Гонзаго Приват

ВОСПОМИНАНИЯ СОБАКИ МУСКУБИ

Рассказ

I

Мое детство

Перед вами подлинные воспоминания, — воспоминания собаки Мускуби!

Я не только их написала, но и выпустила в свет. Вы спросите, как я могла своими толстыми собачьими лапами это сделать?

Вы это узнаете, если у вас будет терпение прочесть мои воспоминания до конца. Вы узнаете тогда, сколько я потратила труда и терпения, чтобы выучить буквы.

Я родилась в старинном доме на юге Франции, в провинции Лангедок, которая расположена между берегом моря и Севеннскими горами.

Дом был одноэтажный, двенадцать ступеней вели на крыльцо; на этом крыльце, греясь на солнышке, я любовалась чудным видом: — видела рыбачьи барки на море, видела и горы со снежными вершинами, откуда, весело журча, бежал ручеек и приводил в движение колесо нашей мельницы.

Первые месяцы моего детства протекли очень счастливо; меня находили милой, кроткой, доброй, несмотря на мой неуклюжий вид. Сын моего хозяина, Кабассоля, привязался ко мне, потому что как только я научилась ходить, я стала следовать за ним всюду куда бы он ни шел.

Отец, который ни в чем не отказывал своему единственному сыну, позволил, чтобы я во время обеда и ужина прибегала и ложилась у большого камина в столовой. Там я получала остатки со стола.

Вечером я отправлялась на мою подушку, набитую соломой, и лежала под лестницей крыльца.

Там, среди взрослых собак, — моих товарищей, — я училась, как надо караулить дом. Но как только наступала утренняя заря, я отправлялась на крыльцо и садилась у самой двери, чтобы не пропустить пробуждение моего хозяина.

Часто я сопровождала его на рыбную ловлю; меня особенно занимало наблюдать, как маленькая красная пробка его удочки трепетала на воде, потом ныряла, и как при этом мой хозяин быстро взмахивал удочкой, на конце которой билась рыбка.

Ах, эти рыбы! Они снились мне даже и ночью, а днем я только и думала о них.

Однажды, еще до рассвета, я отправилась одна на берег реки, вытянулась на зеленой траве и стала пристально смотреть в воду.

Вдруг я увидала рыбу, всплывшую на поверхность воды, чтобы погреться на солнце. Пуф… я кинулась на нее с раскрытой пастью, ловко схватив ее за самую середину ее туловища, — это был большой карп.

Я чувствовала, как он извивался между моими зубами, как он бил хвостом, но я его крепко держала.

Поднявшись на берег, гордая своею победой, я быстро побежала к дому, где только что открыли окна.

На крыльце стоял мой молодой хозяин и с удивлением смотрел на меня.

— Папа! Папа! — закричал он, — посмотри какого чудного карпа принесла Мускуби!

— Дай сюда, дай сюда, моя славная собака! — обратился он ко мне.

Я радовалась своему успеху.

Роже, так звали сына Кабассоля, должен был два раза повторить свое приказание. Я не выпускала рыбу и осторожно ее держала: карп был живой.

Прибежала кухарка Мария-Анна, взяла карпа и опустила его в ведро с водой. Тогда все стали обсуждать, каким образом я поймала такую чудную рыбу. — Кучер Адмир уверял, что рыба больная. Другие говорили, что рыба застряла в тростнике и потому мне удалось ее схватить; Мария же, которая меня очень любила, за то, что я никогда ничего у нее не таскала, а, напротив, в ее отсутствие даже стерегла все ее добро от кошки, презрительно пожав плечами, молча показала Адмиру живого карпа в ведре.

Кабассоль подумал, что, вероятно, рыба неосторожным прыжком попала на берег, где я ее и схватила.

Это предположение, конечно, было самым правдоподобным.

Мне хотелось повторить свой подвиг, но уже при Роже.

Когда он, желая поймать такого же карпа, пошел удить рыбу, я первая вскочила в лодку. Причалив лодку к берегу, под тень большой ивы, Роже стал удить.

Хотя я и очень уважала и любила своего хозяина, но должна сказать, что он был плохим рыболовом.

Он выбирал места там, где рыбки плавали на поверхности воды, — он видел рыбок, но ведь и рыбки его видели. Они плавали кругом лодки, догоняя и перегоняя друг друга, всплывали на поверхность воды, увидав какой-нибудь упавший листик, не обращая никакого внимания на нанизанного на удочке червячка.

Мы довольно долго удили, как вдруг я увидала на поверхности большую усатую рыбу.

Я кинулась, как и в первый раз, но без успеха, — рыба оказалась ловчее меня, она нырнула и скрылась. Несколько раз я кидалась за рыбами, когда они появлялись на поверхности воды, но — увы! — также безуспешно. Роже не понимал, почему у меня появилась страсть к купанью, и привязал меня к лодке; он подумал, что мои прыжки напугали рыбу.

За завтраком все над ним подсмеивались. Он решил поэтому никогда не брать меня на рыбную ловлю, считая меня виновницей своей неудачи.

Вечером, взяв ружье, он позвал меня. Он пошел поохотиться вдоль реки, где было много дроздов, среди плюша, обвившего стволы белых заболотней.

В ту минуту как он нагнулся, чтобы поднять свою первую дичь, я вдруг увидала на поверхности воды карпа.

В этот раз я не промахнулась и, как в первый раз, схватила рыбу.

С этого дня я ежедневно, по утрам, отправлялась на охоту за рыбой и в течение месяца принесла Марии-Анне столько рыбы, что ей не пришлось даже ходить на рынок.

II

Злобная душа Адмиpa

Мои удачи причинили мне и много горя! Адмир подумал, что такой ловкий рыболов должен так же отлично ловить и крыс.

А он давно искал крысолова.

Соседние кучера, собираясь по вечерам в трактирах, хвастали друг перед другом подвигами своих собак по этой части.

Только одному Адмиру нечем было похвастаться. Он стал подтрунивать над своими товарищами, доказывая им, что его железный капкан гораздо лучше всякой собаки. Но в душе, конечно, завидовал своим товарищам.

Наконец, самолюбие его было настолько затронуто, что он не выдержал и привел меня с собой в трактир, где, с гордостью показывая меня другим кучерам, заявил, что не пройдет и месяца, как я буду первым крысоловом в околотке.

Поднялся хохот, насмешки.

— Мускуби! Мускуби — крысолов!.. Нет, это слишком смешно!

Мускуби — со своими длинными, бесконечными ногами, длинными ребрами и мордой крокодила!.. Это хорошо для волка, да! Но для крыс! Никогда ничего из нее не выйдет!

Адмир решил на следующий же день начать обучать меня ловить крыс.

Он взял из-за сундука с овсом свою крысоловку. Отвратительное животное, величиной с маленького кролика, яростно хватало обручи клетки своими острыми зубами. Это была крыса. С ней находились еще две крысы, но меньшего размера.

Кучер позвал меня. Эти отвратительные крысы наводили на меня ужас, и я хотела убежать, но напрасно. Злой Адмир загородил дверь конюшни решеткой. Эту решетку обыкновенно ставили днем в дверях конюшни, чтобы куры и цыплята не могли проникнуть. Убежать было невозможно! Пришлось покориться, и я храбро подошла к толстой крысе.

О, как я ненавидела в эту минуту Адмира! По какому праву он распоряжался мною? Разве я была его собака? Конечно, нет. Откровенно говоря, я ненавидела этого тщеславного, хитрого и злого человека. Он каждый день мучил Бижу — пони моего хозяина, когда тот позволял себе шевелиться под его скребницей. Этот славный, милый Бижу, когда я была еще щенком и лежала в его стойле на соломе, часто стоял с поднятой ногой, боясь нечаянно раздавить меня.

Итак я подошла: Адмир, дразня меня клеткой, старался натравить меня на крысу. Я же твердо решила отпустить ее восвояси. Кучер сначала сильно потряс клетку, желая ошеломить животных, затем открыл дверку и выпустил сначала двух маленьких, которых тут же раздавил ногой, а потом третью крысу, предназначенную мне.

— Внимание, Мускуби! — крикнул он и резким движением выбросил бедную пленницу к моим ногам.

Я кинулась, чтобы избавить несчастную от участи, постигшей первых двух крыс и, чтобы удовлетворить кучера, погналась за крысой, два раза обежав всю конюшню.

Разъяренная крыса вскочила сначала на ящик с овсом, потом кинулась к своей дыре; но Адмир предусмотрительно забил ее битым стеклом. Я старалась направить крысу к решетке в дверях. Но крыса или не поняла моего доброго намерения, или была ослеплена солнечными лучами, так как она, попав в угол, быстрым движением обернулась, ощетинившись, оскалила зубы и выпрямившись, ринулась на меня, укусив меня в ухо своими острыми зубами. Я взвизгнула от боли. Адмир, стоя у дверей, с гордостью наблюдал за охотой.

В два прыжка он очутился около меня с вилами. Крыса выпустила мое ухо и, затем, с быстротой молнии, кинулась к решетке и удрала. Я только тогда поняла ее хитрость. Она не решилась раньше убежать таким путем, боясь кучера, стоявшего у дверей.

— Неудача для первого раза, — буркнул Адмир… — такая чудная крыса!

— Скверное животное! — раздраженно крикнул он, обращаясь ко мне, — храбрости ни на грош! Сюда, сюда, Мускуби! — сказал он, все более и более горячась.

Я спряталась в глубине конюшни за снопами соломы, приготовленными для вечерней подстилки.

Голос Адмира меня пугал.

Укушенное ухо болело, я чувствовала, как оно пухло, и мне казалось, что око весит целые пуды.

Я надеялась, что Адмиру надоест меня звать, но я забыла, что этот человек, помимо злости, обладал еще упрямством. Он еще несколько раз позвал меня. Рассердившись еще более, что я не выхожу, он несколькими ударами вил заставил меня выйти. Затем так грубо схватил меня за больное ухо, что я не могла удержаться и завизжала от боли.

— Ты еще не так завопишь у меня! — с яростью крикнул Адмир.

Он потащил меня к шкафу, в котором хранились сбруи и кнуты. Схватив большой хлыст и крепко держа меня, он жестоко стал меня избивать.

Схватив большой хлыст и крепко держа меня, он жестоко стал меня избивать.

Я рычала от боли и злобы, вырываясь от него, я рвалась к двери, чтобы убежать. Испуганный этим шумом, Бижу стал ржать, становиться на-дыбы.

— Подожди немного, и до тебя дойдет очередь! — крикнул ему мой мучитель.

В ожидании очереди Бижу, как только Адмир приблизился к нему, сильным ударом задних копыт отбросил его в другой конец конюшни.

Я воспользовалась этой неожиданною помощью и выбежала на двор.

III

Адмир клевещет на меня

Этот непривычный шум привлек Кабассоля и Роже. Когда они пришли, Адмир напрасно старался подняться; он лежал жалкий, разбитый, с побелевшими губами и бледным лицом.

Его перенесли в одну из комнат дома. Придя в себя, он стал говорить. Он рассказал целую небылицу: будто я вбежала в конюшню, преследуя курицу (по его мнению, я уже не одну курицу задушила), и, увлекшись погонею, попала между ног Бижу, которую укусила. Бедная лошадь хотела ударить меня задними ногами. Адмир, видя это и желая меня спасти, бросился к лошади, получив весь удар на себя.

— Ох! ох! ох! — простонал он, — какое несчастье! Вот я искалечен на всю жизнь, на остаток моих дней. Я не виню тебя, моя бедная собачка, поверь мне, — обратился он ко мне, — приди ко мне, поздоровайся со мной, подойди! Я, конечно, не подошла к нему.

Вся эта ложь возмутила меня. Я оскалила зубы, которые были уже далеко не маленькие.

— Фуй, гадкая собака! — сказал Роже, отталкивая меня.

— Ах! Не браните ее, Роже, не браните! — сказал Адмир, — животные ведь несознательны.

Это верно, что животные не лицемерят, и если собака, при вашем приближении виляет хвостом, то это не для того, чтобы вас подпустить и потом укусить.

Вечером, а день моей первой охоты на крысу, за столом только и было разговоров об этом происшествии. Кабассоль умилялся добротой Адмира. Роже возмущался моим злым нравом, — он никак не ожидал, что я могу так скалить зубы. Я оказалась подлой тварью в их глазах.

Одна Мария-Анна меня защищала.

— Можно ли знать, как все было в действительности, — говорила она, прибирая со стола. — Одна сторона всегда права. Если бы Муск (ласкательное имя, которое она мне дала) могла бы нам рассказать, как все произошло, то, может быть, все оказалось бы иначе. Во-первых, я никогда не видала, чтобы Мускуби бегала за курами. Это на нее не похоже. Не будет ли вернее, что тем, которые воруют кур и носят их жарить в трактиры, выгодно свалить вину на бессловесных четвероногих животных. Не правда ли Мускота?

Я смотрела на Марию, стараясь выразить в моем взгляде всю мою благодарность, и подошла к ней приласкаться.

— Видите какая она злая. Это все россказни.

— Положительно Мария-Анна не любит Адмира, — сказал Кабассоль, когда добрая женщина вышла из комнаты.

На другой день доктор осмотрел кучера; нашел два ребра вдавленными и прописал шестинедельное лежание на спине.

Что касается меня, то я была присуждена к отправке в горы пасти овец.

Моя ярость, всем теперь известная, обещала быть хорошей защитой для стада от волков.

Никто не позаботился о моем ухе, кроме Марии, которая его перевязала.

IV

Я — пастушечья собака

С наступлением весны везде стали готовить овец к отправке в горы.

Каждый хозяин отмечал своих овец. Более зажиточные посылали овец со своими пастухами, другие же поручали их пастуху, который переходил из селения в селение и собирал стада.

День отправки стад в горы был для всей округи праздничным днем. Пастухов и овец провожали барабанным боем и игрой на свирели до выхода из селений. День оканчивался танцами и песнями, Я одна была невесела и с грустью ожидала приближения этого дня.

Мне приходилось расставаться с моим хозяином, который, видимо, простил меня, так как по-прежнему был добр ко мне.

Прощайте ежедневные чудные прогулки с ним! Прощайте его ласки!

Я лишилась всего этого, и кроме того вместо супа с мясом, часто с сочными костями дичи, которые я могла грызть в моем обычном углу у камина, меня ожидал грубый черный хлеб, твердый как камень.

Хозяин мой решил, что я рождена быть пастушечьей собакой, и все с ним согласились, Я не раз слышала, что говорили одновременно про Адмира и меня. Говорили:

— Если Адмир не сможет, Тисте очевидно удастся. Это соединение имен с моим, меня тревожило, тем более, что как-то раз прибавили:

— Да ведь это не трудно сделать, — два сухих удара — крак — и готово, она и не почувствует.

— Кто не почувствует? — спросила себя я, — Адмир или я?

Скоро я узнала, и это случилось, как-раз в день моего рождения, когда мне минуло год.

Я уже была большой, сильной, храброй собакой. Мысль сразиться с волками не пугала меня. Но я предпочла бы сразиться с Адмиром. Не за то, что он меня бил — нет; а за ужасную клевету и ложь, из-за которой меня стали считать злой.

И я всей душой жалела бедного Бижу, что ему приходилось оставаться с этим извергом, который, наверное, будет зверски мстить ему за то, что он его покалечил.

Я даже находила, что моя участь лучше его. Вдруг, в одно прекрасное утро (конечно, против моего желания) Кабассоль повел меня в комнату Адмира!

Кучер был уже на ногах, но ему нельзя было еще выходить.

Увидав меня, он стал звать меня, давая мне самые ласковые имена. — Моя Мускеточка, моя маленькая Мумуска!

Предатель! — он погладил меня, почесал за ухом, как-будто я была его лучшим другом. И в тот самый момент, когда я почувствовала, что моя злоба к нему улеглась, и я даже собралась ему ответить лаской, он вдруг сжал меня между коленей и, надев на меня намордник, быстро срезал большую часть моих ушей — бритвою. Ах! Я должна сказать, это было сделано мастерски в один миг; вероятно, он часто занимался этим делом.

Я высвободилась из его тисков и с отчаянной болью, опьяненная злобой, кинулась вниз по лестнице прямо в реку, которую окрасила своею кровью. На что понадобились мои несчастные уши этим людям? Пробовали меня позвать обратно, меня приглашали выйти из воды самыми нежными именами; я ничего и слышать не хотела, и благодаря своему упрямству я спасла свой хвост; его тоже хотели у меня отрезать.

В продолжение трех дней я не показывалась в доме; и если бы не Мария-Анна, я умерла бы с голода; она меня нашла в глубине парка в кустах и приносила мне туда еду. Мои раны зажили ко времени прибытия пастуха.

Он пришел из солончаков[1] округа, где он пас стада с начала осени и до конца зимы.

Меня привели к нему, я ему очень понравилась. Он не захотел, чтобы мне отрубили хвост. Милый он человек! Этим он привлек меня к себе.

Отправка была назначена на послезавтра. Загнали не менее тысячи овец на дорогу вдоль ручья, возле большого луга, на котором обыкновенно паслись коровы с хутора. Шесть овчарок встретили меня так же хорошо, как и пастух, в особенности самая крупная из них, которую звали Рублотта.

Это были славные псы, хотя и грубоватые. Они не умели играть. Сон их был всегда очень чуток.

По привычке они продолжали бродить весь день вокруг загородки, хотя овцы были окружены сплошным забором. Пастух, напротив, воспользовался свободой во время этой краткой остановки, чтобы всласть наесться на кухне и поспать на хорошей кровати. Как я после узнала, это ему удавалось не более двух раз в год.

Наконец, настал и час отправки!

Уже накануне пастух наполнил свою двойную котомку провизией, согласно обычаю: салом, копченой ветчиной, сушеной рыбой, взвалив себе на спину большой хлеб.

Под тяжестью ноши, он совсем согнулся, хотя, несмотря на свою седую бороду, был еще очень крепок.

Тисте, так звали пастуха, свистнул своих собак, подозвал и меня, погладил, ножом, висевшим у него на поясе, отрезал кусочек сала и дал его мне.

Он хотел завоевать мое доверие, чтобы я шла за ним. Напрасный труд! Я чувствовала, что с тех лор, как Адмир оклеветал меня, меня уже не так любили в доме, как прежде; одна мысль, что я не буду под одной кровлей с этим ужасным человеком, уже облегчала мне мое изгнание, а добродушное лицо пастуха, откровенный и прямой характер его собак и доброта Рублотты окончательно примирили меня с моим новым положением. А затем я увижу другую страну!

Что же нужно еще для молодого воображения? Наконец, там я увижу вблизи эти отдаленные горы, со сверкающими под синим небом снежными вершинами!

При моей наивности я представляла их себе голубыми, как небо. Я буду подниматься на горные вершины, буду бегать по их склонам, покрытым лучами. Я буду спать ближе к луне, и как луна, я тоже буду скрываться в облаках.

Я мечтала об этом, лежа возле загона овец, когда Тисте пришел открыть ворота.

Он окликнул овец, и овцы покорно пошли за пастухом. Собаки внимательно следили за овцами, чтобы не допустить их в цветущие уже виноградники.

Я наблюдала, как собаки выполняли свою милицейскую службу около стада, и поняла, что от меня требуются только большое внимание, осторожность и доброта.

Первые два качества я надеялась очень скоро приобрести, а третьим я уже обладала в должной мере, несмотря на мою репутацию злой собаки.

Я никогда никому не сделала зла, как животным, так и людям… Впрочем, нет!.. Карпы!.. Но разве Роже не ловил их так же, как и я? Впрочем меня хвалили за мою ловкость, — значит это не было преступлением.

Положительно я без хвастовства могу сказать, что была честной собакой! Роже и его отец стояли в воротах, выходивших на большую дорогу. Впереди ограды была огромная клумба с чудными розами, широкая аллея окружала ее и вела далее к дому. Чтобы попасть на большую дорогу, овцам пришлось идти по этой аллее. Издали я увидала Роже, который показал на меня пальцем своему отцу. Оба улыбнулись, видя с каким невозмутимым спокойствием я следовала за Тисте, и мне хотелось, чем-нибудь перед ними отличиться.

Сочная трава кругом клумбы невольно тянула к себе овец.

Я остановилась на краю газона и побежала вдоль стада, чтобы не допустить овец зайти на газон. Овцы не тронули ни травы, ни цветов. Мой маневр имел успех.

Когда я проходила мимо Роже, он нагнулся ко мне и нежно поцеловал меня в морду.

— Моя хорошая Мускуби, — сказал он немного дрожащим голосом, — я тебя никогда не забуду и приеду на Бижу в горы тебя навестить.

Я еще более нежно приласкалась к моему хозяину. Но не время было нежиться. Стадо уже прошло; Тисте свистнул, я кинулась к нему, стараясь бежать по канаве, чтобы не испугать овец, — Рублотта мне дала такой совет. Затем издали я услыхала голос Роже:

— Посмотри же отец, как Муска ловка! Можно подумать, что она всю жизнь только это и делала. — Мускуби! Мускетта! Муска!

Муска — что за милые имена мне давали! Я еще раз обернулась, чтобы послать последнее и нежное прости!

V

Чудовище

Сколько у меня было благих намерений! Как я гордилась этой похвалой! Я клялась себе сделаться лучшей собакой стада, самой верной, самой усердной и самой послушной. Все это, быть может, навсегда удалит меня от моего дорогого хозяина, но зато я честно исполню свой долг: своей службой ему я заслужу его привязанность, я оправдаю его хорошее обо мне мнение.

Все ведь работают, трудятся, могла ли и я дольше оставаться ничего не делая?

Около 12 часов, пройдя уже несколько деревень, мы увидали человека, опустившего перед нами барьер.

Затем человек этот, подойдя вплотную к барьеру, стал махать маленьким красным флажком, который был у него в руке. Я просунула морду между брусьями деревянного забора.

До чего странная дорога пересекала наш путь! Две длинные железные полосы тянулись одна параллельно другой, далеко-далеко, сверкая на солнце. Между ними тянулась дорожка, с почерневшим от угля, крупным щебнем и ни малейшей травкой. А по обе стороны этой странной дороги высились высокие столбы, соединенные между собой целой дюжиной проволоки, тянущейся без конца.

Что бы это могло быть?

Пока я это обдумывала в своем бедном собачьем мозгу, вдруг раздался глухой гул и земля задрожала под нашими ногами. Овцы сбились в кучу, подняли головы и с вытянутыми шеями беспокойно вглядывались по направлению раздавшегося гула.

С немалым усилием я просунула голову через решетку.

Ах, какой ужас! Какое страшилище я увидала! Прямо передо мной, пожирая нас своим огромным красным глазом, неслось со стремительной быстротой безобразное черное разъяренное чудовище, испуская из себя огонь и пламя, изрыгая клубы густого дыма.

А какие крики! Какие раздавались рычания, когда оно пронеслось мимо меня, таща за собой бесчисленное множество вагонов, наполненных быками… очевидно, это был его завтрак, который он воровски забрал с пастбищ!

Не волк ли это? — подумала я.

Полная ужаса, ослепленная дымом, оглушенная раздирающим гулом, я безнадежно трясла головой, чтобы высвободить ее… но ничего не могла поделать; я слышала, как смеялся человек с красным флажком, как смеялся Тисте. Наконец, я почувствовала, что две руки пригнули остатки моих ушей, и моя толстая голова высвободилась из западни, куда я ее так глупо засунула.

Вдали чудовище, быстро скользя, дымя, пыхтя, рыча, исчезло в ущелье горы, унося с собой свою добычу.

Человек с флажком поднял барьер, проход был свободен.

— Ваша собака, Тисте, здорово струсила, — сказал он.

— Да, она еще молода и никогда не видала железной дороги.

Итак, это не волк!.. — я вздохнула свободнее.

Мы продолжали наш путь спокойно до заката солнца.

Когда наступили сумерки, показались первые холмы, огибавшие подошвы гор.

Когда наступили сумерки, показались первые холмы огибавшие подошвы гор.

Я была поражена: горы не были голубые!.. все же я их узнала, — это были те же горы, которые я столько раз видела, греясь на солнышке на крыльце.

Теперь я увидала их серыми, изредка покрытыми светло-зелеными пучками тимьяна и лаванды.

Какая удивительная страна!

Ни одной деревни, ни одного домика. На высотах видны были несколько башен среди зеленых дубов. И какие дубы! Карлики. Пожалуй, не выше буксов нашего сада.

Невольно я пожалела нарядные платаны большой дороги, чудные тополя нашей речки, грациозные ивы и душистые липы над плотиной нашей красивой мельницы.

После двенадцатичасового перехода, мы остановились.

Тисте сел, свесив ноги на краю канавы, наполненной наполовину водой. Я воспользовалась, этим, чтобы выкупаться. Я была вся покрыта пылью после такого длинного путешествия. Бедные мои глаза были полны песка! Мне нужно было умыться.

Когда овцы улеглись, пастух позвал собак и дал каждой из нас по краюхе хлеба с большим куском сыра.

Мне показалось, что я никогда так вкусно не ела, а между тем я с раннего детства привыкла к хорошей, тонкой пище.

Но аппетит превращает всякую грубую пищу в лакомый кусок.

После обеда, который мы быстро проглотили, — ведь, мы с утра ничего не ели, — пастух вынул из своего мешка металлический котелок и пошел подоить нескольких овец. Напившись сначала сам, он дал молока и всем нам.

Я всегда любила молоко, а мои сотоварищи по дому научили меня, как надо быстро лакать.

Я вспомнила их уроки, и могу вас уверить, что я не ограничилась лизанием миски. О нет!

После такой прибавки к нашему обеду, мы легли и удобно вытянулись. Наш сон продолжался до полуночи. Когда мы проснулись, луна красиво вырисовывалась над нашими головами на небе. Вокруг все было видно как днем.

Тисте, который тоже прилег, завернувшись в свой большой плащ, быстро встал и звуками своей свирели собрал своих овец и собак. Через час мы узкими тропинками уже достигли вершины первых холмов. На другое утро, еще до рассвета мы дошли до половины горы цели нашего путешествия; перед нами расстилалось широкое плато, разделенное оврагами, между которыми зеленели чудные луга с сочной травой в полном цвету.

VI

Мои первые шаги в роли пастушечьей собаки

Как странно! Величественное солнце выходило из-за снежных вершин, а под моими ногами, — наяву ли это, или во сне, я не отдавала себе отчета, — тихо плыли облака, закрывая равнину, которая только что расстилалась под нами.

Облака плыли, задевая кусты дубов и оставляя свои белые обрывки на краях скал, висевших над пропастью.

О дивная картина! Я не могла оторваться от нее! По мере того как солнце поднималось над горизонтом, облака окрашивались в розовый цвет; они сверкали ни с чем несравнимым блеском, тихо скользя перед нашими взорами. Разве мы оставили землю? Может быть я своими лапами касалась луны? Это продолжалось мгновение, скоро заблуждение исчезло. Как только солнце достигло последней вершины и появилось в полном своем блеске, оно озарило все вокруг белым ослепительным светом и тучи на уступах гор быстро растаяли.

Моим глазам равнина представилась совсем мокрая, и я поняла, что пока мы грелись наверху, внизу шел дождь.

Тисте нашел свой прошлогодний шалаш.

Дожди его не мало испортили. Его крыша из переплетенных ветвей, покрытая дерном, во многих местах разошлась и пропускала воду. Но дверь шалаша была в порядке, и пастух потирал себе от удовольствия руки, видя, что исправления потребуют немного времени и труда. Он пошел нарезать зеленых дубовых ветвей, чтобы заменить те, которые провалились под тяжестью снега. Он покрыл их новым дерном, аккуратно вырезанным, и несколько часов спустя его жилище было в полном порядке.

Хотя ему не приходилось бояться воров, которые не склонны были забраться так высоко, зная, что в убогом шалаше они вряд ли что найдут, все же Тисте, из предосторожности, запрятал свое ружье в расщелину скалы, заполнив ее потом сухими листьями и мхом.

Он пошел искать свое ружье и скоро нашел его. Он его тщательно вытер, любуясь им с видимым удовольствием.

Волки могли придти. Он готов был дать несколько выстрелов, чтобы приветствовать их.

А зайцы, кролики, куропатки, которые так и шмыгали под ногами, должны были теперь держать ухо востро!

Неожиданное появление ружья, обещавшего обильные охоты, вызвало во мне еще более хорошее настроение!

К волку я была равнодушна. Рублотта мне сказала, что это животное очень боязливое и очень похоже на нас.

А что касается дичи… так это другое дело! Я говорила, что люблю молоко, но по отношению ко всякого рода дичи у меня была настоящая страсть. Верно между моими предками было немало охотничьих собак.

Как-раз в тот момент, когда я рассказывала о своих вкусах моим сотоварищам, которые вовсе их не разделяли, на небе, в расстоянии ружейного выстрела, появился треугольник стаи диких гусей, совершавших перелет из теплых краев в холодные страны.

Услыхав характерное гоготание вожака, перекликавшегося со стаей, Тисте схватил свое ружье, прицелился и почти одновременно выпустил заряды из обоих стволов. Я была готова кинуться за птицей, как только она упадет. Но гуси продолжали свой полет.

Разочарованный Тисте прислонил свое ружье к шалашу.

— Слишком высоко!.. — пробормотал он.

Не менее разочарованная — я следила за полетом. Вдруг я увидела что-то серое, тихо отделявшееся от стаи. Я догадалась, что это была птица. Быстрыми скачками я понеслась по направлению к ней.

Треугольник летел в синеве неба, а над моей головой чудная птица с раскрытыми еще крыльями планировала в воздухе, спускаясь к краю нашего плоскогорья.

Я удвоила усилия, и в ту минуту как гусь с глухим шумом рухнулся на землю, я была около него.

Я бросилась на птицу, схватив ее за горло.

Я бросилась на птицу, схватив ее за горло.

Гусь был недвижим. Пастух хорошо прицелился.

Несмотря на тяжелый вес гуся, я подняла его и отнесла Тисте. Он совсем этого не ожидал, судя по похвалам, которыми осыпал меня.

Он тотчас же ощипал птицу, устроил костер из ветвей, поставил над ним козлы из трех жердей, связав их наверху веревкой, от которой оставил довольно длинный конец; к этому концу он подвязал гуся, который таким образом и повис над огнем.

Чудный золотистый жир тихо стекал в нашу миску.

Эта миска служила положительно для всего.

Добрая Рублотта и другие мои сотоварищи довольно печально смотрели, как я уписывала за обе щеки куски гуся, которые Тисте щедро бросал мне.

Жизнь моя в роли пастушечьей горной собаки, на первых порах, казалась мне весьма привлекательной. Окарауливание стада, которое было нашей обязанностью, вовсе не утомляло нас. Мы спали весь день, а ночи проводили около овец. Мои товарищи научили меня быть осторожной: глядя на них, я потеряла дурную привычку молодых собак лаять без толка. Мы должны были подавать голос только при появлении чужого человека или зверя, не покидая при этом своего места возле стада. Эти случаи бывали редко.

Днем, подоив овец, пастух принимался за изготовление сыра из створожившихся сливок предыдущих дней. Часть их, чтобы дать им стекать, он клал на тростники в своем шалаше под потолком, другую же часть кипятил в той же знаменитой миске. Окончив все это, он подзывал меня, и мы отправлялись в горы за поисками, не теряя однако из вида нашу стоянку. Возвращались мы каждый раз с вкусными продуктами, — это были дикая спаржа, которую мы все очень любили, а иногда и чудные грибы.

Если нам случалось спуститься к ручью, который вытекал из глубокой лощины, я ныряла в ледяную воду, чтобы поймать нежных форелей. Мы находили толокнянку и и землянику в большом количестве на одном из спусков нашего плоскогорья.

Гора наша была пастбищем, но если бы неприспособленный городской житель попал сюда с уличной собакой, то мог бы умереть с голода!

При закате солнца, когда овцы и ягнята, хорошо покушав, укладывались спать, Тисте играл на своей свирели красивые арии, далеко разносившиеся по горам. Затем он вытягивался в своем шалаше и засыпал крепким здоровым сном на своей кровати из сухих листьев, полагаясь на нашу бдительность.

VII

Мои друзья с нашего хутора

К концу второй недели я уже совсем свыклась с моим новым положением. Я бы уже не хотела менять его на другое и с удовольствием думала о будущем, когда мы еще переселимся к прудам, о которых мои товарищи часто мне рассказывали.

Вдруг неожиданно во второе воскресенье после нашего прихода (мы узнавали воскресные дни по доносившемуся к нам колокольному звону), мы увидали мужчину и женщину, поднимавшихся по горной тропинке. Они несли тяжелые корзины.

Мужчина был незнаком, но женщина!..

Я бы узнала ее между тысячами, даже с закрытыми глазами. — Это была Мария-Анна!

Мария-Анна пришла навестить горцев. Я бросилась к ней навстречу и всячески старалась ее приветствовать.

Добрая Мария-Анна попросила разрешение Кабассоля отнести положенную провизию Тисте на две недели.

— Два часа по железной дороге — какое это для меня воспоминание! — до подножия горы, откуда один крестьянин за небольшое вознаграждение проводил меня к вам и помог мне донести мои две тяжелые корзины. Роже, несмотря на все свое желание, не мог выполнить своего обещания и приехать, но он надеялся исполнить его через несколько дней, до того он соскучился по своей Мускуби.

Рассказывая все это пастуху, Мария-Анна, не отдохнув, не обтерев даже своего потного лица, подвинула к себе корзину, из которой вынула другую поменьше и сунула мне ее под нос! Корзинка эта оказалась полной остатками обедов за целую неделю, собранными в мою пользу, и я сразу поняла, что она и пришла сюда исключительно для меня.

Я повиляла хвостом в знак моей благодарности и проводила ее взглядом, когда она пошла к шалашу, чтобы позади его сложить всю эту провизию. Она вынула также из корзины и продукты, предназначенные Тисте.

Привлеченные запахом костей, дичи и всех других вкусных остатков, мои сотоварищи смотрели на меня издали, завидуя моей счастливой судьбе.

Легким лаем я их подозвала; они продолжали на меня пристально смотреть, виляя хвостами, но не смея приблизиться.

Чувствуя, что им хочется подойти, броситься ко мне, — я более сильным лаем повторила свое приглашение.

Одним прыжком они все шестеро кинулись ко мне. Я так рада была увидать, с каким наслаждением они уплетали вкусные остатки, что мне и в голову не пришло самой дотронуться до еды. Корзина быстро опустела.

Когда Мария-Анна подошла посмотреть, как мне понравилось ее угощение, ни одной косточки уже не оставалось!

Она поглядела на меня с восхищением.

Рублотта и остальные мои друзья лежали с опущенными ушами и полузакрытыми глазами, как бы наслаждаясь после сытного обеда.

— Ах, эта бедная Муска, голодна же она была! — сказала Мария-Анна, возвращаясь со мной к пастуху, который был очень занят наполнением опустевших корзин чудными сырами, сфабрикованными им из овечьего молока.

— Голодна Мускета?.. вот еще!.. она сегодня утром ела за четверых; ведь, дичи и форелей сколько угодно в горах, Мария-Анна. Вот для вас две молодые куропатки и чудный заяц, — это моя вчерашняя охота, и пара дивных форелей — сегодняшняя охота Муски…

— Нет, нет, — после краткого молчания продолжал Тисте, — это вовсе не одна Муска съела все ваше угощение, Мария-Анна, — это те, которые греются там на солнце. Я хорошо слышал, как Мускуби их звала.

— Как, вы все же не думаете, что Муска?..

— Я, напротив, Мария-Анна, думаю, что Муска совсем особенная собака, она гораздо рассудительнее других и более справедливая. Она очень хорошо питается благодаря нашим охотам, а ее товарищи не подойдут к дичи и на пушечный выстрел. Запах дичи им противен, и вот Мускуби сказала себе: Это несправедливо, чтобы все доставалось мне, а им ничего; я им буду отдавать все, что мне будет приносить Мария-Анна.

— Весьма возможно, что она так поступила… если бы мне сказали, что Мускуби выучилась читать, я и то поверю. — Мария-Анна точно напророчила!..

Она нас покинула за три часа до заката солнца, чтобы быть дома к обеду.

Я не нахожу слов описать мою радость, когда через несколько дней после посещения Марии-Анны я услыхала быстрый топот Бижу по тропинке.

Как только он показался вдали, я приветствовала его громким лаем, и он сейчас ответил мне ржанием.

Я побежала навстречу моему хозяину. Он приехал провести несколько дней с нами в горах. Чудный заяц, которого Тисте послал ему, разбудил в нем чувства охотника.

Он привез большой запас патронов, к большому удовлетворению пастуха, у которого их оставалось очень мало.

Роже быстро приспособился к нашей простой безыскусственной жизни; с первого же дня ему повезло на охоте, редко ему приходилось иметь столько успеха.

По-видимому, и у меня в этот день было особенное чутье.

Вечером Роже спал в шалаше вместе с Тисте.

Несколько дней подряд незаметно прошли в охоте и рыбной ловле.

Несколько дней подряд незаметно прошли в охоте…

Роже делал большие переходы и, карабкаясь по скалам, был неутомимым, а Бижу, свободный как птица, пользовался вовсю своими каникулами среди овец, валяясь на траве. Если хозяин его не пропускал ни одной дичи, Бижу со своей стороны не давал долго ветерку колыхать лучшую травку.

Что касается меня, я была полна счастья — мой любимый хозяин был здесь.

К сожалению, Роже, несмотря на свое желание продлить пребывание в горах еще на неделю, должен был вернуться домой.

Но, покидая нас, он увозил столь чудные воспоминания о своих прогулках, что обещал часто нас навещать.

И действительно, в продолжение всего летнего времени, он приезжал к нам каждое воскресенье.

Он все мечтал встретиться лицом к лицу с волками!

Вообразите только. Если бы ему удалось вернуться домой с привязанным к седлу волком. Какое это было бы для него торжество!

В какую бы только даль мы не пускались вдвоем, нам ни разу не удалось встретить желанного волка.

— Не надо этого жалеть, милый Роже, — нравоучительно говорил ему пастух, — волки, видите ли, это нехорошие животные, даже очень скверные, потому что они всегда появляются вдвоем.

— У меня двухствольное ружье, и я сразу могу выпустить два заряда, — сказал Роже.

— О я знаю, что вы так же ловки, как и храбры, но у волка шкура очень толстая, и они очень хорошо бросаются на вас даже с несколькими пулями в себе, если только у них не задето сердце или не перебит спинной хребет!.. Ах эти волки! Знаете, милый Роже, что я больше доверяю зубам моих собак, чем моему ружью.

Тисте любил повторять эту остроту и при этом, обыкновенно, еще прибавлял страшные рассказы, в которых волк играл роль охотника, а человек — роль дичи.

В то же время пастух мог бы показать в своем доме на прудах добрую дюжину волчьих голов, украшавших стену его дома, погибших от его длинного ружья.

VIII

Буря

Лето близилось к концу. Чудные дни быстро проходили.

Дичь начала спускаться до половины гор. По временам в грозовые дни. — предвестники осени, — мы слышали удары грома, одновременно и под нами и над нашими головами. Молния сверкала вверху на небе и своим ослепительным светом освещала густые тучи, заслонявшие от нашего взора равнину.

Дивная картина! Ужасающая картина!

Особенно для бедных животных. Овцы не удалялись уже со своего пастбища.

Тисте позднее ложился и раньше вставал. В тиши ночи часто раздавался продолжительный лай собак и неясный отдаленный вой.

Овцы переставали тогда блеять, ягнята прижимались к матерям, козлы как более храбрые ударяли о землю ногами и рогами, как-будто укрепляя их, готовясь к бою.

Они отлично понимали, что надо было держаться спокойно.

Мои товарищи в эти грустные часы становились беспокойными. Они подходили к скалам с большею предосторожностью, шерсть у них щетинилась, они вытягивали шею и старались держать нос по ветру.

Когда впервые ветер донес до нас эти характерные завывания, пастух достал из длинного плоского ящика, служившего ему изголовьем, ошейники с колючими гвоздями, которые он надел на нас вокруг шеи. Это были настоящие панцыри — эти ошейники; они закрывали нам все горло. Мои товарищи казались более спокойными под этой броней.

Мы сделались более бдительными вокруг стада. Днем нам нечего было бояться. Днем эти зловредные звери не отваживались приблизиться.

Вечером же вой возобновлялся, и мы до рассвета слышали эту музыку.

При наступлении сумерек Тисте зажигал костер из кустарников и сухих веток, который он поддерживал до утра, — необходимое условие, чтобы держать зверя на почтительном расстоянии.

Накануне одного из воскресных дней рабочий фермы, который приносил нам всегда продукты на неделю, заявил нам, что он видел два ярко блестящих глаза, сверкавших в чаще леса средь бела дня: это не предвещало ничего доброго.

Пастух на это покачал головой.

— Ты скажешь Роже, что если он собирался завтра приехать, то чтобы это было не слишком рано и не слишком поздно. Не забудь этого! Не пройдет и восьми дней, как волки появятся на улицах селений, если такая погода будет еще продолжаться, — прибавил он, как бы говоря самому себе.

Я ждала с нетерпением следующего утра, уверенная, что мой хозяин не пропустит такого чудного случая. Я также страстно стремилась пойти на волков; их завывания приводили меня в ярость.

Накануне дня, когда приходил рабочий, Рублотта и я одновременно видели двух из них, завывавших издали. Несмотря на зов нашего пастуха, мы кинулись за ними, но не могли их догнать. Наш большой рост, очевидно, их испугал, и они не выказали желания побороться с нами.

Волки бежали; не были ли они просто пугалом для овец?

Воскресенье наступило. Колокола так и гудели со всех селений, которые с высоты нашего плоскогорья казались просто камешками, разбросанными по равнине.

Вот, — подумала я, — на этот раз мы уже доставим себе удовольствие задушить одного или двух из этих завывателей.

И я зорко следила за тропинкой, по которой должен был приехать Роже.

В это воскресенье около 8 часов утра небо покрылось густыми тучами, солнце скрылось и мы вскоре оказались свидетелями жуткой картины — двойного урагана. Один был над нашими головами, другой — под нами.

Со всех сторон ручьи стремились по откосам гор, вливаясь в ущелье скал, чтобы соединиться в бурные потоки в глубоких тропинках.

Тропинка, которая вела на наше пастбище и по которой должен был приехать Роже, в один миг превратилась в ревущий водопад, брызги которого с страшным шумом разлетались во все стороны.

Молния сверкала со всех сторон, бросая мимолетные отблески по всей долине.

Тисте собрал испуганных овец около своего шалаша, в который он впустил ягнят, самых слабых.

Утро превратилось в глубокую ночь, настолько тучи сделались густо-свинцовыми.

Ко всему этому присоединилось еще зазывание волков.

Пастух пошел взять ружье и выстрелил.

Промокший от дождя, он сам стал на-страже возле овец, которые только что жалобно блеяли, но услышав волков, сразу притихли. Вдруг мне показалось, что я слышу какой-то зов, длинный, пронзительный вопль… Я стала прислушиваться… Еще крик более пронзительный, крик отчаяния, как-будто ближе раздался в том же направлении.

Я слушала с замиранием сердца, и вся тряслась… Что это был за крик?.. Кажется… ну да… топот… бешеный топот лошади… Бижу… Да, это был Бижу… Ни одна лошадь, кроме Бижу, не переступала гору с тех пор, как мы были тут. Значит Роже был там… Роже, застигнутый грозой! Роже, который поднимался по более отлогому скату с противоположной стороны горы! Роже — преследуемый волками!..

Я бросилась и, несмотря на встречный ветер, на дождь, который слепил мне глаза, я в несколько прыжков очутилась на противоположной стороне долины. Тогда я услыхала третий крик — последний, отчаянный, затем выстрел внизу в глубине равнины.

Это был, без сомнения, голос моего хозяина; выстрел его ружья! Я торопилась, я летела и очутилась около него… сверкнувшая молния помогла мне его увидеть и в темноте найти его!

Стоя около лошади, лежащей на земле, Роже всячески старался ее освободить от волка, который впился в ее шею, тогда как несчастная лошадь, изнемогая от боли, билась под укусами волка.

Второй волк, в некотором отдалении, выжидал только удобный момент, чтобы ринуться на Роже.

С яростью бросилась я на спину волка, душившего Бижу, — я его кусала, тормошила и трясла за шиворот. Наконец, он выпустил шею лошади, которая с отчаянным усилием встала. Ноги у нее тряслись.

Волк обернулся ко мне, глаза его метали искры, он кинулся и схватил меня за шею, раздирая свою пасть об острия моего ошейника.

Я воспользовалась этим и, быстро повернув голову, схватила его за горло, глубоко вонзив свои клыки в его шею, тогда как он, лежа на спине, извивался от боли.

— Браво… браво… Муска! Держи его, моя хорошая собака! — кричал мой молодой хозяин.

— Браво… Браво… Муска! Держи его, моя хорошая собака!

Роже сделал шаг, направляясь ко мне, повернувшись спиной к своему другому врагу, который только и ждал этого. Волк вскочил и с раскрытою пастью бросился на него. Нападение было столь неожиданно и удар так силен, что бедный Роже упал, выронив свое ружье.

Мой противник, с перегрызенным горлом, лежал недвижным под моими когтями; я его оставила и бросилась на другого волка, который в эту минуту схватил Роже за руку, которую тот инстинктивно поднес к лицу! Волк не ожидал моего нападения и был вынужден освободить руку, которая была в его пасти.

Он бросился на меня с неописуемой яростью. На его несчастье, добродушная Мускуби была сегодня в боевом настроении. Я приняла его вызов, не дрогнув; и так как на войне дозволены все хитрости, я симулировала свою неловкость и, как бы нечаянно, подставила ему свою шею — мой хорошенький ошейник, который не был виден за густой моей шерстью.

Глупец попал в западню, двойной ряд его клыков попал на острия, и я проделала с ним тот же маневр, как и с первым.

Волк упал на землю, испустив дух!

— Паф!.. но кто же так метко выстрелил в эту минуту?

Это был Тисте, прибежавший к нам на помощь, когда почти все уже было кончено.

Бедные люди!.. Как они медленно передвигаются… им нужны и ружья, и лошади, и железные дороги!

— Паф!.. еще выстрел.

Обоим волкам не суждено уже было подняться; у каждого из них в ухе было по пуле.

Мы бы и так с Рублоттой вместе отлично прикончили обоих волков! Морда Рублотты, вся в крови, свидетельствовала, что она прибежала раньше Тисте; это она прикончила первого волка, которого я, могу сказать, изрядно потрепала.

IX

Возвращение домой

Благодаря быстро поданной пастухом Тисте первой помощи моему хозяину, потерявшему сознание во время битвы, Роже скоро пришел в себя. Он был очень сконфужен своей слабостью.

— Какой стыд, Тисте! — сказал он, — я упал в обморок, как молодая девица.

— Хорошо, хорошо, — ответил ему пастух, — у вас была только рука, Роже, вместо ошейника. Этот черт Мускуби, мне кажется, явилась как раз вовремя… Вот молодец!

Роже меня долго целовал. Ах, я никогда не забуду выражения его глаз!

Бижу, несмотря на свою рану, выглядел довольно бодро, он только немного хромал. Бедная лошадь, испугавшаяся воя волков, гнавшихся за ней, мчалась по скользкому от дождя грунту, поскользнулась и растянулась всеми четырьмя ногами. От этого падения на полном ходу и произошло все несчастье.

Полчаса спустя мы все собрались здравы и невредимы под крышей шалаша — веселые и бодрые.

Сильный порыв северо-восточного ветра разогнал тучи, снова показалось солнце, осветившее горы, холмы и равнину своим ослепительным блеском.

Тисте развел огонь, чтобы высушить одежды, а также и нас промокших, но не особенно пострадавших от волчьих зубов!

— Мы никогда не расстанемся с тобой, моя храбрая Мускуби! — воскликнул Роже, обмывая теплой водой все еще текшую кровь вдоль моей морды, хотя рана и не была велика. Никогда не расставаться! Увы! Можем ли мы сказать никогда?..

— Теперь моя очередь, — сказал Тисте, выходя из шалаша, — мы только выполнили половину того, что должны были сделать. Если я говорю «мы», то это привычка так говорить, так как Мускуби не дала нам даже времени подойти. Нам нужны теперь шкуры этих пройдох! Это уже мое дело, — добавил он с значительным видом, показывая свой нож. — Солнце пригревает, — и их товарищи не помешают мне.

Тисте направился через долину, Рублотта и я последовали за ним.

Когда пастух вернулся, нагруженный окровавленными шкурами и висящими волчьими головами, он не мог не улыбнуться, увидя Роже с ружьем в руке, стерегущего стадо и следящего за собаками.

Пребывание становилось опасным.

Наступало время гроз. Волки, гонимые голодом, спускались с вершин; надо было уходить.

На следующий день после нападения волков на Роже Тисте спрятал свое ружье в его обычное место, запер свой шалаш, заиграл на свирели, собирая свое стадо, которое значительно увеличилось благодаря рождению ягнят.

С котомкой на боку, с посохом в руке, миской на спине, он дал сигнал к выступлению.

Роже и я остались позади колонны, Бижу — между нами. Он был нагружен шкурами своих врагов, едкий запах которых неприятно щекотал его ноздри.

Во главе шел Тисте.

В таком порядке мы проходили селения и пришли домой настоящими победителями.

X

Мускуби-командир

Баладзин! Баладзин!

Бум! Бум!.. Входите граждане, гражданки! Вы здесь увидите то, что никогда еще не видали…

— Но где же мы?

В Марселе в самое лучшее время ярмарки в день праздника Конституции.

Эта большая дорога называется Аллеей Капуцинов, тут-то и ярмарка.

— Баладзин! Бум!.. Бум!.. Со всех мест одинаково хорошо видно, гражданки, граждане!

Первые места — франк, вторые — 50 сантимов, третьи — 25 сантимов. Входите! Берите билеты… представление сейчас начнется… Идите, идите в большой цирк Мюссидора.

— А Мускуби? — спрашиваете вы.

— Мускуби? Посмотрите вокруг того, который зазывает публику; вот он, меланхолично сидящий на плоском седле этого маленького пони…

— Этот большой кавалерист с мордой обезьяны? Не думаю, чтобы это была Мускуби.

— Нет, но возле него вы видите несколько комичных личностей, одинаково сидящих верхом на пони: судью, танцовщицу, начальника негров, матроса, фермершу…

Затем среди всей этой банды вы видите несчастного кавалерийского командира; он в мундире с золотыми нашивками, с саблей на бону и ремешком под подбородком, который, придерживая его шлем, еще более удлиняет его грустное лицо!

А кларнет, тромбон и большой барабан тем временем издавали на эстраде всевозможные звуки, напоминавшие настоящий кошачий концерт.

Итак, этот командир и был…

Но лучше послушайте, что будет говорить дальше этот зазыватель…

— Входите, гражданки, граждане! Приходите смотреть представление, в котором принимают участие только собаки верхом на лошадях, — все верхом, пьесу, гражданки и граждане, которую мы показывали во всех пяти странах света!

Представление начнется с упражнения на трапеции гражданки Стефано, — прелестная мартышка, которая возле оркестра матерински ласкает Кюнигонду, свою дочку! И тотчас после этого будет представлен знаменитый, единственный, изумительный, неотразимый кавалерийский командир, Тертемпион, в разных новейших его творениях.

После большой военной пьесы, вы увидите Сириуса, несравненного Сириуса — лошадь командира; единственную арабскую лошадь, ведущую свою родословную по прямой линии от предков, дрессированную на свободе прелестной Миррой Мюссидор затем танцы на проволоке, исполняемые ее девятилетней сестрой, Имогеной; затем в роли мальчика змеи, ее пятилетний брат Педро.

Наконец, граждане и гражданки, мы закончим это умопомрачительное представление, — это единственное в мире:

Атакой пехоты!

Салютом знамени!

Взятием Редута!

Все это будет исполнено командиром Тартемпионом, который в последних из этих военных упражнений геройски погибнет со славой…

Входите, входите!.. сейчас начнется!.. Берите!.. берите билеты!.. Музыка вперед!..

— Итак, да, командир Тертемпион… — Это я, Мускуби!..

Вот уже много месяцев назад, как я из пастушечьей собаки сделалась кавалерийским предводителем армии цирка Мюссидора.

Да, почти год, что я сбежала из дома. Сбежала? Да, действительно, сбежала.

Но не торопитесь обвинять меня в неблагодарности. Не думайте, что тщеславие, жажда приключений оторвали меня от простой, но полезной жизни. Нет!

Хутор наш перешел к другим хозяевам, как-раз в то время, когда Кабассоль сделал в нем капитальный ремонт дома, для чего ему пришлось занять деньги. Таким образом, он вошел в долги. Он надеялся их уплатить, когда получит деньги от одного из своих друзей, который был ему должен, но этот друг его умер, не успев с ним расплатиться. Хутор за долги предназначен был к продаже. Как-то раз пришли неизвестные люди (я этого никогда не забуду!) на наш милый хутор и продали все: дом, землю, урожай, мебель, лошадей, коров, мулов, овец… все, — кончая собаками.

Ни отец, ни сын не присутствовали при продаже их имущества, — им слишком было тяжело терять все, что было полно семейных воспоминаний, — они уехали без меня…

Я в то время была у Тисте, который упросил, чтобы меня оставили у него. Несколько недель спустя после их отъезда произошла катастрофа!

И нам — всему стаду и собакам — пришлось вернуться с гор, чтобы быть проданными с молотка.

На другой день после нашего прихода началась продажа.

Дом был уже пуст.

Увидя его таким, мне хотелось самой уйти. — Все, что я любила, все уносили!..

Бижу? — Один сосед сел на него верхом…

Мои горные товарищи по одиночке уводились на веревке за ограду, я следила за ними вслед дороги, шедшей в гору, каждая шла уже с новым своим хозяином, все они оборачивались, чтобы еще раз взглянуть на дом, где они, как и я, родились.

Тисте был небогат… ведь, он был только пастухом… и подумайте!.. он все-таки купил Рублотту.

Пришла моя очередь.

Я хотела убежать, но меня посадили на цепь.

Я увидела Адмира — он был единственный, который остался в доме.

Ему и было поручено его стеречь.

Он важничал, нарядился как на праздник, в руке его была тросточка с золотым набалдашником. — подарок Роже.

— 20 франков… охотничья собака — хороший сторож для овец, кличка Мускуби, — кричал какой-то человек, стоявший на возвышении с молотком в руке.

— 25, — сказал Тисте.

— 30, — быстро возразил Адмир.

— 35… 40… 50…

Адмир и пастух, одни, вдвоем торговались из-за меня.

Их окружили. Ни тот, ни другой не хотели уступать.

Адмир дал 90 франков. В толпе начали шептаться. Меня стали трогать, рассматривать мою челюсть. Тисте посмотрел в свой кошелек.

— 100 франков!

— 120!.. — поспешил надбавить Адмир.

Обескураженный Тисте положил свой полотняный кошелек в котомку, наклонился ко мне, и когда он целовал меня между глаз, я увидала крупную слезу, катившуюся по его морщинистой щеке.

— Прощай, Муск, мы никогда больше не увидимся!

И пастух удалился.

Моим хозяином сделался Адмир.

Он схватил мою цепь, и чтобы показать мне, какая жизнь меня ожидает, — я шла за ним не спеша, — он меня изо-всей силы ударил в бок и, толкнув в пустую конюшню, крепко меня там привязал.

Уходя, он еще запер дверь, — на всякий случай.

Наконец, вот я одна! — подумала я, — и я смогу теперь бежать. Мне это не удалось, когда целая толпа народа меня окружала.

Я растянулась на земле, вытянула шею, прижала к ней остатки моих ушей, — я вспомнила, как поступил Тисте, чтобы освободить мою голову, когда я застряла в барьере железной дороги, затем я лапами ухватилась за край ошейника и стала его потихоньку стаскивать, отодвинув голову совсем назад…

Ох, это не было уже так трудно!

— Уф!.. — вот я и свободна, или почти свободна.

Мне оставалось только выйти из конюшни. Я мигом вскочила на край одного из круглых слуховых окон, в другое мгновение я коснулась толщи стены, и… вот я на дворе.

Я пустилась бежать со всех ног к забору.

За мной послышались смех, ругательства, крики; меня звали, толпа смеялась.

— Хе, Адмир, — раздался чей-то голос, — посмотри как твои 120 франков спасаются!

Насмешки усиливались. Адмира не любили в округе. Я не могла отказать себе в удовольствии посмотреть, хоть немного, на озадаченное лицо моего старого врага.

Мною одолело желание отомстить… я остановилась на ласковый зов… — Моя маленькая Муска!.. Мускета!.. Моя Мускуби!..

Я притворилась, что хочу вернуться, подпустила его к себе на два шага. За его спиной вертелся конец его палки с золотым набалдашником.

В тот момент, когда он протягивал руку, чтобы схватить меня, я отодвигалась на несколько шагов. И это повторилось раз двадцать.

Там, на дороге, ничем я не рисковала. Эта игра меня веселила. И не только меня…

Двор фермы опустел, — все пришли смотреть на это зрелище…

— Он ее поймает… — Он ее не поймает!..

Шутки, насмешки меня подзадоривали. Адмира они раздражали. Его гадкое лицо было бледно, глаза сверкали, зубы стучали. Он не мог сдержаться; он бросил свою палку, которая полетела как стрела; очевидно, он метил в меня, в мои лапы.

Но она, ударившись о землю, отскочила, и я, на лету, схватила ее зубами.

Я оказалась более ловкой, чем Адмир.

И с этой драгоценной ношей я пустилась бежать со всех ног.

Ах какой смех, какой смех раздался!..

— Трость!.. Она убегает с тростью!..

— Трость!.. Она убегает с тростью!..

Они смеялись до упада, они, наверно, смеялись весь день и весь вечер.

В тот же день, немного до заката солнца, я прибежала в красивый городок, который, как я потом узнала, назывался Монпелье.

Праздничная ярмарка, на красивой площади около цитадели[2], только что закрылась.

Приступали к разборке театров.

Перед одной из цирковых палаток, которая была больше других, спали собаки.

Их было полдюжины, все они были разного роста и разношерстные. Я подошла к ним и улеглась около дерева. Первая, которая проснулась, подошла ко мне; мы скоро познакомились. Я ей рассказала все мои приключения; когда же проснулись другие, я и им повторила свой рассказ.

Ночь еще не наступила, а я уже решила, что разделю с ними хорошую или плохую их участь. Но Мюссидор, их хозяин, а главное директор цирка, согласятся ли они взять меня? Я почему-то в этом не сомневалась.

Мюссидору понравился цвет моей шерсти, а мой хвост в виде султана, огненного цвета, решил мою судьбу.

На другое утро он подошел ко мне с большим котлом, наполненным вкусным супом, и предложил мне разделить его вместе с лучшими силами его труппы.

Несколько часов спустя, я уже сидела в одном из трех огромных фургонов, которые направлялись в новые страны, И тотчас меня начали обучать новому ремеслу.

Не прошло и пятнадцати дней, как я уже могла держаться на галопирующей лошади, несмотря на мой большой рост; в конце второго месяца никто из труппы не мог так легко вскакивать на спину моего Сириуса, когда тот проскакивал мимо. В следующую весну, — о, мои дорогие горы, как я скучала по вас! — я уже в глазах публики приобрела славу замечательного балагура и веселого клоуна.

Я действительно, с большим комизмом, подражала всем трюкам Мирры, старшей дочери Мюссидора, и ее младшего брата Педро, — мальчика-змеи, получившего такое прозвище вследствие того, что он умел ерзать по земле. Он это делал не оттого, что его к этому приучили, а просто из удовольствия.

Мюссидор, обучая меня, никогда меня не бил, а угощал меня лакомствами, позволяя спать на коврике у его кровати. Он ни одного шага не делал без меня.

Я его очень любила, так же, как и всех моих товарищей — добрых спутников, кроме, быть может, Стефано, — мартышки с претензиями, которая вместо того, чтобы с нами играть, брала газету, делая вид, что читает, держа ее вверх ногами, и постоянно лгала.

Обо мне писали в газетах; мое имя крупными буквами выделялось на верху афиши.

Когда, с музыкой во главе, мы объезжали города в большом белом, украшенном флагами, фургоне, которым управлял Мюссидор, громко выкрикивая цирковые новости, я сразу узнавала афиши нашего цирка, среди всех других, наклеенных вперемежку на стенах домов и заборов.

Я знала, что первая строка с крупными буквами обозначала мое новое прозвище Командир Тартемпион. — Таким образом, стоило мне только взглянуть на эти крупные буквы, чтобы вспомнить себя, И я себе говорила: — Может быть, это и называется читать.

Рассматривая афиши цирка, я была изумлена, как маленькие дети, проходя мимо, сразу одним взглядом отыскивали среди множества афиш те, на которых красовалось имя Тертемпион. — Какое чудо!..

Я просила мадам Стефано, ту самую, которая имела претензию читать, показать мне мое имя. Она пальцем указала на одно место внизу афиши.

Этого мне было достаточно! Я знала больше ее, — этой милой дамы.

Часто, после полудня, лежа на подмостках перед входной дверью цирка, я разглядывала огромный плакат, наклеенный около кассы, где жена Мюссидора получала входную плату.

Мне было досадно, и я не могла успокоиться: мальчуганы умели читать, а я нет.

Между тем, я знала, что на конце этой линии, — я отлично это видела, — слово Тартемпион было написано. Закрывая глаза, я вспоминала форму утолщенных букв, почти в конце имелся кружок; я так хорошо помнила эти прямые и наклонные палочки, что среди всех других всегда узнавала те, которые составляли «Тартемпион». И мне казалось, что я уже много знаю. Я с таким упорством хотела непременно выучить все эти буквы. Они стали мне казаться менее непонятными после того, как я, благодаря моим наблюдениям и терпению, отгадала слово Тартемпион.

Выучиться читать… Но как это сделать?

XI

Я изучаю свои буквы

Я заметила прежде всего, что одни и те же знаки часто повторяются.

Так как я знала только язык животных, то я могла только мысленно прочесть «Командир Тартемпион».

Один и тот же приблизительно звук получался от «тар» и «тем» я стала чувствовать также очень ясно кружок «о» в «ко» и в «он».

Это был первый успех. Я решилась пока остановиться на этом. Кружок произносился так, как крик ломовых, когда они хотели остановить своих лошадей. Я уснула в этот день немного менее обескураженной. Весь следующий день я все искала «о» на афишах.

Мюссидор, рекламируя свои объявления, имел привычку концом своего хлыста указывать имена артистов, обозначенных на афишах. Когда он говорил обо мне, он дотрагивался до первой строки. Вот почему я и узнала, на каком месте стоит мое имя. Мюссидор таким же образом проводил по всему плакату до самого низу, где стояло:

«Начало в восемь часов без опоздания».

С того дня как я решила следить за движением кончика хлыста сверху-донизу, я стала о многом догадываться.

Я тотчас же поняла, что существует только ограниченное число знаков, так как и звуков имеется только известное число как для человека, так и для нас; его способ выражения мыслей это наше — «ау!» наше «ху-ху!» усовершенствованное и более пространное.

Таким образом я находила «ем» Тартемпиона в «восемь»; «ан» «Командира» и «опоздания».

Я чувствовала, что ум мой светлеет, мне оставалось только удвоить свои усердие и терпение.

Я знала уже интонацию нескольких букв, соединенных вместе.

Счастливая случайность мне удивительно помогла.

Жена Мюссидора купила в городе Ниме игру — кубики. На каждой из шести сторон их было крупно напечатано по букве.

Она начала учить Педро буквам при помощи этой игры… Не прошло двух дней, как я их уже изучила все, между тем как мальчик-змея с трудом отличал «о» от «и». Мамаше и так приходилось целыми днями обшивать наши мундиры золотыми галунами, покрывать блестками газовые платья своих дочерей, и столь драгоценное время, которое ей оставалось, она тратила на то, чтобы я почувствовала в лице ее сына соперника в сложном искусстве чтения.

На игра в буквы для него обратилась в простую игру с кубиками. В течение трех или четырех дней, он разбросал их по всей лужайке перед домом.

Когда мой друг Педро достаточно наигрался кубиками, строя из них стены, колонны и барьеры, он отшвырнул всю коробку ногой и предался любимому занятию ребенка-феномена, катаясь по земле на животе и на спине.

Я подобрала коробку и постаралась отыскать все кубики до одного, надеясь использовать для своего образования ту игру, которую Педро так грубо отбросил от себя своим каблуком.

Мне было почти невозможно хранить кубики в их коробке, так как я не могла выдвигать и задвигать крышку.

Поэтому я отправилась на поиски небольшого мешка, чтобы удобнее было хранить мое сокровище.

Я нашла очень удачно старую выкинутую овсяную торбу, которая и заменила мне коробку.

Для этого мешка я всегда находила верное убежище, несмотря на мои постоянные странствования.

Я по вечерам, как только все засыпали, я ложилась в цирке под лампой, горевшей всю ночь под потолком конюшни.

Там старалась я изобразить этими подвижными буквами все слова, напечатанные на нашей афише.

Я знала, что эти разные знаки назывались буквами, так как жена Мюссидора, давая Педро свой первый урок, говорила; «Иди учить твои буквы».

Я их знала наизусть, повторяя их и слыша часто, как их произносили.

Каждый деревянный кубик имел шесть поверхностей, на каждой из них было по букве, — все разные. Мои тридцать шесть кубиков были снабжены вполне достаточным количеством букв. Из них можно было составлять несколько слов, в коих зачастую повторялись одни и те же буквы.

После месяца подобного рода занятий, к которым надо было прибавить и другие упражнения в течение дня, я начинала уже разбираться среди всех этих разнообразных букв.

Когда я гуляла по улице, сопровождая Мюссидора, я проводила время в изучении вывесок магазинов.

Это бывало иногда очень трудно, так как буквы на вывесках бывали разной формы и еще сопровождались всевозможными орнаментами, что сильно меня пугало, Быть может это совсем особые буквы, которые были мне незнакомы? Какая таинственность!

Эта практика мне быстро помогла разбирать новые слова, и в тот момент когда вы меня встретили в Марселе, в роли Командира Тартемпиона, я уже могла бы помериться своими знаниями с детьми.

Одного я не понимала, да не понимаю и теперь, почему нужно вводить столько лишних букв в одно слово, когда от этого нисколько не выигрывает произношение. Но, очевидно, это богатство букв имеет свою причину, которая недоступна моей собачьей понятливости.

На что, скажете вы, я потратила столько труда, чтобы достигнуть знаний, которые мне совершенно были ни к чему? Но разве мне было необходимо одеваться командиром, ездить верхом, лезть на ряд штыков с возможностью напороться на них и это еще каждый день? В первом случае я работала из любви к делу, во втором — из-за нужды.

Мне было так приятно, что я могла изобразить имя моего хозяина «розе».

Мне было так приятно, что я могла изобразить имя моего хозяина «розе».

Сколько раз я писала это имя с мокрыми от слез глазами, а также и имя «рублот» и еще «метр Тристе». Моя орфография вас смешит? Я это понимаю.

Я никогда не могла научиться тому, что писать по одному звуку недостаточно; но ведь я только бедная собака, и до этого додуматься я не могла. Эти неуклюжие слова воскрешали в моей памяти счастливьте часы моей первой молодости, чудные дни в горах. Мне казалось в эти минуты, что мои прежние хозяева возле меня.

Когда я уже была почти уверена в своих новых знаниях, я ждала минуты, когда бы мне представился случай раскрыть их перед Мюссидором, который относился ко мне с такой добротой.

Мой успех в Марселе был огромный; солдаты и матросы бешено мне аплодировали; наш цирк был всегда переполнен.

А когда я обходила «все милое общество» на задних лапах, имея переднюю лапу в руке Мадам Стефано, а в зубах деревянную чашку, деньги так и сыпались в нее; тем более, что Мюссидор уверял своим звучным голосом, указывая на меня своим легким красивым жестом, что «мои маленькие доходы» будут употреблены на уплату долгов моего отца, храброго боевого мексиканца, разорившегося во время войны.

Такая шутка среди зрителей имела большой успех.

В одно прекрасное утро, как-раз накануне того дня, когда я собралась показать Мюссидору свое умение читать, когда, сидя на своем пони на подмостках цирка, освещенных лучами солнца, ждала пока зал наполнится публикой, вдруг какой-то голос, удивленный и взволнованный, произнес мое имя… — Мускуби!

Я подпрыгнула на своем седле. Помимо себя я испустила радостный крик, такой же, которым я всегда отвечала на зов моего хозяина… Меня назвали, а может быть и позвали, — это был голос Роже, моего дорогого хозяина. В эту минуту берейтор цирка, подошел, взял мою лошадь под уздцы и вывел ее на арену цирка.

XII

Я встретилась с Роже

Представление шло своим чередом; меня наградили аплодисментами, и когда пришла моя очередь отдохнуть, я стала оглядывать залу, — я искала своего хозяина. Я знала, что Роже был тут. Я слышала его голос, который раздался после моего прыжка во время атаки: «Браво, Мускуби!» Я его скоро нашла во вторых рядах как всегда элегантного, несмотря на скромный костюм. Моя роль кончилась.

Я быстро побежала на конюшню и стала с неистовством кататься по подстилке. Добрая жена Мюссидора, хотя и была очень занята с Имогеной, которая должна была выйти на сцену, тем не менее поспешила ко мне, чтобы освободить меня от блестящего военного мундира, который мог пострадать, а главное она подумала, не залез ли ко мне под мундир какой-нибудь скорпион, который и заставлял меня так метаться. Добрая женщина была далека от действительности и моих проектов. А я только этого и ждала. Освободившись от мундира, я быстро схватила зубами свой мешок с кубиками и, проскочив к запасному выходу для лошадей, спряталась под подмостками цирка, так что только самый кончик моей морды был виден оттуда. И без меня обойдутся при взятии редута в конце спектакля. Теперь ни один из зрителей не мог выйти из цирка, не замеченный мною. Меня искали. Напрасно! Я слышала из моего убежища, как меня звали, как служащие ходили взад и вперед, осматривая все углы, ища меня.

Я тихо лежала. Наконец, представление окончилось, хотя и с маленькой неудачей в конце программы, в виду моего отсутствия. Зала начала пустеть. Роже вышел одним из последних. Он прошел мимо меня, спустился к бульвару, поминутно останавливаясь, как-будто ища меня, и, наконец, исчез в тени платанов.

Я его уже не видела, но я не сомневалась, что мое чутье его найдет.

Держа крепко мешок в зубах, я бросилась по его следу. Я его нарочно пропустила далеко вперед, чтобы иметь возможность сразу пуститься во всю прыть догонять его и, таким образом, избежать погони.

Когда я добежала до конца аллеи, Роже был в пятидесяти шагах впереди меня.

Я находилась далеко от цирка, и потому опасаться мне уже было нечего, Я приостановилась и следовала за ним на известном расстоянии по другой стороне бульвара, откуда я его не могла потерять из виду, Мы так шли до большого порта, вся площадь которого была загромождена тюками. Какая масса судов!..

На одном из них звонил колокол, призывавший пассажиров, Роже прибавил ходу. Значит, он собирается сесть на этот пароход? Я быстро подбежала к нему. И действительно, подойдя к пароходу, на котором я увидала качающийся и звенящий медный колокол, мой молодой хозяин стал подниматься на мостик, перекинутый с набережной на пароход. Одним прыжком я очутилась за ним следом, и мы, одновременно, вошли на пароход.

Какая радость была его найти!.. и сколько нежности я прочла в выражении его глаз!.. — Мускуби! — воскликнул он, — моя Мумуска! Я отлично знал, что я не ошибся… а теперь я уезжаю и не могу взять с собой! Нам надо расстаться. Ах, деньги, деньги!.. пробормотал он, — где их найти, чтобы тебя выкупить?

— Это собака ваша? — спросил моего хозяина один из служащих на пароходе, — в таком случае потрудитесь свести ее туда, где находятся овцы.

— Нет, — ответил мой хозяин, — по правде сказать она была моя, но сейчас это одна из собак цирка на ярмарке, она меня узнала и последовала за мной. Бедная собака! Я ее провожу обратно, — прибавил он с грустью.

— Когда вы вернетесь, мы уже уйдем… послушайте лучше!..

В эту минуту отвязывали последний канат, и раздался последний свисток.

— Ну что же! — сказал человек — вы можете ее отослать из Алжира, а затем собака из цирка, не все ли равно!

Вышло так, что даже помимо желания моего хозяина я вернулась к нему!

Роже уселся на палубе среди коров и лошадей, подвешенных животами на широких бесконечных ремнях в узких стойлах, откуда их головы меланхолично выглядывали. Он уселся на маленьком чемодане и взял меня на руки как тогда, когда я была еще маленькая, еще щенком… Ах! по чего приятны были его ласки!.. Я уронила свой мешок возле его багажа. Роже в порыве радости, при виде меня, не обратил на это внимания.

— Моя бедная Мускуби, — сказал он мне вполголоса с грустным видом, — ты меняешь хорошее существование на жизнь, полную случайностей…

Ну, впрочем, судьба нам поможет. Кто знает, может быть и я найду достаточно денег, чтобы тебя выкупить, когда я извещу твоего нового хозяина о нашей счастливой встрече.

На палубе послышался сильный лязг цепей, пароход немного качнулся.

Сзади у винтового колеса зашумела, забурлила вода, и пароход величественно двинулся к выходу из порта. Мы вышли в открытое море, постепенно удаляясь от города, который мы скоро совсем потеряли из виду.

На небе не было ни облачка, море было как зеркало. Мы провели ночь на палубе, лежа друг около друга. Я уснула, чувствуя его руку на своей голове, ежась от удовольствия. На следующий день после нашего отплытия с Роже, я встала рано; несмотря на довольно сильную качку, я чувствовала себя хорошо, хотя меня и покачивало из стороны в сторону. Но я скоро справилась и с этим, видя как одна овечка, свободно разгуливавшая по палубе, приспособилась вполне к качке, соблюдая равновесие.

Нельзя было сказать того же о коровах и лошадях… Как они жалко выглядели!

Я была довольна, что привыкла ходить с опущенной головой. Благодаря клоунским упражнениям мое сердце не было восприимчивым. Роже, окончив свой скудный завтрак и облокотись о борт парохода, устремил свои взоры на море. Он смотрел как поднимались волны, как они затем устремлялись на нас, готовые нас поглотить, но, дойдя до парохода, вдруг исчезали под ним, приподняв только корму, которая затем опускалась в какую-то бездну пенящихся волн.

Положительно ничто так не красиво, как волнующееся море.

Сидя на своих задних лапах, рядом с моим хозяином, я также любовалась этой красотой, как вдруг, повернув голову, я увидала… (неужели это не был обман зрения!) я увидала… да… — Это был он — он, другой друг, которого я нежно любила, он, — в своем длинном плаще! Я перескочила через канаты и прыгнула ему на грудь своими тяжелыми передними лапами, стараясь лизнуть его в лицо.

— Муска!.. ты!.. ты!.. Ах, хорошая собака, вот не ожидал я тебя встретить среди этого моря!..

Я стала весело лаять, прыгать, и мой взгляд и мои все движения заставили его последовать за мной.

— Тисте! — воскликнул Роже, увидя перед собой пастуха, который стоял перед ним со шляпой в руке… — Тисте!

— Чтобы быть с вами, помогать вам на море и земле, сегодня, как вчера и завтра, и всегда, дорогой Роже!..

После первых излияний, Тисте рассказал Роже краткую историю своей жизни. После того как они расстались, Тисте не хотел поступать на службу ни к кому, и благодаря своим небольшим сбережениям он, по совету одного из своих друзей, стал торговать овцами. Он каждый месяц ездил в Алжир покупать овец, а таи распродавал дойных коров и лошадей, которых привозил из Франции: таким образом, он получал двойной барыш. Скот, находившийся на палубе, принадлежал ему.

Мой хозяин, со своей стороны, поведал ему свои планы. Он, просто-напросто, надеялся найти службу в Алжире. У него было так мало денег, что он даже не мог и думать о том, чтобы выкупить Мускуби в Марселе, и если бы не мое бегство, он бы уехал без меня.

— Ох!.. Ох!.. Служащим в бюро, вы, который привыкли жить всегда на открытом воздухе?! Вы будете моим компаньоном, Роже! — с воодушевлением сказал Тисте. — Вы умнее меня, и наши дела пойдут только лучше. Что касается Мускуби, то в моей старой кожаной сумке имеется достаточно, чтобы ее оставить с нами.

Они долго говорили между собой в том же тоне.

Я была в восторге!.. Меня оставят, — я была в этом уверена!

К полудню качка прекратилась. Я воспользовалась этим, чтобы немного заняться на палубе своей игрой в буквы.

Мой хозяин и пастух смотрели на мое занятие рассеянным взглядом.

Я всегда помнила тех, кто меня любил. Все собаки таковы. Меня преследовала неотвязчивая мысль: я выбрала несколько букв, поставила их в одну линию и потянула Тисте за его плащ.

— Что тебе нужно, моя хорошая Мускуби?.. А!.. ты играешь?..

— Возможно ли это… Нет, это случайность!.. Тисте! — крикнул мой хозяин — глядите!.. глядите!..

И протянутой рукой он указал на выравненные кубики с буквами РУБЛОТ.

Рублотта! Я написала по-своему имя моего старого горного товарища.

— Ну, так что же, Роже? Это очень просто, — сказал Тисте, как бы не высказывая удивления. — Мускуби просит у меня вестей о своем друге. Рублотта прекрасно поживает, моя милая, сожалею, что на этот раз я не взял ее с собой… Однако ж ты научилась читать? Это меня не удивляет. Мария-Анна давно это предсказала.

Роже был так изумлен, что чуть было не упал на свой чемодан.

ХIII

Новые дебюты

Роже, как только сошел на берег, первым делом написал Мюссидору, предлагая выкуп за меня. Но письмо было возвращено обратно с надписью: «Выехал, не оставив адреса».

И не мудрено — в течение восьми дней странствующий цирк мог пройти очень большое пространство. Роже все же надеялся, что, читая внимательно французские газеты, ему удастся напасть на след этих добрых людей, которые меня подобрали в критическую минуту.

Тисте был согласен с ним и в то же время был рад, что ему не пришлось потратиться на меня. На Роже мои знания букв произвели большое впечатление. Он ко мне еще более привязался, стал гордиться мною.

Я в этом убедилась, когда мы, приехав в Алжир, сошли на берег. Раньше чем отправиться в скромную гостиницу, в которой всегда останавливался Тисте, у Мустафы, в предместье Алжира, мы зашли в кафе, тут же на набережной, чтобы немного подкрепиться.

Войдя в кафе, Роже послал меня принести ему газету «Фигаро», которую он заметил на соседнем столике.

Я сейчас же подошла к столу и, осторожно захватив газету зубами, принесла ее Роже.

— Черт возьми!.. — сказал сидевший за соседним столиком, какой-то незнакомец, — вот хорошо дрессированная собака, по виду она узнает вашу обычную газету…

— Она не узнает ее, — оживился Роже, — она прочла заглавие.

— Ну вот еще! Вы шутите, а ведь действительно, видя это, можно было бы и это предположить. Во всяком случае, это славное животное, очень умное, черт возьми!

— Более чем умное. Мускуби умеет читать, я бы даже прибавил: писать…

— Вот это еще лучше… Значит, если вы ей прикажете принести другую газету?..

— Попробуйте сами, прикажите, и она вам принесет… Иди, иди, Мускуби, исполни то, что тебе скажут!..

Незнакомец подумал, что Роже шутит. Но все-таки, обратясь ко мне, сказал:

— Пойди, славный пес, отыщи мне газету «Акбар», но не ошибись!

Я подбежала к столу, где лежали газеты, перерыла их носом и, найдя «Акбар» — местную газету, принесла ее ему в зубах.

Я подбежала к столу, на котором лежали газеты, перерыла их носом и, найдя «Акбар», принесла ее ему в зубах.

Незнакомец посмотрел на меня с удивлением; вокруг собралась толпа. Мне пришлось до двадцати раз приносить то одну, то другую газету, — ни разу я не ошиблась.

— Где вы будете давать представления? — спросил один из публики.

— Наши представления?.. Мы не даем представлений…

— Ну вот еще!.. Ведь, вы не держите эту чудную собаку-феномен только для себя… Я директор кафе-концертов «Жемчужины», на Бульваре Республики, гражданин Колибер (он поклонился при этом); если вы согласны, я приглашаю вашу собаку на одну серию представлений. Я напечатаю кричащие афиши с портретом вашей собаки во весь рост; 50 франков за выход, устраивает это вас?

— Мы приехали в Алжир, ведь не для того, чтобы показывать нашу собаку, не правда ли Тисте?

— Ну как сказать? Это зависит от платы, — ответил пастух. — Но пятьдесят франков… нет, это слишком мало!..

— Сто франков, я даю сто франков, — быстро заявил Колибер, — пятьдесят сеансов по 100 франков, затем право на сбор… Ну, соглашайтесь!

— Ладно, — сказал Тисте, не дав даже возможности Роже ответить. — Вы можете заказать афиши. Мы будем у вас сегодня, после полудня.

— Ах, Тисте, Тисте! — вздохнул мой хозяин, когда ушел директор, — что же это, неужели мы сделаемся антрепренерами?

— Отчего же нет? Черт побери! 5.000 франков!.. Немало надо продать овец, чтобы выручить такие деньги. Мускуби — это ваша спасительница, она вырвала вас из пасти волка, она выведет вас и из нищеты!

На другой день я уже дебютировала в «Жемчужине», в зале, переполненном зрителями. Вы знаете, что присутствие публики меня не смущало.

В день моего первого нового дебюта я, к большому удивлению Колибера, вышла на сцену на задних лапах. От него скрыли этот талант его нового актера.

Подойдя к будке суфлера, я отдала честь по-военному. Повернувшись, я смелым и довольно рискованным прыжком, очутилась на левой стороне театра, откуда повторила свой поклон. Затем такими же прыжками вдоль всей рампы я прошла всю сцену во всю ее ширину и поклонилась еще раз.

Мне аплодировали, тем более, что это было сверх программы. В афишах об этом не упоминалось, так как подобного рода упражнения были обычны для многих собак.

Я ведь выступала как собака — умевшая читать, а не как эквилибристка[3]. Главное, всех поразила моя высокая, статная фигура: не знаю почему, но все привыкли считать маленьких собак более ловкими, чем больших.

Роже, не без отвращения, согласился выступить на сцене со мной. Но роль свою он выполнял превосходно, а я исполняла свою ко всеобщему удовлетворению публики.

Одна из афиш «Жемчужины» была наклеена на доске близ табурета.

— Гражданин Мускуби, — говорил мне Роже, — укажите на этой афише то слово, которое вам назовет кто-нибудь из зрителей.

Мне кричали слово — я его указывала лапой.

— Теперь, гражданин Мускуби, напишите его.

Я возвращалась на авансцену и на маленьком столике на виду у всех раскладывала кубики, подбирая буквы этого слова.

Затем, с помощью этих же букв, писала и небольшие фразы, которые мне диктовали. Это испытание решило все.

Громкие аплодисменты, крики «браво» раздались в зале. Мне пришлось выходить к публике несколько раз. Каждый раз я кланялась по-военному.

О моем успехе можно было судить по сбору, не только одни медяки сыпались на тарелку, но и серебряные монеты. Когда я окончила обход «любезной публики», — я вернулась к оркестру и, одним прыжком перескочив через него, мигом скрылась за занавесью, которую, по требованию публики, пришлось опять поднять.

Я тогда быстро отыскала несколько букв и выложила их на маленьком столике.

«Благодарю, гражданки и граждане, до завтра».

Публика пришла в неистовый восторг, стала топать ногами, крики «браво» не прекращались.

На другой день весь Алжир только и говорил обо мне.

XIV

Слава и богатство

По прошествии пятнадцати дней, Колибер просил продлить контракт, и мы ему его продлили на целый месяц. Через шесть недель пастух, сделавшийся моим режиссером, подсчитал свои доходы.

Мои представления, мои сеансы в городе, в английской колонии Мустафа и мои сборы, все вместе — составило крупную сумму в пятнадцать тысяч семьсот двадцать франков… Вот сколько можно заработать, будучи образованной! Тисте перестал и думать о своих овцах.

Мы должны были вернуться во Францию в ближайшую субботу после последнего представления, билеты на пароход были уже взяты, как вдруг, накануне, рано утром, служащий гостиницы подал Роже визитную карточку, на которой значилось:

Архибальд Дункле. Манажер.

— Манажер, что это такое? — спросил Тисте. — Что-то в роде антрепренера?

— Что мне ответить? — спросил служащий.

— Скажите этому гражданину, что я сейчас буду к его услугам.

Когда мой хозяин отправился в зал гостиницы, я последовала за ним.

— Гражданин, — сказал Архибальд Дункле (это был мужчина небольшого роста с открытым веселым лицом), — по моей карточке вы, вероятно, догадываетесь о причине моего визита. Дело касается вашей собаки. — Давайте договариваться по-американски, так как я не сомневаюсь, что мы сговоримся. Вот договор на год, пятьсот франков в день, все расходы в пути на мой счет, маршрут по моему усмотрению, весь доход в мою пользу. Аванс пятьдесят тысяч франков. Вот они. Вы согласны? Хорошо, Подпишитесь. Выезд в Неаполь завтра вечером. Честь имею кланяться.

Все это было произнесено так быстро, что Роже не успел ничего ни спросить, ни возразить. Совершенно ошеломленный поднялся он к себе в номер с пятьюдесятью тысячами франков.

— Уже вернулись? — сказал Тисте; — разве это не к вам приходили, Роже?

— Нет, ко мне. Возьмите, Тисте.

— Пятьдесят тысяч франков! — воскликнул пораженный пастух, пересчитав деньги.

— Да, маленький аванс в счет будущего.

В Неаполе наш успех превзошел всякое ожидание. Самое изысканное общество пожелало меня видеть; рыбаки из Сен-Лучиа ожидали меня всегда и приветствовали при моем выходе из театра, Кабассоль мог успокоиться за судьбу своего сына. Окончательно разорившись, он поселился у своей единственной сестры, старой девы из Лодсвы. Из последних писем Роже, он знал уже все мои приключения, мое бегство с хутора, мое счастливое пребывание в цирке Мюссидора и с каким терпением я совсем самостоятельно научилась читать.

Эти сведения Роже узнал от меня, я постепенно сумела все это дать ему понять. Роже, как я уже говорила выше, принимал всевозможные меры, чтобы найти Мюссидора, но никак не мог попасть на его след.

Он чувствовал поэтому как бы угрызения совести, что лишил Мюссидора лучшего его актера. Он сознавал, что в моем бегстве из цирка, он был ни при чем, но все же он был невольным его виновником.

Письма его отца подтвердили ему то, что я ему давала понять относительно Адмира, — моего заклятого врага, который купил меня на аукционе. Поэтому он принял также все меры, чтобы найти и его, чтобы вознаградить его.

Но все письма, которые он ему писал, возвращены были ему с одной и той же надписью: «Выехал, не оставив адреса».

После всех этих бесплодных усилий, он должен был отказаться от всяких попыток выкупить меня, но так как это был человек порядка, он тщательно хранил все письма, не дошедшие по назначению, со всеми наложенными на них штемпелями и отметками всевозможных бюро.

Из Неаполя, направляясь в Швейцарию, мы посетили все большие города Италии. Везде я возбуждала одно и то же любопытство. Ученые, которым меня показывали, качали головами, публика аплодировала.

Тисте на сцене производил большое впечатление своей простой одеждой пастуха, которую Дункле просил его сохранить.

Что касается ликующей Мускуби, она получила от Дункле светло-лиловый фрак, черные шелковые штаны, белый атласный жилет и шапокляк, который она очень красиво придерживала своей лапой, и рубашку с крахмальною грудью и бриллиантовыми пуговицами.

Правда, пушистый хвост ее не особенно подходил к этому парадному костюму, но зато вызывал в публике громкие крики смеха, когда этот элегантный молодой человек поворачивался. Поэтому жалко было бы лишить ее хвоста.

Пушистый хвост Мускуби не особенно подходил к этому парадному костюму.

Я обновила этот пленительный костюм в Неаполе. Дункле, очевидно, был практичным человеком. После первого же дебюта, он изобрел для меня пишущую усовершенствованную машину. Стоило мне дотронуться лапой до клавиша, который соответствовал требуемой букве, как эта буква благодаря устроенной пружине выскакивала, ударялась о бумагу и оставляла на ней след.

Все это было на виду и потому не могло возбуждать подозрения в каком-либо обмане. Зрителям предоставлено было право подняться на сцену и самим убедиться, что их не обманывают.

Мы провели три месяца в Неаполе и Риме. Четыре следующих месяца были использованы в Италии, Австрии и Германии.

В разгаре лета мы прибыли в Швейцарию. Когда мы в коляске ехали по берегу Женевского озера, направляясь к Лозанне, я своим чутьем почувствовала в воздухе что-то знакомое и невольно насторожила остатки своих ушей. Несколько минут спустя мы настигли и обогнали очень жалкую карету ярмарочного балаганщика, странствующую, как и мы, по большим дорогам, но страшно бедную, почти без всякого имущества.

Ах, какую нищету она собой представляла, запряженная маленькой изнуренной лошадкой! Сзади кареты запыленный человек, весь в лохмотьях, подталкивал ее, чтобы несколько помочь лошади; около него шли две женщины, и немного в отдалении — маленькая девочка и маленький мальчик.

Я забыла всякое достоинство, с которым должна была себя держать в своем блестящем фраке, и соскочила на землю, кинувшись к высокому бледному человеку с радостным лаем.

— Командир!.. Командир!.. — в один голос закричали все трое.

Коляска остановилась, Роже подбежал.

— Вы гражданин Мюссидор?.. Вот уже шесть месяцев, что я вас ищу, — сказал он. Зайдите ко мне сегодня в гостиницу «Лозанна», приходите все, нам много есть о чем поговорить.

Пожав руку Мюссидору, мой хозяин протянул ему банковый билет.

Когда мы отъехали, Мюссидор принялся вновь подталкивать свою карету, но уже с более веселым лицом.

Последствия вам ясны. Добрый Мюссидор, разоренный долгой болезнью, остался с нами навсегда. Лошадь, везшая карету, оказалась моим старым пони, Сириусом; его сохранили, помня, с каким успехом он выступал со мной при моих дебютах.

Грациозная Мирра заступила место Роже и начала выводить меня к публике, а жена Мюссидора сделалась незаменимой помощницей Дункле по кассе.

XV

Мои тюрьмы

Мой ангажемент кончился. Роже заработал колоссальные суммы. По мере того как он их получал, он стал посылать деньги своему отцу. Мы хотели заработать столько, чтобы иметь возможность выкупить наш хутор. У нас уже составился маленький капиталец. Мы подписали с Дункле новый договор — на более долгий срок и еще более выгодных условиях — для поездки в Америку. Несколько дней спустя, мы уже сидели на пароходе, который вез нас в Нью-Йорк.

Ах этот Нью-Йорк! Это мое единственное неприятное воспоминание. Моя карьера ученого пса чуть было не была подорвана навсегда… с первых же дней… раньше даже, чем я могла показать американцам свои знания.

И вот при каких обстоятельствах…

Когда мы сошли на берег с большого парохода, на котором совершили весь путь от Лондона, Мюссидор и Тисте отправились на таможню для выполнения разных формальностей, Дункле пошел за каретой, а Роже с Имогеной и Педро — на набережную; я осталась с Миррой под каким-то навесом вроде сарая.

Вдруг какая-то рука схватила меня за шею, и не успела я опомниться, как меня потащили на другой конец сарая и бросили, как какой-то пакет, в карету, которая помчалась полным ходом.

Я сначала подумала, не совершила ли я какой-нибудь важный проступок, и мне стало даже стыдно, что я позволила себе что-либо, по отношению моих хозяев. Но когда я услыхала ужаснейший шум от трамваев, кэбов, телег и других разных экипажей рядом с нами, над нами на мостах и под нами в туннелях, я подумала, что Дункле, Роже, Мюссидор или Тисте, напротив, спасли меня от какого-нибудь обрушившегося несчастия, которого я не понимала. Эта мысль придала мне бодрости, и я решилась взглянуть на моего компаньона.

Я повернулась и виновато протянула ему лапу.

— В добрый час… ты меня узнаешь… мой знаменитый Мускуби?..

Этот голос… — Какой ужас!.. рядом со мной… против меня… — это был Адмир…

— Мы больше не расстанемся, нет… у тебя репутация — ха-ха-ха!.. Мускуби — здесь, Мускуби — там, только тобой и полны все журналы. И вот когда я узнал, что ты садишься на пароход в Лондоне, я побежал в Гавр, чтобы сесть на пароход раньше тебя… Я не хотел упустить тебя, мою Мускуби… О, конечно, нет… это ведь мило с моей стороны, скажи. Я слышал, что зарабатывают тысячи и сотни… Теперь ты будешь их зарабатывать для твоего хозяина, не правда ли. Мускуби. Это будет для твоего маленького Адмира, а не для этого похитителя чужих собак… Ха-ха, похохочут у судьи… Вор мой хозяин!.. негодяй!..

Понемногу я стала успокаиваться…

А, — подумала я, — я уже раз удрала из его когтей, неужели мне не удастся убежать во второй раз?

После более часа езды, мы въехали на нескончаемый мост, под которым проходили большие парусные суда. Скоро мы подъехали к шестиэтажному дому.

Это и была моя первая тюрьма. Адмир заставил меня войти в какую-то клетку, в которой мы быстро поднялись до его комнаты. Он запер меня двойным запором, спустился, но тотчас опять вернулся в сопровождении слуги, принесшего нам обед. Адмир меня приласкал; я удержалась, чтобы его не укусить. Мне было необходимо, чтобы он отвязал цепь от ножки кровати, куда он меня привязал. Видя меня покорной, он это и сделал. Накормив меня, он погладил. Вошел слуга во второй раз, а я удрала в приотворенную дверь… тоже во второй раз… Это произошло в одно мгновенье; я прошмыгнула между ног слуги, который растянулся на животе, с грохотом опрокинув стол со всеми тарелками, бутылками…

— Моя собака!.. Мускуби — животное!.. — послышалось за мной.

Беги за мной, голубчик, Я опрометью бросилась вниз, выскочила наружу и со скоростью зайца бежала по улицам, ища моих хозяев. Проклятая цепь волочилась за мной… Да, проклятая! На одном из поворотов улицы она зацепила за электрический фонарь и так сильно, что я никак не могла освободиться. Я пробовала пропустить голову через ошейник: невозможно! Я вспомнила тогда, что Адмир предусмотрительно стянул его, когда вез меня в карете.

Какой-то человек, плохо одетый, подошел ко мне, распустил цепь, но вместо того, чтобы освободить меня, повел далеко, очень далеко в какой-то дом, показавшийся мне отвратительным. Он заставил меня войти в него.

Ему дали монету, и он оставил меня. Меня сейчас же поместили в клетку рядом с другими такими же клетками с собаками.

Какую ужасную ночь я провела! Я поняла, что я очутилась в одной из так называемых тюрем для животных.

На следующий день моего ареста, с самого раннего утра, я увидала целую вереницу лиц, проходивших мимо, и моих сотоварищей по заключению.

Я обратила внимание при этом, что некоторых собак, которых узнавали их хозяева, — тотчас освобождали. Около полудня я увидала Адмира, который шел в сопровождении другого человека; очевидно, подумала я, он пришел посмотреть не попала ли я во вчерашнюю собачью облаву.

Он внимательно осмотрел все клетки и, на мое несчастие, остановился перед моей.

— Вот она, — сказал он своему компаньону. Этот подошел к сторожу и стал ему что-то доказывать, но я не могла разобрать о чем они говорили.

Наконец, он обернулся к Адмиру и сказал ему:

— Сторож предлагает вам представить доказательства, что собака принадлежит вам. — Вот квитанция, удостоверяющая ее покупку.

— Квитанции недостаточно; она не доказывает что вы купили именно эту собаку.

За неимением других доказательств, ему было предложено подозвать меня и погладить.

Я, конечно, на его зов не двинулась, а оскалила зубы, что могло послужить только доказательством, что для меня он был негодяем.

— Противное животное! — крикнул он, погрозив мне палкой через решетку.

Я схватила палку зубами. Это было вторым доказательством, — он принужден был уйти без палки, грубо удаленный сторожем, который принял его за вора.

Наконец, по прошествии не более часа опять отворилась дверь и Роже вместе с Дункле, Тисте и всей семьей Мюссидора пришли меня освободить. Громкие проявления моей радости оказались достаточными. Они убедили сторожа, и меня тотчас отдали моим хозяевам. На другой день весь Нью-Йорк осаждал театр Дункле. Выручка достигла двух тысяч долларов, приблизительно 10 тысяч франков.

Днем благодаря пишущей машине я могла осведомить Роже о всем происшедшем со мной. Имя Адмира заставило его нахмуриться. Дункле, со своей стороны, тоже смутился, когда вечером к нему явился судебный пристав за получением всего сбора на имя Адмира, владельца собаки Мускуби. Тут же он предъявил и повестку о вызове в суд Роже Кабассоля и Архибальда Дункле…

XVI

Гражданин Мускуби

Я, как причина судебного спора, должна была тоже на другое утро явиться в суд.

Зал суда был полон, каждому хотелось воспользоваться бесплатным представлением «грамотной собаки».

Адмиру не составило никакого затруднения представить все доказательства на право владения мною: квитанция на 120 франков, удостоверение оценщика, засвидетельствованное окружным комиссаром, и еще много других бумаг. Кроме того и Роже формально признал их, представив письма, адресованные им Адмиру, но возвращенные ему почтой, они послужили доказательством его лояльности.

Он предложил Адмиру 20.000 франков, чтобы вознаградить его за мою потерю. Это щедрое предложение, казалось, расположило судью в нашу пользу. Он стал уговаривать Адмира, чтобы тот согласился.

Напрасное старание!.. Адмир и слышать ничего не хотел.

— Собака моя, я ее купил и хочу ее иметь! — он упорно стоял на своем.

— Однако, заметил судья, — собака, которую вы требуете, далеко уже не та, какой она была, когда она от вас сбежала. Вы, по справедливости, не можете пользоваться доходами, которые получены благодаря успехам, достигнутым ею не вашими трудами.

— Кто научил читать эту умную собаку? Отвечайте, гражданин Роже Кабассоль.

— Я этого не знаю, гражданин судья. Это ни я, ни товарищ Мюссидор, который первый приютил ее после ее бегства, и от которого Мускуби ушла за мной.

— Однако же, — возразил судья, всякие знания, которыми и человек обладает, невольно вызывают мысль об его учителе, тем более у собаки. Кто учитель этого ученика? Эта собака не была украдена, она бежала по собственному желанию — это никем не оспаривается — поэтому и учитель ее имеет также права на нее. Без него собака представляла бы самую обыкновенную ценность. Может ли гражданин Мюссидор дать какую-либо справку по этому поводу?

— Я подобрал собаку вечером того же дня, как она сбежала, гражданин судья, и не я научил ее читать. Я обучил ее только цирковым упражнениям. Затем она от меня ушла за Роже, и я был счастлив, узнав, что она нашла своего хозяина. Кто ее учитель, я не знаю.

— Гражданин судья мог бы опросить непосредственно Мускуби, — предложил Дункле, — и она, наверное, ему ответит.

— Я действительно не вижу другого исхода для раскрытия истины, — сказал судья, очень довольный тем, что может тут же доставить себе удовольствие в маленьком представлении.

Дункле быстро пошел за пишущей машинкой. Зрители насторожились. В зале наступила такая тишина, что и полет мухи не ускользнул бы от внимания публики.

Дункле вернулся.

— Спросите сами эту собаку, Адмир, сказал судья. — Так как она принадлежит вам, даже по удостоверению ваших противников, то это право я обязан без всякого пристрастия предоставить вам. Мы вас слушаем. Приступайте.

Адмир, обеспокоенный таким оборотом дела, почесал себе затылок.

— Что же вы желаете, чтобы я ее спросил, гражданин судья? — сказал он в смущении.

— Это уже ваше дело. Ваши интересы и ваша привязанность к собаке вам лучше моего подскажут, что вам надо спросить.

Адмир подумал немного.

Дункле тем временем устроил меня перед клавиатурой пишущей машины.

— Моя славная Мускуби… родная моя собака… начал Адмир.

Я не дала ему окончить.

Тремя ударами лапы я ответила ему: «Зют» (французское выражение, когда не хотят отвечать, — выражение презрения) три большие буквы появились наверху машины.

Зют… — это был постоянный ответ Педро Имогене, когда она его дразнила. Я легко запомнила это маленькое словечко.

Тремя ударами лапы я ответила ему: «Зют».

В зале раздался общий взрыв хохота.

Все французы, проживавшие в Нью-Йорке были налицо. Они и перевели это слово другим.

— Мускуби яснее ответит, гражданин судья, если он потрудится сам задать вопрос, внушительно сказал Мюссидор. — Гражданин судья говорит по-французски как настоящий парижанин, — добавил он с низким поклоном.

— Попробуем, я ничего не имею против, — сказал судья, польщенный этой похвалой.

— Кто вас научил читать Мускуби? — спросил он меня.

— Я сама, гражданин судья.

Я быстро запомнила его титул.

— Понимаете ли вы в чем дело, — продолжал судья. — Два владельца вас оспаривают; что бы вы сделали, если бы были свободны? Хотите быть свободны? Если вы просите у трибунала свободы, напишите заявление, подпишите его вашим именем и обозначьте вашу национальность.

Ударами по клавишам я написала:

«Я прошу свободы. Мускуби, француз».

Гром рукоплесканий раздался в зале, когда появились эти буквы.

Вытащив из машины бумагу, на которой были напечатаны эти слова. Дункле подал ее судье.

После моего допроса и допроса Адмира, судья встал и твердым голосом прочитал свое постановление:

— Во имя американского народа: принимая во внимание, что по законам свободной Америки рабство уничтожено, никто не может посягать на чью бы то ни было свободу. Принимая во внимание:

1) Что означенная Мускуби, хотя по рождению своему и собака, ссылается на свое французское происхождение, чтобы получить свободу;

2) Что она представила в трибунал ходатайство, подписанное ею;

3) Что с этого момента суд не может считаться с ней как с обыкновенной собакой, в виду представленного ею ходатайства, согласованного со всеми требованиями, предъявляемыми в таких случаях людям;

4) Что поэтому она является личностью, обладающей качествами, присущими человеку, и потому должна быть признана правоспособной в вопросах, касающихся ее, мы приказываем: немедленно даровать свободу названной Мускуби.

С другой стороны принимая во внимание:

1) Что когда именующий себя Адмиром купил так называемую Мускуби, то он имел на это полное право, так как Мускуби была назначена к продаже с аукциона французским судом наравне с другими пастушечьими собаками;

2) Что именующие себя Роже Кабассолем и Мюссидором с того времени незаконно владели ею, но при смягчающих их вину обстоятельствах, неоднократных благородных попытках первого из них найти и вознаградить владельца собаки Адмира;

3) Что этому последнему должны быть возмещены все убытки по покупке собаки;

4) Что истец не имеет права требовать больше стоимости Мускуби, как пастушечьей собаки.

Мы присуждаем означенную Мускуби, бывшую пастушечью собаку, выплатить означенному Адмиру 120 франков и даем право Мускуби обратиться к гражданам Роже, Кабассолю и Мюссидору для уплаты этой суммы.

Судебные издержки мы возлагаем на обе тяжущиеся стороны в равной мере.

Выслушав все это, я кинулась к моей машине.

Все могли прочесть:

«Да здравствует Америка!»

Меня подхватила толпа и торжественно понесла по улицам до самой гостиницы. На следующий лень громадные афиши, появившиеся на всех стенах, оповещали о продолжении гастролей гражданина Мускуби в судебном процессе нью-йоркского суда.

Гражданин Мюссидор исполнял роль судьи.

Другие роли были распределены между Роже, Тисте и Дункле, а знаменитый клоун негр Юпитер был специально приглашен на роль Адмира.

В продолжение 6 месяцев пьеса эта с необычайным успехом обошла все кантоны Соединенных Штатов: за последние места платили до 10 долларов. Мы заработали целое состояние.

Эпилог

Этим кончаются мои воспоминания. Говорят, что о счастливых днях не пишут. Но все же я хочу сообщить, что после четырехлетнего странствования по Америке, Австралии и Индии мы, т. е. Роже, Тисте, вся семья Мюссидоров и я, в одно прекрасное утро очутились перед воротами нашего старого дома, не предупредив никого.

Роже позвонил. Мария-Анна открыла дверь.

— Ах милый Роже!.. дорогой Роже!.. Моя Мускуби!..

Это все, что она могла произнести, прижимая к сердцу Роже и целуя меня. Старик Кабассоль прибежал с распростертыми объятиями, затем подошла старая тетка из Лодсвы, все плакали от радости, все смеялись, все были счастливы…

В эту минуту послышалось какое-то знакомое ржание на лугу. Это Бижу узнала голос своего хозяина и приветствовала его.

Дом принял вид прежних дней.

Мы опять, наконец, у себя, и мы никуда уже не едем.

Бижу, по-видимому, был очень доволен своим новым товарищем, моим старым маленьким пони Сириусом, который сопровождал нас во всех пяти частях света.

Тисте привел с гор моего друга — Рублотту, по-прежнему бодрую, ловкую и полную жизни.

Она оставалась моей лучшей подругой, и мне пришлось, чтобы доставить ей удовольствие, показаться еще раз в моем лиловом фраке с атласным цилиндром, которые после этого раз-навсегда в качестве трофеев были повешены в моей комнате, — у меня ведь теперь своя комната! Разве могло бы быть иначе для свободного гражданина?..

Пишущая машина не будет уже так интенсивно работать после того, как она напечатала эти воспоминания; разве только случайно, когда Мускуби захочется сообщить что-нибудь по секрету Марии-Анне, теперь заведующей хозяйством, или Роже, или Мирре, которая стала еще милее, еще красивее, когда выйдя замуж за моего дорогого хозяина, она вернулась с ним, вся сияющая от счастья. Дункле, за 8 дней до их свадьбы, приехал из Чикаго и рассказал нам, что ему передавали, как некий Адмир выступал за два су в ярмарочных балаганах в качестве единственного и действительного владельца гражданина Мускуби, — столь знаменитого в Соединенных Штатах, Он производил фурор… по 10 сантимов с человека.

Имогена по-прежнему прилагала много старания выучить Педро читать, но он предпочитал валяться на траве и смотреть, как я ловлю карпов.

Очевидно, если я не вмешаюсь в это дело, этот ребенок никогда не научится читать.

Тисте живет с нами. Он совершенно отказался от всякой доли в заработанных нами деньгах, о приобретении которых он так много постарался.

— Место за вашим столом, постель в вашем доме, — сказал он, — вот все, что мне нужно. Для чего мне столько денег? Я одинок, ни детей, ни родных у меня нет.

Часто отправляюсь я с ним и Мюссидором в горы, взглянуть на шалаш пастуха. Тисте отыскал в ущелье скалы свое ружье, правда, немного заржавевшее, но привел его в порядок.

Зайцам и куропаткам пришлось испытать на себе, что рука его осталась столь же твердой, а глаз столь же меток.

Мускуби живет на свободе.

Примечания

1

Солончаки — почвы, чрезмерно богатые растворимыми солями, преимущественно вредными для растительности.

2

Цитадель — крепость.

3

Эквилибристка — актриса, сохраняющая равновесие при движении по канату.

Content

Гонзаго Приват
ВОСПОМИНАНИЯ СОБАКИ МУСКУБИ
Рассказ

I Мое детство

II Злобная душа Адмиpa

III Адмир клевещет на меня

IV Я — пастушечья собака

V Чудовище

VI Мои первые шаги в роли пастушечьей собаки

VII Мои друзья с нашего хутора

VIII Буря

IX Возвращение домой

X Мускуби-командир

XI Я изучаю свои буквы

XII Я встретилась с Роже

ХIII Новые дебюты

XIV Слава и богатство

XV Мои тюрьмы

XVI Гражданин Мускуби

Эпилог

Примечания