Елена Звездная

ПСИХ

Он шел по городу легко, не оглядываясь, не оборачиваясь, не реагируя на такие досадные мелочи, как вынужденные тормозить, чтобы не снести его с проезжей части автомобили, или в ужасе разбегающиеся люди. Он не замечал никого и ничего. Его же видели издалека. Светящиеся яркие желто-зеленые глаза недвусмысленно намекали, что этот внешне неприметный парень не так давно принял дозу Хермара. И теперь это уже не человек — машина для убийства, робот, орудие нацеленное на цель, и идущее к ней легко и уверенно, не замечая препятствий.

Через несколько минут на пути одержимого Хермаром сформировался полицейский заслон, улицы обезлюдели, на окнах ближайших домов стремительно задергивались стальные заслоны. Люди хотели жить. Полицейские остановить одного из фанатиков Херма. Психу было плевать на все.

Загляни кто в мысли этого парня, он бы сильно удивился — у человека со светящимися глазами были мысли. Не цель, не задание, которое он шел исполнять, а мысли. Две. Первая о том, как прекрасен город, и вторая — о ней. О ней, о ней, и снова о ней.

Он помнил так мало — только взгляд. Испуганный взгляд огромных широко распахнутых от ужаса глаз, в которых утонул, в которые ухнул с головой, словно провалился в ледяную прорубь. Глаза, глядя в которые, внезапно осознал, что он человек.

Он мало что помнил после. Сорванное задание, разъяренный жирный до отвращения вечно потеющий Херм от которого воняло, неизменно воняло, и удар за ударом, которыми его пытались убить.

Убить…

По губам Психа скользнула странная усмешка. Убить того, кто четыре года получал ежедневные дозы хермара было сложно. Он даже не почувствовал боли. Он не почувствовал ничего и когда ломал охранников, жестоко, по частям рвал на части самого Херма, уничтожая практически собственного создателя, и отмечая краем осознания два момента — Херм вонял, как и всегда, и Херм стал еще более жирным чем тогда, в день их первой встречи, когда он, запойный геймер со стажем, зашел в двадцати-четырех часовой магазин, перехватить что-то съестное, кажется впервые за два или три дня. Все что он тогда хотел — жрать. До боли в сведенном животе, до зверского желания вцепиться зубами в любую из закованных в пластик булок, или залежавшуюся на прилавке колбасу. Денег не было, а жизнь не игра, здесь брать то, что требуется для выживания запрещено законом.

Поэтому и согласился тогда взять визитку и пятихатку к ней, от мерзкого даже для его затуманенного игрой сознания человека. Согласился, а после, когда деньги закончились — позвонил по указанному номеру. Предложение звучало неплохо — один маленький укол и ты попадаешь в игру, с заданным параметром неуязвимости. Звучало круто. Напрягало только одно — остальных «неуязвимых» держали в бетонном мешке, не выпуская без надобности. Но деньги давали сразу и он согласился. Укол хермара дал все, что обещали — неуязвимость, силу, и цель. Он выполнил задание легко. Одно, второе, третье… Было неплохо, жратва теперь водилась всегда, деньги… хотя нужда в них давно отпала, и игры, из которых он выныривал лишь с очередной дозой хермара и новым заданием. Жизнь превратилась в что-то бесконечное, что-то в чем от его прежнего сознания оставалась лишь стойкая неприязнь к вони Херма и странная тревога, когда очередной из собратьев по бетонному мешку исчезал и не возвращался.

Жизнь превратилась в калейдоскоп.

Он куда-то шел, паркур стал его вторым способом передвижения после ходьбы, он что-то рушил, и не чувствовал боли, снося стены из стекла, бетона, стали. Он убивал. Лица убитых иной раз были смутно знакомы, кажется, он видел их когда-то… на билбордах с предвыборными лозунгами, или по устаревшему ящику… он не помнил, не хотел вспоминать. Была цель, было задание, он выполнял и возвращался туда, где кормили, где давали доступ в сеть, где теперь была база и только база — он не мог назвать бетонный мешок домом даже в таком состоянии.

День когда все изменилось… был солнечным. Это все что он помнил.

Еще было задание, четкое, условно невыполнимое, но он знал, что справится. Мозг, натренированный тысячами часов военных игр выдавал нужное решение в любых условиях. Мозг любил невыполнимые задания. Псих тоже. И он шел, привычно не замечая никого и ничего, снося препятствия с пути, наслаждаясь собственной силой и неуязвимостью, и готовясь отобрать очередную жизнь.

Он шел. Скользя равнодушным взглядом по витринам, разбегающимся как тараканы людям, машинам, которые переходил как ступени или отшвыривал с дороги и вдруг остановился.

Не понял.

Не понял, почему вдруг осознал, что сегодня сияет солнце. Ярко, так ярко, что слепит даже его изменившиеся от хермара глаза. Не понял, почему вдруг ощутил дыхание ветра на своем лице, запах едва испеченной сдобы из булочной, аромат свежесваренного кофе и… и то что ему без разницы на все это. У его остановки была другая, совершенно другая причина.

Он повернулся медленно, так медленно, как в фильмах с застывшими кадрами и взгляд безошибочно нашел глаза. Серые, испуганные, широко распахнутые… Она была мелкой. Совсем мелкой, едва до плеча ему. Не накрашена. С небрежно собранными темно-русыми волосами. В дрожащих ладошках судорожно сжатые телефон и смешная сумочка, которую носят только девчонки. Она стояла возле упавшего столика, окруженного оброненными стульями… Видимо застыла от ужаса, а подружки бросили, разумно предпочтя убраться с его глаз подальше… С его затуманенных хермаром глаз. Невольно глянул туда, куда предположительно скрылись «подружки». И в витрине кофейни увидел себя. Кажется, он впервые увидел себя… Волосы, отросшие до плеч, нечесаные, спутанные, всклокоченные. Мышцы на плечах давно порвавшие и майку и даже джинсовку, которую он не снимал уже сколько?!.. Забыл. Кровь. Застывшая пятнами, брызгами, потеками… все, что он мог сказать об этой крови — ему она не принадлежала. И глаза, в которых светилось желание убивать…

Медленно перевел взгляд на девчонку. Испуганная, она дрожала так, что не будь он даже в измененном состоянии — заметил бы. И ее глазищи — огромные, испуганные, застывшие в немом ужасе. И губы, приоткрывшиеся от того же ужаса, что он внушал уже даже самому себе.

Отшатнулся, едва понял, что хочет. Девчонку. Вот эту. Обнять, защитить, чтобы не боялась. И глазищи эти серые, чтобы ужас из них ушел. И помыться, сорвать с себя все эти окровавленные тряпки, что не снимал сколько?! Сколько дней, недель, лет?

И он ушел, потеряв цель. Цель в принципе потеряла смысл. Бродил по городу до рассвета, все пытаясь понять, что за город. Измененные глаза практически не воспринимали информацию состоящую из букв. Только цифры. Взломал дверь в библиотеку, добрался до сети, заставил себя читать. Сначала по буквам, вспоминал алфавит, весь, заново. Вспомнил. Сначала читал по-слогам, потом вернул себе возможность воспринимать написанное. Прошелся по новостям. Последним. Выяснил, что провел у Херма четыре года. ЧЕТЫРЕ ГОДА. Нашел информацию, что от Хермара нет противоядия. Ничего нет. За несколько лет препарат сжирает мозг. А неуязвимость бьет тем же, что в итоге получают профессиональные спортсмены — артритом, артрозом, выходом из строя суставов, и это только верхушка айсберга. А потом удивился. Сильно. Потому что от тумана Хермара не было шанса избавиться. Один укол и личность терялась в золотых парах навсегда. Парни после инъекции были способны убить родных, даже не осознавая этого. Порадовался, что сирота. После накрыло пониманием — он в сознании. Сейчас. Впервые за четыре года. В сознании. Понимает кто он и что он, и появилась цель. Другая. Важная. Нужная. Девчонка. Его девчонка, с огромными серыми испуганными глазами, которые вернули ему его самого.

Поднялся.

Понял то, что раньше не замечал — в здании полно полиции. Его пытались взять. Разодранные сети валялись на книжных стеллажах, чья-то рука все еще судорожно дергаясь, оказалась возле его ноги, в него стреляли… кажется. Ушел тихо, стараясь больше никого не калечить.

Потом туман. Он проваливался в него, и выныривал снова, вспоминая ее, ее глаза, ее взгляд, ее приоткрытые от ужаса губы. Вспоминал и сознание возвращалось. Херма он убивал осознанно. С наслаждением. Его охрану в тумане, но вот Херма долго, разрывая на части его вонючее тело. Потом жалел. Жалел, что так быстро убил. Просматривал списки тех, кого ублюдок угробил за несколько лет существования своей организации, ходил по камерам, где когда-то, он помнил тот день, когда попал сюда, жили парни. Теперь никого. И жалел. Нужно было дольше. Нужно было, чтобы почувствовал. И нужно было уходит.

Деньги забрал. Свои из тайника, Херма из сейфа. Забрал все.

Базу сжег.

Долго стоял и смотрел, как горит.

Хорошо горело, галлонов четыреста разлил, добавил динамита. Горело качественно.

Потом была жизнь. Другая. В которой деньги решали многое. Новый паспорт. Новое имя. Глаза всегда за темными очками. И сила, которая не уходила.

Иногда по ночам накрывало, хотелось встать, легко, как прежде, вскочить на подоконник, прыгнуть с двадцатого этажа и знать, что не разобьешься, а легко пойдешь дальше, но держался. Потому что искал. И тот город, и ту улицу, и ее. Искал долго. Внезапно понял, что помимо неуязвимости, получил и сверхобучаемость — хакеров больше не было смысла нанимать, вскрывать системы стал сам. Любые. Нашел нужную улицу, взломал доступ к камерам. И улыбнулся впервые за последние месяцы, потому что нашел. Нашел, прыгая с одной уличной камеры на другую, проследил за домом.

И психанул, едва переключившись на камеры, окружающие его только купленный дом — полицейские были везде. Засветился? Кто-то сдал? Выследили?

Не важно. Уже было не важно.

Он ушел подземным ходом, проломив стену в подвале и выкопав себе ход в лес. Ушел не оглядываясь. Не вздрогнул, когда сработавшая система безопасности взорвала дом, уничтожая все, к чему он еще даже привыкнуть не успел, и заодно уничтожив мысль, что деньги решают все. Не решают, как выяснилось. Ладно, будем умнее.

В ее город он вошел спокойно.

Не скрываясь, не надевая черных очков, демонстративно и нагло. Разве что выглядел теперь иначе — новые джинсы, ботинки военного кроя, черная со шнуровкой майка и кожаный плащ с капюшоном. Чувствовал себя асасином, только в город шел с совершенно иной целью. С целью, от которой улыбка не сходила с лица. Шел за ней.

Полицейских расшвырял как котят, бережно в смысле, не хотел калечить. Миновал заслоны, свернул в жилой двор, прошел к уличной кафешке, взял за шкирку парнягу явно из местных качков, отшвырнул, сел на его стул, взглянул в испуганные серые глаза и произнес:

— Псих.

Девчонка испуганно смотрела на меня, держа дрожащими пальчиками чашку с кофе, и кажется, собираясь обронить ее. Молча отобрал чашку, сунул ей коробочку с кольцом. Улыбнулся и ее ужасу, и ее непониманию ситуации, и пояснил:

— Сделка, малыш. Ты спасла меня, я предлагаю защищать и оберегать тебя всю твою жизнь.

Качок успел оклематься, и попытался напасть с выхваченным из-за пояса ножом. Отшвырнул не глядя, нож придержал, собираясь послать следом. И улыбнулся своей перепуганной девочке.

— Не слышу согласия, — произнес ей.

— Н-н-не убивайте его, п-п-пожалуйста, — прошептала она, так и не взглянув на кольцо.

Досадно, два часа выбирал.

— Согласие в обмен на его жизнь, — выразительно подбросив и поймав нож, предложил я.

В ответе даже не сомневался — добрая девочка. Слишком добрая, чтобы в такой ситуации сказать «нет».

* * *

Год спустя.

— Псих, доложить обстановку! — раздалось в наушнике.

В работе на спецслужбы были свои плюсы, но и минусов хватало. Я выпрямился, огляделся. От террористов осталось мало. В принципе мало чего. Парочке я порвал пасть… в прямом смысле этого слова, нескольких порвал… тоже буквально. Год прошел, а меня все еще временами накрывает. В остальном все по плану — группировку накрыл в момент совещания. До совещались ребята.

— Обстановка мирная, — издевательски сообщил в микрофон. — Тишина, спокойствие, всем уже хорошо.

Секундное молчание и раздраженное:

— Псих, там осталось кого допрашивать?

— Разве что с привлечением экзорциста, — усмехнулся я.

— Псих! — ругнулось начальство.

Даже спорить не буду. Псих, но полезный, нужный и к их растущему раздражению — незаменимый. А мне на данном этапе жизни были крайне полезны спецслужбы.

Звонок на телефон и сообщение от Любимого Сероглазика «Ты практически не успеваешь». Нервно прокрутил непрочитанные сообщения: «Началось». «В родовой». «Псих, твою мать!». «Чтоб ты ежа родил!». «С десяток ежей!». «Псих, ты меня больше пальцем не тронешь, понял?!».

Быстро набил ответ: «Сейчас буду».

В ответ пришло разъяренное «СЕЙЧАС РОЖУ!»

Прикоснулся к микрофону, сообщил:

— Шеф, мне самолет нужен. Сейчас.

* * *

На крышу роддома спрыгнул. Легко, без повреждений, как всегда. Неизвестно сколько еще хермар будет действовать, но пока способности и возможности только росли. Срывая с себя на ходу крепления от парашюта и спецовку, сломал дверь и сбежал вниз по ступеням с шестого этажа на третий.

— Молодой человек, вы ку… — начала было какая-то медсестра.

Молча снял очки. Все вопросы отпали мгновенно, коридоры начали стремительно пустеть.

«Псих…» — последнее сообщение от любимой.

Где она я чувствовал. Я всегда ее чувствовал. С того момента как забрал, вынудив принять и мое кольцо, и предложение, те несколько месяцев пока приручал к себе, стараясь не трогать до последнего, до сбитых в кровь кулаков и ледяного душа по двадцать раз в день. И тем ярче и ощутимее было чувство победы, когда ее глаза сказали «Да». И это было круче, чем любая из игр, круче, чем первый укол хермара, круче, чем ощущение полнейшей неуязвимости в самом сложном из боев. Моя девочка, моя до последней капли, до последнего стона, моя снова и снова и я не мог насытиться. До сих пор не могу.

Свернул к нужной палате, на ходу сняв с вешалки стерильный халат для посетителей, и вошел, проигнорив возмущения персонала родзала. Я бы в принципе проигнорил все на свете, потому что на меня смотрела она.

— Привет, малыш, — подошел, взял бледную ладошку, мгновенно сжавшую мою руку с неожиданной для сероглазика силой.

— Псих, очки, — простонала она, сжимая мою руку все сильнее, — я сейчас без врача останусь!

Молча повернулся к доктору. Вообще речь шла о том, что между ног у моей женщины будет стоять в принципе женщина.

— Р-р-роды сложные, у меня квалификация выше! — зло произнес мужик лет пятидесяти.

— А, тогда ладно, — неожиданно для себя согласился я.

И повернувшись к любимой, ласково спросил:

— А с чего это у нас роды сложные?

Она судорожно выдохнула, мокрая, в смешной шапочке на волосах, любимая и родная до такой степени, что хотелось зацеловать всю, от макушки до пальчиков на ногах, и зло ответила:

— Папочка, а вы не там спрашиваете!

— Понял, — мгновенно ответил я. Сместился к животику, постучал по нему и спросил: — Мужик, чего бунтуем? У нас до дедлайна два дня еще было.

На ответ не рассчитывал, естественно, но со дна постучали. Удар в живот, а после резкий крик врача:

— Мамочка, тужимся! Быстро! Со всей силы! Давай, девочка!

Через минуту на руках у доктора лежал мелкий. Мелкий орал благим матом, и смотрел на меня осмысленным взглядом светящихся желто-зеленых глаз. Глядя на сына, внезапно понял, что следующие года три минимум за любимую придется сражаться. В буквальном смысле. — Псих, — простонала моя девочка, обесиленно обмягшая после перенесенного, — он красивый?

— Угу, — мрачно подтвердил я, наблюдая за тем, как мелкий прищурившись, уже просчитывал, как бы ему поскорее заполучить грудь, — только весь в меня.

И не дожидаясь реакции моего сероглазика, спросил:

— Доктор, а как вы относитесь к искусственному вскармливанию? Ну там бутылочки, смеси всякие?

Доктор ответить не успел. Но у медика оказались крепкие нервы, и когда мелкий, пристально глядя на меня выразительно провел большим пальцем по шее, док его даже не уронил. Но на весы укладывал очень осторожно и бережно.

— А… а мне ребенка дадут? — донесся с кушетки слабый голос любимой.

— Да-да, малыш, сейчас, только один момент утрясем, — отозвался я.

И наклонившись к весам, прошипел:

— Слышишь ты, мелкий, это моя женщина, усек?

Фак из маленьких пальчиков здесь явно увидели впервые. Я понял, что влип. Мелкий понял, что я все понял, и заорал, нагло и требовательно, и орал, гаденыш, пока ему сисю не дали. Потом ел, враждебно поглядывая на заметно приунывшего меня.

— Молодой человек, по наблюдениям психологов дети считают мать своей собственностью обычно лет до трех, — доктор оказался мужиком устойчивым, и не смотря на ситуацию еще и меня старался утешить. — Потом будет полегче.

Мелкий, жадно сосущий сисю, повторно показал фак, посылая все теории психологов лесом.

— Ой, что это у нас тут? — всполошилась любимая, со слезами радости поглаживая нашего монстреныша. — А как это мы пальчики сложили?

Мелкий мгновенно изобразил сосредоточенное чмоканье, делая вид, что вообще ничего не показывал.

И я окончательно врубился, насколько влип. Но посмотрел на любимую, улыбнулся ее счастливой и усталой улыбке и подумал, что даже счастлив. Немного. Буду. Года через три. Четыре. Пять…

Content

Елена Звездная
ПСИХ