Елена Звездная

СЕРЫЙ

Снег громко скрипел под ногами, но я и так знал, что мороз крепчает. Чувствовал. Всем своим измотанным телом ощущал, как холод пробирает до костей. Ничего, вот сейчас приду в землянку, растоплю печь и согреюсь. Наконец согреюсь. Последние четыре дня мела метель. Жестокая, злая. Небо с землей смешалось. Даже в приграничье такое случается редко. Очень редко. Да почитай с начала зимы только два раза-то и случалось. И то мело сутки, двое, а тут четыре дня вой не прекращался.

Вдалеке завыли волки. Остановился, прислушался. Осторожно перекинул вязанку хвороста на левую сторону, невольно коснулся ствола. Эта стая к моей землянке не подходит — ученые уже. Половину стаи на шкуры перевел, пока не поумнели. Долго с тех пор вожак караулил. Бывало, выглянешь в окно — стоит у кромки леса, смотрит пристально, оценивающе. А окно приоткроешь, двустволку прилаживая — тут же исчезнет. Только поземка взметнется ледяным облачком. Вот и верь после этого, что волки твари неразумные. С тех пор и длится между нами эта холодная война — остальные-то волки ко мне не подходят, но иной раз резко обернешься, а в темноте сверкают глаза волчьи. Желтые. Не унимался вожак, видать мстить решил. Уважаю.

Снова вой. Скулеж. Рычание. Остановился, прислушался. Никак это пришлая стая. Зима выдалась долгая, заснеженная, да голодная. Вожак волчара крупный, а и он за зиму исхудал. Уж думал его прикармливать, как-никак врагов уважать нужно. Особенно настойчивых. И привязался к нему, все же первое живое существо за последние семь лет, которое хоть интерес ко мне проявило. Одиночество давит, а так хоть врага имею, коли друзей в живых не осталось.

Визг. Волки такой не издают. Или издают?! Понял, что схватка не из простых. Точно пришлые здесь. А если так, не на жизнь, а на смерть схлестнутся. И вожак впереди стаи пойдет. Он-то горячий, своих в обиду не дает, скорее сам подставится. Прошлой осенью молодой щенок на охоте не того оленя выбрал, так вожак бросился в бой. Сам опосля с подранным боком ходил, а молодняк спас. Затоптал бы олень-двухлетка щенков, как пить дать затоптал бы. А вожак не дал, за то и уважаю. И как-то сама собой левая рука отпустила веревку, вязанка упала в снег, я опрометью бросился на шум.

Снег хрустел под ногами, но холода я уже не чувствовал. Мчался что есть силы, пригибался, когда путь пролегал под разлапистыми елями, перепрыгивал через коряги. Этот лес я знал. И с закрытыми глазами пробежал бы, а уж при свете луны и подавно. Только бы поспеть. Только бы жив был этот серый волчара.

Выскочил на опушку леса. Там, внизу, на излучине замерзшей реки и сражались волки! Так и есть — белые пришли, из приполярья. Эти-то покрупнее серых лесных. И злее. И больше их, раза в два. Присмотрелся, выискивая взглядом своего волка — тот сражался впереди. Как и полагается вожаку. Да только для него сражение подходило к концу. Треть его стаи тут полегла, и ему видать, та же судьба уготована. Хотя это не все, стая почитай вдвое больше должна быть.

Думал недолго. Рука привычно приладила двустволку к рогатине из веток, прицелился — выстрел. Огромный белый волк, уже готовый вгрызться в шею моего серого, отлетел на метр и уже не поднялся. А я целился в следующего. В двустволке тридцать зарядов, самострел на поясе еще двадцать. На крайний случай две гранаты, но то на крайний случай. Их всего две осталось, за семь-то лет. И пошло: прицелился — выстрел. Двустволка бесшумная, белые-то и не поняли ничего. А вожак вскинулся, сам дрожит, кровь повсюду, а в мою сторону глядит. То ли узнал, то ли запах почуял. Не боись, тебя не трону. Ты закон леса хранишь рьяно, больше чем надо зверья не ложишь, на олений молодняк не нападаешь, вон и стаю свою оберегаешь из последних сил.

Прицелился — выстрел. И еще один белоснежный расцвел красным цветком на снегу. Замерли полярные, озираются, понять не могут. И не поймете. Прицелился — выстрел. Еще один даже рыкнуть не успел. Глаз-то у меня наметанный, больше не промахиваюсь. А поначалу из семи выстрелов только один в цель попадал. Ну да дело прошлое, сейчас не промахиваюсь. Прицелился — выстрел. Эта мелодия понятная, как сама жизнь. Кто-то рождается, кто-то умирает. Прицелился — выстрел. Серые отступать начали. Не сами — вожак что-то рыкнул. Сообразил, значит. Умный. А раз умный, то можно действовать грубее. Отложил двустволку, приладил самострел. Завсегда стрелял так, без опоры, да плечо повредил осенью, вот и приходится беречься. Отыскал взглядом самого крупного из полярных — прицелился. Выстрел! Гром прогремел, вернулся отраженным эхом. Пронесся по лесу. Волки застыли. Белые, непуганые, вовсе завыли, а серые-то отступают к лесу. Аккурат в мою сторону. Да вожак тоже отступает, и двигается задним ходом, не сводя глаз с пришлых. Это-то странно! Отступает? Сам? Ужель не знаю чего?

Серая стая исчезала в кустах прилесья, белая застыла, словно чего-то ждали. И тут до меня дошло — эти поздоровее обычных полярных будут! И бой им вожак дал не в лесу, неподалеку от логова, а у кромки леса. И молодняка тут нет — только матерые волки! Значит, знал на что шел. Видать на смерть биться собирался. А теперь что?

Хруст ветки, выдал серого. Я стремительно повернулся, боль в плече отдалась в позвоночник, едва не зажмурился. А волк стоял. Глаза желтые смотрят пристально. На шее рваная рана, не глубокая, кровь уже остановилась. Переднюю лапу поджимает — эк потрепали тебя, серый. Да мне, видать, добить придется, иначе кинешься. У нас с тобой свои счеты — не простишь гибель своей волчицы. Не простишь. Ты ее труп выволок под пулями, потом почитай неделю выл по ночам, до костей вой пробирал. Уж шесть лет миновало, а другой волчицы нет у тебя, серый.

Вожак шагнул ко мне. Вскинул двустволку, демонстративно прицелился прямо в морду. Ты мне вражина, вожак. Кинешься — убью, жалеть не буду. Своя жизнь она дороже, волк. Уж прости за волчицу твою, сам любил и потерял, знаю, что чувствуешь, но коли шагнешь еще — пристрелю.

Серый остановился.

Потом и вовсе лег. Дышит тяжело, а морду отвернул в сторону реки, мол — смотри мужик, беда идет. Да что беда, уже понял. Да и тебе, серый, доверия нет. Осторожно отхожу, так чтоб дерево прикрыло, коли бросится вожак. Только маневр завершить не успел. Прорезая тишину, установившуюся после выстрела, раздался звук горна. Трубили с трех сторон. Трое и вышли из леса на противоположной стороне реки. Волосы белые, глаза красные, одеты в белые шкуры, да штаны тоже со снегом сливаются — маги-оборотни! Охохохоньки! Семь лет не видать тут было и живой души, а вот оно, явление!

— За молодняком твоим пришли, — произнес и сам вздрогнул от звука голоса.

Своего голоса. Давно же я себя не слыхал. Давно… почитай семь лет.

— За молодняком, — хриплый у меня голос, страшный. Звук его не привычный. Да не обо мне речь сейчас.

А вожак-то знал. От того и привел матерых. Этот костьми поляжет, а своего не отдаст. И тут вспомнилось мне, что ранее эти лесные с другой стаей за территорию воевали. Те буроватые были, с гор спускались. Да с весны не видать их было, зато в лесной стае волков прибавилось — бурых. Бросил взгляд на вожака. Да, недооценил я тебя, дружок. Видать эти прошлой зимой ту стаю и порешили, а ты беженцев принял. И ведь не загрыз, а в семью взял. Значит, ведал, что и за тобой придут. Ох, серый, а теперича и меня втравил в историю.

Оборотни спустились к реке. Шли уверенно, выстрела в спину не опасались — этих пуля не берет, а из серебра у меня только нож, что носил скорее по привычке. Да и стрелять сейчас поостерегся — маги траекторию полета пули отследят мгновенно. Тут-то меня и накроют, прямо у этого дерева.

— Отходить надо, дружок, — я отступил назад, — отходить. Эх, втравил ты меня в историю.

Вожак вскинул голову, посмотрел сурово, пристально.

— Прости, друг, тут я не помощник. Прости, серый.

А стыдно вдруг стало, словно я трусливый пес хвост поджал. Смотрю на волка — перед зверем лесным и вдруг стыдно. Да что тут поделаешь? Этих порешить я не смогу. Никак. Этих пуля не берет, а в схватке я им не ровня. Прости, друг. Это не моя война, костьми лечь за твою стаю я не хочу. Прости. Волк продолжал смотреть. Внимательно. Буд-то просит.

— Не справлюсь я, серый, — шептал хрипло, всовывая самострел за пояс, — волков перестрелять дело одно, да и осталось их двадцать пять, не более, а маги-оборотни это другое, самому не совладать. Прости.

Хотел уйти. Вожак поднялся, с трудом, но поднялся, заступил дорогу, зарычал. Клыки ощерил белые, острые. Да что я сделать-то могу, волк?

Внизу на реке послышался говор. Язык был мне знаком, но понимал отрывками. То, что тут стреляли, это оборотни сообразили сразу. Проследили откуда и дали приказ найти. Отчетливо услышал, как ломаются ветки под лапами тяжелых полярных волков. Уходить надо. Да что там уходить — бежать! Бежать что есть сил, да еще и отстреливаться на ходу, а затем в схрон, не иначе.

— Бежать надо, — зашептал я волку, — бежать!

Рычит. Стоит на пути и рычит. Эх, серый. Пропадем оба! А у меня в печи похлебка томится. Силки проверить надобно. И жить охота, серый, так жить охота!

Шорох! Справа. Вскинул двустволку, выстрелил не прицеливаясь. Боль стрельнула в плече, уколола в позвоночник. Едва сам не зарычал. Но попал, хруст ломаемых телом сухих веток ковыля был тому доказательством. Снова шорох! Эх, серый, подставился я под удар! И позволяя врагу прикрывать спину, встал на одно колено, приладил рогатину, вставил двустволку. Поехали! Белые тени мчались на меня отовсюду, пугая красными глазами настоящих альбиносов и расцветая алыми цветами падали на снег. Прицелился — выстрел. И уже девять трупов среди заснеженных кустов. Прицелился — выстрел. Двенадцать. За моей спиной раздался вой. Обернуться не мог, продолжая отстрел полярных. Прицелился — выстрел. Прицелился — выстрел. Прицелился — выстрел. До автоматизма доведенный маневр. И глаз цепляется за каждое движение, чтобы произвести привычный порядок действий: прицелился — выстрел.

Пальцы, освобожденные от рукавицы, сводило холодом. Да не до них сейчас. Прицелился — выстрел. И мысль, пронзающая сознание — патроны на исходе! Запасная обойма в схроне, до него шагов двести. Вторая в землянке, туда с километр бежать надо. Третья в северном схроне, до него доберусь, только если уходить придется. Прицелился — щелчок! Вот и все. А самострел достать самоубийство. Оборотни на звук выстрела и пришли! И остается только выхватить левой рукой нож, чтобы встретить мчащуюся на меня зверюгу.

Серая тень справа. Бросок, и белый, взвыв, покатился по снегу. Еще четверо серых навалились сверху. Готов. Пока волки остальных добивали, навалившись трое-четверо на каждого полярного, пытался согреть руку. Пальцы покраснели, вспухли, едва слушались. В пылу боя не чувствовал, а сейчас сам был готов взвыть от боли. Но растер, всунул в рукавицу и вот так за пазуху уместил. Левую тоже уже сводило от холода, терпимо пока, да и боязно остаться без защиты, а так хоть нож в руке.

Стало тихо. Осмотрелся. Всюду серые волки, теперь и молодняк, и все на меня глядят напряженно. Глазищи желтые, пасти ощеренные, у молодняка на загривке шерсть вздыбилась, но не нападают.

Едва слышный свист! И еще раз. И снова!

— Псов подзывают, — сообщил я серому и усмехнулся.

Так устал от одиночества, что с волками разговариваю. Дожился. Достал флягу, сделал два глотка — больше нельзя. Стоит захмелеть и мороз кажется слабым, да только кажется.

Свист повторился снова. Не уходят они, ждут.

По правую руку скрипнул снег — серый подошел ближе, напряженно всматривался вперед, ушами водит, прислушивается.

— По-хорошему, валить их надо, — не удержался, еще глотнул. — Коли назад псов не дождутся, ночью умертвия поднимут. Тогда, поди, вырежут всю стаю… Эх.

Это они могут. Маги не отступают, нет у них такой привычки. Посмотрел на серого. Тот все вперед глядит, уши шевелятся. И не объяснишь ведь, не поймет зверь ни голоса человеческого, ни поступков. Да и мне не понять — уходить надо. К северному схрону, оттуда вглубь материка. Коли маги сюда добрались и меня найдут вскоре.

Да только жаль серого со стаей.

Ну вырежут их умертвия, всех же положат. Останется лес без волков. Олени расплодятся, всю траву повыедят, косули без корма в зиму зайдут. Косули погибнут. Зайцы опять же — этих не ограничивать, так молодой лес сгрызут напрочь, лес погибнет. Как ни крути — без волка лесу не быть.

А те, на замерзшей реке, все зовут своих. Посвистывают.

Эх, жаль гранаты, да чего уж там, мелочится-то.

— Ты, серый, уводи своих, — поднялся тяжело, устало. Вздрогнул от холодного ветра, впившегося ледяными иглами в лицо, — уводи. Я уж сам. А по весне буду новый дом искать, чего уж там… уходить надо, коли они до острова добрались.

Да и не глядя на волка, двинулся к краю полесья. Тяжело идти, страшно, холодно. С холодом оно так — вроде и привык уже, а иной раз и душа стынет. Или страшно? Оно может и страшно, поди ж один на трех оборотней это я и по молодости не решился бы, а сейчас иду вот. Ради леса. Ради волков. А более того ради Серого, стало быть долг отдам, за волчицу его.

К краю подошел осторожно, убрал нож, надел рукавицу. Мне сейчас обе руки нужны. Прикинул расстояние. Шагов пятьдесят, значится. Да только без прикрытия, не успею. Вспомнил, как этот пригорок выглядел летом, без снежных заносов. Почитай шагов двадцать вправо, будет русло ручья. Каждую весну снега тают, да сбегают звонкими ручьями в реку, вот и пробил ручеек себе русло, по нему и я до оборотней доберусь.

Двинулся осторожно, снег под ногами скрипит предательски, да страшнее снега сухая ветка. Хруст ее разнесется почитай далече магов. А веток здесь много — кусты однолетки по берегу разрослись. Шаг, еще шаг. Оборотни сейчас хорошо видны, совещаются. Двое говорят, третий время от времени посвистывает. Да, тяжко поверить, что сгинула вся стая полярных.

Нашел русло ручья, палкой проверил оно ли. Оно. Снял рукавицу. И осторожно проваливаясь в снег, уже сжал гранату в левой руке. Сейчас каждое движение важно, любое действие просчитать нужно. Это по молодости, в силе да горячности можно совершать ошибки, а старость промахов не терпит. Оступился — упал, и подняться никто не поможет.

Проваливаюсь в снег, последний вдох.

Три, два, один — ноги нащупали твердую поверхность — я на реке.

— Ангалла? — крик оборотня. Решили что я полярный. — Ангалла?

Да не ангалла я тебе, маг, я почитай что смерть твоя. И закрыв глаза, еще раз вспоминаю расположение оборотней. Мне ошибиться нельзя… Мне гранату левой кидать, правой то не смогу сейчас.

Рывок. На ходу, едва опал взметенный снег и стали видны маги, бросил гранату. И сразу упасть, накрыть голову, и вздрогнуть, едва взрыв прогремел над лесом. И снова встать, быстро, не обращая внимания на стрельнувшую в позвоночнике боль и ощущение глухоты. Выхватив нож ринуться к ослепленным взрывом оборотням. Первого зарезал как косулю — перерезал горло. Добивать буду после. Второму волчьим ударом вспорол брюхо, да правая подвела. Пока вынимал нож, третий оклемался. Рев, и человекоподобный стал зверем. Слишком быстро. Зажимаю нож, гляжу в красные глаза и понимаю — все!

Зверь шагнул, сбрасывая клочья одежды. Сейчас должен скрипнуть снег, слышаться утробный рев загрызня, да не слыхать мне. Граната оглушила почитай часа на три. Так и помру в молчании леса, оно, может и к лучшему. А зверь пригнулся, на загривке шерсть дыбом, пасть оскалена… Вот она смерть, в очередной раз в глаза заглядывает. Перехватил нож и понял — даже ударить не смогу. Мороз он ведь как — иной раз и не чувствуешь, а щупальца холода глубоко уже, не вытравить без печи теплой.

Зверь оскалился и прыгнул.

Только и успел, что выставить руку, да захрипеть, едва зубы сжались. Нет, не прокусил, шуба то у меня знатная, сам шил, оттого и грубая, но оборотень руку ломает, все сильнее сжимая челюсти.

Вой, далекий и печальный прорвался в мою личную тишину. И вдруг оборотень отпустил.

А справа серая тень, и еще, и еще.

Волки.

Как крысы порой загрызали неосторожного человека в покинутых городах, так волки сейчас всей стаей набросились на оборотня. И рвали, грызли, гибли под его ударами, но не отступали. И Серый, мой серый, рывком вгрызся в горло оборотня, чтоб отпустить только при последнем вздохе.

И победили, смогли.

Сидя на льду промерзшей реки, я осторожно растирал замерзшие руки. Правую сразу в перчатку сунул, ею едва мог шевелить. Левой взял нож, пошел добивать оборотней. Тут оно как — если голову не отделить, они почитай через сутки восстать могут. Возился долго — оно ведь ножом пилить шею не особо удобно, да еще и левой рукой. Время от времени снова прятал в рукавицу, ждал, пока согреется. Так до сумерек и провозился. А потом, оно ведь и следы скрыть надо.

И я устало поднялся на пригорок. Волки сновали повсюду, да не трогали. Видать свой я для них стал. До ночи брал полярных, тащил на лед, бросал поверх оборотней. Работа нудная, особливо с одной рукой, да делать нечего. И уже не думая о похлебке, что остыла в землянке, шел в лес, находил полярного, волок к реке. Сколько их? Снег скрипел все сильнее, холод проникал с каждым вздохом, а бросить нельзя. Сволок всех на кучу. Наломал кустарников-однолеток. Этот сушняк принимается быстро, да горит недолго. Потому поверх натаскал еще веток.

Когда взошла луна, почитай уже и закончил.

Осторожно поднес к хворосту термит, чиркнул зажигалкой. Газа в ней давно уже нет, но искру дает как полагается. А там уж и свечка термитника занялась. Бросил наверх, и отойдя от занимающегося погребального костра, устало сел на бревно. Оно вмерзло в реку, но сухая часть получше льда али снега будет.

Долго сидел и смотрел на костер. Вот и согрелся. Даже рукавицы снял и протянул левую руку к огню. Правая болела нестерпимо, ну да не до нее сейчас. Горело ярко. Вода от растаявшего снега и льда шипела, но потушить пламя не могла — термит пока не прогорит, ему для горения и кислород не нужен. Так и лед растает, горелые останки провалятся под воду, та вновь замерзнет и следов не останется никаких. Кровь, что красными цветами на снегу реет, снег же и засыплет. У меня ногу на погоду дергает, так что завтра и ожидать метель.

У магов оно как — потерялся отряд, вышлют поисковое заклинание.

То будет искать и найдет, да найдет коли останки есть. А коли и следов не останется, заклинание покружит, покружит и вернется. От острова к нам через Иглово море почитай месяца полтора пути, путь то не близкий. Да и идти можно токмо зимой, по весне да летом ни одно судно не переплывет рифы. Так что только пешком, да только зимой по льдам. А зимы почитай месяц-то и остался. Значит новых можно до следующей зимы не ждать. По весне и перебираться вглубь материка буду.

Треснул лед, загудело пламя, костер, шипя и плюясь, ушел под воду. Термит и под водой горел ярко, осветив лед голубовато-красным пламенем. Красиво. Пора мне. Тяжело поднялся, с трудом зашагал по лесу, скрипя снегом, в реке рвануло, эхом усиливая гул. Ну вот и термит погас.

Устало добрел до брошенной вязанки хвороста. С трудом поднял, и, пошатываясь, пошел в землянку. Путь показался неблизким. Дом встретил холодом и нелюдимостью. На двух оконцах ледяные узоры, вода в чайнике и та коркой льда покрылась. В приполярье оно завсегда так — только огонь погас — холод завоевывает территорию.

Сейчас бы лечь, растянуться на печи, да отдохнуть. Но нельзя. Эдак не растопив, до утра можно и не дожить. И открыв печку, вытянул золу с угольками истлевших деревьев, заложил хворост, поджог. Долго дул, пока не разгорелось, потом накормил огонь ветками потолще. Пламя радостно затрещало, почти сразу зажглась лампочка. Она у меня от тепла срабатывает. И пока разгоралось в пламя в печи, да пока отмерзала похлебка, сходил еще за дровами.

Занималась заря.

Content

Елена Звездная
СЕРЫЙ