную мной процедуру. Думаю, это меня спасло. Заглянув в зеркало, я не нашел и следа прежних кошмарных изменений. Чудо, да и только. После этого я проспал почти сутки.

… А Алжир – он и есть Алжир. Я один раз, когда полегчало, все-таки, сошел на берег, с навязанной мне в нагрузку группой из пяти матросов. Устал от прогулки как собака. Правда, попил хорошего кофе в маленькой забегаловке на бульваре, истратив на это почти всю свою инвалюту. Какой-то арабченок пытался утащить у меня карманные часы-луковицу, дернув за свисавшую с пояса цепочку. Цепочка, дореволюционного изготовления, выдержала атаку, а я успел подвесить убегающему парнишке легкий щелбан по лбу. Один мой моряк рванул, было за ним, но я его удержал во избежание международных конфликтов. Визит-то был официальный.

Литовкин Сергей Георгиевич

Родился в середине прошлого века в Калининграде (бывшая Восточная Пруссия) в семье советского офицера. После окончания питерской средней школы начал казенную службу, поступив в военно-морское училище в Петродворце. Служил на кораблях ВМФ в Средиземном море и Атлантике и в испытательных подразделениях на всей территории СССР и за его пределами. Завершил военную карьеру в Генштабе ВС России капитаном первого ранга.

https://www.litres.ru/sergey-litovkin/

Андрей Осадчий

Хор лейтенантов

В этот день и погода была замечательная и нечаянное везение приключилось, кто-то из начальников зачем-то послал в городок. Документы вроде там какие. Нужно было успеть обернуться за быстротечных обеденных два часа и успеть к построению для перехода на корабль. И вот я весь красивый и подтянутый, в новенькой шинели, с дипломатом крокодиловой кожи в руке, обремененный высоким доверием, как большой, выдвигаюсь на главный маршевый рубеж – автобусную остановку. Успешно миновал расположения двух смежных дивизий ПЛ, этих больших муравейников, всегда находящихся в неутихающем ни на миг броуновском движении. Чтобы не диссонировать с фоном своим счастливым видом, что сами понимаете, чем чревато молодого лейтенанта, ускоряю шаг до делового и на лице держу выражение строгого целеустремления. Пересекая линию КПП-1 только, махнул пропуском перед носом бдительного матросика и оказался в другом мире. Другой мир состоял тоже из военных, но других. Тыловых военных. Они тоже толпились в очереди на автобус, но иначе, не как мы, плавсоставские. В их лицах не читалось "любой ценой". Они исполняли свою привычную повседневность, ехали домой покушать и послеобеденно отдохнуть. Некоторые из них даже вернутся к 15 часам обратно в свои отделы и кабинеты с тем, чтобы в 17.15, отдав дневной долг Родине, снова отстоять вот эту утомительную очередь. И так изо дня в день, из года в год, с неотвратимой непреложностью. Системно, можно сказать. Потому как "нет системы – нет результата", "соблюдение суточного плана есть основа успеха боевой подготовки" и война войной, в конце концов, а обед по равписанию.

Стою я, молоденький лейтенантик, стараюсь ничем не выдать своего инородия, а напротив, благораствориться в обществе великолепно пошитых шинелей и фуражек, не оскверненных ежедневными штурмами КУНГов и тентовых КАМАЗов, и зачарованно вслушиваюсь в разговоры воинов тыла. Оказывается, проблемы есть и у них. Возмутительно, например, что утром приходится выходить заранее, а то в "их" тыловой автобус норовит набиться эта оголтелая банда подводников. Сидя уже забыл когда и ездил. Или, коль ты получаешь морские, так сиди в своем прочном корпусе и не чирикай. Мне бы вот так подавали обед прямо на рабочем месте. Оно мне надо, мотаться в городок по два раза на дню. Что слышат мои уши! О боги! Почему земля не разверзнется! Почему небо не упадет на землю! Они не желают мотаться! Домой, в городок! Тяжело им, и они никак не желают мотаться. Когда всё бы отдал, чтобы в 21.00 не получить новую вводную от многочисленных… Нет, это воистину другой мир… У нас ведь и о гауптвахте, кто постарше, рассуждают, как о сладком сне. "Работайте день, работайте ночь, работайте выходные, но чтоб к утру было всё готово" А в последнее время в моду вошла культурно-массовая работа в среде личного состава. И, конечно, не в рабочее же время ей заниматься, лейтенант. И вообще, "Ваша матчасть, это Ваше личное дело", то же согласно этой замполитовской мудрости, разумеется, и ваш личный состав. А кто мне скажет, когда оно кончается, рабочее и начинается… простите, какое-какое Вы сказали, время? Свободное то чего? А партбилет у Вас какого цвета? У меня, например, красный, цвета пролетарской крови, товарищ лейтенант, а у Вас?

15 минут по живописной тундре на хорошо амортизированном "тыловом" ПАЗике с желтыми занавесочками, по соседству с надушенными дамами…знаете, с чем это сравнимо? Это как у людей Большой земли, нормальных, то есть людей, ну, скажем, после заводской смены вдруг попасть в райкомовскую сауну. Я, конечно, подслушал и принял к сведению время обратного отъезда. Ага, они даже место отправления меняют периодически, чтобы оторваться от хвоста. Ну, штирлицы, погодите. Деловую часть "командировки" решил быстро, нашел синюю папку где было указано, в тумбочке в спальне. Неужели и у меня когда-то будет своя квартира… На обратном пути решил оставшимися двадцатью минутами распорядиться красиво. ДОФ, буфет, чашечка ароматного кофе с эклером, густая медленная музыка, что-то из забытого далёка.

Нет, видимо человек в принципе так сконструирован, что проблемы находит везде, даже где без них определенно можно. Ну что вот что эти два офицера довели свой диалог до грани банальной перебранки. Ну приказ Командующего флотом, ну срочно. Так сделайте срочно. Деловито и спокойно. Выеденного яйца не стоит. Создать хор лейтенантов, нашли повод слюной брызгать.

Моё возвращение в дивизию сопровождалось учащенным сердцебиением. Странная тишина и безлюдие насторожили. К тому же в боковом секторе появился быстродвижущийся объект с повязкой "рцы". Третьего ранга. Ускоряю шаг, он тоже. Вспомнилась ходившая в школе по рукам брошюрка для девушек, «Если на Ваше ускорение незнакомый мужчина тоже удваивает шаг, не ждите ничего хорошего, не вступая в разговоры, громко зовите на помощь и бегите в людное место". Хорошо им, девушкам, а мне до людного места еще целый плац между казармами. Первый окрик пропускаю мимо ушей, типа как раз фуражку поправлял.

"Товарищ лейтенант!" – твердеет металл в голосе незнакомого мужчины. Это уже выстрел в воздух. Ну еще метры перед финишем, никаких переговоров. Дверная ручка… Лейтенант, я Вас знаю, хуже будет! Да-а, вот так и был убит в Ленинграде Сергей Миронович Киров, догнала-таки пуля в спину, у самой двери.

– Год выпуска?

Странно, обычно сначала фамилию спрашивают.

– Ага, 78-й, то, что надо. Вы, товарищ лейтенант, поете в Хоре молодых лейтенантов Первой флотилии атомных подводных лодок на Общефлотском конкурсе советской песни.

– Да я в жизни не пел в хо…

– Меня не интересуют детали Вашей биографии.

– Я военно-морской офицер, а не…

– Тем лучше, выполняйте Приказ Командующего флотом. Сейчас на 4-й этаж на спевку.

– Ну есть…

Во-от они где все! Лейтенанты 78-го года выпуска! Цвет дивизии. Ржем друг над другом.

– Хор! В две шеренги становись! Спевка поручена старпому соседнего экипажа. Понятно, Щас споем! – Вот, Ольга Николаевна, пока тридцать четыре, сейчас остальные подтянутся.

Ах, всё-таки есть кому нас, если что, подправить… Хрупкая молоденькая светловолосая женщина сетует на неожиданность вводной. Она в нашем в Доме офицеров недавно. Вообще на самую первичную спевку хора нужно не менее трех месяцев, а до Конкурса остался только месяц. А еще начальство поставило задачу непременно первое место. Она так волнуется и очень рассчитывает на наше понимание и помощь каждого из нас. У нас две песни и третья на бис. Ну, вдруг будет бис… Только вот слова, как же быть со словами? Мне не успели раскопировать. – Хор! Разойдись! Построение через 10 минут с текстом песни номер один. Лихорадочно переписываем. "И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди!"

Краем уха слышу переговоры нашего творческого руководства. – Нужно заслушать и распределить по голосам, Сергей Александрович. – Не волнуйтесь, Людмила Николаевна, распределим. У меня же мама преподавала в музыкальной школе. Да я и сам на баяне… недели две… не волнуйтесь.

– Ой, придется так напряженно репетировать, нам выделили зал ежедневно с 15.00… Опа! Не только я, но и многие навострили слух. Репетиции будут в ДОФе, каждый день после обеда, тра-ля-ля!

– Хор, равняйсь! смирно! На первый-второй рассчитайсь! Первый-второй-первый-второй-пер…

Первые номера – первые голоса! Вторые номера – вторые голоса. Перестроиться по голосам! Сегодня сход через знание текстов песен наизусть.

– Ой, как у Вас всё хорошо организовано, я начинаю верить…

В порядке построения я попал на второй голос, что мне было вполне безразлично, как и большинству остальных, ибо всё, что мы до сих пор знали о голосах, это то, что их бывает два. Кто-то продвинутый слышал о третьем, но это высший пилотаж. Мы скучковались по голосам и начали осваивать неведомое искусство. Знали бы мы, какой сюрприз ждет нас в ДОФе. И как это прекрасно – петь вторым голосом. Какое огромное преимущество у нас перед первыми в будущей схватке. Да-да. На полном серьёзе. После нежданного успеха с разделением голосов, наша Ольга Николаевна воодушевилась, обрела поверх своей сентиментальной интеллигентности некоторую педагогическую твердость и построила нас кроме голосов еще и сценической полуподковой, это когда низкорослые в центре, а высокие по флангам, так мы будем красиво выглядеть на подиуме Дома офицеров. Более всего волновал, однако, всех вопрос «схода на берег». Должны ли будут будущие лауреаты по окончании репетиций возвращаться в часть? – «Ну что вы, товарищи офицеры, об этом не может быть и речи, в 17.00 рабочий день заканчивается». Рабочий день! Боже, куда мы попали! Более того, всё тем же приказом Комфлота мы на весь период подготовки конкурса освобождены от всех нарядов, как корабельных, так и береговых. Сами дивясь тому, через пару дней интенсива мы уже издавали кое-какие организованные звуки про березку, которая во поле, одиноко, люли-люли, стояла, а и заломати её, кудряву, в ту пору было-таки некому. В лице хрупкой Белоснежки за дирижёрским пультом читалось одобрение. Мы всё уверенней взбирались на крутую морскую волну, прощаясь с таящим в далеком тумане Рыбачьим, и Ленин, такой молодой, ни у кого тогда ещё не вызывал сомнений, а юный Октябрь был безоговорочно впереди. Интересная была распевка: Бык-тупогуб, тупогубенький бычёк, у быка бела губа была тупа. Попробуйте-ка сами, да с ускорением ритма, то-то же! Естественно, этот милый, но недалёкий и упрямый тупогубенький персонаж, сразу же пополнил военно-морской сленг. И еще всех нас рассмешило определение «сценические костюмы». Это наша офицерская парадно-выходная форма с кортиком.

Так что же за тайна скрывалась от плавсостава Первой флотилии подводных лодок за фасадом Дома офицеров закрытого административного образования Западная Лица? А вот что! В буфете… Ну вы уже обо всём догадались). Да, именно! Скрытно завезли и негласно реализовывали продукцию Кольского пивзавода. Из-под прилавка. Только для своих, дофовских. Это то самое, вожделенное, на чешском оборудовании и по чешскому рецепту, на чешском же солоде сваренное пиво! Сухой закон горбачевских перегибов еще впереди, но достать пиво в военных городках уже в ту пору было нереально. Ну а бонус вторых голосов как раз в том, что стояли мы на сцене прямо рядом с выходом за кулисы и входом в буфет. Что творилось по команде "Перерыв!", вы можете себе представить!

В итоге усилиями нашей Доброй Феи мы заняли-таки первое место. И было все действительно торжественно и вдохновенно. Мощные звуки оркестра, ослепительный свет сцены, зал, переполненный нашими сослуживцами, нашими семьями, командованием, жюри, экипажами лодок в полном составе. Аплодисменты, аплодисменты. И бис, бис был конкретный. Не зря мы имели резервную «бисовую» песню. Конечно, были поздравления и благодарности от Командующего флотом, от Командира дивизии, восхищение сослуживцев. Легло на сердце простое «спасибо, ребята» от ставшей уже совсем родной, нашей «пионервожатой» Олечки Николаевны. Окрылённые успехом, мы поинтересовались, а нельзя ли продолжить наши репетиции так сказать для закрепления и совершенствования творческого мастерства. Да, несомненно, все, кто почувствовал в себе любовь к хоровому пению, милости просим, записывайтесь в секцию и после службы… Ага, после службы… Ну всё, сказка кончилась… Однако память на всю жизнь. Хоть щас вам спою. Вторым голосом.

Не то чего? А партбилет у Вас какого цвета? У меня, например, красный, цвета пролетарской крови, товарищ лейтенант, а у Вас?

15 минут по живописной тундре на хорошо амортизированном "тыловом" ПАЗике с желтыми занавесочками, по соседству с надушенными дамами…знаете, с чем это сравнимо? Это как у людей Большой земли, нормальных, то есть людей, ну, скажем, после заводской смены вдруг попасть в райкомовскую сауну. Я конечно подслушал и принял к сведению время обратного отъезда. Ага, они даже место отправления меняют периодически, чтобы оторваться от хвоста. Ну, штирлицы, погодите. Деловую часть "командировки" решил быстро, нашел синюю папку где было указано, в тумбочке в спальне. Неужели и у меня когда-то будет своя квартира… На обратном пути решил оставшимися двадцатью минутами распорядиться красиво. ДОФ, буфет, чашечка ароматного кофе с эклером, густая медленная музыка, что-то из забытого далёка.

Нет, видимо человек в принципе так сконструирован, что проблемы находит везде, даже где без них определенно можно. Ну что вот что эти два офицера довели свой диалог до грани банальной перебранки. Ну приказ Командующего флотом, ну срочно. Так сделайте срочно. Деловито и спокойно. Выеденного яйца не стоит. Создать хор лейтенантов, нашли повод слюной брызгать.

Моё возвращение в дивизию сопровождалось учащенным сердцебиением. Странная тишина и безлюдие насторожили. К тому же в боковом секторе появился быстродвижущийся объект с повязкой "рцы". Третьего ранга. Ускоряю шаг, он тоже. Вспомнилась ходившая в школе по рукам брошюрка для девушек, «Если на Ваше ускорение незнакомый мужчина тоже удваивает шаг, не ждите ничего хорошего, не вступая в разговоры, громко зовите на помощь и бегите в людное место". Хорошо им, девушкам, а мне до людного места еще целый плац между казармами. Первый окрик пропускаю мимо ушей, типа как раз фуражку поправлял.

"Товарищ лейтенант!" – твердеет металл в голосе незнакомого мужчины. Это уже выстрел в воздух. Ну еще метры перед финишем, никаких переговоров. Дверная ручка… Лейтенант, я Вас знаю, хуже будет! Да-а, вот так и был убит в Ленинграде Сергей Миронович Киров, догнала-таки пуля в спину, у самой двери.

– Год выпуска?

Странно, обычно сначала фамилию спрашивают.

– Ага, 78-й, то, что надо. Вы, товарищ лейтенант, поете в Хоре молодых лейтенантов Первой флотилии атомных подводных лодок на Общефлотском конкурсе советской песни.

– Да я в жизни не пел в хо…

– Меня не интересуют детали Вашей биографии.

– Я военно-морской офицер, а не…

– Тем лучше, выполняйте Приказ Командующего флотом. Сейчас на 4-й этаж на спевку.

– Ну есть…

Во-от они где все! Лейтенанты 78-го года выпуска! Цвет дивизии. Ржем друг над другом.

– Хор! В две шеренги становись! Спевка поручена старпому соседнего экипажа. Понятно, Щас споем! – Вот, Ольга Николаевна, пока тридцать четыре, сейчас остальные подтянутся.

Ах, всё-таки есть кому нас, если что, подправить… Хрупкая молоденькая светловолосая женщина сетует на неожиданность вводной. Она в нашем в Доме офицеров недавно. Вообще на самую первичную спевку хора нужно не менее трех месяцев, а до Конкурса остался только месяц. А еще начальство поставило задачу непременно первое место. Она так волнуется и очень рассчитывает на наше понимание и помощь каждого из нас. У нас две песни и третья на бис. Ну, вдруг будет бис… Только вот слова, как же быть со словами? Мне не успели раскопировать. – Хор! Разойдись! Построение через 10 минут с текстом песни номер один. Лихорадочно переписываем. "И Ленин такой молодой, и юный Октябрь впереди!"

Краем уха слышу переговоры нашего творческого руководства. – Нужно заслушать и распределить по голосам, Сергей Александрович. – Не волнуйтесь, Людмила Николаевна, распределим. У меня же мама преподавала в музыкальной школе. Да я и сам на баяне… недели две… не волнуйтесь.

– Ой, придется так напряженно репетировать, нам выделили зал ежедневно с 15.00… Опа! Не только я, но и многие навострили слух. Репетиции будут в ДОФе, каждый день после обеда, тра-ля-ля!

– Хор, равняйсь! смирно! На первый-второй рассчитайсь! Первый-второй-первый-второй-пер…

Первые номера – первые голоса! Вторые номера – вторые голоса. Перестроиться по голосам! Сегодня сход через знание текстов песен наизусть.

– Ой, как у Вас всё хорошо организовано, я начинаю верить…

В порядке построения я попал на второй голос, что мне было вполне безразлично, как и большинству остальных, ибо всё, что мы до сих пор знали о голосах, это то, что их бывает два. Кто-то продвинутый слышал о третьем, но это высший пилотаж. Мы скучковались по голосам и начали осваивать неведомое искусство. Знали бы мы, какой сюрприз ждет нас в ДОФе. И как это прекрасно – петь вторым голосом. Какое огромное преимущество у нас перед первыми в будущей схватке. Да-да. На полном серьёзе. После нежданного успеха с разделением голосов, наша Ольга Николаевна воодушевилась, обрела поверх своей сентиментальной интеллигентности некоторую педагогическую твердость и построила нас кроме голосов еще и сценической полуподковой, это когда низкорослые в центре, а высокие по флангам, так мы будем красиво выглядеть на подиуме Дома офицеров. Более всего волновал, однако, всех вопрос «схода на берег». Должны ли будут будущие лауреаты по окончании репетиций возвращаться в часть? – «Ну что вы, товарищи офицеры, об этом не может быть и речи, в 17.00 рабочий день заканчивается». Рабочий день! Боже, куда мы попали! Более того, всё тем же приказом Комфлота мы на весь период подготовки конкурса освобождены от всех нарядов, как корабельных, так и береговых. Сами дивясь тому, через пару дней интенсива мы уже издавали кое-какие организованные звуки про березку, которая во поле, одиноко, люли-люли, стояла, а и заломати её, кудряву, в ту пору было-таки некому. В лице хрупкой Белоснежки за дирижёрским пультом читалось одобрение. Мы всё уверенней взбирались на крутую морскую волну, прощаясь с таящим в далеком тумане Рыбачьим, и Ленин, такой молодой, ни у кого тогда ещё не вызывал сомнений, а юный Октябрь был безоговорочно впереди. Интересная была распевка: Бык-тупогуб, тупогубенький бычёк, у быка бела губа была тупа. Попробуйте-ка сами, да с ускорением ритма, то-то же! Естественно, этот милый, но недалёкий и упрямый тупогубенький персонаж, сразу же пополнил военно-морской сленг. И еще всех нас рассмешило определение «сценические костюмы». Это наша офицерская парадно-выходная форма с кортиком.

Так что же за тайна скрывалась от плавсостава Первой флотилии подводных лодок за фасадом Дома офицеров закрытого административного образования Западная Лица? А вот что! В буфете… Ну вы уже обо всём догадались). Да, именно! Скрытно завезли и негласно реализовывали продукцию Кольского пивзавода. Из-под прилавка. Только для своих, дофовских. Это то самое, вожделенное, на чешском оборудовании и по чешскому рецепту, на чешском же солоде сваренное пиво! Сухой закон горбачевских перегибов еще впереди, но достать пиво в военных городках уже в ту пору было нереально. Ну а бонус вторых голосов как раз в том, что стояли мы на сцене прямо рядом с выходом за кулисы и входом в буфет. Что творилось по команде "Перерыв!", вы можете себе представить!

В итоге усилиями нашей Доброй Феи мы заняли-таки первое место. И было все действительно торжественно и вдохновенно. Мощные звуки оркестра, ослепительный свет сцены, зал, переполненный нашими сослуживцами, нашими семьями, командованием, жюри, экипажами лодок в полном составе. Аплодисменты, аплодисменты. И бис, бис был конкретный. Не зря мы имели резервную «бисовую» песню. Конечно, были поздравления и благодарности от Командующего флотом, от Командира дивизии, восхищение сослуживцев. Легло на сердце простое «спасибо, ребята» от ставшей уже совсем родной, нашей «пионервожатой» Олечки Николаевны. Окрылённые успехом, мы поинтересовались, а нельзя ли продолжить наши репетиции так сказать для закрепления и совершенствования творческого мастерства. Да, несомненно, все, кто почувствовал в себе любовь к хоровому пению, милости просим, записывайтесь в секцию и после службы… Ага, после службы… Ну всё, сказка кончилась… Однако память на всю жизнь. Хоть щас вам спою. Вторым голосом.

Андрей Осадчий

Рыбалка в Видяево

Прошло много лет после моего увольнения в запас. «Пенсионер, – говорю я теперь, – это состояние души». И порой оно так безмятежно и прекрасно. И всё же никак не привыкну, что на Большой земле, да и вообще на гражданке нет-нет, да и что-то всё-таки не так. Ну взять хотя бы вот эти их охотничьи рассказы. Это ж каким даром нужно обладать, чтобы ничего не сказав, по сути, так завладеть вниманием аудитории, что все, включая «новенького» меня, сидят, забыв про пиво, и лишь поддакивают. А потом уже и сами наперебой: – Лещь, окунь! В две ладони! Семнадцать штук за полчаса! Сто пудов – не вру! Не врет.

Или: – Выхожу на свою прошлогоднюю полянку, а там…! Не поверите, две корзины одних белых собрал!

Да чё тут не верить, верю. У нас с Лехой Штарьковым, как Тамарины наши на лето уедут, – ну в смысле моя Тамара и его Марина, – так у нас уровень внеслужебной активности зашкаливает за два ПДК. Нет, всё, как правило, в рамках приличий. И на подъёме флага мы как штыки. Как два штыка. Ну а тот случай? Ну это было исключение, как верно говорят, только подтверждающее правило. Из Мурманска тогда не вернулись. "Ушли из дома и не вернулись". Не смогли её растолкать. Жанночку. Вдвоем ее как только ни пихали, что только в неё не наливали, кстати, и чистого шила грамм триста не пожалели, – всё впустую, как мертвая. "Жанночка", – это так на Северном флоте называли наш автомобиль. ЗАЗ 968А. Крутой, кстати, ушастый "сороковник". Не какой-нибудь там 27-сильный недоделок. Мы с Лехой на нём (на ней) аж до самого Севастополя доехали. Но это позже, а в тот день застряли на мурманской трассе посреди белых ночей, не заводится, хоть ты тресни. Когда самодельная стереосистема в Жанночке пропикала московское время 8 часов, мы с Лехой смирились и разом обмякли. От судьбы не уйдешь. Что делать? Как что! Грибы собирать, вон их сколько. А у меня в багажнике штук десять ДУКовских мешков по 30 литров, кто забыл, каждый. Ну и пошла охота в две руки. Где на корточках, где на коленях перебираясь по сырому мху от местечка к местечку, в угаре азарта всё же посильно соблюдая грибную дисциплину в отношении малышей, мы с первобытной жадностью пожинаем все, до чего только могут дотянуться наши из жаждавшие живых ощущений ладони.

Вся наша жизнь – подлодка, то есть сплошное железо. Любимое, но всё же железо. Поручни, переборки, палубы, настилы, пайолы, пульты, механизмы, выдвижные устройства, гребные валы, люки, энерговыгородки, торпедные аппараты, кислородные баллоны, спасательные камеры и даже таблица перестукивания, – всё железное, твердое, холодное. А тут мягкий покров летней тундры с её чарующими запахами и неисчерпаемым плодоносием.

В невероятном количестве подберезовики и подосиновики. Меньше, но тоже будь здоров сколько, белых. Настоящих, крепких, крупных. И всё это великолепие летело в наши мешки. Двадцать минут и тащишь полный к машине. Багажник набит ЗИПом, так что аккуратно раскладываем на заднее сиденье. Второй, третий. Леха-то отстает, а мог бы, молодой. Лейтенант, ёлы-палы. Я-то старлей под планку. Волк морской обыкновенный, встречается в высоких северных широтах европейской части СССР. Зол и прожорлив необычайно.

Так мы увлеклись процессом собирания даров родной природы, что не сразу и заметили, как несущийся на всех парах зеленый УАЗик с брезентовым верхом, вдруг как-то зарыскал, затормозил и с явным любопытством остановился у самой Жанночки. На секунду, не более того, и, словно НЛО, стал уноситься вдаль, на глазах уменьшаясь и сливаясь с бесформенной яркостью восходящего северного солнца. Но, простите, 11 лет тренировок по скоростной стрельбе даром не проходят. Моё снайперское зрение мгновенно отпечатало на сетчатке с космической точностью цифры, буквы, их тип написания, размер, наклон, толщина линии, рамка…

…Отрезвляющая волна тревоги из самой глубины подсознания, где давно уже расшифрован страшный смысл сочетания символов 09–47 СД, накрывает сразу и с головой. О! Только не это, как не хочется верить. Ну, где она, надежда, которая умирает последней?

Ноль-девять-сорок-семь-эс-дэ. Это Начальник штаба… "Ж. па!", – машинально подытоживает результаты анализа мой речевой аппарат.

– "Такого слова нету", – ехидным голосом знаменитой Марии Ивановны из анекдотов про Вовочку поправляет меня ещё не вьехавший в ситуацию Штарёк.

– "Как нету?", – включаюсь я в идиотский диалог, – "Вот она, Ж. па, во всей красе… А слова, значит, нету?!"

Ну вы знаете, чудес не бывает. Не бывает и флот в этом отношении не исключение. До этого не было. Не было и после. А в этот день тем более по плану боевой подготовки штаба Краснознаменного Северного флота назначен наш выход в море для подтверждения задачи Л-2. А у нас с Лёхой одни отягчающие обстоятельства. Сейчас начнется. С приговором: "В день выполнения ответственного задания Партии и Правительства два офицера предпочли покинуть расположение части с целью собирания грибов" наши тушки швырнут на разделочный конвейер. И объясняй потом, что мы же ездили в Техупр, на склады, где чёрт ногу сломит от беспорядочного изобилия того самого ЗИПа, которого в дивизии днем с огнем… без которого мы в море загибаемся… ну почему… а, поздно всё. Нет, ж. па, точка. Уныло тащимся на буксире за случайным трактором "беларусь". То есть, наверное, "беларусь". Лет двадцать назад, до модернизации флотскими новаторами. И откуда в одном механизме столько копоти? Тут и Жанночка отдыхает. Наши физиономии и так не блещут от множества бесплодных попыток воплотить идеи творчества в жизнь. И руки по локоть цвета жанночкиного выхлопа. У нее же глушитель только так, для отмазки висит. Тут Лёха поворачивает на себя зеркало кормового обзора и заходится в гомерическом хохоте. "Смех без причины – признак дурачины», – только подливаю я масла в огонь. Поймав короткую паузу, Штарёк патентует открытие. Нашёл истинный смысл понятия "Зеркало заднего вида". Смотрю в пугающее щетиной и отработанной смазкой отражение. Точно, заднего, лучше не скажешь. И слова такого, определённо, нету.

Наша затяжная истерика мгновенно прерывается поворотом с Большой дороги на местную бетонку в сторону базы подводных атомных ракетоносцев. Чуть помедленнее, кони! Чуть помедленнее… На Видяевском КПП избавляемся от компрометирующих вещдоков, дарим ошеломленным вахтенным матросам всю нашу злополучную добычу. Погуляет сегодня комендантская рота.

И выход в море состоялся. В ночь. Минута в минуту в соответствии с планом БП. Запасы пополнены, оружие на борту, личный состав полностью, установка на мощности 40 процентов, отданы концы питания с берега, отключена линия берегового телефона, проверена связь с оперативным по УКВ, из швартовов – один носовой передний, буксир у борта, ещё минута напряженного ожидания и в распахнутые ворота КДП влетает и несется по гребенке 9-го плавпирса штабной автомобиль.

– Товарищ капитан первого ранга!..

– Вольно. Здравствуй, Александр Васильевич. Готов?

– Готов, товарищ капитан первого ранга!

– Отдать швартовы.

– Центральный, записать в вахтенный журнал: прибыл старший на борту Начальник Штаба дивизии капитан первого ранга Ясеновенко.

09–47 – пулями в поворотную мишень ложатся знакомые цифры. Вот такого слова уже точно нету. Вот какая расправа нам уготована. Вот почему замполит с нами так зловеще приветлив. "Гильотина смазана, в работе проверена". Уж этот-то нас с Лёхой любит. Ни одного случая не упустит. Всё простить не может. Ну мы тогда, согласен, слегонца переборщили. И это ж была боевая служба, район действия вероятного противника. А мы со Штоком по плану ЗКПЧ стенгазету БЧ-5 верстаем. Новую рубрику открыли, "Бестолковый словарь", как в Литературке тогдашней. И пришло же в голову кому-то из нас, Ильфопетровых, что "членский взнос", это не что иное, как "внезапная эрекция". А Зам спросонья подписал не глядя, доверился отличникам БП и ПП. Дошло как-то до Политотдела дивизии. Шумчик был. Дали ему тогда по шлему видать не слабо.

Море! Как я люблю море! Это говорю вам я сегодняшний. Пенсионер Министерства обороны РФ. Капитан 2-го ранга запаса. 27 лет выслуги, 12 календарей чистого плавсостава. Никогда оно мне не надоедало. Первый выход в море в 1959 году в возрасте 3-х лет. Потом снова в третьем классе. Отцовская "Буки – два", Полярный. Восторг и ужас в грохочущем дизелями пятом. Мальчишеская уважуха к страшной боевой мощи на торпедной палубе. Зеленая мигающая тишина в рубке гидроакустика. Мне дали крутить какую-то ручку, как заводить машину, и от этого всё зависело. Я сумел, хвалили. А матросы! Ни одного кармана не осталось у меня не набитым шоколадками.

– Проходим узкость!

– Пост "Кувшин" запрашивает позывные.

– Ответить Кувшину.

– Товарищ капитан первого ранга, находимся в точке погружения.

– По плану, командир.

Корабельный ревун: кря-кря-кря-кря-кря-кря-кря-кря….

– Боевая тревога! Срочное погружение!

– Поднять перископ!

– Принимается главный балласт кроме средней!

– Заполнена быстрая.

– Задраен верхний рубочный люк!

– Отвалены средние рули.

– Пульт! Турбине вперед девяносто!

– Заполнить среднюю!

– Боцман, погружаться на глубину 40 метров с дифферентом 3 градуса на нос!

– Скорость по лагу?

– Доклад глубины через 5 метров!

– Глубина 40 метров. Режим тишины. Слушать в отсеках!

В ушах зазвенело от внезапной тишины. Мы под водой. Мы – подводники и мы на своей работе. Это вам не в небе где-нибудь. И не под землей. Мы теперь единое с Мировым Океаном. Дифферентуемся по плавучести. У меня в роду три офицера-подводника. Четвертый – тесть. Значит я – пятый. И все проходили это. Вот это. Уважение к забортному пространству. И детский захлеб души. И ощущение возмужания. На борту не бывает лишних. У каждого в Мировом Океане свое место, своя роль, своя обязанность прожить ее честно. А если ты в роду – пятый, то всё в пять раз ответственней.

– Отсек осмотрен, замечаний нет! – ору что есть мочи в загоревшуюся лампочку "каштана".

А в голове уже шипит горячий осколок реальности. Интересно, в какой форме будет разбор полетов? Партийное бюро корабля? Или отдадут на откуп партячейке боевой части? Свои бы мужики от замполита отбили, факт, но тут столь высокое присутствие. Ладно, что гадать, увидим. Зачем-то второй раз бреюсь перед дверным зеркалом в своей двухместной каюте. Нижняя койка моя, Штарька верхняя. Мягкий коврик, полка с книгами, шкафчик, кондиционер, часы "командирские", электробритва "Харьков". В сейфе – журналы боевой подготовки, накопившаяся заначка, бутылка шила, недописанная со Штарьковым и Витькой Климиным партия преферанса, кассеты Высоцкого…

Да, не пехота мы, не пехота. Вот бы поднимать сейчас взвод в атаку на безымянную высоту. И принять пулю на вздохе… И, глядишь, над открытой братской могилой простили бы нам с Лёхой наш проступок боевые товарищи. Нет, фантастика. Малодушная попытка ухода от реальности. Уж будь, что будет. Как нас учили? Подводник – это готовность встретить смерть в любую минуту. Да-да, вот было же на первом году моей службы, когда сто десятикилограммовый Шура Волков рухнул на меня вместе с сорвавшейся с упоров верхней койкой. Вот этой самой, теперь штарьковской. Просто не знаю, что меня спасло тогда от теоретически неизбежного летального исхода. Ангел хранитель не иначе. Есть, есть он у каждого подводника. Вот только где он сейчас? Наверное, не я один у него, где-то моего коллегу выручает из беды, разрывается между нами.

Еще вспомнил смертельный случай, чуть не булькнули тогда под гладь Баренцева моря. После стрельбы всплыли, отдраили верхний люк, командир Горбунов со старпомом на мостике курят, весело обсуждают удачные стрельбы. – Выход наверх разрешен по десять человек. – А что так низко сидим? Вахтенный механик, поддуй нос, волна накрывает. Что?! Мы не продуты!! Мда… Профессионалы поймут ту гамму чувств, что охватила центральный пост атомохода. Малейшее неточное движение боцмана на горизонтальных рулях и… всё. Всем сразу – всё. Всплыть всплыли, а ЦГБ не продули. Висим на одних рулях. Кажется невероятным, но так было. Шепнул же Ангел тогда вовремя. Ну а заклинки рулей глубины на погружение? Это вообще отдельная тема. Метры и секунды отделяют от небытия. Холодный пот и волосы дыбом. Вся жизнь перед глазами. Там вообще от экипажа уже ничего не зависело. Уходили и уходили вниз, уже далеко в красном секторе глубиномера, куда совсем нельзя, где чревато разрушением корпуса. И тоже ведь Бог не оставил.

А теперь похоже выпутываться нам с Лёхой своими силами. Отсечные часы неумолимо отстукивают секунды.

И вдруг…!

– "Аварийная тревога! Поступление забортной воды в третий отсек! Сорван пролетный кингстон водоотливной магистрали"

Ого, это серьёзно! И в соседнем отсеке. Поясню, сорван пролетный кингстон, это… короче это дыра 280 мм в забортное пространство. При открытом клапане вентиляции осушительной магистрали хватит секунд 20-ти, чтобы затопить весь 3-й, он же центральный. С понятными последствиями.

– Загерметизировать отсек!

– ИСЗ в положение "наготове"!

– Аварийно-спасательные средства к кормовой переборке!

Кто это так безумно орет? Ах, я. Ну-ну, дальше.

– Установить связь со смежными отсеками! Приготовиться аварийной партии для разведки аварийного отсека!

Мой отсек отлично отработан. Десятки команд летают по замкнутому объему, все репетуются исполнителями. Каждый знает свои действия до автоматизма. Не зря столько тренировок. И в темноте, и с дымшашками. Во оно, легко в бою. Я в них уверен, в этих людях. Все мелькают и ни одного лишнего движения. В отсечную какофонию то и дело врываются команды центрального поста. Во всём строгий смысл и целесообразность.

– Второй! Управление средними рулями на местный пост!

Вот это да! Кроме меня самого уже некому. А как же "умри под каштаном?", золотое правило от нашего старпома для командиров отсеков. А у меня в руке ещё и трубка телефона аварийного буя.

– Давай её сюда, – слышу за спиной.

Кто это посмел на ты? Авария на подводном флоте – не повод для фамильярности. Оборачиваюсь всем корпусом правого загребного… Товарищ капитан первого… Ну и денек, честное слово!

– Беги, делай, старлей! Я пока на связи.

– Прошу доложить в центральный, управление средними рулями…

– Не "прошу", а приказывай. Ты командир отсека, я тебе подчиняюсь с потрохами.

– Есть приказывать!

И тут я увидел настоящий мастер-класс. Умение взрослого человека, начальника в высоком ранге без затруднений встать в строй рядовых бойцов ради выполнения общей боевой задачи. Никакие трактаты и наставления не научат так ясно простой военной истине: "Только умея подчиняться можно позволить себе командовать живыми людьми". И отец мне это говорил, и в Системе не раз повторяли, а вот по-настоящему прочувствовал только сейчас.

От Начальника штаба исходило внимание и готовность исполнить любой приказ командира отсека. Всё правильно, согласно РБЖ ПЛ при аварии личный состав остается там, где застал сигнал и поступает в распоряжение командира отсека.

– Включиться в ИДА полста девять! Подаю ВВД в отсек! Открыть клапана уравнивания с третьим! Приготовить аварийный инструмент к передаче в третий отсек!

Капитан первого ранга принимает от трюмного матроса и расторопно передает по цепи тяжелое железо раздвижного упора, подушки с куделью, струбцины аварийные, клинья сосновые, ленточный бугель, кувалду кузнечную, пластырь металлический. Я мельком любуюсь в пылу аварийной работы. Сразу и безошибочно явствует, – он настоящий моряк. И он хороший человек, этот наш престрогий Начштаба. Да он просто надёжный парень, этот кап-раз. Маленький снайпер тайком наблюдает за всем происходящим через хрусталик моего правого глаза, метко замечает все детали. Вот он передал идашку матросу Алексееву, вот еще одну выпустил из рук. И только последний аппарат ловко накинул себе на шею. А ведь могло и не хватить. Нет, определенно, золотой мужик, я бы с ним пошел в разведку.

С аварией в третьем справились успешно. Пролетный кингстон восстановили. Конечно, раз вы читаете эти строки… Огромное количество принятой в третий отсек воды выдавливали за борт наддутием отсека. Задачу Л-2 у нас приняли "с первого предъявления" без учебных вводных с оценкой "отлично". Нечастая удача. На подведении итогов старшим на борту были отмечены грамотные действия всего личного состава корабля и, в частности, хорошая слаженность аварийной партии второго отсека и отдельной строкой похвалили его командира. Меня? Вот это да! Отличился и Лёха в корме. Да уж представляю себе, рвал гашетку в своем турбинном лейтенант Штарьков. Грибов наших и опоздания нам так никто и не вспомнил. Какие грибы, замполит? Море! Боевая работа. Скоро в автономку.

И только командир, когда уже курили, качаясь на волнах, хмыкнул в нашу сторону: – А ну дай сигарету, диз-бат! Две пачки «Явы» одновременно вскинулись в полутьме ограждения рубки в сторону беломехового отворота командирской канадки.

Обожаю нашего Капитана!

– Ну, что, мужики, пошли вниз, партейку доиграем.

Ах, да, я же про рыбалку обещал…

Ну да ладно, в следующий раз дорасскажу.

Вот не мастер я на охотничьи рассказы… Лещ там, окунь…

Осадчий Андрей Александрович

Родился в марте 1956 года в городе Ленинграде. С самого раннего детства мечтал стать взрослым, чтобы покончить с Детсадом №-1 города Полярного, куда забросила судьба сына подводника. В 1978 году окончил Севастопольское ВВМИУ и снова на Северный флот. Служил на атомных подлодках 2-го поколения 670, затем 670 М проектов в базах ПЛ Западная Лица и Видяево. Вся служба проходила на железе, то есть в плавсоставе, дальние походы сменялись межпоходовыми ремонтами и так 12 лет после выпуска из училища. Было интересно. Сбылась детская мечта. На пенсию вышел в 1990-м. Капитан 2 ранга запаса.

Михаил Чурин

Здорово придумал

Капитан вызвал к себе в каюту старшего помощника Иванова: «Что вы, Сергей Николаевич, можете сказать про нашего нового повара Любу?» – «Про повара что сказать? Нечего говорить». Он сам уже несколько раз хотел доложить капитану, что на камбузе неблагополучно и каждый раз откладывал разговор по непонятным для него самого причинам. Сразу же вспомнилось, как он на прошлой неделе перед вахтой пошел на полдник и у «амбразуры» – окошечка раздатки камбуза – увидел глыбообразное, окончательно сгоревшее творение нового судового повара. Творение напоминало вулкан после его активного извержения, в верхней части «творения» также присутствовал большой кратер. В разломах «кулинарного кратера» Иванов рассмотрел запеченное тесто розоватого цвета с вкраплениями изюма. «Как у тульских пряников», – отметил Иванов и решился все же отведать. Когда отламывал верхнюю часть «кратера», из раздатки высунулась голова повара, Люба спросила: «А вы что, его есть собираетесь?» – «Только если вы гарантируете мне жизнь», – ответил старпом. Все присутствующие в салоне команды отреагировали на этот диалог громким веселым смехом, а было не до смеха. «Да, Михаил Павлович, надо бы её отправить домой», – закончил свои мысли вслух Иванов.

– Смотрю я, какая-то она не от мира сего, про таких говорят, что у них руки не тем концом вставлены, опять-таки муж от неё ушел. Но, как я отметил, вроде бы старается. Может быть, не следует её сразу списывать, хотя не приходится ждать изменений в лучшую сторону. Что её заставило идти на флот? Всего скорее надежда на лучшее. Надо придумать такую причину, чтоб от неё избавиться, но при этом её окончательно не топить, чтоб она не поняла истинной причины. Не будем отнимать у неё надежды на лучшее, – рассуждал капитан. – Надо придумать причину и отправить её домой «по-хорошему», Сергей Николаевич, ты понял меня?» – Старпом задумался, и ему стало понятно, почему он откладывал разговор: причиной была обычная жалость к человеку-неудачнику, затюканному житейскими неурядицами, тем более что этим человеком была еще относительно молодая женщина.

Через две недели капитан опять вызвал Иванова и начал разговор с вопроса, придумал ли Сергей Николаевич причину.

– Причину я не придумал, но ситуация усугубляется, экипаж ропщет, недоволен, говорят, надоело голодать, бурду каждый раз есть. Кроме этого, вчера приходил электромеханик жаловаться – при последней приборке в салоне чуть не сожгла пылесос. Надо принимать решение.

– А я придумал, – сообщил капитан с нотками игривости в голосе. – Зови повара.

– Михаил Павлович, вызывали? – на пороге каюты появилась Люба.

– Вызывал, вызывал. Люба, ты не волнуйся, ничего страшного не произошло, но разговор будет серьезный. Смотрю я на тебя, ты стараешься, все у тебя хорошо, чисто, готовишь неплохо, экипаж тобой доволен, бывают иногда некоторые сбои, а у кого их нет. Но, Люба, есть одно «но», очень серьезное «но». Ты ведь мучаешься, тебе тяжело, я это вижу и даже знаю почему.

– Почему, Михаил Павлович? – в свою очередь уже спросила Люба.

– Люба, ты знаешь, судно у нас дальнего плавания, постоянно работаем в Северном море, а какие шторма здесь, особенно зимой, не тебе объяснять.

– Да, Михаил Павлович, постоянные шторма, – согласилась Люба.

– Ну вот тебе и причина сбоев. Качку ты плохо переносишь, не так ли, Люба? Тебе, как я вижу, необходимо переходить на другой тип судов, которые работают, к примеру, в Балтийском море, там меньше качает. Тебе же лучше будет. Ты не переживай, мы все для тебя сделаем, дадим тебе хорошую характеристику. Ну, что ты молчишь, ведь правду же я говору?

– Михаил Павлович, я уже и сама об этом думала. Да, я плохо качку переношу, вы правы, – тихо сказала Люба.

Прошел год. Сергей Николаевич стоял в коридоре пароходства перед отделом кадров плавсостава, ожидая вызова к инспектору для определения сроков посадки на судно. За спиной громко разговаривали. «А сейчас на какое судно опять посылают? Ну, что же ты на «Капитане Курове» не закрепилась? Судно новое, капитан, говорят, хороший, а самое главное, такие интересные рейсы. Что же не постаралась?» – спрашивал женский голос. Услышав упоминание о теплоходе «Курове», Сергей насторожился и прислушался к разговору. «Да я и старалась, – отвечала другая. – И знаешь, все у меня получалось: и порядок, и приготовление пищи, и команда была мной довольна. Капитан был хороший, да и старпом ничего, правда, уж слишком требовательный, но жить было можно».

– Ну, и что тогда не закрепилась?

– Ты знаешь, было одно «но».

– Да что же это за «но» такое, какое это такое «но»?

– Качку я плохо переношу.

Иванов обернулся и узнал бывшего своего повара Любу, стоявшую к нему спиной.

Михаил Чурин

Надоел

Сослуживцы Николая Сергеевича считали его достаточно опытным, грамотным специалистом и веселым, не лишенным чувства юмора, человеком. Он пятый год работал старшим помощником капитана на крупном сухогрузе. Родом был Николай Сергеевич из сельской местности и каждый раз по окончании контракта наведывался со своей супругой Еленой к своим родственникам в деревню. Соседи относились к Николаю Сергеевичу с большим уважением, считали его очень состоявшимся в жизни, чуть ли ни миллионером, разъезжающим по заграницам. Каждый приезд к родственникам сопровождался большим всеобщим застольем. Так было и на этот раз.

Народу собралось много, полный дом. Все шло своим чередом, приглашенные уже начинали переходить на повышенные тона, размахивать руками, всем хотелось поделиться новостями с Николаем Сергеевичем. Среди приглашенных был и новый сосед Иван Иванович, живущий напротив, еще достаточно молодой человек, работающий в совхозе. Он только в этот приезд познакомился с Николаем Сергеевичем, и у него было много вопросов к приезжему. А главное, что очень беспокоило Ивана Ивановича, был вопрос о том, чем занимается Николай Сергеевич на вахте – ведь целых четыре часа. Этот вопрос Иван Иванович постоянно пытался задать своему новому знакомому. Первый раз вопрос, заданный явно не вовремя, когда все чествовали Николая Сергеевича, остался без ответа, утонув в громких поздравлениях односельчан. Пытался он задать вопрос и когда Николая Сергеевича позвали на кухню – пора было подавать к столу приготовленные пироги. Когда мужики вышли покурить на крыльцо, на котором они решили обсудить глобальные вопросы мирозданья, Иван Иванович опять сунулся со своим вопросом. Николай Сергеевич только что отработал пять месяцев и однозначно был не настроен на серьезные разговоры, поэтому решил отшутиться.

Ему хотелось просто отдохнуть, тем более что контракт в этот раз сложился непростой. Мужики, видя, что Иван Иванович опять готовится задавать свои вопросы, и почувствовав настроение гостя, затолкали Ивана в дом. Но тот не унимался, он должен был получить ответ на очень беспокоивший его вопрос: а что делает Николай Сергеевич на вахте? Было произведено еще несколько попыток. В очередной раз вопрос был задан, когда Николай Сергеевич пошел на летнюю кухню за солеными огурцами: соленья его мамы Зои Федоровны всегда пользовались большим спросом на подобных мероприятиях.

На этот раз терпение Николая Сергеевича окончательно его покинуло, он предложил Ивану следовать за ним. Пройдя на летнюю кухню, Николай Сергеевич сразу же выключил свет. Наощупь подвел Ивана Ивановича к окну летней кухни, которое выходило на сад, занесенный глубокими сугробами, и тихо спросил, показывая на окно: «Иван Иванович, дорогой, что ты видишь?» Удивленный Иван Иванович, не понимая, к чему клонит Николай Сергеевич, тоже тихо, как бы осторожничая, ответил, что он вообще не только ничего не видит, но и не понимает. «А вот и ответ на твои вопросы: я так же, как и ты сейчас, в течение всей ночной вахты смотрю в окно, а точнее в иллюминатор, и так же, как и ты, ничего не вижу». Иван Иванович очень огорчился, даже, похоже, обиделся, и ушел домой раньше всех приглашенных. Вопросов он больше не задавал очень долгое время.

Чурин Михаил Юрьевич

В 1979 году закончил судоводительский факультет ГИИВТа (ныне Волжский государственный университет водного транспорта) по специальность «морское судовождение». После службы в армии пришел в Беломорско-Онежское пароходство. Преподавал на кафедре судовождения и безопасности судоходства ГИИВТа. В 1991 году пришел в Волжское пароходство на суда загранплавания, а еще через год получил диплом капитана дальнего плавания. Через десять лет перешел в частную компанию, где трудился семь лет капитаном на одном и том же судне под флагом Мальты. В настоящее время работает в Нижнем Новгороде деканом факультета судовождения, защитил кандидатскую работу, получил ученое звание доцента.

https://www.litres.ru/mihail-churin/

Николай Ткаченко

Боря

С Борей П. мы были, говоря газетным штампом, друзьями детства. А как тут еще можно сказать? Мы были соседи и одногодки, мы заканчивали 10-й класс в одной и той же школе, им. С. М. Кирова, только, я заканчивал школу в 10-м «Б», а Боря – в 10-м «А». Вот, и вся разница. И оба мы были украинцами, хоть это ясно и так. Потому, что все русские, евреи и дети всех других национальностей, хоть таких, правда, было совсем немного, по сравнению с русскими, все они учились в «русской» школе, № 3. А все украинцы учились в других местных школах, которых в нашем городке всего было аж шесть. Понимаете, это была, все-таки, Украина. Пока!..

Как-то я спросил Борину маму: – «А Боря выйдет гулять?». На это она мне наставительно ответила: – «А Боря занимается!». Мне стало очень стыдно, так как я никогда не занимался, я и слова такого не знал, но, тогда я все понял. А в нашей среде говорили так: – «Учит уроки». В футбол мы тогда, как обычно, играли без Бори.

Добавим, что в 1954-м только школа им. Кирова выпустила 4 десятых класса. Это – потому, что перед войной рождаемость была высокая, люди тогда еще верили в светлое будущее, в то, что мы, на кончиках русских трехгранных штыков, принесем счастье всему миру, который, к сожалению, пока заселен не такими счастливыми людьми, как мы.

И в самом деле, раздел Польши, напополам с другом Адольфом, освобождение братьев в Западной Белоруссии и в Западной Украине, и т. д., все это произошло именно тогда. Не говоря, уже о Финляндии! Правда, там что-то пошло не так… Ну, и что? На рождаемости это не отразилось. Все равно, все мы знали, что будущее только за нами. Да, и потом, начальную военную подготовку не зря же мы проходили в школе. Шагали строем и самозабвенно пели: – «Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин…». И, даже девушки тогда неплохо метали гранаты. К сожалению, большой войны нет до сих пор. А то бы! Но, все еще впереди. А я понял: – «Вот! – Вот!». Но, я, ведь, обещал рассказать про Борю. Тут надо сказать, что у Бори была сестра Люда, на год моложе, в которую мы все были влюблены, и я – тоже. А в те годы было принято, иногда, воду носить из нашей речки, там она была очень мягкой и хорошо промывала волосы на голове. В общем, получили Боря с Людой задание – принести ведро воды из речки. Пришли они на речку, набрали воды, и тут перед ними встала трудная задача – взобраться на гору, почти вертикальную, туда, где над речным обрывом стояла хата, в которой тогда жил дед Козицкий. Когда-то такие хаты ставили запорожцы, как правило, над обрывом, на неудобьях, где землю можно было занимать бесплатно.

Стали эти ребята перед горой, с полным ведром, и чего-то ждут. Я, как обычно, купался, вылез на берег погреться, и тут меня черт дернул за язык: – «А я смогу это ведро поднять наверх без всякой остановки». Ну, надо же было как-то выделиться перед Людой. А всем другим я и не брал. Взял я это ведро, бегом взбежал наверх, а они, запыхавшись, поднимаются следом. Постоял я наверху, подождал, отдал им ведро с водой и с небрежным видом пошел вниз, опять купаться, при этом я старательно делал вид, что Люда меня нисколько не интересует, ну, нисколечко… Я туда и не взглянул. Прошли годы, и я сейчас понимаю, как же глупо я тогда выглядел! Недаром в народе говорят: – «Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет!».

Так или иначе, но школа была окончена, и тут выяснилось, чем умные ребята отличаются от всех остальных. Все шли, кто куда. Большинство – в военные училища, а я, вот, в мореходку. Едем мы в поезде, в Одессу, а в одном вагоне с нами едет Ш., один из близнецов, кажется, Володя, мы вместе заканчивали школу. Я спросил его: – «А ты куда поступаешь?». Выяснилось, что едет он в Одессу поступать, если я правильно называю, в Технологический институт, на специальность, кажется, мукомольное производство. Мне все это показалось не очень, но тут меня просветили и сказали так: – «Вот, он всегда будет с хлебом!». Подразумевалось, что Володя – умный.

Вот, и Боря был среди тех умных ребят, которые, на выпускном вечере, украли вино, закупленное по дешевке в братской Молдавии, и прятали его, до поры, в школьном саду. Пока я, с горящими и мокрыми глазами, прощался со школой и с учителями, Боря, с сухими глазами, проделал свое мокрое дело. Далось же мне это вино!?

Пока я поступал Мореходку, я потерял Борю из виду. Потом мне сказали, что Боря поступил в школу маслосыроделов, что при местном молокозаводе. Предполагалось, что он потом будет, как сыр в масле, кататься. Туда 10 классов не требовалось, но, поступали туда только по блату. Конкурс был огромный, никакой институт не сравнится.

А когда мне было уже тридцать, приехал я на родину и мне сказали, что Боря спился. Я удивился, но мне подтвердили: да, спился, уже и в ЛТП лечился, и, кажется, не один раз. ЛТП, это – лечебно-трудовой профилакторий, было такое очередное изобретение советской власти, куда, в принудительном порядке, милиция направляла алкоголиков, на лечение. А почему Боре было не спиться, если денег куры не клюют? Вон, и сейчас, у олигархов, сплошные проблемы. Так всегда и было.

А когда мне было уже около сорока, я опять приехал в Звенигородку, но о Боре тогда я ничего толком так и не узнал. Ясно было только одно – вылечился, вроде, но как-то не очень. Из маслосыроделов его уволили, и только его мама увидела как-то меня на улице, поговорили, а потом она кому-то и сказала: – «Ну, Коля – молодец, он хорошо выглядит». Больше о Боре я ничего и не знаю. Такой, вот, грустный рассказ.

Николай Ткаченок

Толя К.

Был у меня друг Толя К., о котором я здесь и пишу. Поэт Симонов в таких случаях говорил так: – «Дружили еще с Гражданской, еще с двадцатых годов». Ну, ту Гражданскую я помню плохо, я тогда был еще маленьким, я, ведь, родился только в 1937-м, и сейчас я знаю только нынешнюю, но, тоже Гражданскую. Война эта никогда и не прекращалась.

А рассказываю я здесь о Толе только для того, чтобы он, хоть как-то, хоть после своей смерти, послужил людям. Ведь, жизнь, она такая простая, и, одновременно, такая сложная, что разобраться в этом трудно, особенно, молодым.

А почему я пишу, именно, о Толе? Да потому, что никто не знает его лучше меня. А ведь, каждый человек имеет право быть увековеченным, каждый этого заслуживает. А Толя о себе никогда ничего не писал, и, уже не напишет, у него и компа-то никогда не было, потому я и пишу сегодня за него, без его разрешения, потому что и разрешение-то, взять у некого. Только, не надо врать! Вот, и я постараюсь. Как на Библии.

А дружили мы с Толей еще с 1954-го, с года нашего поступления в ХМУ МРП, и до 2017, когда Толя и умер, в свой 81 год. То есть, ровно 63 года, что, само по себе, и немало, но, гораздо важнее те уроки, которые дает нам сегодня Толя К.

Итак, начало 1958-го. С московскими направлениями в карманах прибыли мы в рыбацкий городок Пионерский, что в Калининградской области, чтобы здесь начинать свою карьеру блестящих морских офицеров. Весь мир был у наших ног. Вскоре выяснилось, однако, что жизнь не такая блестящая, и смотрим мы на нее совсем по-разному.

Понимаете, все люди разные, в чем и состоит сила и прочность нашей популяции; одни рождены, чтобы отдавать что-то обществу, а другие – чтобы что-то брать от него. Так было всегда. Иначе и не бывает, иначе человек не был бы человеком, а оставался бы обезьяной. Понимаете, грань между этими двумя половинками любого народа совсем незаметна, люди, почти всегда, на первый взгляд, кажутся абсолютно одинаковыми, полоска между ними почти совсем неощутима, она витает где-то в воздухе, ее не видно, но она есть. Пустяк какой-то, но от него зависит очень многое; от него зависит судьба и жизнь каждого отдельного человека, каждого народа, и, всего человечества. Что сегодня весьма актуально, особенно, на фоне этих историй с иммигрантами. Им, ведь, тоже хочется вкусить от европейского благополучия.

Была такая ниточка и между Толей, и мной. А когда все это началось? Один умный писатель сказал так: – «Все мы из нашего детства». Когда мы с Толей были еще детьми, его отец был каким-то торговым воротилой в одном украинском городе. А мой отец всегда был сапожником, но, уже в другом украинском городке. Вы поняли, как это обстоятельство скажется потом на их детях? Недаром говорят, что детей надо закалять трудностями жизни, а если детей баловать, то из них хорошие разбойники получатся. Но, это так, для смеху, это только в популярном художественном произведении. Хотя… Помню, в 1958-м, в самом начале, пока нам с Толей делали визу, мы работали на судах, стоящих в ремонте. И, однажды, были мы с ним в скромной капитанской каюте одного из рыболовных судов, готовились к ужину. Здесь надо сказать, что в период ремонта капитаны отдыхали, их каюты пустовали, ну, мы, молодые штурмана, их и занимали. Тут Толя и сказал: – «А когда мы с тобой будем, по-настоящему, занимать такие каюты?». Понимаете, я тогда мечтал стать знаменитым капитаном, известным богатыми уловами, а Толя в это время мечтал о каюте. Мелочь, конечно, но…

А тогда, в 60-е годы, работа в Пионерском считалась непрестижной, все рвались в Калининград, на большие суда и в комфортабельные каюты. Туда же вскоре перевелся и Толя, а я все еще ловил рыбу в Атлантике. К тому времени мы оба были уже женаты, но, моя жена всю жизнь, вместе со мной, прожила на окраине Пионерского, там было много бесхозной земли, а Толина жена всю свою жизнь прожила в городской квартире и ей земля была вовсе ни к чему.

А в Калининграде надо было где-то жить, поэтому Толя с молодой женой и жили, пока, в Пионерском. Но вскоре денежный отец Толи купил ему в Калининграде кооперативную квартиру и обставил ее мебелью, советской, конечно. Другой тогда и не было. Толя, при этом, не потратил ни копейки. Кстати, в этой же квартире, и с этой же мебелью, Толя и умер в прошлом году. Сам он, за долгие прошедшие годы, так ничего и не приобрел.

Итак, в 60-х годах Толя стал работать штурманом на больших калининградских судах. Но, работал он как-то так, интересно. Когда он еще жил в Пионерском, но, работал уже в Калининграде, один наш общий приятель рассказывал так: – «Просыпается Толя утром, высовывает в форточку указательный палец, так он проверяет погоду, и говорит: – «Ну, сегодня дождь, я на работу не поеду». И опять ложится спать». Тут надо сказать, что в Калининградской области дождь идет, иногда, по нескольку недель кряду. Помните анекдот: – «Мальчик, когда начался дождь?» – «Я не знаю, мне только 12 лет».

Через несколько дней, в хорошую погоду, едет Толя в Калининград, на работу, а там, увидев его, в кадрах ему и кричат: – «К., где вы были? Я долго искала штурмана в рейс!». Как оправдывался Толя, я не знаю, но он потом всегда сожалел, что проспал назначение на судно и хороший рейс. Погода виновата!

А в Службе мореплавания Калининградской базы сидела тогда одна наша выпускница, 1948 года, у нее муж сначала был капитаном, но потом он сбежал с судна, за границей, в Гибралтаре, и она была, временно, незамужней, а Толя был молодым и красивым, ну, она ему и помогала, назначала на хорошие суда.

Понимаете, детей не надо воспитывать устными наставлениями, им просто надо помочь в трудную минуту, и, дело сделано, вы его уже немножко испортили, хоть это, пока, и незаметно. Тогда же, в нашей компании, смеясь, рассказывали так: – «Приходит Толя на новое судно и первым делом выясняет, теплый ли туалет в каюте старпома?». Понимаете, туалет важнее работы! В те годы, как и всегда, ходила шутка про глупость американцев. Дескать, папа – миллионер, а дочь, чтобы заработать на жизнь, моет посуду в его ресторане. При этом, советские люди громко и весело хохотали. Дескать, до чего же глупы, эти американцы! Нам бы их миллионы долларов. Уж, мы бы своих детей!..

Но, Толе не всегда могла помочь и та женщина-инспектор. Один штурман мне потом рассказывал так: – «Приходим мы в Таллин, на выгрузку. Ошвартовались. Выгрузились. Я был вторым, Толя был старпомом, а капитаном был М.». Здесь надо сказать, что М. был из бывших военных штурманов, его сократили в 1956-м, теперь он стал капитан на большом и красивом судне-рефрижераторе и поддерживает там дисциплину. Потом он, правда, заболел, что-то, там, с психикой, вероятно, много переживал за свое судно, а жаль. Отличный был капитан.

Итак, на дворе 70-е годы, судно стоит в Таллине, после выгрузки опять готово к выходу в рейс, а Толя в это время встретился с Аркашей Н., нашим одногодком и выпускником 1957 года, и… запил. Аркаша в это время уже работал капитаном большого транспортного судна, но в то время он был на берегу, он любил выпить, и Толя – тоже. Вот, они и встретились. Добавлю, что вскоре Н., списали с судна, вероятно, за пьянку, и он плохо кончил. Далее тот же штурман рассказывал мне так: – «Видит капитан, что старпом пропал, а надо выходить в рейс, времени на замену нет, ну, он и обратился в милицию. Те обещали мигом найти старпома. Капитан удивился, ведь Таллин – большой город, как найти? Но, милиция хорошо знала всех, кого надо. Сели они в свой газик, поехали в ресторан, посмотрели – там все на месте, кроме Мильды и Лауры. Ага, все ясно! Вскоре они нашли и Толю, и Аркашу, естественно, в квартире Мильды, или, Лауры; привезли они Толю на судно, чуть теплого. Судно вышло в рейс, Толя протрезвел, но, капитан М. ничего не забыл, и вскоре Толю списали с того судна, на берег. ЧП, конечно! И помогла в этом, безусловно, наша выпускница. Хотела, как лучше, а получилось, как всегда.

Я ему потом говорил: – «Толя, разве ты не видел, что М. тебя сожрет? Ты же себя знаешь. Разве ты не мог найти пьющего капитана?». Много лет спустя, когда я работал уже капитаном на калининградском судне, один инспектор Службы мореплавания, Николай П., тоже наш выпускник, 1950 года, просветил меня так: – «У нас, ведь, какой метод работы? Слабому капитану мы даем сильного старпома, а сильному капитану даем слабого старпома. Вот, так суда и работают». Ну, Толю, вероятно уже в те годы считали слабым старпомом, потому и направили к сильному капитану. Да, он и сам хотел, и инспектор помогла, а на что надеялся? Ну, Толя всегда отличался апломбом, и это ему помогало в жизни, до поры – до времени, и ему всегда казалось, что капитаны дерутся, чтобы заполучить его в старпомы. Он свою цену всегда преувеличивал. Но, увы!.. Бог не зря, там, на небе, сидит и ест свой райский хлеб.

Так или иначе, но Толя проработал в старпомах недолго, капитаном он никогда так и не был, да и неважно, кем ты работаешь, главное – как ты работаешь. Но, подвыпив, Толя иногда, с гордостью, говорил так: – «Вот, когда я был старпомом…».

Вернемся, однако, в 70-е. С тех пор карьера Толи пошла вниз. Он так часто менял суда и судовладельцев, что вскоре его перестали принимать на работу и открывать визу. Я ему говорил: – «Толя, ты единственный, кто потерял визу просто так, ничего не натворив».

А в конце 70-х Толя поскользнулся и упал на выходе из подъезда своего дома. С тех пор он стал хромать, и о возращении в плавсостав уже никто и не говорил. Однако, мы иногда собирались у Толи дома, и с выпивкой. Толю всегда и все любили, он был безотказен в этом деле, и, если дома у тебя жена, то у Толи принимают всегда хорошо.

Стал потом Толя работать охранником на проходной какой-то войсковой части, там прапорщики выносили много спирту, ну, они отливали и Толе, чтобы ничего не видел. Он оформил себе инвалидность и стал получать надбавку. Так Толя стал инвалидом и по факту, и по документам, и по образу жизни, и по состоянию души. Где-то, до возраста в 60 лет, Толя еще работал охранником, потом его уволили и он стал скромно жить только на пенсию и на свою инвалидскую надбавку, но он уже много болел, хотя у него и был железный организм, он был еще из того, здорового, поколения. Последние годы он был совсем плох, был там и рак, и еще что-то, ну, в прошлом году Толя и помер.

Под конец скажу и о себе, но, не для хвастовства, а для науки молодым. Из песни, ведь, слово не выкинешь. Итак, много лет проработал я капитаном судна, стаж мой на мостике – ровно 60 лет, побывал я почти на всех морях и, в возрасте 77 лет, вышел, как говорят, на пенсию. На здоровье не жалуюсь, обрабатываю свой участок в 12 соток и работаю над своим словарем, который называется «Морской этимологический словарь». Выясняю, от какого индоевропейского корня произошли все наши морские термины. Никто в мире этого не знает, ну, вот, я и занялся. Сейчас продается второе издание моего словаря, но, работа продолжается над 3-м изданием. Между делом, рассказал, вот, и о Толе. А если не я, то кто?

Ткаченко Николай Адамович

Родился в 1937-м году в гор. Звенигородка, Черкасской области. 60 лет проведены на капитанском мостике, сначала – матросом-практикантом, а потом, и капитаном судна. Закончил в 1957–м Херсонское мореходное училище МРХ СССР, в 1968-м, заочно, и Калининградский технический институт МРХ СССР, по специальности – «Судовождение на морских путях». Инженер-судоводитель, капитан дальнего плавания.

https://www.litres.ru/nikolay-tkachenko/ob-avtore/

Владимир Цмокун

Все дороги ведут на камбуз

Почему офицеры флота ненавидят перловую кашу?

Дочь нашла в Интернете фото. Красивое здание, а на крыше огромные буквы «В морях твои дороги». Приятно вспомнить – хоть это не меняется. В этом здании размешается курсантская столовая бывшего Калининградского высшего военно-морского училища (КВВМУ), а ныне – Балтийского военно-морского института имени Ушакова. На флотском языке, естественно, «камбуз». Это одно из тех мест в «системе» (так именовалось в курсантской среде родное училище), с которым связаны в основном приятные воспоминания.

ПРОВЕРКА «НА ОТЛИП»

Честно говоря, когда уже есть с чем сравнивать, я думаю, что качество кормежки тогда могло бы быть и повыше. До сих пор помню, как мы, как-то раз придя на ужин (мы – это третье отделение в составе восьми человек, сидевшие за одним столом), решили шутки ради проверить «на отлип» перловую кашу, стоящую в большом бачке на столе. Кто-то из ребят задал вопрос: «Интересно, если бачок перевернуть, каша вывалится или нет?»

Дело было на первом курсе, мы были молоды и практически всегда веселы, и от задуманного до исполненного время порой измерялось секундами. Момент – и чьи-то крепкие руки подхватывают бачок, переворачивают его над столом, и восемь пар глаз с интересом смотрят на результат исследования. Могу сказать только за себя – я ни на секунду не задумывался о том, какие проблемы возникнут у нас с ужином, если выпавшая из бачка каша накроет стаканы с чаем, забрызгает форму, завалит стол и т. д.

Кроме того, старшина роты никогда не держал нас за столами дольше положенного времени, даже если за каким-то столом не успевали прикончить доппаек, присланный из дома, – исключения бывали только в случаях, когда продукты или что-нибудь сладкое, присланные из дома или принесенные из города от родственников, приносил кто-то из сидящих за столом командиров отделений и замкомвзводов (тоже курсанты, но со старших курсов).

Но я отвлекся. Так вот, каша из бачка не выпала! Конечно, мы все равно ее съели. Но перловку я, как и многие бывшие военные, с тех давних пор не ем.

ЧУДЕСА С НОЖАМИ

Что еще интересного происходило на камбузе?

Отрывистые воспоминания о двух столовых ножах на столе на восьмерых. В день приезда различных комиссий ножей почему-то оказывалось восемь. Потом, когда комиссия уезжала, опять только два. Как-то несколько дней подряд хлеб, которого, в общем, всегда хватало, вдруг стали выкладывать на столы нарезанным тонко-тонко, но общее количество кусков оставалось прежним.

Когда очередная комиссия в сопровождении командира роты проходила между столами и какой-то начальник дежурно спросил: «Ну как, ребята, все нормально?», надеясь, естественно, на общий радостный ответ, что все, мол, отлично, мы разобрали эти тонкие кусочки хлеба и показали их начальнику. Мне больше всех хотелось справедливости, и я, приложив кусок хлеба с большой дыркой в мякише к глазам, еще и ляпнул, что, мол, через этот кусок всю комиссию видно.

На следующий день мы обнаружили на столах хлеб уже нормальной толщины, кого-то из продовольственного начальства, по слухам, сильно наказали, ротного – тоже. Когда уехала комиссия, на построении роты я был выведен из строя на два шага, и командир роты сказал, что в связи с тем, что я «стал искрой, из которой разгорелось пламя», мне объявляется «неделя без берега», то есть про увольнение в город в субботу и воскресенье я могу забыть. Так я обучался премудростям личной ответственности за сказанное, даже по мелочи.

НАРЯД

Апофеоз воспоминаний о камбузе – конечно же, камбузный наряд. Ходили в этот наряд только курсанты 1 и 2-го курсов. Получение продовольствия на все пять курсов (это где-то около 2 тыс. «штыков»), чистка картошки, расстановка и уборка посуды на обоих этажах, мытье этой посуды («железный поток»), мытье полов на всем камбузе – все это имело свои специфические особенности, требовало быстроты, сноровки, личной ответственности и других, не менее важных качеств.

При этом был один, скажем так, пикантный момент в камбузном наряде, о котором хочется сказать особо, – это загрузка продовольствия на очередные сутки и перевозка его со склада на камбуз.

Фишка, как теперь говорят, состояла в том, что в наряд на камбуз заступала половина взвода, вторая половина заступала в караул. В другой раз те, кто заступал в прошлый раз в караул, шли на камбуз. Так вот, обязанностью камбузного наряда было обеспечить своих товарищей в карауле доппитанием в виде сливочного масла, потому как положенные по норме 25 граммов в сутки на человека – это… ну, вы сами понимаете. К этому опытные курсанты готовились, а неумелые и нерасторопные – учились. Доппаек можно было добыть только при погрузке продовольствия. Происходило это так. Человек пять-шесть загружались в фургон «продуктовки» (машины «ГАЗ-53»), за рулем матрос кадровой команды, в кабину садился начальник столовой – старый и хитрый мичман Мерсопян (по училищу ходила безобидная поговорка: «Самый хитрый из армян – это мичман Мерсопян»), и мы ехали на продсклад училища. Продсклад находился на другом конце территории, время в пути составляло 3–4 минуты.

Свет в фургоне включался из кабины водителя. По прибытии на склад мичман в соответствии с накладными отбирал и взвешивал масло, крупы, картошку, рыбу, мясо. Но все это пока в машину не заносилось. После того как все продукты, необходимые на сутки, были отобраны, время начинало сжиматься прямо на глазах – мичман приступал к командованию непосредственно погрузкой, кладовщики продсклада следили за курсантами, чтобы мы не прихватили чего-нибудь лишнего.

В первую очередь в фургон заносилось масло и ставилось в самый дальний угол. Потом по указанию мичмана на него ставились или ящики с томат-пастой, или мешки с макаронами, вокруг укладывались мешки с картошкой, блоки с мороженым хеком – в общем, сливочное масло всегда было погребено на самом дне загруженного почти на три четверти фургона. Загрузка осуществлялась в быстром темпе, после чего погрузочный расчет запрыгивал в фургон, мичман закрывал дверцы, садился в кабину, а машина неслась к заднему двору камбуза, где мы должны были выгружать продукты уже для варки, жарки, чистки и т. д. Свет в фургоне не включался, темнота была абсолютная. И вот за эти 3–4 минуты езды в подпрыгивающей машине с заносами и поворотами надо было совершить несколько стремительных действий.

Во-первых, оторвать от одного из бумажных мешков кусок бумаги, желательно – чистый, то есть, если мешок многослойный, откуда-то из середины. Во-вторых, запомнив, что и как навалено на упаковки с маслом, аккуратно разгрести наваленное. В-третьих, один из нас с зажатой в зубах, заранее приготовленной ниткой должен подобраться к неполной упаковке масла, развернуть ее и ниткой, обмотанной вокруг больших пальцев рук, отхватить кусок масла, достаточный для того, чтобы составить весомую добавку для 14 человек караула. И, кстати, в то же время такой, чтобы экспроприация была не сильно заметной. В-четвертых, нужно было восстановить в полной темноте по памяти нарушенную целостность кучи продовольствия – по возможности в том же порядке. Наконец, в-пятых, следовало спрятать под робой отрезанный кусок масла так, чтобы он не выпирал и не выпал при десантировании из фургона. Учитывая, что почти все мы были поджарые и мускулистые (чему очень способствовали регулярные зачеты по бегу, гирям и подтягиванию на перекладине), а матросские наши робы частенько были на размер больше, места под робой, особенно если еще втянуть живот, хватало.

В общем, дел было много, но совместными слаженными усилиями мы как-то ухитрялись проделывать эти операции. И вот момент подъезда машины к дверям камбуза. Мичман открывает дверь, взгляд на кучу продуктов, на угол, где лежит масло. Второй, обшаривающий взгляд – на каждого из пятерки. Все чисто. «Ну, бойцы, давай, быстрей выгружай!» – командует мичман. Работа пошла, теперь уже в обратную сторону. Картошку – рядом, в отсек для чистки картошки. Макароны, муку – в помещения рядом с варочным цехом. Консервы, томат-пасту, крупы – можно прямо в варочный. В этой суете курсант со спрятанным на теле свертком масла незаметно отделялся от потока снующих туда-сюда переносчиков провизии и бегом летел в караулку, передать долгожданный доппаек. Учитывая, что пробежать надо было половину училища и при этом вертеть головой во все стороны, чтобы не нарваться на офицеров дежурно-вахтенной службы или строевого отдела, задача тоже была ответственной.

ПРОМАШКА ВЫШЛА

И вот как-то раз в момент выгрузки один из наших, Серега Бровко, пошел в отсек для чистки картофеля, чтобы забрать сверток с маслом, запрятанный в ящик с картошкой, и отправиться с ним в караулку. И вдруг мы видим, что туда же заходит начальник столовой мичман Мерсопян. Конечно, мы приготовились к самому худшему – разбирательство, расследование, наказание и прочее. Оттуда – тишина. Потом мичман вышел, следом вышел Серега. На наши вопросительные взгляды хитро подмигнул и показал большой палец – не волнуйтесь, мужики, все в порядке. Тут к мичману подошел заступивший дежурный по столовой, тоже мичман, они о чем-то еще говорили, что-то проверяли, и, в общем, прошло минут десять, пока мичман Мерсопян не ушел куда-то по своим служебным делам. Потом наконец ушел и дежурный по столовой. Мы окружили Серегу: «Ну, ты как? Как тебя не словил мичман?» – «Да все в порядке, мужики, я уже с маслом был, но услышал, что Мерсопян вот-вот зайдет!» – «Так куда ты дел масло?» – «Под подоконник на батарею засунул!»

Неожиданно наступила тишина – мы переваривали услышанное, потом, не сговариваясь, бросились в картофельную. На дворе был февраль 1973 года, но училищная кочегарка работала исправно, и батареи отопления были очень даже горячие. Когда мы вбежали в отсек, тишину прервали наши выражения, которые, если их перевести с военного на обычный язык, звучали примерно так: «Серега! Какой же ты не совсем умный человек! Ты поступил очень неправильно, положив масло на раскаленную батарею!» Ну, и еще что-то в этом духе. Серега глядел на дело рук своих, хлопал глазами и молчал. А что тут скажешь – возле одной из батарей под окном растекалась лужа растопленного сливочного масла, на батарее лежал обрывок бумажного мешка. Пришлось срочно сгонять это масло в отверстие для слива воды в центре помещения, да и помыть батарею заодно.

Ну, а нашим в караул мы закинули бачок свежепожаренной ночью картошки, так что доппаек все-таки получился.

Вот такой случай засел в памяти. Интересно, а сейчас как там, у первокурсников?

Владимир Цмокун

Не надо биться о гитару головой

Почему офицер флота должен стойко переносить «сильную жару в квартире от работающих батарей отопления»?

В декабре 1988 года я впервые шел на рейсовом пароме на остров Русский, так как был назначен старшим помощником начальника организационно-планового отделения 202-го отдела тыла Тихоокеанского флота (ТОФ). За спиной было 11 лет службы, в том числе и корабельной. Нашел расположение части, поднялся на второй этаж.

СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

Дежурный по отделу, узнав, что я прибыл для дальнейшего прохождения службы, очень обрадовался. Причина радости была понятна – в графике дежурств появился еще один активный «штык», значит, нагрузка на остальных уменьшится. Вскоре я уже стоял перед дверью с надписью «Начальник 202-го отдела тыла ТОФ». Зашел, представился, как положено.

Командир части, капитан 2 ранга Станислав Никифорович Птух, с прищуром несколько секунд смотрел на меня, потом спросил:

– Слушай, Цмокун, а не пересекались мы с тобой на Дахлаке?

– Точно, – ответил я, вспомнив, что несколько лет назад на боевой службе наш корабль заходил на несколько недель для мелкого ремонта на базу материально-технического обеспечения Дахлак на Красном море в Эфиопии, где в то время служил и мой новый командир. Там мы с ним и виделись где-то мельком.

В общем, после коротких воспоминаний о тех славных временах Станислав Никифорович неожиданно усадил меня на небольшой диванчик рядом со столом и сказал:

– Володя, ты очень вовремя прибыл.

Большой служебный опыт тут же заставил меня напрячься, потому что когда командир вдруг называет тебя по имени, да еще и с такой присказкой, это, как правило, не для того, чтобы вручить бесплатную путевку в военный санаторий на всю семью.

– В общем, дело такое, – начал задушевный разговор командир. – Я сам только недавно назначен, а тут еще и такая история прошлой ночью произошла. Вчера мне звонил начальник тыла ТОФ, а ему доложил оперативный дежурный, а дежурному позвонили из главного госпиталя во Владивостоке. – Наш начальник вещевой службы майор Лозков (фамилию главного персонажа я слегка изменил) ночью попал в госпиталь с разбитой башкой, весь в крови. Пришел сам, в шинели и шапке, но, кроме трусов, майки и ботинок на босу ногу, никакой другой одежды на нем не было, а ведь не лето, чай. Ну и конечно, «под газом». Адмирал требует срочно расследование ему на стол и мой приказ о наказании виновных со всеми вытекающими. Завтра мне с утра надо быть у него в штабе тыла флота. Так что давай, дуй ближайшим паромом в город, в госпиталь. Найдешь в травматологии Дим Димыча (так тут все зовут Лозкова), возьми объяснительную записку у него, разберись, в чем дело, и срочно напиши служебное расследование, также проект моего приказа по части. Не успеешь вернуться к концу рабочего дня, я все равно тебя дождусь, вместе приказ напишем. Пойми главное – адмиралу отписку везти нельзя, документы надо сделать железобетонные, чтобы у них там в штабе не возникло мысли к нам какого-нибудь проверяющего из политотдела тыла послать, там бездельники только и ждут, чтобы вскрыть какую-нибудь угрозу нашему политико-моральному состоянию.

– Так я даже не знаю пока этого Лозкова, товарищ командир, – попытался возразить я.

– Вот и хорошо, Володя. Кого я отправлю – собутыльников его здешних – расследование проводить? А ты человек новый, и вообще ты же корабельный офицер, я на тебя надеюсь.

Последний аргумент сломил мое хилое сопротивление. Я взял в каком-то кабинете папку с чистыми листами, авторучку и часа через два уже сходил с причалившего парома на набережную морвокзала Владивостока.

РАССЛЕДОВАНИЕ НАЧИНАЕТСЯ

До госпиталя доехал быстро, поднялся в травматологическое отделение. У дежурной сестры узнал, в какой палате находится майор Лозков, и, накинув на плечи белый халат, нашел нужную дверь. Заглянул внутрь. Шестеро обитателей палаты, сидевшие и лежавшие на своих койках, повернули головы на звук открывшейся двери. Дим Димыча я вычислил быстро – с перевязанной головой в палате он был один.

– Лозков? – кивнул я ему.

– Да! – услышал в ответ.

Я опять кивнул в сторону коридора, Дима вышел, и мы познакомились. Потом зашли в пустую комнату, служившую столовой в отделении, сели за столик, и я рассказал ему о полученном задании. Конечно, спросил, что случилось. Он коротко рассказал. Сказал Диме, чтобы он написал прямо сейчас объяснительную записку, и предупредил, что сочинять приказ командира части буду строго по этой самой записке, так что пусть думает, что пишет.

Через двадцать минут объяснительная лежала у меня в папке, но на остров я вернулся, когда уже начало темнеть. В итоге к концу рабочего дня представил командиру уже отпечатанное лично служебное расследование вместе с проектом приказа по части. Опыт написания различных расследований, рапортов и объяснительных у меня был приличный, поэтому казенные штампованные фразы почти без особого напряжения соединились на бумаге с описанием непростой, где-то даже трагикомический ситуацией. Текст выглядел примерно так:

«Мной, старшим помощником начальника оргпланового отделения 202-го отдела тыла флота капитаном 3 ранга Цмокуном В.М., по приказанию командира части было произведено служебное расследование по факту получения начальником вещевой службы части майором Лозковым Д.Д. травмы головы во внеслужебное время в городе Владивосток. В результате расследования, а также на основании объяснительной записки м-ра Лозкова и показаний свидетелей – капитана Трофимова Г.А. и его жены – установлено следующее.

Такого-то декабря сего года майор Лозков Д.Д., направляясь после службы домой, встретил на улице Владивостока своего бывшего сослуживца по полку морской пехоты капитана Трофимова, который пригласил его домой. На квартире у капитана Трофимова им и его женой был организован товарищеский ужин, в процессе которого все участники употребили спиртные напитки.

Когда примерно в 22. 00 спиртное закончилось, капитан Трофимов решил сходить за дополнительной дозой, но его жена стала категорически возражать. В результате возникшей ссоры капитан Трофимов оделся и ушел в неизвестном направлении, а майор Лозков остался в квартире.

Около 01. 00 капитан Трофимов вернулся еще с двумя бутылками водки и застал м-ра Лозкова сидящим на кровати своей жены в трусах и майке с гитарой в руках. Из объяснений м-ра Лозкова следует, что брюки, форменную рубашку и тужурку он снял в связи с сильной жарой в квартире от работающих батарей отопления. На гитаре м-р Лозков исполнял песни о флоте.

Прибывший капитан Трофимов увиденное истолковал неправильно, объяснения Лозкова не слушал, выхватил у него из рук гитару и ударил ею м-ра Лозкова по голове, нанеся тем самым травмы в виде ушиба головы и порезов мягких тканей головы и шеи осколками корпуса гитары. В то время пока м-р Лозков снимал с головы гитару, к-н Трофимов схватил висевшие на стуле предметы обмундирования – брюки, рубашку и тужурку с находящимися во внутреннем кармане документами (удостоверением личности и справкой старшего воинской машины) – и выкинул их с балкона на улицу.

После этого м-р Лозков надел ботинки, шинель и шапку и убыл из квартиры для поиска выброшенного обмундирования. В результате поиска им было установлено, что вещи упали на растущее под балконом 6-го этажа дерево, повисли на верхних ветвях, и достать их он не смог.

В 02. 10 м-р Лозков самостоятельно прибыл в приемное отделение главного госпиталя ТОФ, где и был госпитализирован.

Опрошенные свидетели – капитан Трофимов и его жена – факты, указанные в объяснительной записке, подтвердили. (Конечно, никаких свидетелей я и не искал, но, самое главное, заключительная, карательная часть расследования и дублирующий его приказ командира части должны были убедить высокое начальство, что расследование произведено досконально и мы сами каленым железом без помощи вышестоящего штаба выжжем допущенные майором нарушения флотского порядка.)

На основании произведенного расследования предлагаю: в связи с нарушением м-ром Лозковым формы одежды при проведении досуга удержать с него стоимость утраченных предметов обмундирования.

В связи с утратой воинских документов наказать майора Лозкова в дисциплинарном порядке властью командира части.

Заместителю командира части в связи со слабой физической подготовкой майора Лозкова, приведшей к получению травм и утрате воинских документов, организовать внеочередную сдачу зачетов по физподготовке офицерским составом части в соответствии с Наставлением по физподготовке Вооруженных сил СССР от такого-то года, а также организовать прием зачетов от начальников служб по знанию положений приказа Минобороны СССР «Правила ношения военной формы одежды». Результаты сдачи зачетов отразить в приказе командира части.

Заместителю командира по политической части провести беседу с офицерским составом части на тему «Соблюдение офицерским составом формы одежды при проведении досуга» и семинар на тему «Знай край, в котором служишь».

Приложение: 1. Объяснительная записка майора Лозкова Д.Д.».

ОТКУПИТЬСЯ КОРЮШКОЙ

Вот, в общем-то, и все. Командиру расследование понравилось. Правда, он высказал опасение: вдруг начальник тыла вздумает прислать комиссию посмотреть, как мы зачеты по физподготовке сдаем? Но заместитель командира капитан 3 ранга Брёхов, старожил острова, успокоил нас: «Не беспокойтесь, товарищ командир. Сейчас корюшка отлично ловится. Дадим проверяющим, если приедут, пару пакетов свежей, со льда, не впервой».

На том и порешили. На следующий день командир после обеда вернулся из города и известил нас, что вроде бы пронесло. Адмирал, правда, в процессе чтения представленных документов несколько раз крепко выразился и в конце, назвав автора расследования Львом Толстым, пообещал все-таки прислать кого-нибудь из политотдела удостовериться в неотвратимости прописанных в приказе командира карательных мер. Но, как сказал командир, судя по тону адмирала, не пришлет.

Дим Димыча выписали из госпиталя через неделю. Я получил от него в подарок бутылку коньяка, которая и составила мой скромный взнос в состоявшиеся вскоре небольшие посиделки по случаю моего вливания в офицерский коллектив отдела тыла.

Цмокун Владимир Муневич

Капитан 3 ранга запаса. Закончил КВВМУ в 1977 году. Попал на РКР Владивосток, полгода служил инженером БЧ-2, потом комбатом батареи МЗА на АК-725. С 1983 года командир БЧ-2 на ЭМ 56-го проекта «Вызывающий». В 1984 году по состоянию здоровья списан с плавсостава и назначен начальником лаборатории цеха подготовки крылатых ракет на ТРБ под пос. Реттиховка. С 1985 по 1988 годы – помощник командира базы по МТО. С 1988 года – офицер отдела тыла острова Русский. С 1994 года – офицер по кадрам управления гарнизона острова Русский.

Сергей Молодняков

Новогодняя история

Наступает новогодняя ночь, волшебная ночь, а значит и дежурство у меня – волшебное. С ребятами-матросами украсили ёлку, вернее, какое-то хвойное дерево, гирляндами и игрушками. Столы застелили чистыми синоптическими картами и наполнили кружки лимонадом. Ночь стоит чудесная, звёздная, немного морозная.

…И вот, вспомнилось мне самое яркое событие уходящего года. Перед мысленным взором предстало, последнее воскресенье июня, когда получив на центральной площади столицы чернозёмного края столь желанные синий «поплавок» и диплом того же цвета, об окончании метеорологического факультета, ставшего до боли родным Воронежского высшего военного авиационного инженерного училища, я – стал лейтенантом и военным инженером-синоптиком.

Как же ярко блестели на жарком июньском солнце золотые погоны, металлический орнамент и якоря на воротнике черной парадной тужурки, выгодно выделяя от основной, тёмно-синей массы, нас «моряков», то есть немногочисленную группу выпускников получивших назначение в части ВВС Военно-Морского Флота СССР! Как же молоды и наивны мы были тогда!

Затем новоиспечённый синоптик получил назначение в авиационный полк, дислоцирующийся на аэродроме в пригороде легендарного города Севастополя. Как мне сказали офицеры метеослужбы авиации Черноморского флота, место – райское. Правда, жилья нет.

Авиационный гарнизон действительно оказался расположен на северной окраине города, посреди посёлков и многокилометровых совхозных персиковых садов и виноградников. Сам гарнизон небольшой, закрытый, с забором из бетонных плит с юга, востока и севера. С запада – высокий обрыв и Чёрное море. От КПП гарнизона каждые полчаса отходят городские автобусы до центральной площади Северной стороны, по времени это занимает не больше получаса. А затем на катере ещё минут десять до Графской пристани, стометровка, и ты на центральной площади имени адмирала Нахимова.

Мне повезло, так как к моему прибытию в метеослужбе полка сложился дружный сплочённый коллектив. Капитан Раваев Юрий Яковлевич – начальник, товарищ, хорошо знающий профессию, болеющий за своё дело и авторитет службы. Он здесь служит уже 12 лет, досконально изучил все местные климатические особенности и погоду чувствует уже на уровне интуиции, хотя и значение опыта трудно переоценить.

Вот уже почти полгода служба моя длиться на аэродроме ежедневно. Выпускного форсу у меня поубавилось, понял, что в практической деятельности я – стерильный «ноль». Приходиться многое изучать заново.

Огрехов набралось достаточно, а неизведанного – ещё больше. Да, придётся набить не одну шишку, карабкаясь к вершинам практических успехов.

Рабочие будни хоть и проходят в визуальной близости моря, но мало похожи на ленивые будни курортника. Уже месяца три дежурю через сутки, сначала было трудновато, но на самом деле человек привыкает ко всему. За эти месяцы я настолько сроднился с нашим «метео», что чувствую здесь себя буквально, как дома. Моё «хождение по мукам» (имею в виду дежурства через сутки) стало достоянием общественности, при встрече малознакомые люди участливо спрашивают меня о здоровье и недоверчиво покачивают головой, услышав, что всё в порядке.

Начальство из метеобюро штаба авиации флота тоже заинтересовалось, за какие такие грехи меня так плотно «зарядили» дежурить. А я, право, рад и буду просить Раваева продлить мне «наказание» ещё на пару месяцев. Всё равно, пока не обременён многочисленной семьёй – свободного времени предостаточно. Когда же постоянно занят конкретным делом, то и время летит быстрее и опыта набираешься больше. Да и в синоптическую обстановку не надо «врубаться», так как ты с этой «кухни погоды» практически не уходишь. Помнишь все тонкости и незначительные нюансы развития синоптических процессов. Отсюда и точность прогнозов, и более уверенные доклады командованию, лётному составу.

На одном из «крайних» дежурств я, пожалуй, по-настоящему понял всю «прелесть» службы синоптика. Работа при скверной погоде идёт исключительно на нервах. Ситуации зачастую становятся стрессовыми, ведь дело идёт, в прямом смысле, о сохранности миллионной техники и о жизнях людей.

На дежурствах, в свободное от полётов время начинаю овладевать навыками игры под названием «шеш-беш» (разновидность игры в нарды). Как мне объяснили, в «шеш-беш» должен уметь играть каждый уважающий себя авиационный специалист, и, прежде всего, лётно-подъёмный состав, диспетчера и синоптики. В неё играют на всех военных аэродромах Советского Союза и везде, где ступает нога советского авиатора.

В общаге на постоянной основе любуюсь проспиртованными лицами, но общаться предпочитаю с изредка встречающимися другими. Конечно, все остальные ребята, тоже, в общем, люди неплохие и отношения с ними сложились ровные и вполне добрососедские. Если бы, поменьше употребляли – цены бы им всем не было. Но не каждый может удержаться, если в комнатах на столах постоянно стоят графины наполненные не кипячённой водой, а разведённым спиртом.

В общаге практически каждый вечер до часу ночи и позже стоит звон бокалов 14-ти копеечного хрусталя, густой табачный туман и рёв молодецких глоток, ведущих повествование о белых пароходах, крутящихся волчках, пьющих до дна и прочих важных вещах.

На днях присутствовал на суде офицерской чести. Одного из соседей по общежитию (жил в соседней комнате) за бытовое пьянство разжаловали из лейтенантов в младшие лейтенанты. Парень из «двухгодичников», закончил, кстати, вполне себе солидный ВУЗ – Московское высшее техническое училище им. Н.Э. Баумана. Но сгубило «студента» то, что повёлся «на дармовщинку». Дело в том, что в авиации кроме большого количества авиационного керосина, как правило, достаточно чистейшего этилового спирта. Он используется при проведении регламентных работ на авиатехнике, наземных комплексах, приборах и аппаратуре. В каждую службу полка и частей обеспечения, ежемесячно он выдаётся со склада многими литрами. Дальше, как в известном анекдоте: можно протирать аппаратуру ваткой, смоченной в спирте, а можно, употребив его в себя, затем дохнуть на ватку и протирать ею аппаратуру, приговаривать: «И тонким, тонким слоем».

Но это – «цветочки», так как основные объёмы медицинского этанола «потребляет» сам летательный аппарат. В частности, нашим самолётикам, надо семь литров «чистого» на бортовую радиолокационную станцию, при этом после каждого включения БРЛС, его необходимо заменять, а ещё на каждый полёт, в самолёт, для опрыскивания шасси на посадке заливается шесть литров СВС (спирта 30 % и водяной 70 % смеси), она же «шлёма» или «массандра».

Для информации: на истребитель-перехватчик Миг-25, должно заливаться на каждый час полёта 40 литров чистого «ректификата», крепостью 96 градусов, и 250 литров «массандры». Эти самолёты называют «летающие гастрономы», а полки ВВС, где они стоят на вооружении – «пьяными полками». Так, что наш полк, можно сказать, почти «трезвый».

Хотя как сказали знающие люди, в городе есть мастерские, где умельцы шьют неуставные офицерские фуражки «аэродромы» с высокой тульей и мягким, из лакированной кожи козырьком. Так вот, морякам такие «фуры» шьют за 25 рублей, а с «морских лётчиков» и со всех офицеров в авиационной форме требуют к оплате трёхлитровую банку чистого спирта.

…Раздаются поздравительные звонки от однокашников (естественно, они все, как и я, сегодня дежурят на своих аэродромах), в том числе позвонил одногруппник Юра Агарков, с которым мы пять лет за одним столом вкушали курсантские деликатесы и точно – съели не только пуд соли, но и много всего малосъедобного. Юрок служит в полку морской авиации в Очакове Николаевской области.

Ура! Наступил Новый Год!

Вот и переселились мы все в новую реальность, будто бы в новую квартиру, где всё ещё незнакомо и непривычно.

После полуночи над Севастополем, который виден с КДП, как на ладони, самодеятельный фейерверк. Мы тоже внесли свою посильную лепту, запустив несколько припасённых сигнальных ракет.

Стол ломится от яств, принесённых по сложившейся традиции жёнами наших офицеров и прапорщика. За ним собрались не только наши матросики с «метео», но и бойцы из ближайших аэродромных структур (постоянно находящиеся на аэродроме), за которыми в новогоднюю ночь не оказалось отеческого офицерского пригляда. Это двое ребят из парашютно-десантной службы полка и хлопцы из аэродромной кочегарки.

Одному за этими орлами уследить было сложно. Понимал, что у них где-то припрятан спирт, давно созревшая персиковая брага и хорошо перебродивший виноградный сок. Перспектива получения к часу ночи девяти мертвецки пьяных тел и, как следствие, на утро дисциплинарное взыскание, меня совершенно не радовала.

Поэтому мною были приняты превентивные меры.

За несколько дней до Нового года вызвал на разговор двух неформальных лидеров этой банды «бритоголовых», нашего матроса Саркиса (представитель ростовской армянской диаспоры), кстати, мастера спорта по боксу, и такого же «обаяшку» из кочегаров. Посмотрел на них проницательным взглядом, сказал, что всё знаю про их «новогодние планы». По тому жару, с которым они стали отнекиваться, догадался, что припасено очень много.

Взывать к комсомольской совести было явно бесполезно, предложил отметить Новый Год по-взрослому, но по-человечески, то есть с шампанским. Обещал выставить на стол две бутылки «Советского» полусладкого и два кремовых торта, но это – под честное слово и при условии их личного контроля за всеми остальными. Джентльмены ударили по рукам.

Всё прошло, как на приёме у английской королевы. Правда, когда закончилось моё шампанское, Саркис, смущаясь, достал ещё две бутылки. Но поскольку стол ломился, мы легко одолели ещё по 150 грамм.

В половину второго к нам с тортиком и поздравлениями приехал замполит полка, он был безмерно рад увидеть за одним столом весёлых и довольных матросов нашего «куста» в полном составе. А в начале третьего, я пожелав воинам спокойной ночи, отправился спать. Не знаю почему, но был уверен в порядочности ребят.

Часов в семь, не по инструкции поздно, меня разбудил Саркис, доложил, что утренний аэросиноптический материал принят в полном объёме и горячий кофе с куском торта ждут меня на столе. Вот такая новогодняя сказка про неуставные взаимоотношения. Но этом чудеса не закончились, в обед позвонил замполит и объявил благодарность за хорошую организацию службы и празднования Нового Года.

Дежурство немного затянулось, вместо девяти утра я сменился только в три часа дня. Это было вполне ожидаемо, тем более Володя Морозов – парень заводной и новогодняя ночь для него закончилась утром. У меня была возможность убедиться в том, что личный состав накануне хорошо отдохнул и ничем не злоупотребил, даже лихие кочегары.

Вечером в комнату общежития пришёл убитый горем сосед Саша, лейтенант-связист. Он новогоднюю ночь встречал в казарме, ответственным по части, где было сосредоточено человек сорок матросов-связистов. Саня – «уставник» и, естественно, строил бойцов каждые полчаса. В начале первого, после кружки чая с коржиком, уложил всех спать, а сам пошел смотреть в ротной канцелярии «Голубой огонёк». Когда через час он вышел из канцелярии, то не узнал казарму. Спальное помещение было заполнено ползающими, нечленораздельно мычащими, густо пахнущими спиртом существами, умывальник и туалет были перепачканы всевозможными выделениями человеческого организма. И в это время в казарму с тортиком зашёл замполит со свитой. Ревизор. Немая сцена. Занавес.

А у Сани теперь строгий выговор, он вопрошает меня: «За что? Ведь всё было сделано строго по уставу». А мне и ответить ему нечего. Оказывается, что Новый Год дарит не только счастливые сказки, но и трагические истории.

Молодняков Сергей Александрович

Родился 1 ноября 1961 г.. В 1984 году окончил метеорологический факультет Воронежского высшего военного авиационного инженерного училища (ныне – Военно-воздушная академия имени профессора Н.Е. Жуковского и Ю.А. Гагарина). Более десяти лет служил в воинских частях и соединениях ВВС, ПВО и ВМФ страны. Далее – десять лет служба на Центральном ядерном полигоне России (архипелаг Новая Земля), в должности начальника гидрометеослужбы ЦП РФ. Последним местом службы был Генеральный штаб Вооруженных Сил Российской Федерации, где прошел путь от начальника группы до начальника Гидрометеорологической службы Вооруженных Сил Российской Федерации (должность – главного военного гидрометеоролога страны). В Вооруженных Силах прослужил 33 года. Полковник запаса. Заслуженный метеоролог Российской Федерации. Почетный полярник. Кандидат технических наук.

Николай Каланов

Луноненавистники

Из истории «берегового права»

В одно из воскресений у побережья американского полуострова Кейп-Код (Массачусетс) бушевал шторм. В переполненную молящимися церковь одного из селений с воплем ворвался человек: "Хвала господу! Крушение на берегу!" Вскочив с мест, все ринулись к дверям, но их остановил повелительный голос пастора: "Стойте! Сначала воздадим благодарение богу". Бормоча слова молитвы, святой отец проворно проталкивался через толпу. У выхода он повернулся и закончил службу словами: "О, боже! Смилуйся над нами, грешными, и сделай так, чтобы от судна осталось побольше! Аминь!.. А теперь, дети мои, быстрее на берег!" Широко распахнув дверь, пастор первым побежал в сторону океана.

Рассказывают, что эта история произошла во времена существования так называемого "берегового права", по которому жители морского побережья (или рек) могли присваивать себе останки потерпевших крушение судов, их грузы и вообще все, что море выбросило на берег.

"Береговое право" появилось в глубокой древности и с развитием мореплавания распространилось на многие прибрежные районы. С тех пор при кораблекрушении жизнь моряков, пассажиров и целостность грузов подвергались опасности не только в волнах бушующей стихии, но и, казалось бы, на спасительном берегу. Избежав смерти в воде, моряки могли погибнуть на суше.

Причины такой жестокости были разные. Иногда было опасение, что мореходы могут использовать свое ремесло не только для торговли, а для разбоя. И тогда суеверные предрассудки заставляли их приносить в жертву богам обнаруживаемых на берегу чужестранцев.

Так у древних жителей Крымских гор – тавров, был кровавый обычай жертвовать в честь своей богини Ифигении потерпевших крушение моряков. Несчастным отрубали головы и прибивали их к столбам, стоящим на берегу моря, а тела бросали в воду.

Но чаще всего моряков убивали из-за боязни, что оставшиеся в живых помешают грабежу или будут мстить. Грабителям было безразлично, кого они обирают – соотечественников или иноземцев, живых или мертвых. Мертвых раздевали до нитки, а живые становились рабами, или за них требовали выкуп.

Греческий поэт Платон с горечью писал в "Эпитафии морякам" об этом варварском обычае:

Море убило меня и бросило на берег, только

Плащ постыдилось отнять, что прикрывал наготу.

Но человек нечестивой рукой сорвал его с трупа,

Жалкой корыстью себя в грех непомерный введя…

У древних римлян право присваивать имущество и рабов сначала принадлежало первому нашедшему их. С образованием Римской империи это право перешло к государственной казне, а после падения империи – к феодалам, владевшим побережьем.

В средние века многие феодалы и даже могущественные монархи не стыдились считать плоды "берегового права" источником своих доходов. По морскому уставу, изданному в 1681 году Людовиком XIV, все имущество, спасенное при кораблекрушении, переходило в его казну. Тогда же в Англии существовал закон, по которому "все, что находится в море, все, что пошло ко дну, все, что всплывает на верх, все, что прибивает к берегу, – все это собственность генерал-адмирала" (главного чина в Адмиралтействе). Датские короли с XVI века по середину XIX века вынуждали судоводителей платить дань за проход по Зундским проливам. Этот "узаконенный" грабеж прекратился в 1857 году, когда после нажима на Данию главных морских государств, ее правительство отказалось взимать впредь пошлины, но при условии предоставления ей возмещения убытков (?!) в размере 3 млн. фунтов стерлингов.

Многие прибрежные феодалы отказывались от "законных" прав на владение имуществом, принесенным волнами, но при условии, что моряки будут платить определенную мзду, что было куда выгоднее, чем небезопасный захват груза при кораблекрушениях.

Жажда легкой наживы толкала на любые злодеяния и ухищрения. Береговые пираты разрушали маяки и навигационные знаки, выставляли ложные в опасных для судоходства местах. Они подкупали лоцманов, чтобы те вели суда прямо на мели или в такие места, где команде было бы трудно защищаться от нападения. В этих случаях береговые пираты тесно взаимодействовали с пиратами морскими. Никакая строгость наказания за эти поступки не пугала их. Во Франции преступников привязывали к столбу внутри дома и сжигали вместе с жилищем. После чего на этом месте рекомендовалось устраивать свиной рынок. Но никакие кары земные и небесные (убийц отлучали от церкви) не могли остановить корыстолюбцев.

Случалось, когда морская стихия оказывалась беспомощной перед моряками, мародеры ночью подвешивали к уздечке лошади зажженный фонарь, спутывали ей ноги и водили прихрамывающее животное по берегу. Проходящее судно, приняв колеблющийся свет фонаря за сигнальный огонь на плывущем корабле, подходило слишком близко к берегу и разбивалось о камни. Морские волны надежно скрывали следы трагедии, и преступники оставались безнаказанными. Лучшим временем для таких "операций" были темные ночи, поэтому луну грабители считали своим злейшим врагом. Вот и называли людей, занимающихся этим ремеслом, луноненавистниками, прихрамывателями, пляжечистильщиками и другими презрительными прозвищами. Выставляемые ими ложные маяки в народе прозвали "маяками Иуды". Они были причиной гибели десятков судов. В английских церквах даже служили мессу с молитвой за спасение мореплавателей:

От бурь и скал, огня и врага,

От маяков Иуды и змея морского.

Спаси их, плавающих, боже!

Много мрачных историй осталось со времен "береговых пиратов". В одной из них упоминается знаменитый в начале XIX столетия богач Сэм Лорд. Он проживал на острове Барбадос и сколотил свое состояние, устроив западню для судов. Коварный Лорд посадил на берегу два параллельных ряда кокосовых пальм, на которых ночью поднимались красные и белые огни. Суда принимали эту иллюминацию за вход в порт и разбивались на рифах. Черные рабы Сэма Лорда вырезали весь экипаж, а грузы судна увеличивали его богатства.

Расцвет "берегового пиратства" приходится на средние века. С развитием торговли многие морские государства принимали законы, пресекающие подобные преступления и обязывающие спасать людей и грузы терпящих бедствие кораблей. Были и исключения. В 1825 году в Японии император издал закон, который обязывал подданных и местные власти "уничтожать все иностранные суда, которые будут подходить к берегам, и арестовывать или убивать всех членов их команды, которые могут высадиться". Так японские феодалы мечтали изолировать Японию от внешнего мира и укрепить свое влияние на население.

Случаи прибрежного пиратства продолжались и в середине XIX века. Например, в Китае на реке Миньцзянь из-за сложной навигационной обстановки, часто терпели аварию чайные клипера. Местные рыбаки и жители набрасывались на добычу и забирали с судов все, что можно было снять. Такая участь постигла известные "выжиматели ветров" "Ориентал" в 1853 году и "Вижен" в 1857, не говоря уже о многих более мелких судах.

После открытия Суэцкого канала, в связи с расширением судоходства у восточных берегов Африки, в прибрежных водах Сомали участились случаи кораблекрушений. Часто эти катастрофы сопровождались полным разграблением судов, истреблением команд и пассажиров. Больше всего от этого страдал торговый флот Великобритании. Для прекращения варварства англичанам пришлось заключить договор с правителями края и ежегодно выплачивать им 15 тыс. фунтов стерлингов – "компенсационных". История мореплавания донесла до нас примеры противоположного характера. В то время как "береговое право" было распространено на многих заселенных побережьях морей и на реках, русские, и вообще славяне, не занимались таким "ремеслом". Об этом свидетельствуют первые международные соглашения Киевской Руси с Византией 911, 944 и 971 годов. Согласно им, вместо захвата выброшенных на берег судов или имущества, местные жители обоих государств должны были "охранять корабль с грузом, отослать его назад в землю христианскую, провожать его через всякое страшное место, пока не достигнет места безопасного". В 1514 году новгородцы заключили договор с ганзейскими городами. В нем также оговаривались меры против берегового пиратства. Царь Борис Годунов и королева Англии Елизавета законодательно закрепили положение, по которому, в случае аварии английских судов у русских берегов, все спасенное должно быть возвращено хозяевам.

Такой закон был принят не случайно. Так первый маяк Балтийского моря был поставлен в 1531 году на острове Даго (Хиума). И тут же появился первый береговой пират. Граф Унгерн-Штернберг гасил на вершине Кыпу дровяные костры, зажигал в стороне ложный маяк и грабил суда вместе со своей шайкой бандитов.

Во времена Петра I были приняты строгие законы, по которым все грузы и судовое имущество, спасенные в пределах Российской империи, как русских, так и иностранных судов, находились "под непосредственным покровительством Его Императорского Величества" и считались неприкосновенными. Те же, "кто выставит ложные маяки… и те, которые испортят выставленные маяки… в намерении причинить кораблекрушение… для ограбления оного", наказываются лишением всех прав состояния и ссылке на каторжные работы в крепостях. Редкие случаи берегового пиратства происходили и на российской земле. Грешили этим делом жители Остзейской губернии Прибалтики, рыбаки из селения Солза, что на западном берегу Двинского залива Белого моря, о чем напоминает сохранившаяся до наших дней поговорка – "Разбей бог ладью, накорми Солзу". Занимались разбоем и на острове Чечень в Каспийском море.

Со временем на всем морском побережье России был наведен должный порядок. Интересно отметить, что в Своде законов Российской империи (статья 1147) говорилось, что из всех приморских губерний, только в Прибалтийской помещикам давалось право распоряжаться при спасении судов, терпящих крушение у берегов их владений, а также ходатайствовать о награждении отличившихся при этом. В других губерниях все спасательные действия предпринимались с разрешения и под руководством земской полиции. Такое право прибалтийские помещики заслужили тем, что "устроили особые заведения для спасения и сбережения, претерпевшего крушение". Вот такая метаморфоза произошла в районах, пользовавшихся когда-то дурной славой.

В настоящее время, согласно международному праву, основные положения которого закреплены договором на Брюссельской конференции 1910 года, каждое прибрежное государство обязано принимать все меры к обеспечению безопасности мореплавания в своих водах. В случаях кораблекрушений или аварий сделать все возможное для спасения людей и судов. Выброшенное на берег или спасенное в море имущество и грузы за незначительное вознаграждение возвращаются владельцам.

Давно прошли времена береговых пиратов и слуг "маяков Иуды". "Береговое право", как одна из страниц летописи развития мореплавания и человеческих взаимоотношений, оставило много увлекательных легенд, мифов и сюжетов в средневековых романах, в произведениях Дефо, Смоллета, Скотта, Купера, Вальтера, Жюль Верна и десятков других авторов.

Каланов Николай Александрович

Родился в 1956 году. Окончил Севастопольское высшее военно-морское инженерное училище. Служил в Службе космических исследований Отдела морских экспедиционных работ АН СССР на научно-исследовательском судне «Академик Сергей Королёв». После перевода в Москву работал старшим инженером-испытателем космической техник в Центре управления полётами (г. Королёв). Окончил военную службу в 1993 году.

https://www.litres.ru/nikolay-kalanov/

Content

Коллектив авторов
Морские досуги № 2

Валерий Самойлов Былинки из Оленьей Губы – Мурманск-62

Сергей Опанасенко Купание красного коня или Пять суток ареста за дочь

Сергей Балакин Правдивая история Нагле-Брехта фон Дриссеншухера, героя рейха

Сергей Акиндинов Мнемоника Из цикла «Голландия!!!»

Сергей Акиндинов Куриная история Из цикла «Друзьям подводникам»

Юрий Дементьев Где тут Валя и Наташа?

Виктор Блытов Адмирал Волобуев

Виктор Блытов Эс-Салум

Виктор Блытов Кефаль

Пётр Курков Mare Nostrum, или Сказка о Летучем Россиянце

Андрей Данилов Настоящий комбриг

Александр Козлов Кошмарный сон о военном коммунизме

Александр Козлов На флоте бабочек не ловят

Вадим Кулиниченко Глубоководка

Александр Курышин Два товарища

Александр Курышин Веджибюргеры

Сергей Литовкин «Официальный визит»

Андрей Осадчий Хор лейтенантов

Андрей Осадчий Рыбалка в Видяево

Михаил Чурин Здорово придумал

Михаил Чурин Надоел

Николай Ткаченко Боря

Николай Ткаченок Толя К.

Владимир Цмокун Все дороги ведут на камбуз

Владимир Цмокун Не надо биться о гитару головой

Сергей Молодняков Новогодняя история

Николай Каланов Луноненавистники Из истории «берегового права»