Джонатан Эйг

Рождение таблетки

Как четверо энтузиастов переоткрыли секс и совершили революцию

Посвящается Дженнифер

Sexual intercourse began

In nineteen sixty-three

(which was rather late for me) —

Between the end of the Chatterley ban

And the Beatles’ first LP.

В тысяча девятьсот шестьдесят третьем

Начался половой акт

(для меня он был поздноват) —

Между снятием запрета «Леди Чаттерлей»

И первой пластинкой «Битлз».

Филип Ларкин, Annus Mirabilis[1]

THE BIRTH OF THE PILL

Copyright © 2014 by Jonathan Eig

All rights reserved

© Isaac Tobin, дизайн обложки, 2015

© А. Синяткина, перевод на русский язык, 2019

© Livebook Pablishing, оформление, 2020

Глава первая

Однажды зимним вечером

Манхэттен, зима 1950

Эта старая женщина всю жизнь любила секс и всю жизнь стремилась убрать с его пути главное препятствие. Рыжие волосы ее поседели, сердце давало перебои, но она не сдавалась, ведомая все тем же простым и сильным желанием: иметь научный метод контроля рождаемости, такое волшебство, чтобы женщины могли сколько угодно заниматься сексом и не беременеть. Идея вроде бы разумная, но годы шли, а ученые в один голос твердили, что это невозможно. Времени у нее оставалось совсем мало – именно поэтому она пришла в эту квартиру на верхних этажах Парк-авеню для встречи со своей последней надеждой.

Этой женщиной была Маргарет Сэнгер, легендарная воительница двадцатого века. А ее последней надеждой был Грегори Гудвин Пинкус, гениальный ученый с высочайшим IQ и неоднозначной репутацией.

Пинкусу было сорок семь, ростом он был под метр восемьдесят, на лице щетинистые усы, вокруг головы седеющие волосы – в общем, похож на гибрид Альберта Эйнштейна с Граучо Марксом[2]. Когда он влетал в комнату, вертя сигарету в пожелтевших пальцах, все присутствующие сбивались возле него в кучу – послушать, что он скажет. Знаменитым он не был, научных премий не имел, изобретений, перевернувших мир, под его именем не значилось. Он долгое время считался в научных кругах изгоем, в Гарвард его не взяли как радикала, в прессе его гнобили; единственное, что ему оставалось, – проводить разнообразные и частенько рискованные эксперименты в переоборудованном гараже. И при этом от него исходила уверенность – будто он заранее знал, что когда-нибудь мир признает его гениальность.

Пинкус был биологом и, вероятно, одним из лучших в мире специалистов по репродукции млекопитающих. В тридцатых годах, на заре своей профессиональной деятельности, он пытался оплодотворять в чашках Петри яйцеклетки кроликов – примерно той же техникой, что через несколько десятков лет позволит осуществить экстракорпоральное оплодотворение у человека. Он был молод и красив, его воображение не знало границ. Он позировал на газетных фотографиях и хвастался репортерам, что скоро в репродукции людей настанет новая эра и производство потомства станет управляемым. Путь укажет наука.

Но американцы не были готовы к подобным заявлениям. Пресса сравнивала Пинкуса с Виктором Франкенштейном – персонажем Мэри Шелли, ученым, пытавшимся познать тайны жизни, но случайно сотворившим чудовище. Гарвард отказал Пинкусу в постоянной должности, ни один другой университет его тоже не взял. Его сочли слишком опасным.

В такой ситуации человек более скромный сменил бы направление работы, более слабый – поддался бы злобе и отчаянию. Но не таков был Гуди – так сокращали его второе имя друзья и родные, имея в виду его дружелюбный характер[3]. Пусть в общении он был теплым и дружелюбным, но во всем, что касалось работы, это был, по выражению одного из коллег, «еврей – уличный боец». Если его сбивали с ног, это была лишь пауза – перед тем, как Пинкус поднимется и снова бросится в драку. Когда его выкинули из Гарварда и других предложений работы не поступало, он уехал в Вустер, штат Массачусетс, – фабричный городок, где бывший гарвардский коллега предложил ему низкооплачиваемую и малопрестижную позицию исследователя в Университете Кларка. Он работал в подвальной лаборатории рядом с угольной кладовой, откуда летела пыль, оседающая на препаратах. Он просил университет выделить ему настоящую лабораторию – просьбу отклонили

Опять же, он мог бы все бросить. Но вместо этого Пинкус и один его коллега, Хадсон Хоагленд, совершили беспрецедентный поступок: открыли свой собственный научно-исследовательский центр. Они обивали пороги в Вустере и его окрестностях, раздавая брошюры и прося домохозяек, сантехников и владельцев скобяных лавок пожертвовать («сгодится любая малость») на новый институт, который они назвали «Вустерский фонд экспериментальной биологии». На собранные гроши был куплен старый дом неподалеку в Шрусбери, и Пинкус расположил в нем свой офис, а в гараже – лабораторию. В эти ранние годы средств было так мало, что Пинкус сам чистил клетки животных, а однажды – в период особо острого безденежья – поселил жену и детей в психиатрической больнице штата, где вел исследования по шизофрении.

• • •

Кто такая Сэнгер, Пинкус знал, да и почти вся Америка знала. Именно Сэнгер сделала популярным термин «контроль рождаемости» и практически в одиночку запустила в Соединенных Штатах движение за право предохраняться. Женщины никогда не достигнут равенства, говорила она, пока не освободятся от сексуального рабства. Сэнгер основала первый в стране центр контроля рождаемости в Бруклине в тысяча девятьсот шестнадцатом году и помогла открыться десяткам других по всему миру. Но даже после десятилетий работы устройства для контрацепции, предлагаемые этими центрами – по большей части презервативы и маточные колпачки, – были все так же неэффективны, неудобны или труднодоступны. Это было как обучать голодающих основам правильного питания, пищи им не давая. Сэнгер объяснила Пинкусу, что она ищет недорогой и простой метод контрацепции с полной защитой от дурака, лучше всего – таблетку. Что-нибудь биологическое, говорила она, что женщина сможет глотать каждое утро со стаканом апельсинового сока или пока чистит зубы, независимо от согласия мужчины, с которым она спит. Что-то такое, что сделает секс спонтанным, не требующим предварительного обдумывания, неприятной возни или вреда удовольствию. Что-то такое, что не лишит женщину фертильности, если потом она решит иметь детей. Что-то, пригодное во всех частях света – от трущоб Нью-Йорка до джунглей Юго-Восточной Азии. И при этом эффективное на сто процентов.

Можно такое сделать?

Все другие ученые, к которым она обращалась – каждый из них, – сказали «нет» и выдали длинный список причин. Грязная, неуважаемая работа. Технология отсутствует. Даже если и удастся что-нибудь сделать – какой с того прок. В тридцати штатах есть законы против контроля рождаемости, и есть еще федеральные законы того же рода. Зачем искать себе сложности и создавать пилюлю, которую ни одна компания не посмеет произвести, ни один врач не посмеет выписать?

Но Сэнгер все еще надеялась, что Грегори Пинкус окажется иным, что ему хватит смелости – или отчаяния – попытаться.

• • •

Шла середина столетия. Ученые стали заниматься вопросами жизни и смерти, которыми прежде занимались художники и философы. Мужчины в лабораторных халатах – да, почти исключительно мужчины – представали героями, победителями войн, гонителями болезней, дарителями жизни. Малярия, туберкулез, сифилис и многие другие недуги сдавались современной медицине. Правительства и гигантские корпорации вкладывали в исследования беспрецедентные суммы, спонсируя все – от школьных кружков до работ по холодному ядерному синтезу. Здоровье стало не только общественным делом, но и политическим. Вторая мировая война искалечила землю, но и преобразила ее. Будущее обещало лучший, более свободный мир. И наука указывала путь.

Американцы обживали новые пригородные дома-коробки и открывали для себя радости ухода за газоном, сухих мартини и «Я люблю Люси»[4]. Соединенные Штаты в начале пятидесятых казались – по крайней мере, для внешнего наблюдателя – прочной и уравновешенной страной. «Сестры Эндрюс» пели «Я хочу быть любимой», а Джон Уэйн сыграл в «Песках Иводзимы», прославляя боевую мощь нации и приверженность демократическим идеалам.

Это было время, когда чудесно было быть американцем. Молодые люди, возвращаясь с поля боя, искали новых приключений и новых способов ощутить себя героями, привыкая меж тем к скуке домашней жизни, брака и работы. За время войны изменились нормы морали. Секс сделался привычнее, поскольку американские солдаты могли покупать его у иностранок за сигареты и деньги. С родины приходили горячие письма от подруг, обещавших великую страсть по возвращении. И на самом деле, в Америке многие женщины определяли для себя новые моральные границы. Война заставила женщин много трудиться, позволила зарабатывать деньги и освободила от родительской опеки. Они начали встречаться с мужчинами, вступать с ними во внебрачные связи, экспериментировать, переосмысливая заново концепции близости и обязательств. В сорок восьмом году профессор колледжа в Индиане по имени Альфред Чарлз Кинси опубликовал исследование «Половое поведение самца человека», а через пять лет – «Половое поведение самки человека». Он обнаружил, что люди ведут себя куда свободнее, чем это считалось ранее: восемьдесят пять процентов рассказывали о сексе до брака, пятьдесят процентов – о романах на стороне, и почти все сообщали, что мастурбируют. Впоследствии оказалось, что Кинси в своих умозаключениях был слегка предвзят, но влияние его работы тем не менее огромно. В сорок девятом году магистрант социологии в Северо-Западном университете Хью Хефнер прочел отчет Кинси и написал курсовую работу, где утверждал, что пора положить конец подавлению секса и сексуальности в Америке. «Неужто мы не можем двинуться прочь из этого темного, тяжело затабуированного лабиринта эмоций на свежий воздух и свет разума?» – написал Хефнер, тем временем готовясь и сам кое-что для этого предпринять.

В тот поздний зимний вечер на Манхэттене темой обсуждения у Маргарет Сэнгер и Грегори Пинкуса была революция. Да, именно революция, никак не меньше. Без бомб, без пушек – только секс, чем больше, тем лучше. Секс без брака. Секс без детей. Секс переосмысленный, секс безопасный, безграничный, предназначенный для удовольствия женщин.

Секс для удовольствия женщин? В пятидесятых эта идея звучала столь же нелепо, как полет человека на Луну или бейсбол на искусственной траве. Хуже того, она была опасной. Что будет с институтами брака и семьи? Что будет с любовью? Если женщинам дать власть над собственным телом, если дать им власть выбирать, беременеть или нет, чего они еще захотят? Две тысячи лет христианства и три сотни американского пуританства рухнут под взрывом необоримого желания. Брачные клятвы потеряют смысл. Гендерные роли и правила можно будет отменить.

Наука сделает то, что до сих пор не удалось праву – даст женщинам возможность стать равными партнерами с мужчинами. Именно такую технологию Сэнгер искала всю свою жизнь.

И вот в элегантной квартире на Парк-авеню, где поднимались к потолку длинные ленты сигаретного дыма, Сэнгер, глядя на Пинкуса поверх журнального столика, задала свой вопрос. Ей исполнился семьдесят один год. Ей это было надо. И ему тоже.

– Как вы думаете, это возможно? – спросила она.

– Я думаю, да, – сказал Пинкус.

Исследований предстоит немало, ответил он, но да, это возможно. Этих слов Сэнгер ждала всю свою жизнь.

– Что ж, – сказала она. – В таком случае приступайте сейчас же.

• • •

На следующее утро Пинкус вертелся на своем «шевроле» в потоке машин, устремляясь к Массачусетсу, а в его неспокойном мозгу вертелось предложение Сэнгер. Вождение было для него в новинку. У него только недавно появилась первая машина – вот эта, оставленная одним ученым, уехавшим за границу, и ощущение покорных ему мощности и скорости вызывало у него восторг. Вождение, как и многое другое в его жизни, стало для него спортом, соревнованием. Его пассажиры побелевшими пальцами вцеплялись в подлокотники и спрашивали, куда он так спешит, но Пинкус был невозмутим.

– Просто я так езжу, – отвечал он.

На стовосьмидесятимильном пути то и дело приходилось тормозить и разгоняться. Федеральных хайвеев еще не было, а были узкие двухполосные дороги, где полагалось сбрасывать скорость возле школ и на переездах. Долгая поездка через холодные серые городки и мимо спящих ферм дала Пинкусу время поразмыслить над словами Сэнгер.

С тех самых пор, как люди начали делать детей, они также старались этого избежать. Древние египтяне изготовляли вагинальные затычки из крокодильих экскрементов. Аристотель рекомендовал кедровое масло и ладан как спермициды. Казанова предписывал употреблять половинку лимона как маточный колпачок. Самый популярным и действенным способом контроля рождаемости с начала пятидесятых был презерватив – простое приспособление, происхождение которого уходит корнями в шестнадцатый век, когда итальянский доктор Габриеле Фаллопий пытался предотвратить распространение сифилиса с помощью «куска льняной ткани размером с головку члена». Со времен Фаллопия практически ничего не изменилось. Презервативы сделались дешевле и получили широкое применение в сороковых годах девятнадцатого века, когда компания «Гудиер» начала вулканизировать резину. Грубые маточные колпачки – прообразы диафрагм – стали появляться примерно в то же время. Но за последующее столетие в этой области мало что было придумано и еще меньше было сделано.

Эти древние методы Пинкуса не интересовали. Он считал, что изобрести пилюлю для предохранения – да и что угодно изобрести – вполне может быть простым делом. Как вождение. Шаг первый: выбери место назначения. Шаг второй: выбери маршрут. Шаг третий: постарайся доехать как можно быстрее.

Он поехал не домой, а в свой офис в Вустерском фонде экспериментальной биологии, чтобы поговорить с одним из исследователей – М. Ч. Чжаном. К началу пятидесятых Пинкус и Хоагленд переместили фонд из вустерского отремонтированного амбара в обвитый плющом кирпичный дом в Шрусбери. «Двухэтажное здание фонда иногда называют Домом престарелых леди, – отмечает “Вустер Телеграм”. – Так оно выглядит с Бостон-Пост-роуд, на которой расположено».

Пинкус и Хоагленд изо всех сил постарались, чтобы Дом престарелых леди выглядел как обитель науки. Солнечную веранду превратили в библиотеку. Спальни – в лаборатории. Одна такая лаборатория опять стала спальней, когда Чжан приехал из Китая, через Великобританию и Шотландию, чтобы работать с Пинкусом. По-английски Чжан особенно не говорил, но Пинкус что-то в нем заметил и пригласил его в фонд работать за ничтожную плату в две тысячи долларов в год (около двадцати шести тысяч по нынешним временам). Чжан знал репутацию Пинкуса и ожидал, что будет работать в одном из престижных институтов Америки, получит бесплатное жилье в кампусе – или, во всяком случае, рядом. Бесплатное жилье он получил, но это была комната в Христианской ассоциации молодых людей (Young Men’s Christian Association, YMCA). Они с Пинкусом добирались до работы автобусом. Позже Чжан переехал в фонд, спал на узкой кровати в углу бывшей лаборатории и подогревал свои скудные перекусы на бунзеновской горелке. Как истинный конфуцианец, он не замечал бытовых неудобств. Он с гордостью рассказывал, что в сорок седьмом году для одного важного эксперимента хранил оплодотворенные кроличьи яйцеклетки в кухонном холодильнике.

Пинкус передал Чжану свой разговор с Маргарет Сэнгер о таблетке, которая способна предотвратить беременность. Это должна быть пилюля, объяснял он, – не инъекция, не гель или пена и не механическое приспособление для влагалища. Когда Пинкус говорил в своей манере – целеустремленно, рубя руками воздух, сверкая глазами из-под кустистых бровей, – коллеги слушали его очень внимательно.

Среди гениев бывают люди тихие, незаметные – их вполне устраивает, чтобы за них говорила их работа. Пинкус был не таков. Он отличался мощным телосложением, статной фигурой и мускулистым телом. Хотя его костюмы и галстуки были однообразно дешевы и временами не подходили друг другу, он тем не менее нес себя с аристократическим достоинством. Пинкус обладал зычным голосом, и одним из главных его козырей была уверенная манера поведения. Он понимал одну вещь, ускользавшую от внимания многих ученых: исследования, эксперименты – это только половина работы. Другая половина, не менее важная, – продать результат. Как бы ни была хороша идея, она легко может умереть, если не проталкивать ее напористо – другим ученым, покровителям с глубокими карманами и в конечном счете – публике. Вот эта самая продажа и подвела его в Гарварде, но не остановила. Он с самого начала знал, что одно дело – разработать таблетку для контроля рождаемости, и другое – убедить мир принять ее. Если ученый, берущийся за работу, не готов выполнять обе ее половины, то не стоит и пытаться.

Пинкус и Чжан обсудили научную статью тридцать седьмого года «Действие прогестина и прогестерона на овуляцию у кроликов» А. У. Мэйкписа, Г. Л. Вайнштайна и М. Х. Фридмана[5] из Пенсильванского университета. В ней говорилось, что инъекции гормона прогестерона предотвращали овуляцию у кроликов. В свое время это было большим открытием, но никто после этого не пытался изучать, что это может значить для людей. Причин было множество. Для начала никто не искал инноваций в области предохранения: такая работа не сулила ни престижа, ни денег, только риск. И даже если кто-то попытался бы, прогестерон тогда был слишком дорог для широкого использования.

Но к моменту встречи Пинкуса с Сэнгер и их разговора отношение к контролю рождаемости уже менялось – пусть и незначительно. Еще важнее, может быть, был скачок в развитии биологии, произошедший за это время. Ученые начинали понимать происходящие в организме процессы в достаточной степени, чтобы пытаться вмешаться в них. До середины двадцатого века лекарства в основном разрабатывались способом «попробуй и поймешь» (suck-and-see) – так британцы называли метод проб и ошибок. Ученый что-то стряпает в лаборатории, выпивает получившееся, как доктор Джекил, и смотрит, что будет. Но эти дни близились к концу. Как работает прогестерон, Пинкус и Чжан знали, им надо было понять, можно ли его вырабатывать, модифицировать и использовать. К счастью, успехи технологии существенно удешевили добычу прогестерона. Если Сэнгер даст денег, Пинкус готов предложить идею, в каком направлении двигаться.

Пинкус был не просто технологом от науки, у него была душа романтика. Задавая природе вопросы, он искал не только ответы, но и красоту. И эту красоту он нашел.

У каждой женщины в возрасте между созреванием и менопаузой примерно каждые двадцать восемь дней в одном из яичников создается яйцеклетка и перемещается по фаллопиевой трубе в матку. Если у женщины был секс с мужчиной и мужчина эякулировал, пять сотен миллионов сперматозоидов борются за право эту яйцеклетку оплодотворить. Неоплодотворенная яйцеклетка не может прикрепиться к внутренней слизистой оболочке матки и выходит вместе с этой слизистой. Если ее оплодотворить, то где-то через шесть дней она прикрепляется к стенке матки, и кровь женщины начинает питать ее через плаценту. Таким образом возникает беременность: зигота становится эмбрионом, а эмбрион – плодом. Процессом управляют два половых гормона – эстроген и прогестерон. Пинкус сосредоточился в основном на прогестероне.

Прогестерон, который часто называют гормоном беременности, регулирует состояние внутренней оболочки матки. Когда яйцеклетка оплодотворена, прогестерон готовит матку к имплантации и не позволяет яичникам создавать новые яйцеклетки. По сути, понимал Пинкус, у природы уже есть действенный контрацептив. Прогестерон предотвращает овуляцию, чтобы оплодотворенная яйцеклетка могла вырасти в безопасности. Что, если тот же контрацептив упаковать в таблетку и обмануть женский организм, заставив его решить, что беременность уже наступила? Женщина могла бы прекратить овуляцию в любое время и настолько, насколько захочет. Не производя яйцеклетки, она не сможет забеременеть.

Пинкус видел элегантную простоту этого решения. Не новое. Не радикальное. Просто иной подход к проблеме.

Прежде всего они с Чжаном повторили пенсильванские эксперименты, меняя дозы и способы введения прогестерона, чтобы лучше понять его действие. Начали с кроликов. Пинкус послал запрос на финансирование в Американскую федерацию планирования семьи – Сэнгер участвовала в создании этой группы борьбы за женские права и здоровье. Он попросил три тысячи сто долларов: тысячу на стипендию Чжану, тысячу двести на покупку кроликов, шестьсот на корм для них, триста на дополнительные расходы.

«У меня есть две тысячи, может, немного больше, – написала Пинкусу Сэнгер через несколько недель после их встречи. – Сгодится?»

«Сумма была нелепая, – вспоминал Пинкус, – но я тут же ответил “да”».

Глава вторая

Краткая история секса

При всей эмоциональной важности вопроса – не говоря уж о его ключевой роли в продолжении рода человеческого – секс редко становился предметом научного исследования.

В пятидесятых годах прошлого века Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон[6] заметили, что «и ученым, и наукой по-прежнему правит страх. Страх перед общественным мнением, страх перед религиозной нетерпимостью, перед политическим давлением, а более всего – страх перед воинствующим невежеством и предрассудками». Так велик был этот страх, что даже в некоторых медицинских учебниках по физиологии человека не было глав, посвященных пенису и влагалищу – и очень жаль, потому что в сексе человек проявляет себя как фантастически странное животное, достойное того, чтобы изучать его в деталях. Большинство млекопитающих используют секс только для размножения, но человек – по причинам, которых мы до сих пор до конца не понимаем, – начал заниматься сексом не только для размножения, но и для развлечения. Благодаря этому жизнь у нас стала куда интереснее, чем у наших сестер-обезьян.

Когда самка павиана овулирует, у нее набухает и становится ярко-красной кожа вокруг влагалища – чтобы самцам-павианам было видно издалека. На случай если самцы на нее не смотрят, самка заодно издает определенный запах. А если ярко-красная кожа и сильный запах не сработают, она присядет перед самцом и предъявит ему свою заднюю часть. Она знает, когда подходит время для секса, и знает, как сделать так, чтобы он случился.

Для всех млекопитающих такое поведение нормально. Это люди отличаются странностью. Мы овулируем практически незаметно. Мы зачем-то занимаемся сексом когда попало, а не ждем овуляции (иначе – эструса[7]), когда беременность наиболее вероятна. Когда самка магота становится фертильной, секс у нее случается в среднем каждые семнадцать минут и по крайней мере по разу с каждым взрослым самцом в стае. Гиббоны по семь лет проводят без секса, ожидая, когда самка отлучит младенца и войдет в течку. Самка павиана после месяца воздержания может, когда станет фертильной, совокупляться до ста раз.

Большинство животных занимается сексом, потому что они хотят – точнее, у них есть потребность – размножаться. Все остальное – бесполезная трата времени, возможно, излишне опасная: когда ты отвлекаешься на партнера, то становишься уязвим для хищника.

Так почему же люди занимаются сексом всегда, даже когда (на самом деле, особенно когда) знают, что оплодотворение невозможно? Антропологи долго трубили об одной теории: что самке человека трудно одной растить потомство (а в доисторические времена было еще трудней), так что она держит самца поблизости, предлагая ему секс, когда бы ему ни захотелось, даже если она уже вышла из репродуктивного возраста. Но не все верят этой аргументации, и остается еще очень много вопросов, над которыми ученые по сей день ломают головы. Например, почему люди занимаются сексом наедине, хотя другие млекопитающие делают это в открытую. И почему пенисы у мужчин, в пропорции к телу, больше, чем у кузенов-обезьян?

Много веков зарождение новой жизни было загадкой. Все знали, что для зачатия мужчина должен излиться в женское тело, но об остальном приходилось гадать. Большинство анатомов вплоть до Ренессанса верили, что люди появляются не из яйцеклеток, а из семян (semen по-латыни). Гиппократ считал, что для зачатия требуется два семени – мужское и женское. Спустя век Аристотель утверждал, что человеческая жизнь начинается, когда мужское семя смешивается с женской менструальной кровью. Споры продолжались почти две тысячи лет. В это время большинство людей верило, что оргазм необходим для извлечения тепла, нужного семени, чтобы пробиться к жизни. По этой теории, женщина тоже должна получить оргазм, учитывая, что зачатие происходит внутри ее тела. Только в семнадцатом веке англичанин Уильям Гарвей предположил, что люди происходят из чего-то вроде яиц, и потребовалось еще две сотни лет, чтобы ученые выяснили, что женщины овулируют ежемесячно.

Наука о репродукции могла бы продвигаться более стремительно, если бы в числе изучающих ее были женщины, но предрассудки касались не только научных исследований. На протяжении почти всей человеческой истории мужчины и женщины редко воспринимались равными, когда дело касалось секса. В Ветхом Завете, когда Сарра не могла понести от Авраама, Авраам взял в любовницы служанку. У царя Соломона были не только сотни жен, но и сотни наложниц. В Римской империи женщина, виновная в измене, изгонялась из дома, и ей запрещалось снова выходить замуж. Римско-католическая доктрина провозгласила, что половое сношение служит только для размножения, а мыслить или действовать иначе есть грех. В шестнадцатом и семнадцатом веках женщин, уличенных в промискуитете, сжигали на костре. В викторианской Англии утверждалось, что женщинам секс не должен доставлять удовольствия, и мужчин поощряли ходить к проституткам – это лучше, чем осквернять собственных жен. Во многих странах, включая США, для предотвращения беспорядочных половых связей запрещались средства предохранения и аборты, и женщины были вынуждены совершать аборты подпольно. До начала двадцатого века никто даже заикнуться не осмеливался, что секс стоит принять и даже полюбить как здоровое занятие, которым могут равно наслаждаться и женщины, и мужчины.

Отношение американцев к сексу изменилось в тысяча девятьсот девятом году, когда Зигмунд Фрейд прочитал серию лекций в учебном заведении, которому через тридцать лет предстояло ненадолго и против воли принять биолога в изгнании Грегори Пинкуса: в Университете Кларка в Вустере, штат Массачусетс.

Фрейд, родившийся в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году в австрийском городке Фрайберг (ныне – Пршибор, Чехия), изучал медицину и специализировался на нервных и психических заболеваниях. На него сильно повлияла работа его венского коллеги Йозефа Брёйера, открывшего, что глубоко несчастным пациентам можно помочь, если дать им возможность откровенно поговорить о ранних проявлениях их симптомов. Фрейд предполагал, что причины многих неврозов коренятся в травме, чаще всего забытой и скрытой от сознания. Если помочь пациентам вспомнить свой опыт, предположил он, можно избавить их от невротических симптомов.

В тысяча девятисотом году Фрейд опубликовал «Толкование сновидений». Бессознательное – мощная сила, провозгласил он, и половое влечение – самый мощный из факторов, определяющих человеческую психику. Сексуальное желание нужно удовлетворять, писал Фрейд: воздержание и неестественно, и потенциально вредно. В Европе стали говорить, что Фрейд слишком преувеличивает значение сексуальности, и отношение к доктору становилось пренебрежительным. Зато в Америке его встретила публика благожелательная и влиятельная. «Неужто они не знают, что мы им привезли чуму?» – спросил Фрейд своего товарища по психоанализу Карла Густава Юнга, когда они вдвоем стояли на палубе корабля, глядя вниз на ликующую толпу, ожидавшую их прибытия.

Большинство американцев так и не дали себе труда прочитать Фрейда, но пришли к пониманию, верному или нет, что он возвел секс в ранг желаний таких же важных, как голод и жажда. Его последователи считали, что сексуальное удовлетворение играет ключевую роль для счастья и психического здоровья. Молодые женщины в особенности, вспоминает писатель Малколм Коули, «читали Фрейда и старались избавиться от собственной сдержанности». Фрейдисты не поклонялись Фрейду, они поклонялись совокуплению и оргазмам. По их вере, ничто вернее не утоляло желание и не делало мир лучше, чем крышесносный оргазм или la petite mort («маленькая смерть»), как называли его французы, приписывая ему мистические свойства.

Эту идею подхватила Маргарет Сэнгер, и так же поступил Вильгельм Райх, ученик Фрейда. В двадцать третьем году Райх сообщил Венскому психоаналитическому сообществу, что верит в оргазм как ключ для излечения неврозов. Он предупреждал, что «генитальная стагнация» может привести не только к эмоциональным трудностям, но и «к сердечным заболеваниям… чрезмерному потоотделению, приливам жара и холода, тремору, головокружениям, расстройствам пищеварения и иногда усиленному слюноотделению». Женщины и юношество особенно уязвимы, говорил он, потому что от них ожидается воздержание до свадьбы (по крайней мере, в случае женщин), тогда как мужчины свободны удовлетворять свои сексуальные аппетиты. Райх верил, что оргазмы – и много – необходимы всем, чтобы разряжать сексуальное напряжение и сохранять здоровье. Более того, говорил он, пока эта энергия не найдет себе выхода, в мире не удастся осуществить никаких прогрессивных политических и социальных реформ. Чтобы сотворить поистине свободное общество, понадобится не меньше чем «сексуальная революция» (термин, введенный Райхом). Он был пророком оргазмов. Даже разработал специальный ящик – «аккумулятор оргонной энергии», – чтобы помочь обуздать оргазмическую энергию, которая, как он считал, циркулирует в атмосфере и человеческом кровотоке. Норман Мейлер, Сол Беллоу, Уильям Стайг и многие другие интеллектуалы позже сидели в этом ящике (Альберт Эйнштейн подумал над приглашением и вежливо отказался). Со временем федеральное правительство заклеймило Райха шарлатаном, но это уже не имело значения. Он успел вдохновить поколение последователей, которое сыграет центральную роль в сексуальной революции.

После Райха пришел Альфред Кинси. На первый взгляд, Кинси не выглядел радикалом. Он носил галстук-бабочку, стригся под ежика, читал лекции студентам Индианского университета и любил приглашать коллег домой попить чаю и послушать классическую музыку из своей впечатляющей коллекции записей. Он женился на первой женщине, с которой начал встречаться, и на медовый месяц повез ее с палаткой на природу собирать жуков. Секс интересовал его как часть природы, но настоящей его страстью была работа. Кинси был энтомологом и начал свою академическую карьеру, изучая орехотворок – мелких насекомых, образующих наросты на листьях. Только когда студенты стали задавать ему вопросы о браке, он принялся читать все, что мог достать, о человеческой сексуальности. Неприятно пораженный скудостью надежной информации, Кинси приступил к собственным исследованиям. Радикальный эмпирист, он считал, что все на свете поддается количественной оценке – и оргазмы, и совокупления между собой людей или домашнего скота. Вооруженный лишь блокнотом и невозмутимостью, он стал измерять и категоризировать разнообразные сексуальные практики американцев. Он начал с интервью со студентами и скоро прошел по стране с командой исследователей.

Кинси обнаружил в себе великий дар добывать тайную и подробную информацию. К сорок седьмому году он был готов опубликовать результаты. Среди его открытий были и такие: секс приносит пользу браку, мастурбация не вредит, гомосексуальность распространена гораздо шире, чем это принято считать, люди изменяют своим партнерам чаще, чем думают многие. Пока другие решали, неизбежно ли гомосексуалы или участники внебрачного секса попадут в ад, Кинси отчитывался о научных фактах: «Орально-генитальные контакты какого-либо рода как при пассивной, так и при активной роли рассказчика в сексе упоминаются в рассказах примерно шестидесяти процентов мужчин». Но самое важное открытие Кинси, вероятно, было следующим: женщины желают секса, и не только затем, чтобы производить детей. Они мастурбируют, наслаждаются оргазмами и спят с партнерами для удовольствия – как и мужчины (правда, согласно Кинси, они делают все это реже, чем мужчины, и неохотнее признаются). В любом случае Кинси заставил американцев меньше стыдиться секса. Его книга «Половое поведение самца человека», которая стоила шесть с половиной долларов (что сегодня около шестидесяти трех), насчитывала восемьсот четыре страницы и была опубликована «У. Б. Сондерсом» – старейшим медицинским издательством, – а в сорок восьмом году внезапно стала бестселлером.

Кинси вдохновлял молодых людей вроде Хью Хефнера – заложившего мебель своей маленькой чикагской квартирки, чтобы получить деньги на создание журнала «Плейбой», – думать о сексе как о чем-то здоровом и правомерном. Хефнер скоро стал видеть себя этаким Полом Ревиром[8] в шелковой пижаме – посланником свободы и правды. Он поощрял американцев воспринимать секс как нечто, чем они вправе эгоистично и напоказ наслаждаться – как быстрыми машинами, хорошей едой и тонкими винами.

Трудами Фрейда, Райха, Кинси, Хефнера и других к середине двадцатого века люди стали еще сильнее отличаться от прочих животных. Секс заворожил их, представ главным источником блаженства. Молодые люди начали описывать стадии своих сексуальных похождений в спортивных терминах вроде «первая база», «вторая база», «набрать очки» и «пройти до конца». Казалось, что все на свете сексуально заряжено. Даже автомобили тогда выглядели как фаллические звездолеты – кроме «эдсела», у которого решетка радиатора была похожа на хромированную вагину. Желтые газеты рассказывали о постельных привычках звезд. Журналы с неодетыми девочками вроде «Флирта», «Уинка» или «Титтера» предлагали читателю скабрезные шутки и сочные картинки. Голливуд сороковых превратил в объекты сексуального поклонения Бетти Грейбл и Эстер Уильямс[9].

Пятидесятые годы казались временем конформизма и консерватизма, но это было и время страха. У России появилась атомная бомба, и люди строили семейные бомбоубежища с запасами воды и консервов, рассчитывая там отсиживаться годами. Министерство обороны на случай ядерной атаки спрятало зенитные ракеты «Найк» по всей стране – от Мичиган-авеню в Чикаго до гор Санта-Моника в Малибу. Сенатор Джозеф Маккарти начал безжалостную кампанию по выявлению тайных симпатизантов коммунистам, по дороге ломая жизнь многим ни в чем не повинным законопослушным гражданам.

Особенно сложной эта эпоха была для женщин. Они рисковали общественным мнением, если заканчивали колледж, не будучи замужем, или если, выйдя замуж, не сразу рожали детей, или рожали детей, но при этом хотели иметь работу. И вершиной позора был внебрачный ребенок.

Даже одежда ограничивала женщин. «Одежда пятидесятых была как доспехи, – пишет Бретт Харви во введении к книге “Пятидесятые: история орального женского контрацептива”. – Эти нелепо накрахмаленные юбки, эта пышная многослойность превращали женственность в карикатуру. Перетянутые талии и агрессивно нацеленные груди одновременно декларировали доступность и свидетельствовали о непоколебимости». Медсестра и учительница – вот две профессии, которые женщина могла получить без особого труда. Женщине по-прежнему отводилась прежде всего роль жены и матери, и браться за эту роль желательно было пораньше. Удовлетворение женщине полагалось находить в служении мужу и детям. Если у нее имелись собственные желания – сексуальные, профессиональные, личные, – их она должна была сдерживать и уничтожать, как уничтожала грязь на кухонном столе или пятна на воротниках мужниных рубашек. Идти против этих запретов означало навлечь на себя насмешки и унижения. Жизнь вне брака считалась пустой и безрадостной, и незамужняя женщина была достойна сожаления.

Женщины пятидесятых старались выходить замуж как можно раньше. Медианный возраст для замужества был 20,3 года. За десять до того – 21,5 года (сегодня 26,1). Почему же девушки пятидесятых так спешили? Война закончилась, мужчины вернулись домой, и у одинокой женщины было не так много возможностей. Конкурировать с мужчинами за рабочие места женщины не могли, а колледж хотя и просвещал, но только откладывал на время понимание, что карьерные перспективы женщины ограничены. «Что такое колледж? – спрашивала реклама магазина “Гимбелз”. – Место, где девушки, которые выше готовки и шитья, находят мужчину, для которого будут всю жизнь готовить и шить». Другая причина: женщины хотели заниматься сексом, а вне брака это было слишком опасно. Презервативы в аптеках продавались, но, чтобы получить диафрагму, во многих штатах требовался рецепт врача, а большинство незамужних женщин стыдились его просить.

«Я слышала, что контроль рождаемости существует, но больше ничего о нем не знала», – ответила на вопрос Харви одна женщина. «Пойти и в самом деле получить [средство предохранения] значило признаться, что я это и собираюсь делать – заниматься сексом. А я знала, что это плохо, и каждый раз потом думала: все, больше никогда. Контроль рождаемости дал бы мне спокойствие».

«Я ужасно боялась забеременеть, – признавалась другая женщина, – но никогда даже не пыталась достать противозачаточные средства. Не знаю почему. Наверное, говорила себе каждый раз, что мы больше не будем».

Естественно, что очень скоро новобрачные, а также и немногие бесстыдницы, что решались на секс вне брака, беременели. И не один раз, а снова и снова. Начался бэби-бум, семьи стали расти, и женщины, растившие четверых-пятерых-шестерых детей, стали искать более действенных методов предохранения. Женщины, выходившие замуж в девятнадцать-двадцать, к тридцати заканчивали – или желали закончить – с деторождением. Основная масса американок, кроме католичек, приняла идею контроля рождаемости, и им хотелось новых способов, более удобных и эффективных.

Для молодых женщин пятидесятых годов страх беременности был неотделим от секса. Незамужняя женщина, забеременев, оказывалась в ужасном положении. Возможность быть матерью-одиночкой не рассматривалась – по крайней мере, в высшем и среднем классах. Аборт был противозаконным, подпольные аборты – не только опасными, но и труднодоступными, особенно если у тебя нет денег. Женщину всюду поджидали капканы: собственное тело, карьерные ограничения, скудость способов предохранения, беременность, а более всего – отсутствие выбора.

Вот почему Маргарет Сэнгер так стремилась встретиться с Грегори Пинкусом. Ей был семьдесят один год, расцвет сексуальной жизни остался позади, несколько поубавилось напора. Оставив в стороне борьбу за сексуальное освобождение, Сэнгер сделала акцент на более практичных соображениях: важность контроля численности населения и планирования семьи.

Она давно считала, что это не дело принципа, а вопрос методов. Если найти подходящий метод контроля рождаемости, то секс сам о себе позаботится, и все остальное тоже как-то образуется.

Глава третья

Спонтанные овуляции

Кроликов держали в общем виварии, расположенном в подвале Вустерского фонда – чтобы вонь от зверей не расходилась по всему зданию. Чжан начал через глазную пипетку кормить крольчих малыми дозами жидкого прогестерона – от двух до пяти миллиграммов.

Чжан был смугл и строен; густые черные волосы он смазывал кремом и зачесывал назад. Когда он улыбался – а улыбался он часто, – виден был треснувший передний зуб. К тому же он был красив, как голливудский герой – если бы Голливуд пятидесятых брал на главные роли китайцев. В Китае Чжан выиграл национальное соревнование и завоевал право учиться за рубежом. Он выбрал Эдинбургский университет, где получил степень по агрономии, особенно интересуясь осеменением овец. Частично из-за того, что он плохо говорил по-английски, частично по природе своей Чжан был уверен, что ключ к успеху – работать упорнее других. То, что он был умнее почти всех вокруг, также ему не мешало.

Казалось, Чжан проводит в лаборатории бесконечные часы, никогда не жалуясь. Но работа с прогестероном занимала его мало. После каждого эксперимента крольчиху приходилось вскрывать, чтобы увидеть, произошел ли выход яйцеклетки. Эту скверную и малопродуктивную работу Чжан отказывался передоверять ассистентам. «Мне хочется чувствовать эксперименты руками, – сказал он как-то раз. – Вы же не захотите, чтобы за вас играли в теннис или шахматы?»

Начальные результаты, полученные весной и летом пятьдесят первого года, оказались такими, как они с Пинкусом и ожидали. Животные, получавшие прогестерон, не овулировали.

– Победа! – вскричал Чжан.

Затем Чжан попытался вводить прогестерон в кроличьи влагалища. Это тоже действовало, хотя не так хорошо. Были необходимы бо´льшие объемы, и прогестерон прекращал действовать часов после пяти. Завершив вагинальные тесты, Чжан пытался вживлять кроликам под кожу гранулы. Оказалось, что одна гранула предотвращает овуляцию на месяцы.

Пинкус обрадовался, но работа только начиналась. Кролики не похожи на людей: для высвобождения яйцеклетки крольчихе нужен секс. Пинкус предложил Чжану перейти на крыс, которые, как и люди, овулируют спонтанно. Есть у них и другой плюс для исследователя: сексуальная неудержимость. Готовая к осеменению самка может за шесть часов совокупиться с разными самцами до пяти сотен раз.

Чжан посадил самцов и самок крыс вместе – два самца на пять-шесть самок, – и некоторым самкам вколол прогестерон. И снова эксперимент сработал: беременных крыс не было. И снова бо´льшие дозы создавали более длительный эффект.

В первые недели и месяцы экспериментов с прогестероном Пинкус и Чжан проводили свои тесты ночами напролет, надеясь, что достойный отчет в «Планирование семьи» поможет им получить больше денег. Иногда в фонд приходили из церкви или Ротари-клуба[10], чтобы посмотреть, как идут дела. Фонд очень зависел от пожертвований соседей, так что Пинкус такие экскурсии приветствовал.

Посетители заставали Гуди Пинкуса за взвешиванием крысиной матки, кастрацией крысиного самца или за просмотром финансовых документов с сигаретой в зубах. Он редко улыбался, смеялся еще реже, но умел держаться так, что с ним было легко. Если бы его гости спустились в подвал, они увидели бы десятки кроликов и крыс, хотя вряд ли кто-нибудь из животных занимался сексом – они стесняются людей. Пинкус с удовольствием разъяснял научные вопросы непрофессионалам – более того, считал это частью своей работы. Маргарет Сэнгер хотела таблетку, но Пинкус не затем взялся за этот проект, чтобы всего лишь удовлетворить нанимателя – для этого он слишком уважал себя как ученого. «Современный исследователь, – написал он как-то, – не может довольствоваться тем, что изобрел какое-то хитроумное устройство».

Вмешательство в репродуктивные процессы могло таить в себе опасности. Один неверный шаг на любом этапе пути мог вызвать длительные, серьезные и не сразу проявляющиеся физиологические последствия. Исследователь, говорил Пинкус, сперва должен максимально изучить процесс, а потом начать объяснять людям то, что понял сам. Концепция «башни из слоновой кости», утверждающая, что ученый должен сделать работу, опубликовать результаты и умыть руки, казалась ему наивной. Современному миру, говорил он, нужна иная наука, более общественно активная. Изобрести более эффективный способ контрацепции недостаточно: чтобы он начал работать, его автор должен добиться, чтобы врачи, медсестры и сами пациентки понимали принципы и механизмы его действия. Ему придется стать проповедником. Надо будет контролировать, что средство предохранения используется правильно, – как это сделали физики, работавшие над атомной бомбой. Они не стали передавать свою бомбу в чужие руки, снимая с себя ответственность, – они создали комитеты безопасности и инициировали диалог о надлежащем использовании оружия. Пинкус не мог взять в толк, почему физиологи не хотят участвовать в делах мира, в котором живут.

• • •

В тридцатых и даже в начале сороковых годов отношение к контрацепции было противоречивым, а исследования гормонов только начинались. Ко времени Пинкуса и Чжана мир начал меняться. Политики, журналисты, интеллектуалы, общественные деятели почувствовали в росте населения угрозу для экономического развития и мирового спокойствия. С двадцатого по пятидесятый год прошлого века население гораздо стремительней росло в бедных странах, чем в преуспевающих. А среди общественных деятелей и интеллектуалов крепло ощущение (вызванное не только расизмом, высокомерием и политикой, но и искренней озабоченностью), что рост рождаемости в бедных странах опустошит мир. Распространятся бедность и голод, умножатся лишения и болезни; перенаселенные страны могут в отчаянии обратиться к коммунизму. В двадцать седьмом году Фонд Рокфеллера финансировал работу по поиску «какого-нибудь простого средства, доступного – при всем их тупоумии – женам крестьян, батраков и обитателей трущоб». Существовала точка зрения, выражаемая в принятых в то время терминах, что правительства должны субсидировать стерилизацию слабоумных и носителей заразных болезней.

В тридцать втором году писатель Ивлин Во в своем романе «Черная беда» предупреждал, что найти решение для проблемы перенаселенности будет не так просто, как рассчитывали энтузиасты вроде Сэнгер. Герой романа, праздный англичанин, живущий на тропическом острове, рисует плакат, агитирующий не заводить много детей. На плакате изображены две сцены: семья с одиннадцатью детьми, где каждый явно страдает от болезней и недоедания, и муж и жена с одним ребенком, живущие в достатке. Между этими двумя сценами – изображение предохранительного средства и надпись «Какой дом ты выберешь?». Островитяне в книге Во выбрали большую семью, а устройство между ними сочли могущественным амулетом (джу-джу императора), который может тебе даровать счастье многодетного родителя или обречь на несчастье малосемейности[11].

Менять такое отношение всегда непросто. Сэнгер была сторонницей экономического развития и образования, и при этом при всех своих непрестанных усилиях в защиту женщин она иногда проявляла поразительное бесчувствие: соглашалась с евгениками, считавшими, что женщин, не подходящих для материнства, нужно стерилизовать. Но стерилизации, образования и экономического развития было недостаточно. Сэнгер искала решение, которое ответит сразу на все вопросы: уменьшит численность населения, предотвратит появление детей у нежелательных родителей и придаст сексу больше радости. Она пришла к убеждению, что все это поможет осуществить только по-настоящему научное предохранительное средство. Научность решения даст возможность по праву провести его в жизнь, которую оно изменит заметно и надолго.

Если бы Сэнгер пришла к Пинкусу с предложением сделать таблетку только для того, чтобы женщины получали от секса больше удовольствия, то, пожалуй, ни он, ни какой-либо другой ученый-мужчина не рискнул бы ради этого своей репутацией. Но сейчас ему был предложен шанс дать простое решение многим из самых серьезных мировых проблем. Пусть проблемы эти волновали Сэнгер, а не его, но открывающиеся возможности он не мог не видеть. Сперва его интересовала только научная сторона дела, но вскоре он понял, какие социальные изменения сулит противозачаточная таблетка. «Нашему шарику грозит опасность, которая может оказаться пострашнее атомной бомбы», – сказал он одному журналисту. Вопрос контроля рождаемости был достаточно серьезен, чтобы принести Пинкусу славу и уважение, которых он, по его мнению, заслуживал.

• • •

Вустерский фонд насчитывал около двадцати ученых и годовой бюджет в триста тысяч долларов. Местные жители жертвовали примерно шестьдесят три тысячи из этой суммы. Вустер расположен в сорока милях к западу от Бостона, и жили там тогда двести восемь тысяч человек. Это был процветающий фабричный город, где около пятидесяти тысяч человек работали на примерно шестьсот пятьдесят компаний, выпускающих сталь, провода, станки, шлифовальные круги, винтовые пружины, ковры и циновки, корсеты, обувь, конверты, кожаные и шерстяные изделия, коньки, автозапчасти, пистолеты и ружья, бойлеры, оросительные системы, гаечные ключи, коленчатые валы, шерстопрядильные машины и электрические часы. В городе работало более тридцати отелей, десять театров, выходили две ежедневные газеты и имелась достойная картинная галерея с работами Ренуара, Моне и Гогена. Обитатели Вустера гордились, что живут в одном из самых больших в стране промышленных городов, не расположенных на водном пути. Также они гордились, что у них благодаря Пинкусу и Хоагленду появился собственный научный фонд, и поддерживали его, как поддерживали местный юношеский клуб. Однажды энтузиасты фонда устроили в Мекеникс-холле концерт стиля «парикмахерский квартет» и собрали пятьсот долларов. Пинкус и другие руководители фонда ежегодно читали десятки лекций в различных местных кружках и клубах. Отдельные суммы жертвовали местные бизнесмены вроде владельцев компании верхней одежды «Уэр Уэлл» или Вустерской банковской компании. Но фонд рос, росла в послевоенные годы поддержка научных исследований, и помощь местных жителей и предпринимателей сменялась правительственными грантами и контрактами с фармацевтическими компаниями.

Пинкусу и Хоагленду повезло: Вустерский фонд они основали как раз во время стремительного роста фармацевтической промышленности. Все началось с открытия в тридцатых годах первых коммерчески доступных антибактериальных препаратов – сульфаниламидов, а в начале сороковых на рынок лекарств вышел пенициллин. К концу сороковых и началу пятидесятых производители лекарств вроде компании «Сёрл» не хотели ограничиваться знакомым ассортиментом, а яростно соревновались в изобретении и продаже препаратов. В конце сороковых многие фармацевтические компании искали способ синтезировать кортизон, способный, как выяснилось, ослаблять боль от артрита. Среди них была и маленькая компания «Сёрл», расположенная в Скоки, штат Иллинойс. Пинкус убедил ее руководство, что сможет получить кортизон, прокачивая сыворотку через надпочечники свиней – метод, известный как перфузия, – и на попытки это сделать потратил полученные от «Сёрла» полмиллиона. Технология получилась до некоторой степени эффективная, но прежде, чем «Сёрл» смог ее использовать, ученые компании «Апджон» в Каламазу, штат Мичиган, нашли более простое и дешевое решение.

Осенью пятьдесят первого года, в надежде восстановить отношения с «Сёрлом» и заручиться его поддержкой в работе с прогестероном для проекта Маргарет Сэнгер, Пинкус отправился в Скоки для встречи с Альбертом Л. Рэймондом, директором компании по исследованиям. Рэймонд – увлеченный свой работой коротышка с полоской рыжих усов – сообщил Пинкусу, что его самый важный благотворитель готов в нем разувериться. Хотя Сэнгер и «Планирование семьи» пригласили Пинкуса работать над новым контрацептивом, средства у этого проекта были скудные и могли иссякнуть в любой момент. Ему был нужен «Сёрл». Однако встреча с Рэймондом прошла не лучшим образом. Когда она закончилась, Пинкус был так расстроен, что тут же на нескольких листах бумаги с эмблемой отеля написал Рэймонду отчаянное письмо.

«Поскольку сон от меня бежит, – начал он, – я попытаюсь кратко изложить суть того, что было сказано обиняками. Вы говорили вот что: “Вы ничем не окупили вложенные в вас полмиллиона… и ответственность за эту неудачу целиком на вас… весь ваш вклад в бизнес компании ‘Сёрл’ – жалкие провалы, движение в ложном направлении, ошибочные умозаключения и заверения, которых вы не смогли оправдать. И после этого у вас хватает наглости опять просить у нас денег?”» Сформулировав таким образом мнение Рэймонда, Пинкус ответил на него с интонациями, весьма близкими к человеческому и профессиональному самоуничижению, приоткрыв такое отчаяние и сомнение в себе, которые он мало кому позволял видеть. «Я чувствую, что вывод прост, – написал он. – С деловой точки зрения человек с таким послужным списком никакой поддержки не заслуживает».

Пинкус не просто попытался и провалился: он пытался изо всех сил и провалился с треском. Потеря поддержки «Сёрла» должна была стать для Вустерского фонда огромным ударом. Пинкус и без того не мог платить работникам столько, сколько они стоили, и только верность и любовь к делу удерживала его лучших ученых от перехода на более денежные места. Теперь, возможно, придется увольнять сотрудников или предлагать им поискать себе что-нибудь получше. Лично для Пинкуса это был крах. Сможет ли он вообще достичь того величия, на которое, по вере его, был способен? Не сочтены ли дни Вустерского фонда?

«Хочу, чтобы вы знали, – писал он Рэймонду, – мне отчаянно стыдно, что я не смог дать результат, окупающий вложения. Я сделал, что мог, но для вас это все оказалось бесполезно. В результате я оказался в весьма затруднительном положении… Сейчас, когда у меня пик продуктивности, моя жена покупает платья за 6,95 доллара, как было в давние времена сразу после нашей свадьбы… Если бы мне пришлось сейчас умереть, то моя семья осталась бы не слишком обеспеченной».

Это письмо – не попытка оправдаться и не мольба о прощении. Оно читается как статья увлеченного своей работой ученого, аккуратно анализирующего данные в попытке объяснить собственный провал и его последствия. При таких нестабильных отношениях с «Сёрлом» неудивительно, что Пинкус не стал отвергать «нелепые» две тысячи долларов, предложенные Маргарет Сэнгер за исследование контроля рождаемости. Не в том он был положении, чтобы отвергать что бы то ни было.

Глава четвертая

«Послать все к черту»

Маргарет Сэнгер всю жизнь умела подчинять мужчин своей воле, увлекать их своей энергией и идеями, а затем вести на битву – или в постель.

На первой встрече с Пинкусом она всего лишь парой воодушевляющих слов и зыбким обещанием денег отправила его в лабораторию, готового работать. Но даже при ее, казалось бы, безграничном даре убеждения было непонятно, может ли она подвигнуть Пинкуса или кого бы то ни было создать долгожданную таблетку для контроля.

«Я получила с Фиджи травы, которые там используются для предотвращения зачатия, – писала она в тридцать девятом своему другу и единомышленнику. – Хотелось бы, чтобы они и оказались той “волшебной пилюлей”, о которой я мечтаю с двенадцатого года, когда женщины говорили друг другу: “Открой мне эту тайну”».

Не одна Сэнгер этого желала – она лишь была факелоносцем для миллионов женщин всего мира. Приходили письма вроде этого:

Инглиштаун, Нью-Джерси

5 января, 1925

Дорогая миссис Сэнгер!

Я получила вашу брошуру об ограничении семьи… Мне, 30 лет я замужем 14 лет и у меня 11 детей, старшему 13 и младшему годик. У меня, заболивания серца и почек и каждый из моих детей дифективный, и мы очень бедны. Так что миссис Сэнгер помогите мне пожалуйста. Уже несколько недель я незнаю, как выйти из дома. Я так перижеваю и исплакалась вся и не выхожу и я знаю, что буду, как моя бедная сестра она сошла с ума и умерла. Мой Доктор мне говорит я точно сойду с ума если буду так дальше но я не могу ничего поделать и доктор ничем не помогает. Ох миссис Сэнгер если б я только могла вам рассказать какие ужасные вещи я пережила с моими млоденцами и детками и вы бы поняли что лучше я умру, чем рожу еще. Пожалуйста никто не узнает никогда и я буду так счастлива и сделаю что угодно ради вас и вашего благого дела. Пожалуйста пожалуйста только разок. Доктора мужчины и у них не было детей, так что у них нет жалоссти к бедной больной Матери. Вы сама Мать и вы знаете так что пожалуйста пожалейте и помогите мне. Пожалуйста Пожалуйста.

Искренне ваша

[Дж. М.]

Без малого тридцать лет прошло после этого письма, а Сэнгер все еще ничем не могла помочь несчастным вроде той, которая его написала. В пятидесятом ее волшебная пилюля по-прежнему оставалась сном, размытым и далеким. Всю свою жизнь Сэнгер вела битву, на которую немногие отваживались. Но сейчас она была стара, здоровье подводило. В сорок девятом году у нее случился инфаркт, и сейчас она уместнее выглядела бы на палубе круизного корабля в Карибском море, нежели на пикете. Бывало, что даже ее приверженцев охватывало опасение, что она теряет хватку.

Но Сэнгер знала, что будет продолжать свое дело. Вопрос был в том, надолго ли ее хватит.

• • •

Сэнгер и сама была родом из семьи с одиннадцатью детьми. Урожденная Маргарет Хиггинс появилась на свет в тысяча восемьсот семьдесят девятом году в фабричном городке Корнинг, штат Нью-Йорк. Друзья и родные звали ее Мэгги. Ее мать, хрупкая и покорная женщина, умерла в пятьдесят лет от туберкулеза. Отец, Майкл Хиггинс, ветеран Гражданской войны, был резчиком по камню, вытачивал ангелов для надгробий городского кладбища. Мастерская его находилась в большом сарае, и после работы мужчины собирались там поболтать. У Майкла Хиггинса был отлично подвешен язык, и его дочь – шестой ребенок в семье – часто себе представляла, будто он своими словами срезает с людей все внешнее, открывая миру их ангельскую сущность. Друзья его любили и признавали надежным человеком, но чувства Мэгги к отцу были непросты: она всегда считала, что ее мать пала жертвой его сексуальных аппетитов. Выносить и родить одиннадцать детей – это слишком много.

Она и сама опасалась страсти своего отца. В автобиографических записях, опубликованных в тридцать первом году, она описывает, как в детстве лежала в постели матери, заболев горячкой, и вдруг почувствовала, что рядом ложится мужчина:

Это был отец. Я хотела крикнуть, умолять мать, чтобы она пришла и увела его. Я не могла, не смела шевельнуться, опасаясь, что он ко мне приблизится. Это были несколько минут мучительного ужаса.

Сэнгер боролась с чувствами к своему отцу, которые не могла сформулировать. Она обожала его за теплоту, за храбрость и независимость. Она была ему благодарна, что он научил ее быть уверенной и смелой, всегда бороться против косности и ограниченности, где бы их ни встретила. Майкл Хиггинс был когда-то католиком, но перестал верить в Бога. Однажды Хиггинс пригласил для выступления в Корнинге – городе очень католическом – Роберта Ингерсолла, антиклерикала, известного среди своих поклонников как Великий агностик, а среди критиков как Роберт Раненая Душа[12]. Ингерсолл пообедал у Хиггинсов, потом они пошли не спеша в Таун-холл, где Майкл договорился о выступлении, но там их уже поджидала рассерженная толпа и загораживавший дверь констебль. Двенадцатилетняя Маргарет смотрела, как ее отец обратился к толпе и сказал, что желающие послушать Ингерсолла пусть идут за ним на окраину. Хиггинс и Ингерсолл возглавили процессию, состоявшую из Маргарет и нескольких соседей. Пройдя три мили, они к концу дня поднялись на холм, встали под одиноким вязом, и Ингерсолл, наконец, сказал речь.

После этого, вспоминала Сэнгер, детей Хиггинса стали называть «детьми Дьявола… на нас поставили клеймо общественного осуждения». Ее отца больше не нанимали вытачивать ангелов для католического кладбища, и Мэгги на всю жизнь запомнила, что католическая церковь несправедливо заклеймила ее грешницей.

Но Мэгги извлекла из этой истории еще один урок: «С тех пор я знаю: если они думают, что могут заставить нас замолчать, то очень ошибаются».

Она вырвалась на свободу. При финансовой поддержке своих старших сестер, Мэри и Нэн, работавших горничной и гувернанткой в зажиточных домах Корнинга, Мэгги покинула дом и поступила в колледж в Клэйврэке – школу-пансион в долине Гудзона, штат Нью-Йорк. Там она работала на кухне за жилье и питание, но там же начала высказываться на радикальные темы того времени – по поводу избирательного права и женской эмансипации. Когда в тысяча восемьсот девяносто девятом умерла мать, к пятидесяти годам изношенная беременностями, от Мэгги ожидалось, что она вернется домой и унаследует многочисленные домашние обязанности. Ей предстояло провести остаток дней домашней хозяйкой – сперва покорной дочерью, потом покорной женой и матерью, и ее боевому духу следовало угаснуть. Но она снова сбежала – частично благодаря денежной помощи сестер. Мэгги Хиггинс поступила в школу медсестер в больницу «Белые равнины» в графстве Уэстчестер, штат Нью-Йорк. «Мне хотелось жить в мире действия, – писала она. – Чтобы в нем были романы, танцы, ухаживание, опыт». Брак в этот список не входил, но секс там был совершенно точно. Она начала видеть в сексе нечто большее, чем разрядку: путь самосовершенствования, источник здоровья и счастья, даже освобождения, быть может.

Так из сильного либидо и сильного ума родилась философия. Мэгги Хиггинс прочла «Взросление любви» Эдварда Карпентера[13], который сравнивал воздействие секса с религиозным посвящением. Она обсуждала с друзьями новые радикальные идеи Зигмунда Фрейда, который верил, что в формировании личности самую значительную роль играет секс. Великий создатель психоанализа утверждал, что снятие сексуальных запретов освободит души и позволит женщинам более полно ощущать жизнь и ее радости. Мэгги была согласна. Только одна вещь не давала ей покоя: Фрейд никогда не упоминал, что секс приводит не только к освобождению, но и к беременности, а одно с другим не совсем совместимо.

В двадцать два года она встретила на танцевальном вечере на работе симпатичного молодого художника и архитектора по имени Уильям Сэнгер, сына немецко-еврейских эмигрантов. Начало их романа она описала в манере, выдающей неоднозначное отношение к ухаживанию и браку: «Как-то, когда мы гуляли, он рассеянно потрогал какие-то стебли на каменной стене, а потом теми же руками взял меня за лицо, чтобы поцеловать. Наутро я с ужасом увидела у себя на лице четыре следа от пальцев, покрытые волдырями от ядовитого плюща… Проболела я два месяца». Но она выздоровела; они полюбили друг друга, и хотя Мэгги считала, что брак «сродни самоубийству», поженились и поселились в Гастингсе-на-Гудзоне в графстве Уэстчестер, Нью-Йорк. Скоро появились дети, два мальчика и девочка. Сэнгер, что не удивительно, не обрела блаженства ни в пригороде, ни в браке. В тысяча девятьсот двенадцатом году семья переехала в Нью-Йорк, и Маргарет нашла место, более подходящее ее бунтарской душе: Гринвич-Виллидж.

Виллидж был нашпигован радикалами и изгоями. В барах сидели вперемежку портовые грузчики и поэты. Покровительница искусств и общественная деятельница Мэйбл Додж собирала в салоне гостей, которых описывала так: «социалисты, профсоюзные деятели, анархисты, суфражистки, поэты, общественники, юристы, убийцы… газетчики, художники, современные художники». Именно в Виллидже Сэнгер познакомилась со знаменитым лидером социалистов Юджином Дебсом и деятельницей феминистского движения Эммой Голдман, ставшей для нее наставницей. Здесь она слышала, как Большой Билл Хейвуд рассуждает об «Индустриальных рабочих мира»[14], как Уолтер Липпман[15] делится мыслями о Фрейде. Некоторые радикалы, в большой степени под влиянием Фрейда, призывали женщин бороться не только за право голоса. Они хотели полностью изменить ценности и отношение к роли женщины в обществе. Они хотели сделать сексуальную свободу частью широких социальных реформ. Они хотели, чтобы матерями становились по свободной воле. Сэнгер пошла еще дальше: она считала, что секс должен стать центром любых реформ.

«Я люблю, когда меня уносят чувства, – писала она в дневнике в тысяча девятьсот четырнадцатом году. – Как дерево качается под напором переменчивого ветра, твердо держась корнями». Сэнгер желала, чтобы у женщин было больше самостоятельности – и в постели, и в обществе. Она хотела, чтобы секс был для них средством самовыражения и элементом идентичности. Страна еще не видела защитника сексуальных удовольствий, который выражался бы так открыто.

«Как будто силы этого мира избрали ее голосом нового евангелия: понимания, что секс – не только средство зачатия, но что соединение тел ценно само по себе, – говорила Мэйбл Додж. – Она первая из всех известных мне открытых и пылких пропагандистов плотской радости».

Сэнгер обучалась в этой школе радикальной мысли, работая в «Надомной службе медсестер Лиллиан Уолд» – это была группа сестер, которых Дом социального призрения[16] на Генри-стрит отправлял на помощь живущим в нищете женщинам. Часто в порядке этой помощи приходилось принимать роды. Условия жизни этих женщин были, по ее словам, «почти неимоверными». «Мне казалось, – писала она, – будто я дышу другим воздухом, в другой стране и в другом мире». В то время за Четырнадцатой улицей к востоку от Бродвея в тесноте и скученности жили более шестисот тысяч человек. Были районы Новый Израиль, Маленькая Италия, Адова Кухня, Чертов Шестой – все битком набиты бедными иммигрантами. В тысяча девятьсот десятом году в одном совершенно обычном доме на Орчард-стрит, 94, шестьдесят шесть человек жили в восьми квартирах, каждая примерно по сорок три квадратных метра. Между тысяча восемьсот девяностым и тысяча девятьсот десятым годом население Манхэттена выросло на шестьдесят два процента – с 1,4 миллиона до 2,3 миллиона. Мощную волну иммиграции возглавляли русские евреи и итальянцы. Сэнгер была ошеломлена нищетой и несчастьями: детские болезни, грязь, недоедание, свирепый туберкулез – и женщины, понятия не имеющие о физиологии собственного тела, постоянный риск беременности и венерических заболеваний.

«Несчастные, бледные, забитые жены, – писала она подруге. – Мужчины бьют их, они съеживаются под ударами, потом зачинают-рожают очередного ребенка – грязного и запущенного – и снова прислуживают мужчине». Она видела смерть женщин от истощения таким количеством родов в таких ужасных условиях, или от примитивных предохранительных средств, приводящих к инфекции, или от халтурной работы мясника-абортмахера.

В двадцатых годах Департамент здравоохранения штата Нью-Йорк выпустил циркуляр, предупреждающий женщин, что слишком частые беременности опасны и предрасполагают мать к туберкулезу. Однако тот же департамент препятствовал женщинам узнавать, как предотвратить беременность. По оценкам врачей, одна треть всех беременностей в Соединенных Штатах в то время заканчивалась абортом. Сэнгер видела несчастных, которые в попытках прервать беременность «применяли раствор скипидара, скатывались с лестницы… засовывали в матку ветки вяза, иглы для вязания или обувные крючки», – и находила точку приложения для своей ярости.

Она рассказывала одну особенно тяжелую историю о смерти женщины по имени Сэди Сакс. Врач предупреждал ее, что следующая беременность может стать фатальной, но его единственный совет был спать на крыше, подальше от мужа. Она снова забеременела и умерла после неудачного аборта. Сэнгер говорила, что эта смерть более всего прочего привела ее к убеждению, что женщины должны иметь право на контрацепцию. «Я бросаюсь в бой, – писала она. – Я буду орать на площадях, я расскажу всему миру… я заставлю себя услышать». В тринадцатом году она написала серию из двенадцати статей о сексе и продолжении рода для радикальной газеты «Колл». Заглавие статей было самым простым: «Что должна знать каждая девушка».

Заступаясь за женщин, которым приходилось рожать и растить больше детей, чем позволяли им силы, к своим собственным детям Сэнгер была странным образом безразлична. Забеременела она через полгода после свадьбы. В это время она болела туберкулезом, и так как беременность обострила течение болезни, ей пришлось поехать в известный санаторий «Трюдо» на озере Саранак, штат Нью-Йорк. Родив в тысяча девятьсот третьем году своего первого сына, Стюарта, Сэнгер провалилась в жестокую депрессию. До появления второго сына, Гранта, оставалось пять лет. Через двенадцать месяцев после Гранта родилась дочь Маргарет. Боясь, что дети заразятся от нее туберкулезом, Сэнгер нанимала для ухода за ними нянек. Как писала биограф Сэнгер Эллен Чеслер, мелкие дрязги детей легко выводили ее из себя, и она держала их на «предсказуемой дистанции». Когда Гранту исполнилось десять, его отправили учиться в пансион. В одном из писем он спрашивал мать, можно ли вернуться домой на День благодарения, как собирались сделать все его одноклассники. Сэнгер написала в ответ: да, пусть приезжает – горничная будет дома и приготовит ему ужин.

Сэнгер сознательно отказалась от мысли полностью посвятить себя материнству. Она решила, что ее работа важнее всего прочего и ничто не должно ей мешать, и ни разу об этом решении вслух не сожалела. К тому времени как она стала матерью и всерьез занялась общественной деятельностью, экспериментально устанавливая границы собственной независимости, американские женщины приобрели некую степень власти над сексом и деторождением в браке – хотя в тех жилищах, где так много времени проводила Сэнгер, это вряд ли было заметно. Этот сдвиг баланса власти был настолько тонок, что многие женщины не успели его заметить. В девятнадцатом веке девяносто процентов женщин были замужем и девяносто пять не работали, если не считать работой ведение домашнего хозяйства. На исходе века произошло очень важное для женщин изменение: рождаемость уменьшилась наполовину (среднее количество детей, рождавшихся у белых женщин, упало с 7,04 в тысяча восьмисотом году до 3,56 в тысяча девятисотом).

В истории многое наводит на мысль, что женщины Викторианской эпохи практически не управляли своей жизнью, но это было не так. Надежных средств предохранения не было, но женщины в частном порядке пытались ограничить размер семьи и хоть немного освободиться от домашних обязанностей. Все же растить семерых детей или троих-четверых – большая разница. Как женщины это делали? Просто: чаще отказывали мужьям, просили их выйти перед эякуляцией. В общественной жизни по-прежнему доминировали мужчины, но женщины отвоевывали контроль в доме и – все больше и больше – в сексе. Понемногу утверждая свою власть в спальне, женщины распространяли свое влияние и за пределы дома. Они активнее действовали в церквях, объединялись для борьбы за политические и социальные перемены – от избирательного права и до сухого закона. В борьбе за последний у них был серьезный мотив: женщины верили, что мужья будут обращаться с ними менее жестоко и реже принуждать к сексу, если бросят пить.

В девятнадцатом веке разительно вырос процент абортов. Женщины пробовали разные приспособления для контрацепции, но от большинства было больше вреда, чем пользы. Доктор Клелия Дуэл Мошер проделала одно из немногих исследований того времени в области контрацепции, начав еще студенткой биологии Висконсинского университета в тысяча восемьсот девяносто втором году и ведя его до тысяча девятьсот двадцатого. Мошер отслеживала сексуальную жизнь сорока пяти женщин и обнаружила, что двадцать восемь из них предохранялись. Большинство женщин в исследовании Мошер были состоятельны, обладали достаточными деньгами и связями, чтобы посещать врачей или купить нужное на черном рынке. Самым популярным выбором среди респонденток был лизол – антисептическое мыло, которое тогда содержало крезол – фенольное соединение, часто вызывающее жжение и ожоги.

Вторым по распространенности методом был презерватив. Одной из женщин доктор, предупредив, что вторую беременность она не перенесет, прописал «женский щит», приспособление, которое должно было закрывать шейку матки и предотвращать попадание семени внутрь. К сожалению, подобного рода колпачки редко подходили. Если колпачок был слишком большой, у женщины могли возникнуть колики, изъязвления или инфекция; если слишком маленький – могла возникнуть беременность. Некоторые ранние исследования показали, что такие средства в двадцати четырех процентах случаев были неэффективны.

Другая респондентка Мошер получила внутриматочную спираль (или внутриматочный контрацептив – ВМК), которая была тогда одним из новейших способов контрацепции, а заодно и одним из наиболее болезненных и опасных. ВМК двадцатых годов двадцатого века представляли собой кольца из серебряной проволоки, обмотанной нитью шелкопряда. Они были громоздкие и до изобретения антибиотиков иногда приводили к смертельным инфекциям матки, яичников или фаллопиевых труб.

Еще один метод, спринцевание, не действовал в девяноста процентах случаев и порой вызывал инфекции. Иногда женщины использовали два, три или даже четыре способа одновременно, и гарантии все равно не было.

Календарного метода – при котором женщина занимается сексом только в тот период месяца, когда вероятность беременности минимальна, – еще не было, потому что во времена Мошер ученые не понимали до конца, когда и как женщина овулирует. Еще даже в тридцатом году «Журнал Американской медицинской ассоциации» утверждал: «Неизвестно ни одного абсолютно надежного метода предохранения от зачатия, кроме полного воздержания».

У необеспеченных женщин зачастую не было другого выхода, кроме абортов, трагическим результатам которых Сэнгер была свидетелем. Первое известное описание аборта появилось около тысяча пятисотого года до новой эры, в медицинском тексте, в нем рассказывалось, как прервать беременность тампоном из растительных волокон, вымоченных в меду и перемолотых финиках. Женщины глотали щелок и порох, запускали в себя пиявок, тыкали вязальными иглами, бросались с лестниц, били себя тяжелыми предметами по животу и пили яды. Короче говоря, рисковали здоровьем, свободой и жизнью, лишь бы прервать беременность.

Сэнгер уговаривала женщин бороться. Она хотела, чтобы женщина могла управлять собственным телом и самой решать, иметь ли детей и когда. Она хотела, чтобы женщина могла наслаждаться сексом в браке и вне его; думать о своих чувствах; была хозяйкой собственного сердца, ума и тела. Сэнгер верила в свободную любовь, о волшебстве которой столько говорили в салонах Гринвич-Виллидж. Может быть, еще она верила в один из тогдашних распространенных мифов: будто туберкулез – заболевание не только тела, но и души, и он, разрушая ее тело, наделял душу неординарной страстностью. Сэнгер даже в болезни и старости не переставала считать себя привлекательной женщиной, стоящей любви, и жаждала выражать свою чувственность. Когда муж возмущался ее романами, она предлагала ему завести свои собственные. Такое равновесие, поясняла она, может укрепить брак. Но Билл Сэнгер не был заточен под случайный секс. «Ты любишь весь мир, – писал он жене. – А я нет, я однолюб. У меня любовь излишне глубокая, а широты в ней не хватает».

Их брак рушился, но и тут Сэнгер не выказывала особого сожаления. Она хотела, чтобы больше женщин имело присущую ей уверенность, присущую ей волю отринуть условности и бросить вызов миру – как она выражалась, «посылать все к черту; иметь свою идею; говорить и действовать, плюя на условности». Трудно было ожидать подобной отваги от женщин, растивших детей, особенно – растивших детей в бедности. Но именно с таким подходом, при поддержке радикальных феминисток, социалистов и сторонников свободного секса Сэнгер смогла построить массовое движение. Ее революция отличалась от тех, что были до того. Суфражистки боролись за то, что женщины могли бы делать независимо от мужчин и даже против их воли: например, избирать и быть избранными. А Сэнгер хотела, чтобы женщины боролись за секс, а секс обычно мужчин включает.

Это дело было гораздо более деликатным. Мужчин нельзя было одолеть в вооруженной битве. Их придется умаслить, вовлечь, возможно, обольстить, и даже мощному обаянию Сэнгер не удалось бы победить всех.

Глава пятая

Любовница и боец

В тысяча девятьсот четырнадцатом году, вскоре после выхода первого выпуска газеты «Женский бунт» (The Woman Rebel), агенты Федеральной почтовой инспекции США выписали ордер на арест Сэнгер, обвиняя ее в четырех случаях нарушения американских законов о непристойности. В случае осуждения она могла бы провести в тюрьме до сорока лет. Сэнгер, к тому времени тридцатичетырехлетняя мать троих детей, решила в суде не появляться. Вместо этого она, будучи выпущена под залог, бросила семью и уехала в Европу, где влюбилась в Генри Хэвлока Эллиса, одного из самых выдающихся сексуальных психологов того времени.

Эллису было пятьдесят пять, он был высок и худощав, носил струящуюся белую бороду и целую шапку белоснежных волос, обрамлявших сильное, красивое лицо. Когда ему нечего было сказать по делу, он обычно сидел молча, но Сэнгер быстро его расшевелила. Она была практически неотразима – рыжеголовый огненный клубок любопытства и страсти, а в Европе эту страсть можно было выражать куда свободнее. «Она поражает молодостью, привлекательностью, нежностью, проникновенным голосом, – писал Роберт Хейл в газете “Нью-Йоркер” в двадцать пятом году. – Напоминает “Юдифь” Боттичелли – девушка, нежная, как весна, шагает по холмам, будто танцуя, но за ней идет служанка с отрезанной головой Олоферна». Пламя, горевшее внутри «хрупкого сосуда» Сэнгер, писал Хейл, и делало ее такой привлекательной. Эллис восторгался «ее преданностью идеалу, ее огнем, ее жизненной силой и красотой». Позже он напишет, что «никогда в жизни его не притягивало к женщине так быстро и полно».

Задачей своей жизни Эллис сделал изучение тайн секса. Он расспрашивал людей в поисках доказательств естественности и разнообразия физической близости, ниспровергал викторианские понятия и высмеивал американское ханжество. Мастурбация – это хорошо, женщины так же желают секса, как и мужчины, а решение вступить в близость никак не должно быть связано с браком. Идя дальше, он заявлял, что секс – это «главенствующая и центральная функция жизни… всегда удивительный, всегда чудесный».

Эллис познакомил Сэнгер с британской интеллектуальной элитой, в том числе с писателем-фантастом Гербертом Уэллсом, который стал ее очередным любовником и отразил их отношения в нескольких своих романах. «Удивительно уже то, что мы поглощаем еду и питье и превращаем их в воображение, изобретательность, творческую энергию, – писал Уэллс в “Тайниках сердца” – романе, который читается как любовное письмо Сэнгер. – Но еще удивительнее, что мы берем животную жажду и превращаем ее в свет, открывающий красоту, в порыв к величайшим свершениям, на которые мы способны». Кроме Эллиса и Уэллса, Сэнгер познакомилась с драматургом Джорджем Бернардом Шоу и философом Бертраном Расселом, а также завела роман с испанским анархистом Лоренцо Портетом, который жил в Британии эмигрантом и преподавал в Ливерпульском университете.

Но главным ее наставником был Эллис. Он помог Сэнгер точнее направить свою ярость и лучше продумать стратегию своих начинаний. Контрацепция – дело благородное, говорил он, но Сэнгер вернее добьется успеха, занимаясь ею как таковой, не увязывая с широким наступлением на капитализм, брак и организованную религию. Сэнгер же иногда вела себя так, будто ее главная цель – поднять побольше шума и вывести из себя своих противников. Ее миссии не доставало ясности. Эллис разъяснил ей научную сторону контрацепции и опасность роста населения для экономики. Он подвигнул ее читать материалы по евгенике, в том числе отчеты по научному размножению, практикуемому американской коммуной «Онайда»[17], и показал книгу Джорджа Драйсдейла «Элементы социальной науки»[18], в которой заявлялось, что только контрацепция сможет прибавить миру любви. Драйсдейл был, возможно, первым современным мыслителем, провозгласившим, что наука способна увеличить долю секса в мире, и Сэнгер стала его преданной ученицей.

Желание и намерение изменить образ жизни людей у нее были и раньше, но теперь впервые появился план. Сперва контрацепция была для нее средством, позволяющим женщине ограничить размер своей семьи; теперь же Сэнгер поняла, что если разделить секс и деторождение, то женщины получат такую свободу, какой представить себе не могли. Изменится само понятие брака. Изменится динамика отношений. Изменится роль семьи. Изменятся карьерные и образовательные возможности женщин.

Так она обрела свою миссию и дистиллировала ее суть.

• • •

Пока Сэнгер жила в Европе, ее мужа арестовал Энтони Комсток – специальный агент почтовой службы – за распространение брошюр по контролю рождаемости.

Комсток сразу после Гражданской войны взял на себя миссию борьбы с распространением в Америке непотребства, почти в одиночку создав пакет суровых законов против непристойности. Подростком Комсток мастурбировал так одержимо, что, как он думал, чуть не довел себя до самоубийства. Повзрослев, он заключил, что был не виноват: это непотребные книжки и открытки едва не довели его до падения. При поддержке одного влиятельного предпринимателя Комсток был назначен специальным агентом Комитета Христианской ассоциации молодых людей по подавлению порока. Проводя рейды и изымая сексуальные игрушки, порнографические изображения и средства предохранения, Комсток снискал славу защитника Америки от порнографии и болезней. В 1873 году он убедил Конгресс принять законопроект, запрещавший почтовую пересылку «любых непристойных, неприличных, безнравственных или разжигающих страсть книг, брошюр, изображений, статей, писем, записок, печатных или иных публикаций непозволительного характера». После этого каждый штат принял собственные законы против непристойности, и по многим из них распространение знаний о контрацепции стало нелегальным. Комстока назначили специальным агентом Почтовой службы Соединенных Штатов по борьбе с непристойностью; его обязанностью было проведение федерального закона в жизнь. Вскоре он получил разрешение на ношение оружия.

У него были большая лысина, бычья шея, бочкообразная грудь и толстые щеки с густыми бакенбардами. Он звал себя «полольщиком сада Господнего», но больше походил на хищного охотника, всегда умеющего найти себе добычу. Комсток и его агенты начали аресты издателей, фотографов и владельцев книжных магазинов – часто выдавая себя за покупателей. Комсток был неутомим. Он произвел сотни арестов и конфисковал порядка двухсот тысяч неприличных картинок и шестидесяти четырех тысяч устройств для контрацепции и сексуального удовольствия. Не меньше пятнадцати женщин, обвиненных им в безнравственности, предпочли суду самоубийство.

Закон Комстока определял безнравственность так широко, что она могла включать что угодно. Неудивительно, что под его эгидой запрещалась не только продажа средств контрацепции, но и распространение информации о них. Удивительно лишь то, что этот закон так долго держался и так долго не давал женщинам возможности контроля над рождаемостью.

• • •

Вскоре по прибытии в Англию Сэнгер написала мужу, что считает их двенадцатилетний брак законченным, и попросила развода. Но Билл думал по-другому. «Ты для меня весь мир», – настаивал он в одном из писем.

Но если мужа она покинула без особых угрызений, то к детям у нее были иные чувства. В своем дневнике она выражала обеспокоенность за них. Семилетний Грант и пятилетняя Пегги временно жили в Гринвич-Виллидж, вверенные заботам Кэролайн Пратт, прогрессивной деятельницы образования, и ее спутницы жизни Элен Маро, профсоюзной активистки. Пегги не понимала, куда девалась мать, и плакала каждый раз, когда отец, навещавший детей в доме Пратт и Маро, должен был уходить, писал Билл в письмах к Маргарет. Со временем Билл забрал Пегги к себе и попросил одну из теток девочки переехать к нему и готовить. Грант писал матери письма, в которых стоически призывал не беспокоиться о нем, а Стюарт, один в школе-пансионе, просил прислать ее фотографию, на которую он смотрел бы в ее отсутствие. С началом войны в Европе почта стала ненадежной. «Как мне одиноко! – писала Сэнгер. – Есть ли на свете тюрьма суровее… нежели скитания по миру, вдали от любимых малышей?..» Но в других письмах и дневниках она ясно выражала, насколько ценит время, свободное от семейных забот, чтобы «размышлять, медитировать и мечтать».

Осенью тысяча девятьсот пятнадцатого года мужа Сэнгер осудили по обвинениям в непристойности. Судья счел, что он нарушил «не только законы человеческие, но и законы Божьи, замышляя предотвратить материнство». Выбирая между штрафом в 150 долларов и месяцем в тюрьме, Уильям Сэнгер выбрал тюрьму. Только тогда Маргарет наконец согласилась вернуться домой. Вскоре после ее приезда в Нью-Йорк ее пятилетняя дочь Пегги заболела пневмонией и умерла в больнице «Маунт-Синай», свернувшись на руках матери. Семья Сэнгер после этого никогда не стала прежней. Грант обвинял мать, говоря, что Пегги не заболела бы так серьезно, если бы мать была дома. Билл Сэнгер сделал гипсовый слепок лица дочки и еще много лет хранил его даже разбитым. Маргарет не спала ночами, а когда сон приходил, ее одолевали кошмары. Однажды ей приснилось, что вокруг нее падают крыши с домов, и она взволновалась, что с дочерью, но тут же поняла, что совершенно девочкой не занималась и не знает, где она. Многие годы ее терзали кошмары про младенцев, и бессонницей она страдала до конца жизни.

Эта трагедия, однако, не заставила ее уделять больше внимания выжившим детям. Вместо этого Сэнгер вернулась к работе, решительно настроенная добиться перемен и готовая вести войну, если потребуется. Она стала сниматься для рекламных фотографий в широком квакерском воротничке, с аккуратно забранными волосами, держа на руках младшего сына – вполне уважаемая молодая мать. Примерно в это же время она начала говорить «контроль рождаемости» вместо «контрацепция» – блестящий образец маркетинговой стратегии. Сэнгер хотела отделить секс от продолжения рода, но дело было не только в этом. Сперва она рассматривала названия «материнство по своей воле» или «отцовство по своей воле», но они звучали недостаточно точно. «Более точны были термины “контроль семьи” и “контроль расы”, – вспоминала Сэнгер. – В конце концов меня осенило: “контроль рождаемости”!»

Никаких сексуальных коннотаций, заявлений о независимости, никакой угрозы. Это слова не для борьбы. Они как квакерский воротничок – для того, чтобы людям было спокойнее. Естественно, что против «рождаемости» никто не возразил бы: без рождения не было бы жизни. Но для Сэнгер ключевым словом было слово «контроль». Если женщины на самом деле смогут распоряжаться, когда и как часто рожать, если они станут хозяйками собственных тел, то обретут силу, непредставимую доселе. Без такого контроля женщины обречены быть лишь матерями и женами, и не более. Однако слово «контроль» также посылало весточку евгеникам, поддерживавшим Сэнгер: их миссию она не упускала из виду, радея не только о личном выборе, но и о том, кто должен рожать детей, а кто нет.

В тысяча девятьсот шестнадцатом году Сэнгер открыла свою первую клинику контроля рождаемости на Эмбой-стрит, 46, в бруклинском Браунсвилле, где она, ее сестра Этель и команда медсестер распространяли презервативы и пессарии «Мицпа» (гнущиеся резиновые колпачки, которые обычно продавались в аптеках для «поддержки матки», но на самом деле работали примерно так же, как диафрагмы и маточные колпачки). В рекламной брошюре клиники, напечатанной на английском, идише и итальянском, было написано:

МАТЕРИ!

Можете ли вы позволить себе большую семью?

Хотите еще детей?

Если нет, то зачем их рожать?

НЕ УБИВАЙТЕ, НО ПРЕДОТВРАТИТЕ.

Безопасно, безвредно!

Информацию можно получить по адресу:

ЭМБОЙ-СТРИТ, 46.

Работа клиники напрямую нарушала закон штата Нью-Йорк, поэтому никто не был удивлен, когда через десять дней после открытия нагрянула полиция. Контрацептивы конфисковали, Сэнгер была арестована. Ее обвинили в нелегальном распространении предметов для контроля рождаемости и заставили отработать тридцать дней в исправительном учреждении графства Куинс. Сэнгер отказалась сдавать отпечатки пальцев, мотивируя это тем, что она политический узник, а не уголовник. Перед тем как ее отпустили, пара охранников по имени Мюррей и Фоли попытались силой заставить ее сдать отпечатки, но Сэнгер, которая была меньше каждого втрое, отбилась. Газета «Нью-Йорк Трибьюн» писала, что она вышла из тюрьмы с «натертыми докрасна запястьями, будто их яростно выкручивали». В другой статье, не без лукавства, утверждалось: «Никто, кроме Управления исправительных учреждений, не знает, какие раны зализывают сейчас Мюррей и Фоли».

Время для всей этой шумихи было самое подходящее. Даже люди, не озабоченные женским правом на свободный секс, начали задумываться о том, что контроль рождаемости мог бы послужить общественному благу. В тысяча семьсот девяносто восьмом году безвестный английский священник Т. Р. Мальтус опубликовал «Опыт закона о народонаселении», где утверждал, что большинство страданий на земле вызваны «постоянным стремлением [человечества]… расти больше, чем то позволяют средства к существованию». Чарлз Дарвин верил, что люди со временем становятся все более плодовитыми, а любовник Маргарет Сэнгер, Хэвлок Эллис, считал, что с тех пор, как людей стала меньше занимать борьба за физическое выживание, человеческое сексуальное желание выросло. Свой вклад в увеличение численности семьи внесли рост городов и промышленная революция, не говоря уже о строгостях католической церкви. Одновременно с ростом рождаемости падала – благодаря достижениям естественных наук и медицины – смертность. Первые два – пять миллионов лет человеческой истории мировое население никогда не было больше десяти миллионов, и рост его не превышал нулевой отметки. Рождаемость и смертность почти уравнивались. Но когда люди начали возделывать землю и разводить скот, то стали жить дольше. К тысяча шестьсот пятьдесят восьмому году численность мирового населения достигла пятисот миллионов. К тысяча восьмисотому она превысила миллиард, а в тысяча девятисотом приблизилась к двум.

В изобильных землях Соединенных Штатов контроль за населением не был насущной экономической проблемой. Но он становился насущной проблемой социальной. В больших семьях детей заставляли бросать школу и идти работать. Семьи с десятком и более детей часто теснились в трех-четырех комнатах; в таких семьях кто-нибудь из детей неизбежно умирал или уходил на улицы, где становился преступником. Тысячи сифилитиков продолжали рожать зараженных детей. Одна такая женщина писала Сэнгер:

Сегодня я – мать шестерых живых детей и двоих недоношенных. Моему старшему уже двенадцать, и он с рождения беспомощен. Остальные дети очень бледные, их приходится то и дело водить к доктору. Одна из дочек слепа на левый глаз. После рождения последнего ребенка я пыталась держаться подальше от мужа, но это вызывало ссоры, и однажды он от меня ушел, сказав, что я не выполняю долга жены.

К тысяча девятьсот двадцатому году у Сэнгер было множество новых союзников. Более 4,7 миллиона американцев, многие из рабочего класса или семей иммигрантов, отслужили во время Первой мировой войны в армии, где узнали о венерических заболеваниях и презервативах от товарищей-солдат и проституток. В Европе достать презервативы было легко, они неофициально продавались во многих правительственных американских кафетериях. Когда война закончилась, ситуация с венерическими заболеваниями стала настолько серьезной, что многие американцы начали рассматривать секс как вопрос общественного здоровья, достойный научного исследования и внимания общества. Правительство Штатов начало тратить миллионы на кампании по оздоровлению общества, чтобы предотвратить распространение болезней, передающихся половым путем. Органы здравоохранения получили поддержку судьи апелляционного суда Нью-Йорка, который ранее подтвердил приговор Сэнгер по поводу нарушения законов о пороке, но зато впервые постановил, что врачи могут прописывать контрацепцию для здоровья женщины.

Для Сэнгер этого было недостаточно. Врачи назначали контрацепцию только в самом крайнем случае, и даже тогда – что они могли прописать? Не было надежных средств предохранения, кроме, может быть, презервативов. Чтобы использовать презерватив, нужно согласие и сотрудничество мужчины, а Сэнгер по опыту работы в бедняцких районах Нью-Йорка знала, что мужчина обычно не против шести-семи детей, лишь бы у него была возможность получать секс всегда, когда придет настроение. С последствиями разбирались именно женщины – не только потому, что они вынашивали детей, но и растили их тоже они. В тысяча девятьсот девятнадцатом году Сэнгер писала:

Хотя его никто не избавляет от страданий, это правда… гораздо сильнее страдает она. Это она долго носит, рожает и вскармливает нежеланное дитя. Это она дежурит возле ложа страданий, где мучается ребенок, потому что родился в перенаселенном доме… Это ее плотскую тягу убивает страх нежелательной беременности. Это она в первую очередь и потому безнадежно лишается возможности самовыражения.

Резиновые презервативы продавались в жестянках и носили имена «Шейх», «Рамзес», «Павлин» и «Золотой фазан». И хотя они были дешевы, эффективны и широкодоступны, для Сэнгер этого было мало: она больше волновалась о контроле рождаемости, чем о предотвращении заразных болезней. Но, во всяком случае, решение судьи сделало ее работу законной, и она начала находить поддержку у тех, кто раньше не осмеливался вслух высказываться в защиту контроля рождаемости.

«Отношение церкви к контролю рождаемости должно измениться, – говорил преподобный доктор Карл Рейланд, один из либеральных лидеров протестантской епископальной церкви Нью-Йорка. – Она должна поддержать этот метод повышения качества жизни. Возражения на религиозных основаниях – нерелевантны». Рабби Стивен С. Уайз, основатель Американского еврейского конгресса, заявлял, что «сакральное отношение к жизни не предполагает, что порождение ее должно быть неограниченным и бесконтрольным; напротив, людям следует желать завести детей лишь тогда, когда они могут создать им условия, делающие жизнь достойной того, чтобы жить». С этим соглашались многие врачи, работавшие волонтерами в клиниках, которые открывала Сэнгер. Даже некоторые суды подтвердили легальность контрацепции. И только Конгресс, легислатуры некоторых штатов и римско-католическая церковь продолжали держаться. Важно, однако, что сопротивление исходило от окопавшихся консервативных институтов, а не от широкой публики. Общество услышало то, что хотела сказать Сэнгер, – и не через один канал.

Сэнгер становилась изощреннее в своем радикализме. Вместо того чтобы бросать вызов консервативным взглядам общества, она пыталась привлечь к своему делу врачей, ученых и общественных лидеров, настаивая на пользе контрацепции для здоровья людей. Она призывала женщин подбирать диафрагмы нужного размера вместе с врачом – не только потому, что диафрагмы были самым эффективным доступным методом предохранения, но и потому, что знала: врачи станут ее ценными союзниками. Движение за сексуальное удовольствие никогда не обретет нужной поддержки, но у движения за здоровье такой шанс есть. Это был стратегический компромисс, и прозорливый.

Один из ее тогдашних союзников, зажиточный вдовец по имени Джеймс Ноа Генри Сли, влюбился в Сэнгер сразу после знакомства. Сли был на двадцать лет старше Сэнгер, консервативный республиканец с головы до ног. Он был президентом компании смазочных материалов «Три-в-одном», продукцию которой в то время почти каждый американец держал под рукой, чтобы смазывать печатные и швейные машинки, велосипедные цепи. Когда Сэнгер познакомилась со Сли, она уже семь лет жила отдельно от мужа. В двадцать втором году она наконец развелась с Уильямом Сэнгером и вышла замуж за жесткого и аристократичного Сли. Некоторые условия она потребовала закрепить письменно. Муж и жена оставались жить в разных квартирах и перед любым визитом обязались предупреждать друг друга. Вскоре после свадьбы Сэнгер убедила Сли открыть «Холланд-Рэнтос», первую компанию, которая продавала контрацептивы исключительно медицинскому сообществу. Такова была часть ее плана по приданию законности средствам предохранения. Как-то раз Сэнгер попросила Сли потратить десять тысяч долларов на зарплату и расходы гинеколога, который путешествовал бы по стране, распространяя информацию о средствах предохранения. «Если это можно будет сделать, – умоляла она его, – я благословлю моего обожаемого мужа, Дж. Н. Х. Сли, и удалюсь с ним в сад любви».

Сли принял правила брака Сэнгер. Когда один ее пьяный друг спросил его, как это он поддерживает такие необычные отношения, Сли ответил: «Вопрос ваш нахален, молодой человек, но я вам отвечу. Она была и всегда будет величайшим приключением моей жизни».

Если он хотел приключений, Сэнгер его ими обеспечивала. В ответ Сли давал ей все деньги, которые были нужны на борьбу, включая те, что она попросила на оплату странствующего гинеколога, – тот прочел более семисот лекций по всей стране.

Кое-что начинало удаваться. Сэнгер не только возглавляла правозащитную организацию, руководившую работой клиник, – они с мужем теперь владели собственной компанией по производству и продаже средств предохранения. К рынку контрацепции она отнеслась как индустриальный магнат, стараясь полностью захватить его своим продуктом. «Холланд-Рэнтос» завоевала доверие врачей и стала главным национальным поставщиком диафрагм. Врачам такое положение вещей нравилось, потому что они таким образом вели надзор за репродуктивным здоровьем женщин, и это обеспечивало непрерывный поток новых пациенток. Научные исследования, многие из которых спонсировала Сэнгер, утвердили метод «Холланд-Рэнтос» с диафрагмой и гелем как самый безопасный и надежный для женщины. Когда, наконец, Американская медицинская ассоциация поддержала контрацептивы, «Холланд-Рэнтос» напомнила врачам, что ее препарат – называющийся «Коромекс» – стал промышленным стандартом и его уже используют «пятьдесят тысяч врачей, двести тридцать четыре клиники и сто сорок больниц».

К тому времени Сэнгер расширила сеть своих связей за пределы изначального круга радикалов, выстроив союзы со многими влиятельными людьми, включая врачей, богатых бизнесменов, социально активных женщин высшего света. Эти союзы позволяли ей собирать деньги и помогали сопротивляться силам, брошенным против нее католической церковью.

Но самый сильный из ее новых союзников был и самым сомнительным. Лидеры евгенического движения не особенно беспокоились о сексуальной свободе или правах женщин, но они желали, чтобы определенные группы женщин рожали меньше детей, и признавали, что их интересы пересекаются с интересами Сэнгер. Контроль рождаемости они почитали мощным оружием снижения бедности, преступности и количества тех, кого они называли «слабоумными». Женщине, которая, скорее всего, родит бедного слабоумного ребенка с преступными склонностями, до´лжно прописывать средства предохранения или стерилизацию, чтобы предотвратить продолжение ее рода, – так говорили евгеники. В частности, кандидатами на стерилизацию были те самые бедные женщины, которых спасала Сэнгер, работая молодой медсестрой в нижнем Ист-Сайде. А сейчас оказалось, что она примкнула к евгеникам, которые в те времена в Соединенных Штатах были куда более уважаемы, нежели защитники контроля рождаемости. Евгеника была в тренде. В двадцатых годах гарвардский профессор психологии Уильям Макдугалл провозгласил, что с неграмотностью можно покончить, если запретить людям, которые умеют читать, вступать в брак с теми, кто не умеет. Сэнгер говорила, что не видит ничего плохого в использовании контроля рождаемости для отсева «непригодных». Она соглашалась, что следует поощрять к стерилизации людей с неизлечимыми наследуемыми заболеваниями. Она присоединила свой голос к мнению, что преступники, неграмотные, проститутки и наркозависимые должны быть отделены от общества. Такие взгляды были широко приняты в двадцатых – тридцатых годах двадцатого века, хоть это и не облегчает их понимания.

Отношение к расовому вопросу у Сэнгер было сложное. Она была социалисткой, что раздражало даже самых преданных ее соратников, и преследовала свои цели зачастую безрассудно. Но совсем не факт, что она была расисткой. В тридцатом году она открыла клинику планирования семьи в Гарлеме. В клинике работал чернокожий доктор, ее поддерживали многие лидеры местной общины, в том числе У. Э. Б. Дюбуа[19]. Дюбуа позже будет консультировать Сэнгер по ее так называемому «Негритянскому проекту», задачей которого было обеспечить средствами контроля рождаемости и социальными услугами афроамериканок сельского Юга.

Сэнгер была во многих смыслах последовательна в своих основных убеждениях. Она не отступалась от права женщины на самоопределение, от того, что каждый ребенок должен быть любим и окружен заботой и что женщины вправе наслаждаться сексом так же, как и мужчины. Она знала, что борьба за эти принципы может стать запутанной и беспорядочной, как и ее личная жизнь, и не боялась этого. Годы спустя философ Мишель Фуко напишет, что секс по самой природе своей акт одновременно частный и общественный. Сэнгер открыла это гораздо раньше.

• • •

Прагматизм и элитизм Сэнгер, возможно, и навредили ее репутации борца за права бедных, но, как она и ожидала, расширили ее базу поддержки. К тысяча девятьсот двадцать пятому году более тысячи врачей со всего мира принимали участие в ежегодной конференции по контролю рождаемости, устроенной Сэнгер на этот раз в отеле «Мак-Элпин» в Нью-Йорке. Присутствовали британский экономист Джон Мейнард Кейнс, а также писатель Литтон Стрейчи и лидер социалистической партии Норман Томас. Письма поддержки пришли от У. Э. Б. Дюбуа, Эптона Синклера и Бертрана Расселла. Приехали и самые влиятельные евгеники страны.

Движение за контроль рождаемости в Соединенных Штатах стало заметным и быстро распространялось по миру. Помогло то, что секс в Америке обсуждался, как никогда раньше, широко. Незамужние женщины эпохи джаза курили, пили, танцевали, флиртовали и, как это тогда стало называться, трахались. В консервативном Манси, штат Индиана, – как раз там проводилось классическое социологическое исследование, по мотивам которого была создана книга «Мидлтаун»[20], – только пятнадцать из семидесяти пяти женщин, опрошенных в двадцать четвертом и двадцать пятом годах, сказали, что не одобряют контроль рождаемости. Это подтверждалось и уменьшением прироста населения: размер семьи на Среднем Западе за одно поколение снизился с 5,4 до 3,3. Общая рождаемость в Соединенных Штатах упала с тысяча восемьсот девяносто пятого по тысяча девятьсот двадцать пятый год на тридцать процентов, хотя женщины продолжали выходить замуж очень рано.

К тридцатому году Лига контроля рождаемости, основанная Сэнгер, руководила пятьюдесятью пятью клиниками в двадцати трех городах. Когда Сэнгер обвиняли в том, что она содействовала промискуитету, она отвечала: не больше, чем Генри Форд виноват в том, что в его автомобилях люди сбегают за город изменять законным супругам прямо на задних сиденьях машин.

Местные иерархи католической церкви протестовали против собраний Сэнгер и использовали политические связи для организации полицейских проверок. Нью-йоркский архиепископ Патрик Хейс провозгласил в одном из своих рождественских посланий, что только Бог вправе решать, рождаться детям или нет, и контроль рождаемости – грех больший, нежели аборт. «Убивать жизнь после зачатия – чудовищное преступление, – говорил он, – но препятствовать появлению человеческой жизни, которую Творец готовится принести в мир, – деяние поистине сатанинское… Ибо не только телу отказывается в бытии во времени и вечности, но и самой бессмертной душе». В некотором смысле вмешательство церкви было для Сэнгер благословением: отвлекало от рассуждений о сексуальности и удовольствии и возвращало фокус на самый мощный аргумент в ее арсенале – на права человека. «Он по теоретическим соображениям верит в жизнь души после смерти, и имеет полное право на эту веру, – сказала Сэнгер о словах Хейса. – Но мы – те, кто пытается фундаментально улучшить человечество, верим, что здоровая и счастливая раса людей больше отвечает Божьим законам, чем болезни, страдания и бедность, длящиеся поколение за поколением».

Как писала ее биограф Эллен Челсер, Сэнгер заявляла право женщин «выражать собственную сексуальность в свободе от последствий, как это всегда делали мужчины». В те дни это звучало радикально. Для женщин возраста Сэнгер продолжение рода считалось единственной жизненной целью. Материнство было единственной работой, имеющей смысл. Женщины, которые позиционировали себя отдельно от мужа, встречались редко. Даже такая независимая и уверенная дама, как Элеонора Рузвельт представлялась «миссис Франклин Рузвельт», и так к ней и обращались. В попытке дать женщинам власть над собственными телами Сэнгер фактически начала движение за права человека, которому предстояло изменить мир и преобразить все: семью, политику, экономику. Завоевав контроль над своей репродуктивной системой, женщины не остановятся: следующим шагом будет утверждение своей самостоятельности. Быть женщиной больше не значит быть матерью. Женщины станут откладывать беременность, чтобы учиться, путешествовать, делать карьеру, издавать журналы, писать книги, записывать альбомы, снимать кино – делать все, что им только вздумается. Сэнгер понимала, чтó способен принести контроль рождаемости, по крайней мере, отчасти. Вряд ли она или кто-либо другой могли себе представить, что контрацепция также внесет вклад в распространение разводов, супружеской неверности, неполных семей, абортов и порнографии. Как любой революционер, Сэнгер вполне была готова мириться с небольшим хаосом.

Но движущей силой ее деятельности уже был не только секс. К нему присоединились деньги и политика, а вскоре предстояло добавиться науке. У диафрагм и гелей были свои недостатки. Даже некоторые союзники Сэнгер жаловались, что диафрагмы слишком сложны и дороги, особенно для бедных женщин. «Нет необходимости говорить, как мало мы сделали для удовлетворения настоятельнейшей человеческой потребности, – писал Роберт Дикинсон, акушер и гинеколог в отставке, консультировавший Исследовательское бюро Маргарет Сэнгер, в медицинской книге тридцать первого года под названием “Контроль зачатия”. – Предположим, мы помогли двум с половиной миллионам фертильных пар. Но насколько клиники и врачи могут помочь тем, кто обитает в глуши и топях, насколько могут удовлетворить запросы жителей трущоб или гор?» Далее он говорил, что единственная надежда – на лучшие методы контрацепции, и заключал: «Я вижу три выхода. Первый – исследования; второй – исследования; и третий – исследования». Сэнгер согласилась. Способ с диафрагмой и гелем никогда не будет работать как следует. Врачей и диафрагм всегда будет недостаточно.

В тысяча девятьсот тридцать втором году представители Таможенной службы Соединенных Штатов, ссылаясь на законы против непристойности, задержали ящик экспериментальных диафрагм, отправленных Сэнгер японским врачом и отцом двенадцати детей Сакаэ Коямой, который верил, что его новая разработка усилит действенность контрацептивов. Сэнгер и ее союзники возмутились, заявив, что закон тормозит научный прогресс и задерживает развитие медицины. Апелляционный суд Нью-Йорка принял историческое решение: согласился с Сэнгер. После этого врачам законом стало позволено использовать почту, чтобы распространять информацию о средствах предохранения и пересылать их. Это решение послужило для Американской медицинской ассоциации формальным поводом признать контрацепцию «профилактической медициной».

Для Сэнгер это был существенный прогресс. Законы и взгляды менялись. В тридцатые – сороковые годы она открыла еще больше клиник. Во время Второй мировой войны пропагандировала снижение частоты рождений (child spacing) как способ сохранения здоровья и благосостояния семьи. Следующий шаг был ясен.

Область контрацепции, сказала она, «как раз созрела для тщательного исследования».

Глава шестая

Испытания на кроликах

В январе тысяча девятьсот пятьдесят второго Пинкус предоставил в «Планирование семьи» отчет, где говорилось, что у девяноста процентов испытуемых крольчих, получавших перорально по десять миллиграммов прогестерона, прекратилась овуляция. Результат достаточно хорош, заключил Пинкус, чтобы начать испытания на женщинах, и он был к этому готов.

Он хотел, чтобы «Планирование семьи» воспринимало это как собственный проект «Манхэттен»[21]. Исследования показывали, что у каждой четвертой американки была минимум одна нежелательная беременность. Но чтобы воспользоваться представившейся возможностью, «Планированию семьи» надо было как следует вложиться деньгами, и руководители организации заартачились. Уильям Фогт, новый директор, относился к работе Пинкуса с прохладцей. Эколог и орнитолог, Фогт был автором небесспорного бестселлера «Путь к спасению», где доказывал, что бесконтрольный прирост населения может уничтожить планету. Он соглашался с Сэнгер по поводу важности контроля рождаемости, но не особенно верил в Пинкуса и в возможности использования гормонов. В конце концов Фогт ответил Пинкусу предложением выделить на ближайший год примерно ту же сумму, что и на предыдущий.

Такая реакция «Планирования семьи» не означала, что Маргарет Сэнгер сдалась или потеряла интерес. Но она показывала, как упало влияние Сэнгер в организации, созданной с ее участием. Сэнгер обладала множеством талантов, но дипломатичность никогда в их число не входила, и к пятидесятому году многие лидеры ее собственного движения были ею недовольны. В двадцать восьмом она шумно ушла с поста президента основанной ею Американской лиги контроля рождаемости, жалуясь, что более молодые участницы движения уводят организацию слишком далеко в мейнстрим. Одиннадцатью годами позже лига слилась с другим детищем Сэнгер – Бюро клинических исследований контроля рождаемости, став Американской федерацией контроля рождаемости, позднее превратившейся в Американскую федерацию планирования семьи. К тому времени Сэнгер осталась на периферии движения. Они с мужем жили в Тусоне, штат Аризона, где построили дом с изогнутыми фиберглассовыми стенами с облицовкой из нержавеющей стали («современный, как само завтра», фонтанировала местная газета). Сэнгер исполняла должность президента Тусонской гильдии акварели и общалась с местной элитой. Ее муж умер в сорок втором году в возрасте восьмидесяти трех лет, оставив Сэнгер пять миллионов долларов. Сыну она сказала, что намерена все это промотать, и поспешила доказать слова делом, выделив часть денег движению контроля рождаемости, часть друзьям и много тратя на роскошный отдых.

В сороковых организация «Планирование семьи» быстро росла, организуя филиалы по всей стране. Руководили ею в основном предприниматели и доктора-мужчины, а женщины работали на должностях пониже, и вскоре организация стала предлагать не только услуги по контролю рождаемости, но и широкий спектр медицинских услуг для женщин. Прескотт С. Буш, бизнесмен из Коннектикута, чьи сын и внук станут американскими президентами, был казначеем первой национальной кампании «Планирования семьи» по сбору средств в сорок седьмом году. Чтобы придать основному тезису организации – контроль над рождаемостью – приемлемый вид, «Планирование семьи» поставило во главу угла проблемы «снижения частоты рождений» и азиатский кризис перенаселения. Перемены в «половой морали» особенно не подчеркивались. Не афишировались и исследования контрацептивов: лидеры организации больше заботились о создании мощной системы связей, расширении аудитории и упрощении доступа к уже существующим средствам предохранения. Организация росла, база ее сторонников ширилась, и Сэнгер начала становиться обузой. Слишком громкая, слишком резкая. Некоторые участники организации считали ее политически наивной, а ее действия в отношении католической церкви – упрямыми и саморазрушительными. К тому времени уже стало понятно, что не все верные католики согласны с церковным запретом контроля рождаемости. Лидеры «Планирования семьи» хотели привлечь этих скептиков на свою сторону, подчеркивая, что церковь и верующие – не одно и то же. Но Сэнгер терпеть не могла церковь, и чем старше она становилась, тем больше ее злил католицизм. По какому праву, спрашивала она, телами женщин распоряжается кучка священников-девственников?

И сама Сэнгер бывала недовольна «Планированием семьи», чье руководство, по ее словам, «топчется на месте, само себе мешая». «Я точно так же разочарована, и мне так же неприятно, как и вам, и не только из-за ограничений, на вас накладываемых, но и из-за ограниченности тех, кто их накладывает, – тех, кому вам приходится кланяться и присягать на верность», – так она писала Кларенсу Гэмблу[22], одному из союзников движения, в письме сорок первого года с пометкой «конфиденциально». Отношения Сэнгер с руководством стали столь натянутыми, что она уже сомневалась, станет ли организация финансировать исследования Пинкуса – или что бы то ни было – по ее совету. Они будут запрашивать коммерческое предложение. Будут консультироваться с комитетами. Будут рассматривать бюджеты. В игру вступит политика.

Одного из самых важных своих финансовых покровителей она уже потеряла. Джон Д. Рокфеллер – младший за первую половину двадцатого века успел пожертвовать миллионы долларов на решение вопросов нравственности. Он спонсировал не только христианские ассоциации девушек и юношей для создания убежищ от безнравственности американских городов, но и исследования полового поведения людей, а также контрацепции. Но к сороковым – пятидесятым годам в руководстве Фонда Рокфеллера задумались, не лучше ли пустить деньги на борьбу с малярией и холерой в странах с высокой смертностью. Дело было не только в глобальных приоритетах, но и в некоторых щекотливых политических моментах. После того, как газеты стали критиковать исследования Альфреда Кинси, спонсируемые, в частности, Рокфеллерами, руководство фонда предпочитало уклоняться от проектов, связанных с сексом.

Вина не лежала целиком на Сэнгер. В некотором смысле она стала жертвой собственного успеха. Она помогла принести секс в мейнстрим. Она помогла превратить «Планирование семьи» в организацию, охватившую всю страну и улучшившую жизнь миллионам людей. Но чем больше становилась организация, тем меньше ее руководители соглашались на риск, и их можно понять. Они беспокоились, что будет, если у таблетки Пинкуса окажутся вредные побочные эффекты, или, не дай бог, кто-нибудь умрет от нее, или женщины, которые ее принимали, будут рожать детей с дефектами.

Пугала сама идея делать то, чего никогда не делалось раньше: давать лекарство здоровым женщинам, просто чтобы им легче жилось. Скандал или судебный иск потопил бы всю организацию, и «Планирование семьи» не было готово к такому риску. Во всяком случае, не ради Пинкуса.

Глава седьмая

«Я – сексолог»

В молодости Грегори Пинкус видел себя поэтом, философом, пахарем и любовником. Жажда жизни и мысль кипели в нем так, что трудно бывало сдержать эмоции или выразить их на страницах дневника. Он был высок и красив, широкоплеч и мускулист. С самого детства по всему его виду, особенно по твердому взгляду было понятно, что этот человек не уступит и не отступит. Маргарет Сэнгер главным в своей жизни выбрала секс, утверждая, что все лучшее на свете порождается силой физиологической любви; у Пинкуса основополагающая философия была другая. «Единственная наша обязанность, – писал он в юношеском дневнике, – это саморазвитие». Задача человека, объяснял он далее, – как можно лучше раскрыть свои таланты и помочь в этом другим. В том же дневнике он хранил тетрадный лист бумаги с цитатой Мэтью Арнольда – поэта и культуролога девятнадцатого века: «Величие – состояние духа, достойное любви, интереса и восхищения».

Пинкуса манили не секс, не деньги, не слава и не власть – он искал величия, величия в том смысле, в каком его понимал Арнольд. Это стремление никогда в нем не ослабевало.

Пинкус родился девятого апреля тысяча девятьсот третьего года и был старшим из шестерых детей. В его роду встречались и гении, и безумцы. В тысяча восемьсот девяносто первом семья его деда переехала в Нью-Йорк из Одессы – космополитического российского города с растущей экономикой, где жили люди самых разных национальностей. Но Россию захлестнули еврейские погромы, и семья Пинкусов сбежала. Между тысяча восемьсот девяносто первым и тысяча девятьсот десятым годом из России в США уехало около миллиона евреев, и временами казалось, будто все они разом поселились в Нью-Йорке, в восьми кварталах Нижнего Ист-Сайда. Там недолго жили и Пинкусы.

Дедушка Грегори, Александр Григорьевич Пинкус, открыл на Манхэттене ресторан, но быстро прогорел. Он перевез семью в Колчестер, штат Коннектикут. Однажды на ферму пришел человек по имени Гирш-Лейб Сабсович, предложил Александру Григорьевичу переехать в коммуну «Вудбайн», штат Нью-Джерси, и отдать старшего сына Иосифа в сельскохозяйственную школу барона де Гирша. Так всего за несколько лет семья успела пожить в богатом, но опасном русском городе, потом в перенаселенных трущобах Нью-Йорка и оказалась в утопической сельскохозяйственной коммуне в Нью-Джерси.

Еврейская сельскохозяйственная колония «Вудбайн» была кибуцем до того, как кибуцы появились. Ее создал барон Морис де Гирш – один из самых богатых евреев в мире, отпрыск семьи банкиров королевских дворов Европы. Он считал, что исход из России – это беспрецедентная для его народа возможность улучшить свою жизнь и создать крепкие сообщества по всему миру. Барон решил отдавать значительную часть своего состояния на устройство еврейских колоний. За всю свою жизнь он пожертвовал более ста миллионов долларов. Часть этих денег пошла на строительство колонии «Вудбайн», пять тысяч триста акров на самом юге Нью-Джерси, где щедростью барона были построены дома, школы, амбары, фабрики, электростанция, пожарная станция, синагога, театр и боулинг. Все улицы назывались именами американских президентов, кроме самой главной, поименованной Гирш-авеню. К приезду Пинкусов население коммуны превысило тысячу четыреста человек, и на три четверти это были евреи. В школе учились девяносто шесть детей, и с ними – Иосиф Пинкус, сын Александра Григорьевича.

Хотя в старшем классе было всего двенадцать учеников, главным для всех девочек был Иосиф Пинкус. Он выглядел не фермером – принцем: высокий, худощавый, с элегантными чертами, каштановыми кудрями и темно-карими глазами. «Такой красивый, что дыханье замирает», – сказала одна девочка из «Вудбайна», дочь бакалейщика – Лиззи Липман. Она была из интеллигентной семьи, брат ее стал известным профессором агрономии, но серьезное образование для женщин в те годы не поощрялось. Лиззи пришлось уйти из школы в четырнадцать и начать работать – она мыла лампы на фабрике «Дженерал Электрик» за три доллара в неделю, пока ее брат готовился к колледжу. Ум у Лиззи был остер, как колючая проволока, и столь же жестким был ее характер. Она умоляла родителей о таком же образовании, как у брата, но ей было отказано. «Сколько ночей я рыдала перед сном, – писала она позже, – осознавая с отвращением, что мой удел навечно – жертвы и служение, что все мои мечты и надежды должны быть задушены и похоронены в глубине сердца».

Не только об образовании мечтала Лиззи Липман, но и о молодом красавце Иосифе Пинкусе, который, окончив школу, вернулся туда преподавать агрономию. Он был очень умен и твердо верил в улучшение природы с помощью современной науки. Он призывал учеников и колонистов думать, как применять современные технологии для улучшения продуктивности растений и животных.

Работая в школе, Иосиф влюбился в коллегу-учительницу. Родители и друзья не одобрили возможный брак, и Иосиф впал в депрессию – раннее предупреждение о тех эмоциональных трудностях, что будут терзать его всю жизнь. Он покинул колонию и уехал на ферму во Флориду. После отъезда они с Лиззи стали переписываться, и их любовь занялась от бумаги и чернил. В тысяча девятьсот втором они поженились, и их захватывающий роман закончился вместе с началом брака. Для Лиззи, как и для почти всех женщин ее поколения, жизнь, полная жертв и служения, началась месяцев через девять после свадьбы. В тысяча девятьсот третьем году она родила сына, Грегори Гудвина Пинкуса, первого из шестерых ее детей.

В тысяча девятьсот восьмом году, когда Гуди было пять, семья уехала из колонии «Вудбайн» и поселилась в квартире на Симпсон-стрит в Бронксе, возле станции метро «Седьмая авеню», затем Пинкусы переехали в Ньюарк, затем обратно в Бронкс – в пятиэтажный краснокирпичный дом на Дженнингс-стрит, 741. Семья Пинкусов примкнула к местному ответвлению Свободной синагоги рабби Стивена Уайза – реформистской конгрегации, призывавшей своих приверженцев не признавать условностей и бороться с социальной несправедливостью. Рабби Уайз, открытый сионист, участвовал в создании Национальной ассоциации прогресса цветного населения в тысяча девятьсот девятом году, работал в комитетах по выявлению коррупции в городском руководстве Нью-Йорка и боролся за права профсоюзов.

В Бронксе у Грегори Пинкуса был первый сексуальный опыт в возрасте около десяти лет. Служанка – полька по имени Мария – «взяла его в постель… и делала разное». Что именно «разное»? Он так и не рассказал. Один из его братьев спросил, изнасиловала она его или нет, и Гуди ответил, что нет, этого быть не могло, она себя тряпкой замотала. Если он когда-нибудь и развивал эту тему, то никто из родственников ничего об этом не написал.

Подростком Пинкус часто записывал в дневник свои размышления о счастье («Всю мою жизнь я был так счастлив, что все, чего могу желать, – это той же радости в будущем»), о религии («Я верю, что Бог или то, что я называю Богом, есть воплощение всех наших идеалов»), о своих недостатках («Я действительно должен выработать у себя тщательность, аккуратность и вообще бережливость – качества, на которые раньше не обращал внимания»), о дружбе («самое священное чувство на земле») и о сексе («Моя привязанность проще всего находит выражение в поцелуе. Родственников я целую совершенно свободно, а друзей не могу совсем. Как же выразить мою любовь к ним? Она рвется наружу… Я очень влюбчив, и это сильнее меня»).

Он вырос высоким и сильным, как отец, но выглядел как интеллигент: круглые очки в металлической оправе и длинные каштановые волосы. Он жаловался, что окружающим трудно выдерживать его бурные чувства. Будучи студентом Корнеллского университета, он писал матери, что хотя любит ее, но ее старомодных взглядов на секс не разделяет:

Мне хватило глупости (или смелости) усомниться в ценностях и стандартах, которые тебе преподносились как бесспорные. И некоторые из них испытания не выдержали. Мои умозаключения могут быть в действительности совершенно ложными, но для меня они истинны, и если я откажусь от них, то заплутаю без ориентиров. Но я не думаю, что наши мысли так уж сильно расходятся. Возможно, в тех вопросах, что затрагивают секс, небольшая разница есть. Сексуальное желание не считаю ни низким и унизительным, ни возвышенным и священным. Я его считаю в основе своей нормальным и чистым жизненным инстинктом. Разумеется, радость от его удовлетворения, разрядка напряженных эмоций – не греховны. Но удовлетворение этого желания развратом никогда не принесло бы мне радости; девушка, с которой я его удовлетворю, должна его со мной разделять. Но я не думаю, что для этого удовлетворения следует ждать свадьбы, и не чувствую, что обязан ее ждать, потому что не вижу, каким образом какой-нибудь официальный обряд что-нибудь улучшит. Мне кажется, что ты это понимаешь. И неужели такой естественный и чистый жар следует подавлять и считать низким лишь потому, что мировой судья не пробормотал несколько слов?

Дальше в письме Пинкус рассказывал, что влюбился в молодую женщину по имени Дина, которая бросила его из-за его «полигамной натуры». Но он не грустил: «Я в нее больше не влюблен, и она в меня тоже. Мы оба этому рады».

Пинкус считал, что секс прекрасен и в нем проявляется любовь, но не был так одержим, как Сэнгер. Он не помещал секс в центр своей вселенной и не собирался свою карьеру сводить к нему: для этого он был чересчур честолюбив. В Корнелле он выбрал своей специальностью агрономию, более точно, ее подраздел – помологию, или выращивание фруктов. Все время учебы он ради заработка работал посудомойщиком и официантом. У отца работы не было, и Гуди приходилось считать каждый цент, частенько добираясь к семье на каникулы автостопом вместо поезда. Оценки у него не были выдающимися – четверки чаще пятерок, – и как-то раз его обвинили в списывании на экзамене, но после расследования обвинение сняли.

Однако оценки были для него не главным. Пинкуса увлекала поэзия, он писал любовные стихи или пьесы, стал сооснователем литературного журнала. Он считал себя великим романтиком, но при этом очень любил мамочку и очень старался ей угодить.

У мамы Гуди было шестеро детей, пятеро мальчиков и девочка, каждый умен и упорен. Лиззи была уверенной в себе умной женщиной, ожидавшей от своих детей великих достижений – и не устававшей им это повторять. «Все мои мысли и чувства были безоговорочно отданы тем, кто мне дорог, и счастье их было единственной наградой, которую я просила, – писала она в воспоминаниях. – И так я жила всегда – надеясь, молясь, служа, любя, – потому что только сильные свободны».

Как-то летом, когда отец снова остался без работы, Гуди написал матери, что думает отложить образование и вместо того найти работу для заработка. В недатированном письме он четко изложил все за и против, явно ища одобрения матери любому своему решению. «Мама! – писал он. – Есть мечты, исполнения которых мы дожидаемся долго. Если слишком откладывать, они теряют жизнеспособность – как подземный ключ, что напрасно ищет выхода и пересыхает у самого истока, не в силах выплеснуть наружу свою свежесть». Далее он цитировал стихотворение Лонгфелло «Деревенский кузнец» и продолжал: «Успешный человек – для меня это не тот, кто стал богатым, и даже не тот, кто сделал себе громкое имя. Слава – еще не успех. Успешный человек – тот, кто проходит через “и труд, и радость, и печаль”[23] с чистой совестью и открытым сердцем».

• • •

Как-то раз в свой выпускной год Пинкус приехал домой – семья опять переехала, на сей раз в Вайнленд, штат Нью-Джерси, – и нашел там нового обитателя: восхитительную молодую женщину, маленькую, темноволосую, с карими глазами и выдающейся горбинкой на выдающемся носу. Ее звали Элизабет Ноткин. Разорвав помолвку со студентом-медиком в Монреале, Лиззи (так называли ее окружающие) переехала в Соединенные Штаты, чтобы стать социальным работником в Национальном совете еврейских женщин. На время обучения она поселилась у Пинкусов.

Сыновья Пинкусов никогда не видели никого похожего на Лиззи, кто ругался бы, пил и непрерывно курил сигареты «Филип Моррис». Она держалась с заносчивой самоуверенностью нью-йоркской интеллектуалки, а не дочери владельца монреальской матрасной фабрики.

Одна дальняя родственница вспоминала, как при встрече с Лиззи небрежно поздоровалась:

– Привет, Лиззи, что делаешь?

– Член отращиваю, – ответила Лиззи с каменной мордой своим низким сиплым голосоми и затянулась сигаретой.

Молодые Пинкусы в нее влюбились.

Гуди было всего двадцать – он собирался в Гарвард, учиться на биолога, – когда он познакомился с этой красивой нахалкой. Лиззи была на четыре года старше, и сперва отнеслась к нему как к ребенку: спрашивала, кем он хочет стать, когда выучится.

Но Гуди, который охотно принимал любой вызов, затюкать было непросто.

– Я – сексолог, – сказал он.

Именно так: сексолог, а не будущий сексолог. Шел тысяча девятьсот двадцать третий год; ни о какой сексологии еще никто ничего не слышал. Это не имело значения. Он завладел ее вниманием. В следующем году, когда Лиззи приехала к Гуди в Гарвард, они отправились к судье и поженились, не сообщив родным.

Грегори Пинкус не был, конечно, сексологом, хотя он начинал читать и изучать работы Хэвлока Эллиса и Рихарда фон Крафт-Эбинга – немецкого нейропсихиатра, который в тысяча восемьсот восемьдесят шестом году опубликовал прорывное исследование сексуальных аберраций. Гарвард, по замечанию историка Ричарда Нортона Смита, считался «эпицентром американского образования», местом, где собралось непропорционально много самых умных людей мира, не только занимавшихся развитием собственного ума, но порождающих идеи и планы, которым предстояло изменить мир. Дипломную работу Пинкус писал в гарвардском Институте прикладной биологии Басси, основанном в тысяча восемьсот семьдесят первом году как университетский «сельскохозяйственный колледж», но реформированном и выросшем в ведущий национальный центр агрономической науки. Пинкус, хотя и надеялся быть среди тех, кто изменит мир, начал не особенно многообещающе: в первый год в Кембридже получал только четверки и тройки. В лаборатории он попал под влияние Уильяма Касла, ведущего специалист по генетике млекопитающих, и написал диссертацию о наследовании раскраски меха у крыс.

После свадьбы в суде Пинкус из-за занятости и бедности даже не думал искать себе дом и вить гнездо, так что Лиззи въехала в тесную кембриджскую квартиру, которую Гуди делил со своим братом Бернардом (сокращенно Бан) и школьным другом Леоном Лифшицем, учившимся на юриста. От таких жилищных условий мать Гуди была в ужасе, но ее вообще приводило в ужас едва ли не все, связанное с новой невесткой. Гуди, Бан и Лифшиц вместе открыли на Гарвард-сквер книжный магазин под названием «Альков». Лиззи работала там на полставки, но недолго. Скоро она – как большинство новобрачных ее поколения – была беременна своим первым ребенком.

Мальчику дали имя Алекс Джон, а называли просто Джон. Лиззи перенесла долгие и мучительные роды. Как результат, в ближайшие годы она детей больше не хотела. Какой способ предохранения она использовала после появления сына, не знает никто.

• • •

В двадцать семь лет, когда Гуди Пинкус был достаточно идеалистичен, чтобы верить, будто изменит мир, его назначили преподавателем на факультет общей психологии Гарварда. Год спустя его повысили до ассистента профессора биологии, и он стал работать под руководством талантливого молодого физиолога по имени Уильям Дж. Крозье, который дал старт карьере Пинкуса – и одновременно поставил ее под удар.

Крозье был ученым целеустремленным и честолюбивым. В тридцать два он числился самым молодым доцентом в Гарварде. Жадные до знаний студенты ходили за ним по пятам, а он их учил не принимать на веру общепринятые мнения, быть напористыми и применять теорию на практике. Крозье учился у Жака Лёба, американского биолога немецкого происхождения, который исследовал тропизмы – реакции, заставляющие организм ориентироваться определенным образом в ответ на стимул (например, растение поворачивается к солнцу, или корни у него растут туда, куда направлена сила тяжести). Лёб считал, что живые организмы подобны машинам, а машину можно заставить работать так, как хочет человек. Развивая эту теорию, он говорил, что яйцеклетки суть фабрики, производящие эти живые механизмы, и, если научиться яйцеклетками манипулировать, жизнь можно создать искусственно. Лёб работал с яйцеклетками морского ежа в морской воде. Когда он изменил содержание соли в воде, яйцеклетки автоматически поделились и размножились. Лёб назвал это партеногенезом и обещал, что скоро подобное можно будет сделать и для млекопитающих. Нет у жизни великой тайны, полагал Лёб, все в ней доступно науке.

«Я хотел взять жизнь в свои руки и поиграть с ней, – провозглашал Лёб. – Запускать ее, останавливать, варьировать, изучать ее поведение при всех условиях, направлять по моей воле!» Открытие сделало его звездой. Журналисты и писатели предсказывали, что его работа приведет к фабричному производству животных и даже человеческих детей. В тридцать втором году Олдос Хаксли опубликовал «Дивный новый мир» – антиутопическое описание будущего, в котором звучали и мотивы работы Лёба. В этом будущем люди для регулирования либидо жуют жвачку с половыми гормонами, женщины носят «мальтузианские пояса», обеспечивающие полную контрацепцию, а сексом занимаются лишь для развлечения. Продолжение рода с помощью секса в книге Хаксли ушло в прошлое, его заменили «инкубатории и воспитательные центры», где растят детей из пробирок. Некоторые считали Лёба визионером, мистиком, другие – демоном, ученым, заигравшимся в бога, пренебрегающим непредсказуемостью и великолепной неразберихой жизни. Для Пинкуса он был гением, который не довел свою работу до конца. Лёб так и не занялся млекопитающими. Пинкус решил попробовать сам.

В Гарварде он в основном ставил эксперименты на крысах, изучая их реакцию на тепло и свет. После получения степени он выиграл стипендию на постдокторантуру – два года в Гарварде и год в Европе: часть времени в Кембриджском университете в Англии, часть в Институте кайзера Вильгельма в Берлине. Приехав в Европу впервые, Пинкус начал исследовать яйцеклетки млекопитающих – предмет, ставший работой всей его жизни. В Германии он наблюдал, как ученые начинали утверждать, что генетика призвана создать высшую расу людей. Как еврея и как ученого его встревожило такое злоупотребление наукой, и он критиковал это в неопубликованной рукописи, говоря: «…расовые претензии, так называемые евгенические меры нацистско-фашистского толка – генетическая чушь… Создание расы с помощью разведения и отбора было бы гигантским предприятием, с большой вероятностью обреченным на провал». Вернувшись в Гарвард в тридцатом году профессором, Пинкус был готов оставить свой след в науке и пойти дерзновенным путем Лёба и Крозье.

Во время учебы и работы в Гарварде Пинкус познакомился и подружился с другим учеником Крозье – Хадсоном Хоаглендом. Хоагленд позже назовет Крозье «предводителем группы самоуверенных вундеркиндов». Свою работу они вели, чтобы раздвинуть границы неведомого и глубже познать мир, а будет ли практический выход и одобрит ли университетское начальство, интересовало их мало.

Интерес к передаче наследуемых признаков у животных заставил Пинкуса детальнее заняться яйцеклетками млекопитающих – в частности, изучить, как они оплодотворяются и развиваютсяin vitro (в пробирках). Он изучал, как действуют на крольчих инъекции гормонов, и однажды заметил, что уколы эстрогена предотвращают беременность, но о потенциале использования гормонов для контроля человеческой фертильности не задумывался. В то время Пинкус только пытался разобраться, как происходит размножение. Он манипулировал клетками. Он пытался оплодотворять их вне тела крольчихи. Пытался пересадить яйцеклетку от одной самки другой. Он не столько искал прикладного применения, сколько играл с этим механизмом, чтобы как можно лучше его изучить.

За несколько лет в Гарварде Пинкус получил гранты от Национального научно-исследовательского совета и Фонда Джошуа Мэйси – младшего. Предмет исследования он выбрал важный, быстро достиг внушительных результатов – казалось, выдающаяся карьера ему обеспечена. В те времена ученому-еврею в университетах вроде Гарварда приходилось быть лучше своих коллег, чтобы завоевать сопоставимое уважение, и Пинкус был лучше. Однако его покровители в Гарварде уже теряли власть. Новый президент университета Джеймс Б. Конант не одобрял направления, в котором Уильям Крозье ориентировал своих учеников вроде Пинкуса и Б. Ф. Скиннера (последний позднее станет одним из самых влиятельных психологов и бихевиористов в мире). Вскоре возглавляемое Крозье отделение физиологии закрылось. Для Пинкуса это оказалось особенно не вовремя. В тридцать третьем году, когда Конант стал президентом, контракт Пинкуса еле одобрили. На следующий год Пинкус объявил Национальной академии наук, что он оплодотворил яйцеклетку кролика в пробирке и подсадил в тело суррогатной матери, которая родила крольчат. Это был типичный образец того агрессивного стиля в науке, которому учил студентов Крозье, но в те времена такое считалось крайностью. Крозье хотел от своих учеников, чтобы они видели фундаментальные биологические проблемы и думали об их решении. У Пинкуса – сына фермера, ставшего учителем, который всегда агитировал других фермеров внедрять современные методы для улучшения посевов и стад, – была для этого нужная жилка. В одной заявке на грант он написал, что его цель – применить эту технику оплодотворения in vitro к людям. И почти сразу на его работу обратили небывалое внимание далеко за рамками научного сообщества.

Пинкусу стоило насторожиться, уже когда его работа была впервые процитирована в «Нью-Йорк Таймс» в тридцать четвертом году в статье под заголовком «Кролики, рожденные в стекле: фантазии Холдейна и Хаксли претворены в жизнь гарвардскими биологами». Заголовок врал. В пробирках было выполнено оплодотворение, потом яйцеклетки переместили внутрь живых крольчих, которых принесли в жертву науке, чтобы изучить эмбрионы до того, как они выросли. Никаких животных в стекле не рождалось. Но это не имело значения. Газета изображала Пинкуса зловещим ученым, пытающимся вырастить младенцев в бутылках. Статья сравнивала Пинкуса с вымышленным биологом Бокановским из «Дивного нового мира» Хаксли, оплодотворявшим человеческие яйцеклетки в пробирках.

В Гарварде Бокановских двое: профессор Грегори Пинкус и Э. В. Энцман [сотрудник Пинкуса], – они действительно сделали шаг к тому, чтобы фантазию сделать реальностью. Не дети, но кролики вырастают в стеклянных бутылках. «Мы считаем, что это первое несомненное доказательство возможности оплодотворения яйцеклетки млекопитающего in vitro», – говорят Пинкус и Энцман.

«Нью-Йорк Таймс» предугадала по крайней мере один момент: технология Пинкуса могла бы со временем освободить женщин от бремени деторождения, разделить размножение и любовь и усилить евгеническое движение. В интервью того времени Пинкус говорил, что его интересует исключительно наука, а не ее последствия для людей, но это была неправда. Его работа не была теоретической. Он не просто пытался лучше разобраться в физиологии сперматозоида и яйцеклетки. Как сформулировал один автор, Пинкус хотел «поиграть в Эдисона от биологии». Он изобретал новый способ делать детей.

Скоро вышла еще одна статья на ту же тему – снова в «Нью-Йорк Таймс» – «Бутылки становятся матерями», с очередной отсылкой к Хаксли. «Дивный новый мир», писала «Нью-Йорк Таймс», был всего лишь сатирой и «забавным лишь для того, кто мало что знает о современных тенденциях биологических исследований». Но когда в один прекрасный день человеческих детей начнут «выращивать в стеклянных сосудах лаборанты… Грегори Пинкус из Гарварда обязательно получит заслуженную славу».

Оплодотворив кроличьи яйцеклетки и вернув их в организмы матерей, Пинкус перешел к следующему этапу: дать клеткам развиться в стекле до эмбрионов. Пока что, рассказывала газета, его попытки не увенчались успехом, но прогресс есть. Ключевую роль, писала газета, могут сыграть новые представления о действии гормонов. Ученые только недавно выяснили, что рост управляется гормонами, но как это происходит, оставалось загадкой. Пинкус из любопытства поместил оплодотворенную кроличью яйцеклетку в раствор, содержавший прогестерон и эстроген. «Он не ожидал ни успеха, ни провала, – писала “Нью-Йорк Таймс”. – Хороший ученый ничего не ожидает; он смотрит и делает выводы». Через сорок восемь часов Пинкус увидел в чашке Петри формирующиеся кровеносные сосуды и маленькую часть яйцеклетки, которая должна была стать сердцем. Он видел, что клетки делятся нормально. Их насчитывалось сто двадцать восемь. Но вместо зародыша кролика сформировалось нечто хаотичное и чудовищное. Через пятьдесят шесть часов это существо умерло, но такую неудачу можно было ожидать. Пинкус радовался – ведь результат оправдывал новые исследования. Какую в точности роль сыграли гормоны? И нужна ли мать, чтобы заставить их работать?

Он шел своим путем, уверенный, что найдет ответы. В тридцать шестом Пинкус и Энцман объявили, что добились партеногенетического развития кроличьей яйцеклетки – другими словами, они запустили процесс размножения без оплодотворения как такового, лишь меняя параметры окружающей яйцеклетки среды. Вскоре Пинкус сделал следующий шаг: не только добился партеногенетического развития яйцеклеток, но и успешно пересадил их в суррогатных матерей-крольчих. И снова это «непорочное зачатие», как выразилась пресса, попало в заголовки. Газеты по всей стране печатали удивительные результаты работы Пинкуса, часто с заголовками вроде «Мир без мужчин?», которые часть читающей публики, естественно, находила тревожными.

В том же тридцать шестом году Гарвард отпраздновал трехсотлетие, выпустив брошюру, в которой перечислялись величайшие научные открытия, сделанные в его стенах за три века исследований. Попала туда и работа Пинкуса. В том же году он опубликовал прорывную книгу «Яйцеклетки млекопитающих», посвятив ее своим учителям – профессорам Крозье и Каслу. Там перечислялись достижения ученых в истории охоты на яйцеклетки:

Пфлюгер, 1863 – кошка; Шрён, 1863 – кошка и кролик; Костер, 1868 – человек; Славинский, 1873 – человек; Вагенер, 1879 – собака; Ван Бенеден, 1880 – летучая мышь; Харц, 1883 – мышь, хомяк, кошка; Ланге, 1896 – мышь; Коерт, 1898 – кролик и кошка; Аманн, 1899 – человек; Палладино, 1894, 1898 – человек, медведь, собака; Лэйн-Клэйпон, 1905–1907 – кролик; Феллнер, 1909 – человек.

Пинкус призывал коллег-биологов присоединяться к поиску восхитительных новых открытий, которые, казалось, лежали под самым носом. «Неописуемое разнообразие и богатство доступного и нетронутого еще материала вызывает острое искушение его исследовать, особенно теперь, когда начали развиваться технические возможности для обращения с ним, – писал он. – Подчеркиваю: только начали развиваться».

Это была интонация путешественника в начале великой экспедиции, уже предвкушавшего восторг грядущих приключений.

Каждым новым открытием, каждым дерзким заявлением, каждым обращением к научному сообществу Пинкус привлекал все больше внимания прессы. «Социальные последствия достижений доктора Пинкуса трудно охватить воображением», – говорилось в передовой статье «Нью-Йорк Таймс».

Деторождение все еще во многом ассоциируется с любовью. Бóльшая часть мировой лирической поэзии посвящена ухаживанию за девушками, и бóльшая часть музыки и картин, подаренных нам величайшими художниками, – выражение того же стремления, что весной заставляет траву давать ростки и сирень распускаться. Биологов, которым эти последствия вообразить проще, не смущает, что человек будет смотреть на стеклянный сосуд и говорить: «Это моя мать». Все так же будут петься серенады под гитару, все так же неохотно будут расставаться на балконе Ромео и Джульетта… просто, если биологи правы, любовь будет существовать отдельно от материнства.

Газеты по всей стране расписывали открытия Пинкуса. Журнал «Тайм» критиковал ученого за сотни крольчих, принесенных в жертву только ради подсчета числа делений клеток. Когда репортеры спрашивали, чтó эта работа будет значить для людей, Пинкус отвечал, что подобные вещи его не заботят. Он имел в виду, что его задача – развивать науку ради развития человечества, и он не собирается тормозить свои исследования из-за чьих-то страхов. Такое отношение никого не успокаивало, только увеличивало опасения по поводу Пинкуса и его работы. А вскоре он еще сильнее упал в общественном мнении.

Двадцатого марта тысяча девятьсот тридцать седьмого года журнал «Кольерс» опубликовал текст о работе Пинкуса, проиллюстрированный его снятой в необычном свете фотографией. На ней он во рту держит сигарету – дым спиралью над головой. В руках у него кролик, и Пинкус смотрит на него прищурившись. У читателя могло создаться вполне понятное впечатление, что этому кролику недолго уже топтать землю – тем более что так оно и было. Статья начиналась так:

В гигантской биологической лаборатории – несколько миллионов долларов из пятидесяти двух общей стоимости недвижимости Гарварда явно пошли на это здание – склонился над микроскопом тридцатитрехлетний ученый. Его имя подошло бы копу из детективного романа: Грегори Пинкус. Но в том, что он видит, открываются возможности более изумительные, чем доступны воображению авторов детективов: мир, в котором женщины – доминантая и самодостаточная сущность, поскольку они способны производить потомство без помощи мужчин.

В статье Пинкус был – может быть, не без антисемитских ноток – описан как «ученый с темными пронзительными глазами, суженными до щелок», и «тяжелой шапкой черных волос». Автор статьи предупреждал: «Тогда претворится в жизнь миф о Земле амазонок. В мире, где женщины самодостаточны, ценность мужчины будет равна нулю». В тексте цитировалось чье-то критическое замечание о работе Пинкуса, сводившееся к тому, что если дети начнут производиться в пробирках, то «для женщин это будет разрушительно». Беременность не только улучшает внешний вид женщины, отмечал критик, но и укрепляет нервную систему.

Вот так вдруг Пинкус приобрел облик революционера или хуже того – ненормального.

Вскоре после статьи в «Кольерс» Гарвард известил Пинкуса: ему дадут грант еще на год для обучения в Кембриджском университете в Англии, а затем – всё. Гарвард порывал с молодым ученым. Пинкус считал, что его вышвыривают за то, что он слишком много говорил о своей работе, особенно с прессой, и потому, что его открытия многих напугали. Несомненно, что уже изгнание Крозье после прихода Конанта не предвещало ничего хорошего. Пинкус задавался вопросом, не сыграла ли роль и его религиозная принадлежность. Другим фактором могла быть его поспешность при публикации результатов, поскольку другие ученые не могли воспроизвести эксперименты, проведенные им. Наверняка имел значение и тот простой факт, что он имел дело с вопросами пола.

Пинкусу было тридцать четыре, и он уже опубликовал потрясшую основы книгу и несколько заметных исследований. Он был на пороге блестящей карьеры ученого и преподавателя в одном из богатейших и престижнейших университетов мира. И в одну секунду все это исчезло. Может быть, Пинкус пал жертвой узколобости и антисемитизма – но и своего раздувшегося эго тоже.

Он пытался выкарабкаться. Он подавал заявления на работу и не получал ответов. Он организовал встречу с Альбертом Эйнштейном. Он попросил помощи у богатых и влиятельных родственников. Но он так и не нашел другого института, готового взять его на работу.

Пинкус обратился к своему бывшему однокурснику, Хадсону Хоагленду, оставившему Гарвард для работы в Университете Кларка в Вустере, штат Массачусетс, где он руководил отделением биологии из трех человек. Хоагленд был высок, худ и лыс, с точеным подбородком, носил круглые очки. Как и Пинкус, Хоагленд повсюду видел научные загадки и чувствовал, что разгадывать их – его призвание. Как-то раз, когда у его жены поднялась температура, Хоагленд поехал в аптеку купить ей аспирин. Вернулся он быстро, но его обычно рассудительная жена зло пожаловалась, что его только за смертью посылать. Хоагленд заинтересовался, не нарушил ли жар ее внутренние часы, так что он померил ей температуру, спросил, какой промежуток времени она воспринимает как минуту, дал ей аспирин и продолжал записывать ее оценки длительности минуты, пока жар падал. Когда температура нормализовалась, он построил на логарифмической бумаге график зависимости этих оценок от температуры – зависимость оказалась линейная. Позже он экспериментально исследовал этот вопрос у себя в лаборатории, искусственно повышая и понижая температуру испытуемых, пока не убедился, что был прав: высокая температура тела заставляет внутренние часы идти быстрее. Жена ворчала вполне оправданно.

Университет Кларка не такой престижный, как Гарвард, был тем не менее известен как одно из лучших высших учебных заведений страны, поэтому в тысяча девятьсот девятом году, к двадцатой годовщине со дня основания, туда позвали читать лекции Фрейда и Юнга. К тому же Хоагленд считал, что Пинкусу в Вустере будет хорошо. «Зная его талант, – писал Хоагленд в неопубликованных мемуарах, – я был возмущен, что его не перевыбрали и не повысили в Гарварде, и был убежден, справедливо или нет, что причиной этому стала академическая политика: некая доля антисемитизма, зависть некоторых людей к Пинкусу и антипатия многих коллег к Крозье и его группе». В университете Кларка для приема Пинкуса на работу не оказалось денег – в основном из-за Великой депрессии, – и Хоагленд взял дело в свои руки. Нью-йоркский раввин, знакомый с семьей Пинкуса, представил Хоагленда Генри Иттлсону, основателю холдинговой компании «Си-Ай-Ти», быстро выросшей в двадцатые годы двадцатого века на инвестициях в оптовую торговлю потребительскими товарами вроде автомобилей и радио. Иттлсон и еще двое спонсоров согласились два года финансировать работу Пинкуса в Кларке. В то время Хоагленд получил небольшой грант от компании «Г. Д. Сёрл и Ко» на изучение действия противосудорожных препаратов на животных, и он попросил фармацевтическую компанию перевести деньги Пинкусу, уверяя, что их имеет смысл потратить на работу гения. Хоагленд наскреб достаточно денег, чтобы дать Пинкусу работу, хотя ему все равно платили гораздо меньше, чем другим профессорам, и гораздо меньше, чем он зарабатывал в Гарварде. Бюджет на исследования тоже был куда меньше, чем он привык.

Но выбора не было. Вдобавок к сыну Джону, которому исполнилось двенадцать, у них с Лиззи теперь была двухлетняя дочка Лора. Карьера Гуди всегда стояла на первом месте, и семья следовала за ним. Пинкусы приехали в Вустер осенью тридцать восьмого года, как раз когда на Новую Англию обрушился огромный ураган, убив около восьмисот человек и разрушив десятки тысяч домов. Они вселились в большой дом Хоагленда на Даунинг-стрит, через улицу от кампуса Университета Кларка, а скоро после этого – в маленькую квартирку на два квартала дальше, где поперек двора так и лежали огромные стволы деревьев, сваленных ураганом. Пинкус работал в подвале здания, где находилась лаборатория Хоагленда, неподалеку от угольного подвала. На приборах оседало столько угольной пыли, что невозможно было проводить эксперименты. Ему и другим ученым, работавшим в подвале, финансирования не хватало настолько, что экономить надо было даже на этикетках для химикатов. «Приходилось открывать крышки и нюхать содержимое, чтобы понять, что где», – вспоминал Хоагленд. Пинкус вернулся к работе с гормонами, изучая, как они влияют на развитие яйцеклетки.

Но беда снова его нашла. В апреле тридцать девятого года агентство «Ассошиэйтед Пресс» рассказало, что Пинкус создал два выводка кроликов из пробирки в своей лаборатории в Вустере. «О проделанной в Кларке работе доложил Грегори Пинкус, – писал репортер “АП”, – который решительно заявил, что не планирует выяснять, можно ли создавать в пробирках человеческих детей». Но, передавая эту историю в свой нью-йоркский офис с научной конференции в Торонто, репортер упустил важное слово: «не». И миллионы американцев прочли в своих газетах и услышали по радио, что Пинкус решительно заявил: он собирается производить человеческих детей в пробирках. Две недели спустя «АП» исправило ошибку, но было поздно. Пинкус опять предстал человеком с опасными идеями.

Он работал без страховочной сетки. Он все еще надеялся найти работу в университете, все еще рассчитывал на грантовые деньги. Но скандалы вроде описанного выше этому не способствовали. Правительственные средства в последние годы все больше уходили от теоретических исследований к практическим, и Пинкус тоже поменял поле, меньше времени корпя над вопросами размножения и больше занимаясь гормонами: выясняя, как их применение может снизить стресс у солдат и повысить производительность труда рабочих. В одном из исследований Пинкус и Хоагленд давали стероид прегненолон работникам кожевенной фабрики – проверить, способствует ли он повышению интенсивности и производительности труда. Предварительные результаты были положительными. Мало-помалу Пинкус восстанавливал свою репутацию. В плодотворный для его карьеры сорок четвертый он с несколькими другими учеными организовал конференцию, посвященную гормонам. Ее назвали Лаврентийской эндокринологической конференцией (она проводилась ежегодно в отеле «Мон-Трамблан» в канадских Лаврентийских горах), Пинкус стал ее председателем и оставался им до конца своих дней.

«В общем, всех вас представляю всем», – сказал он на открытии. Таким образом он одновременно указал на свое первенство и установил неформальный стиль общения. Классический Пинкус.

• • •

Преподавательских обязанностей в Кларке у Пинкуса не было, так что он мог все свое время тратить на исследования. Но в колледже к нему продолжали относиться как к пасынку, не замечая и недоплачивая.

Шел тысяча девятьсот сороковой год, Гуди и Лиззи растили двоих детей в квартирке неподалеку от университетского кампуса. Весной позвонил директор школы, где учился Джон, и сообщил, что больше не может держать мальчика в школе – он на три года раньше срока закончил школьный курс и теперь должен школу покинуть. Джон сказал родителям, что готов поступить в колледж и хочет учиться в Йеле. С их благословения он подал документы – только в Йель и больше никуда – и поступил. Четыреста пятьдесят долларов ежегодно (не говоря о жилье, питании и одежде – Джон все еще рос) тяжело обременили Пинкусов.

Лиззи временами раздражалась – не только экономическим положением семьи, но и тем, что ее низвели, по ее выражению, к роли «шеф-повара и мойщика бутылок». В ту эпоху воспитание детей изображалось в прессе и популярной культуре как восхитительно интересная задача, а не как бесконечный список обязанностей, повешенных на женщин. Так называемая совершенная женщина готовила, встречала гостей, ходила за покупками, работала в саду, украшала дом, была водителем, горничной, прачкой и любовницей. Считалось, что никакой жизни, кроме домашней, ей не полагается. Иногда, когда Гуди возвращался домой, Лиззи подробно рассказывала ему, какие комнаты она убрала и пропылесосила. Позже их дочь Лора будет задаваться вопросом: неужели она действительно думала, что ему не все равно, или просто хотела показать, в какое непрестанное испытание превратилась ее жизнь? Во время Второй мировой войны, когда многие женщины пошли работать, Лиззи сказала мужу, что думает, не пойти ли диктором на радио. Но никаких дальнейших шагов не предприняла.

А Гуди по-прежнему не проявлял никаких намерений искать надежную работу. Напротив, когда семья его проходила через наибольшие денежные трудности, он готовился пойти на самый большой в своей жизни риск: в сорок четвертом году они с Хоаглендом совершили неслыханный в научном сообществе шаг – основали собственную лабораторию, назвав ее Вустерским фондом экспериментальной биологии. И хотя непросто было объяснить зубным врачам и операторам боулинга, что новый фонд будет исследовать гормоны, а не излечивать ужасные болезни, Хоагленд и Пинкус оказались прекрасными продавцами, и население Вустера отозвалось щедро. Особенный дар собирать деньги был у Хоагленда. Он происходил из богатой семьи и производил впечатление человека утонченного. Ученым он тоже был не последним, но с самого начала было ясно, что в их паре истинный гений – Пинкус, а Хоагленд – организатор.

Начинал фонд с помещения в Вустерской больнице штата, но скоро денег набралось достаточно, чтобы нанять десяток сотрудников и купить усадьбу в двенадцать акров неподалеку от Шрусбери. Но даже тогда Пинкус сам чистил клетки животных, а Хоагленд, раздевшись по летней погоде до пояса, косил траву.

Ученых набрался целый партизанский отряд. Были среди них изгои, много было талантливых. Все они соблазнились возможностью работать самостоятельно, без давления университетских комиссий, к тому же с Пинкусом, имеющим прочную репутацию мятежника и творческого мыслителя среди тех, кому хватало ума видеть дальше параноидальных инсинуаций прессы. К пятьдесят первому году фонд насчитывал пятьдесят семь сотрудников – по некоторым оценкам, он стал самым большим частным независимым научно-исследовательским институтом в стране. Это было беспрецедентное начинание: предприятие без каких-либо конкретных целей, кроме одной: дать ученым полную свободу исследовать и изобретать.

Год за годом Пинкус и Хоагленд тратили на работу чуть ли не каждый полученный доллар, практически ничего не откладывая про запас. Их гнала жажда работы. Любая зацепка была для них поводом организовать большое исследование, даже когда сточный колодец в здании фонда – рассчитанный на отходы жилого помещения, а не лаборатории – переполнился и начал выливаться в подземные воды. Сдержаться Пинкус не мог. Если эксперимент выглядел перспективно, он нанимал еще ученых и оборудовал дополнительные лаборатории, чтобы развивать последние результаты, а уж потом начинал думать, как заплатить, – если вообще думал. Нанятая им в начале пятидесятых секретарша вспоминала, как пришла на работу и узнала, что у нее нет ни кабинета, ни стола. Ей выдали портативную пишущую машинку, переносной стол и бочонок с гвоздями в качестве стула. «Поскольку уровень финансирования остается невысоким, – писал бизнес-менеджер фонда в своем отчете попечительскому совету в пятидесятом году, – резонно будет спросить, было ли мудрым и необходимым столь сильно расширять фонд». Но Пинкус, собственный кабинет устроивший в гараже, никогда не останавливался. Его интересовала наука и работа, а не долговременные бюджеты и дотации.

В те ранние годы Пинкусам приходилось скитаться по дешевым квартирам. Одиннадцатилетний мальчик, доставлявший вечернюю газету, вспоминал, что по выходным Пинкус сидел, развалившись в кресле, или дремал на диване, всегда окруженный стопками книг. Как-то раз во время проведения эксперимента с участием душевнобольных пациентов Вустерской больницы штата Пинкус с семьей полгода прожил в главном здании психиатрической лечебницы – в «люксе для молодоженов», как это называли некоторые коллеги. Дочь Пинкуса Лора просыпалась, одевалась и шла в школу мимо какой-то женщины, облаченной в мешок из-под муки: эта женщина и другие пациенты навязчивыми движениями рвали бумагу и кидали ее из окон, устраивая снегопад. На вопрос, каково там жить, Лиззи сухо отвечала: «Как в сумасшедшем доме».

Это здание когда-то называли Вустерским приютом безумцев. Снаружи оно больше походило на тюрьму, чем на больницу, – темная, зловещая крепость высоко на горе. Внутри было еще хуже. Пациентов одевали в смирительные рубашки и привязывали к кроватям. Они подвергались электрошоку, инсулиношоковой терапии, вращательной терапии (больных с завязанными глазами быстро вращали в специальных креслах) и, под руководством Пинкуса, – гормональной терапии. Не смолкали вопли от боли и безумный смех, отдаваясь эхом в кафельных коридорах.

Здесь не было весело, здесь было страшно и опасно. Зачем же Пинкус поселил свою семью в таких условиях? Из соображений практичности. Сэкономили на аренде. А еще – тут ему было проще более полно сосредоточиться на работе.

• • •

Лет до сорока с лишним Пинкус не умел водить, и собственной машины у него не было. Каждый день он добирался на работу автобусом или его подвозил коллега. Когда в конце сороковых он все-таки сел за руль, то сразу загорелся духом состязания, стараясь обогнать любой автомобиль, едущий в ту же сторону. Азарт соревнования был присущ ему во всем. Прекрасный игрок в «Скрэббл»[24], он никогда не поддавался своим детям и во время игры держал на столе огромный словарь – чтобы оспаривать сочетания букв, словами не являющиеся. На пляже он спокойно заплывал в море на милю, абсолютно не волнуясь, что на берегу тревожатся жена и дети. Даже читая для собственного удовольствия – а он поглощал детективные романы, особенно Агату Кристи и Найо Марш, по сотне в год, – Пинкус словно проверял себя – как быстро он угадает концовку.

Он играл в шахматы со своим страховым агентом и обсуждал философские проблемы с группой людей, называвших себя «Серьезные вонючки»[25]. Но вне мира науки и этих немногих развлечений наибольшее влияние в жизни на него оказывала Лиззи Пинкус – все время подталкивавшая его, заставлявшая думать, частенько испытывавшая его огромные запасы терпения. Готовить и садовничать ей нравилось, но в остальном Лиззи была весьма далека от образа типичной американской домохозяйки, которая сидит дома, печет печенье и каждый вечер встречает мужа с ниткой жемчуга на шее, коктейлем в руке и мясом в духовке. Утром она обычно спала и вставала около двенадцати, предоставляя Гуди поднимать детей, заставлять их мыться и собираться, кормить их завтраком и провожать в школу. Некоторые ее друзья и родственники считали, что эти поздние вставания и общая эмоциональная неустойчивость – проявления аффективного расстройства. Она бывала энергичной, остроумной и очаровательной, но близкие знали о ее резких и стремительных перепадах настроения.

К началу пятидесятых Вустерский фонд стал достаточно стабилен, чтобы Пинкус после десятка лет на тесных съемных квартирах (не говоря о приюте для умалишенных), наконец почувствовал себя достаточно твердо, чтобы купить дом. В соответствии с его природой дом оказался необычным. В здании из красного кирпича между банком и городской библиотекой, расположенном недалеко от центра городка Нортборо, имелась дюжина спален, десять каминов и меблированный цокольный этаж, куда Пинкус иногда приглашал бесплатно пожить приезжих ученых или студентов. Здание больше походило на старинный отель, чем на жилой дом. Пинкус заплатил за него тридцать тысяч долларов – двести шестьдесят тысяч по нынешнему курсу. Места было столько, что в некоторые комнаты Пинкусы вообще не заходили, вспоминала Лора. Но Лиззи обожала огромные гостиные первого этажа, которые она декорировала в неопределенно-азиатском стиле. На окружавших дом землях Лиззи с удовольствием сажала цветы и овощи. Она была талантливой кухаркой и любила готовить большие партии помидоров по-провансальски, которые закатывала в банки, замораживала и раздавала друзьям. На вечеринках, оплаченных из денег Вустерского фонда, она накрывала шведский стол из больших и малых блюд, приготовленных заблаговременно, чтобы самой тоже повеселиться. Она расхаживала со стаканом скотча или виски в руке и сигаретой в зубах, заботясь о том, чтобы самый засушенный ученый размяк и начал смеяться. Иногда она веселила их напитками, иногда – солеными шуточками.

– Чтобы узнать, как поведет себя девушка в щекотливой ситуации, – говорила она и делала паузу для пущего эффекта, – придется ее пощекотать.

Вечеринки заканчивались поздно, и почти все напивались. Ум у Лиззи – что у пьяной, что у трезвой – был остер как бритва, и интеллектуально она была совершенная ровня мужу, если разговор не заходил слишком глубоко в научные дебри. Она бегло говорила по-французски и по-русски – Гуди ласково звал ее Лизушка. Но чарам Лиззи поддавались не все гости. «Честно говоря, она напоминала мне ведьму, – говорил один из сотрудников мужа. – Не в том смысле, что страшная, а что-то было такое в ее поведении». Иногда она могла неожиданно выдать гостю хорошую порцию неприятных слов, и мало не казалось никому – особенно рисковали женщины, уделявшие чрезмерное внимание ее мужу. Но она могла сорваться и вообще без видимой причины. Лора вспоминала один такой взрыв, когда Лиззи выбежала из дома, заявив, что никогда не вернется. Гуди спокойно сел в машину и тащился за ней на скорости две мили в час, пока Лиззи не остыла и не села в машину – тогда они поехали домой.

Гуди были не в новинку перепады настроения жены. Если Лиззи слишком уж заносило, он спрашивал, не забыла ли она принять свое лекарство от щитовидки. Вряд ли эти перепады были следствием состояния ее щитовидной железы, отмечал биограф Пинкуса, доктор Леон Сперофф. Спрашивая о лекарстве, писал Сперофф, Гуди как бы подавал сигнал, что она перешла границы приемлемого и пора сбавить обороты. «Когда она была в норме, лучше ее человека не было, – вспоминал брат Пинкуса Алекс. – Но когда она забывала принять лекарство, то случались всплески ревности и ярости, которые за долгие годы успели отвратить многих коллег, помощников и союзников Гуди… В биографии Гуди это был важный фактор».

Пытаясь научиться водить, Лиззи разбила машину и с тех пор не хотела садиться за руль. Иногда Гуди просил своих секретарей поработать для нее шоферами. Некоторые соглашались, другие нет – частью из-за того, что это не входило в их рабочие задачи, частью из-за того, что миссис Пинкус умела быть очень неприятной. Было и еще одно следствие ее поздних подъемов и перемен настроения: Гуди, не различавший цветов, прослыл человеком, не умеющим одеваться – без Лиззи он даже не мог подобрать подходящий галстук к рубашке.

После многих лет союза с этой непростой и восхитительной женщиной Гуди, бывало, как мальчишка, писал ей какие-нибудь дурацкие стишки, и когда его посещала муза, Лиззи утром находила листок бумаги с нацарапанными строчками у себя на подушке – чтобы прочла, как только проснется.

Прожив вместе не один десяток лет, Гуди и Лиззи были все так же друг в друга влюблены и так заняты друг другом, что – по мнению некоторых родственников – дети у них были обделены вниманием. Между долгими рабочими часами и безумным обожанием жены Гуди нечасто находил время для Джона и Лоры, и однажды, когда Лора еще училась в начальной школе, Лиззи настояла, чтобы ее муж выделил в своем расписании отдельное время для дочери. Гуди и Лора начали регулярно ездить в Бостон в театр и на концерты. Лора любила эти вылазки, хотя вспоминала потом, что отец большинство представлений проспал.

• • •

У Пинкуса не было формальной должности, не было аспирантов, помогавших в лаборатории. Он был одновременно и ученым, пытавшимся выйти за пределы считавшегося возможным, и сооснователем бизнеса, которому нужно каждый месяц оплачивать счета и платить зарплату. Цель его оставалась прежней – получить выдающиеся результаты, но это было непросто. Он метался из стороны в сторону, гнался за большими грантовыми деньгами и великими идеями и приказывал подчиненным продолжать исследования даже тогда, когда казалось, что это путь в никуда. Он вдохновлял их своей уверенностью и находчивостью.

К своим сотрудникам он относился по-отечески – в те времена отцу полагалась доброта и строгость, но не слишком много нежности. Пинкус им улыбался, но не обнимал и по плечу не похлопывал. Никто никогда не видел его на работе без пиджака и галстука (часто разных цветов). Новые знакомые и молодые сотрудники при нем часто робели. «У него был вид человека, – говорил Оскар Хетчер, работавший с Пинкусом в фонде, – освободившегося от мелких житейских вопросов и ставшего несокрушимым». Жена Чжана Изабель отмечала, что Пинкус одновременно излучал обаяние и внушал робость. «Я его очень боялась, – вспоминала она. – Он как будто видел тебя насквозь. Соврать ему не решался никто». На семинарах Пинкус привычно садился в первый ряд, и казалось, что во время выступлений он дремлет. Но почти всегда сразу после доклада он выпрямлялся и поднимал руку, чтобы задать вопрос, который больше никому в голову не пришел. Он спрашивал не потому, что хотел порисоваться или смутить докладчика: его действительно интересовал ответ. Этими вопросами к докладчику он так прославился, что один (по крайней мере один) биолог говорил, что ему кошмары снились перед выступлением, где должен был присутствовать Пинкус. «Мне снилось, будто Пинкус… сидит в первом ряду, теребя пальцами усы, и вслушивается в каждое слово, молчаливо требуя, чтобы выступление было безупречным», – вспоминал его коллега Шелдон Сигал.

Несмотря на изгнание из Гарварда, у Пинкуса создалась среди коллег репутация лидера. Он был не только талантливым ученым, но и одаренным организатором. Лаврентийская эндокринологическая конференция постепенно стала самой крупной и влиятельной в мире, и в результате Пинкус, без университетской или корпоративной поддержки, без основополагающих открытий, которые мог бы назвать своими, стал в научном сообществе влиятельным игроком. Его мнение имело вес в подборе участников конференции, в приглашении докладчиков и при отборе работ для публикации в ежегодном выпуске докладов. В начале каждой конференции Пинкус с женой устраивали коктейльную вечеринку, приглашая туда человек пятьдесят из сотен собравшихся. «Приехавшему на Лаврентийскую эндокринологическую конференцию, – вспоминал биохимик Сеймур Либерман, – следовало преклонить колено перед двоими. Один был Гуди, вторым – его жена… Она была чертовски самоуверенна и умела держать Пинкуса в узде». Если ты удостоился такого приглашения, значит, тебя на конференции действительно приняли.

У Пинкуса была своя отдельная причина вызваться в организаторы конференции: каждый год он, читая заявки предполагаемых докладчиков, одним из первых узнавал о новых важных научных результатах.

Либерман поражался макиавеллистской тактике Пинкуса и задавался вопросом, не развился ли его агрессивный стиль из-за дурного отношения, встреченного в Гарварде? «По отношению к Пинкусу люди делились на две группы, – говорил он. – Те, кто его не любили и почтительно побаивались, и те, кто его почтительно побаивались. Вторых было большинство, и они обращались с ним как с императором».

Глава восьмая

Светская львица и секс-маньяк

Осенью тысяча девятьсот пятидесятого года, незадолго до знакомства с Грегори Пинкусом, Маргарет Сэнгер получила письмо от семидесятипятилетней женщины по имени Катарина Декстер Мак-Кормик:

Я хочу знать: а) где, по Вашему мнению, сегодня имеется наибольшая нужда в деньгах Национального движения контроля рождаемости и б) каковы в данный момент перспективы дальнейших исследований, проводимых движением? Я имею в виду исследования по методам контрацепции.

Искренне Ваша,

Катарина Декстер Мак-Кормик

(Миссис Стэнли)

Для Сэнгер и Пинкуса письмо это пришлось как нельзя более кстати. Катарина Декстер Мак-Кормик была одной из богатейших женщин в мире, и после долгих лет личной борьбы и трагедий она наконец получила возможность тратить свое богатство.

Она была женой Стэнли Мак-Кормика и недавно овдовела. На свадебной фотографии, снятой в тысяча девятьсот четвертом году, они стоят рука об руку в шато Катарины в округе Пранжен недалеко от Женевы. В каменном замке с башенкой имелось двадцать комнат, он был окружен регулярными парками, и от него до самого побережья озера пролег величественный луг. Никто не знал в точности, сколько замку лет, но какие-то постройки существовали в эпоху крестовых походов. Здесь жил какое-то время Вольтер, позже сюда заезжал и Жозеф Бонапарт, брат Наполеона.

Ко времени свадьбы яростной и прекрасной Катарине исполнилось двадцать девять, она была лидером женского движения и одной из первых женщин, закончивших Массачусетский технологический институт (МТИ) со степенью по естественным наукам. У нее были запоминающиеся глаза и такой нежный голос, что мужчины просто не слышали (или предпочитали не слышать) ее поджигательские речи. Отложив свой план поступить в медицинскую школу, она вышла замуж за Стэнли – младшего сына Сайруса Мак-Кормика, изобретателя и фабриканта жатвенных машин, одного из богатейших людей в мире. Они были парой года – светская львица и миллионер. Стэнли казался идеальным женихом: высокий, широкоплечий, спортивный, выпускник Принстона. На свадебном фото он во фраке, с белым галстуком, левой рукой сжимает цилиндр. Левую ногу он слегка приподнял, будто пошатнулся, ошеломленный, не совсем понимая, что связывает его с красавицей, держащей его под руку. В то время он и впрямь пошатнулся – не физически, а психически. Он слышал голоса. Видел разное. Все труднее становилось сдерживать порыв причинять женщинам боль. Всю жизнь его давила властная мать, сейчас такая же сильная женщина становилась его женой, и за отраженной на фото благостной витриной счастливого лица грозно нарастал страшный, катастрофический ураган эмоций.

Вскоре после свадьбы, в очень многих отношениях похожей на свадьбу двух королевских домов, волшебная сказка сменилась фильмом ужасов. Может быть, Катарину привлекла робость Стэнли и его готовность уступать ее требованиям, но она и представить себе не могла, как глубоко он был не в себе и что может повлечь жизнь с этим человеком. Она начала потихоньку понимать это с началом медового месяца: он не лег в постель и бодрствовал всю ночь, одержимо царапая что-то в тетради и отказываясь рассказать, что же он пишет. Одна из страниц, испещренных его каракулями, оказалась завещанием, в котором он отписывал все свое обширное состояние жене, а не матери.

Вырваться из когтей родной матери – для Стэнли это был прорыв, но внутренняя борьба с самим собой оказалась для него непосильной. Его ум пошатнулся. После свадьбы прошло десять месяцев, а фактически брак еще не был осуществлен, и поведение Стэнли становилось все причудливей. Катарина думала, что, осев в браке подальше от матери, он почувствует себя лучше, но чем больше она говорила о желании секса, о желании иметь детей, тем больше нервничал Стэнли. В конце концов у него диагностировали шизофрению.

В то время людей с тяжелыми ментальными расстройствами помещали в психиатрические стационары, откуда они уже не выходили до смерти, но у Катарины Мак-Кормик было намерение поступить иначе и деньги на осуществление этого. Она наняла лучших на свете врачей, а научное образование позволило ей возглавить команду исследователей в поисках методов лечения. Она перевезла мужа в Райвен-Рок, поместье семьи Мак-Кормик в миссионерском стиле размером в тридцать четыре акра в Санта-Барбаре в Калифорнии. В Райвен-Роке были каменные мосты, колокольня, поле для гольфа на девять лунок и тяжелые навесные замки на дверях и воротах.

С террасы Стэнли виден был ленивый ручей, текущий посреди рододендронов и азалий, Тихий океан с островами Чаннел к западу и горы Санта-Инес к северо-западу. Это, быть может, была самая роскошная тюрьма на свете и, по иронии судьбы, как раз Стэнли ее и строил. Райвен-Рок приобрели, чтобы превратить в частную психиатрическую больницу для его старшей сестры, Мэри-Вирджинии, в тысяча восемьсот девяносто седьмом. Проектированием и строительством руководил Стэнли, не подозревая, что сестра оттуда уедет, а он сам очень скоро станет его единственным обитателем.

Катарина не развелась с мужем, хотя родственники Стэнли ее к этому призывали. Болезнь прогрессировала, поведение больного становилось невыносимым, но Катарина его не бросила. Стэнли совал руки в унитаз, кидался едой, прилюдно мастурбировал. В женском обществе он приходил в бешенство, поэтому Катарина могла лишь смотреть на него издали, иногда в бинокль, прячась в бегониях посреди садов Райвен-Рока. Она утвердила финансирование лаборатории по изучению приматов: лечащие ее мужа врачи полагали, что изучение обезьян поможет найти ключ к коррекции безумного поведения одержимого животными инстинктами Стэнли. Она посвятила себя поискам лекарства от его болезни, используя свои деньги, связи и научное образование. Она выделила средства на исследования шизофрении Вустерской больнице штата, где позже будут работать Хадсон Хоагленд и Грегори Пинкус, и Гарвардскому университету, дав старт первым программам изучения связи между гормонами и психическими заболеваниями. Она поглощала медицинские журналы в поисках информации, которую другие могли не заметить.

Исследование гормонов было тогда в новинку. Сам термин появился только в тысяча девятьсот пятом году в качестве названия некоторого класса соединений-медиаторов, выделяемых железами и доставляемых к целевым органам для выполнения конкретных функций. Катарина Мак-Кормик прочла достаточно, чтобы увериться: скорее всего, в состоянии ее мужа виноваты гормоны, и она убеждала врачей Стэнли рассмотреть возможность гормональной терапии. Но возможности влиять на врачей или видеться с собственным мужем у нее были весьма ограниченными. Врачи, которых Мак-Кормик наняла для руководства своей больницей одного пациента, не были расположены принимать указания даже от собственной нанимательницы (отчасти потому, что она женщина, отчасти потому, что они врачи) и не разрешали ей приближаться к мужу, говоря, что присутствие женщины вызовет у Стэнли неконтролируемую агрессию.

Курируя лечение мужа в объеме своих возможностей, Катарина стала понимать, что этого ей мало. С тысяча девятьсот девятого года она начала участвовать в движении суфражисток, выступая на митингах, организуя протесты и оказывая позарез нужную финансовую поддержку. Часто бывало, что в компании юных смутьянок она оказывалась старшей, но при своем богатстве и уме она стала в этом движении влиятельной. Перенеся дискриминацию со стороны мужчин в МТИ, рано лишившись умершего молодым отца и оказавшись теперь вдовой при живом умалишенном муже, Катарина все сильнее укреплялась в своем намерении бороться за права женщин. Она стала вице-президентом Национальной американской женской суфражистской ассоциации и – после принятия в двадцатом году Девятнадцатой поправки к Конституции – первым вице-президентом Лиги избирательниц. В то время, летом тысяча девятьсот двадцать первого года, Мак-Кормик начала сотрудничать с Сэнгер, занятой планированием первой Американской конференции по контролю рождаемости в отеле «Плаза» в Нью-Йорке. Две сильные, независимые женщины сели за стол перед разложенными бумагами как два полководца, составляющие план битвы. Понятно, что вопрос контроля рождаемости давно занимал Мак-Кормик. Она боялась думать, что было бы, если бы они со Стэнли успели зачать ребенка и он унаследовал безумие. Но дело было не только в этом. Без контрацепции любая женщина могла стать невольницей мужа, ходячим инкубатором. Какой смысл тогда бороться за женские права? Какой смысл женщинам учиться в колледже? Какой смысл призывать женщин бороться за равенство, когда их единственная перспектива – беременность?

Сперва Сэнгер всю тяжесть организации движения несла одна, но примерно в двадцать третьем роль Мак-Кормик в нем тоже стала ведущей. Она участвовала в комитетах, жертвовала деньги на издание журнала «Обзор контроля рождаемости» и помогла Сэнгер открыть первую в стране легальную клинику контроля рождаемости в Бруклине. Клиника называлась Бюро клинических исследований и могла функционировать на законных основаниях, поскольку ее провозгласили центром исследования – а не распространения – контрацепции. Но клиника, естественно, распространяла средства предохранения, и запасы быстро подходили к концу. Спрос далеко превосходил поступления. Диафрагмы регулярно доставлялись контрабандой из Канады, но бюро этого было недостаточно.

Катарина предложила привозить новые диафрагмы из Европы и разработала для этого план. В мае тысяча девятьсот двадцать третьего она пересекла Атлантический океан с восемью местами багажа, включая три больших кофра. В Европе она купила еще несколько кофров, объяснив, что собирается в этой поездке приобрести множество «образцов последней моды». Она встретилась с изготовителями диафрагм, разместила заказы, и ей прислали все это в ее шато. Затем она наняла местных швей, которые зашили диафрагмы в только что купленную одежду, повесила изысканные платья и пальто на вешалки и упаковала. Восемь гигантских кофров отправились в порт, прошли через таможню и попали на борт корабля, на котором Катарина ехала домой, оставляя щедрые чаевые на каждой остановке. Катарина Мак-Кормик, аристократка, контрабандистка, бунтовщица, прибыла в клинику на такси с прицепом, везущем кофры, где лежали самые изысканно упакованные диафрагмы на свете – всего больше тысячи. Клинике этого должно было хватить на год.

• • •

В двадцать седьмом году Мак-Кормик предложила свое шато для проведения первой международной встречи, посвященной контролю рождаемости, – Всемирной конференции по народонаселению, организованной Маргарет Сэнгер. Но сама Мак-Кормик на встрече не присутствовала. К тому времени разгорелась ссора между ней и семьей ее мужа. Все началось с разногласий по поводу того, как лучше заботиться о Стэнли, и дошло до судебного разбирательства, кто должен быть законным опекуном сумасшедшего миллионера. «Глубокий раскол в богатой семье», – гласил один из газетных заголовков, и это было еще мягко сказано.

Год за годом Мак-Кормик отдавала себя двум неприятным и в конечном счете безнадежным задачам: ухаживала за мужем и враждовала с его семьей. Она жертвовала деньги «Планированию семьи», а в тысяча девятьсот сорок втором участвовала в неудачной попытке Сэнгер изменить массачусетский запретительный закон о контроле рождаемости. Иногда, встречаясь с Сэнгер для обсуждения ключевых вопросов, она высказывала убеждение, что женщины никогда не освободятся от мужского доминирования, пока не получат контроль над процессом продолжения рода. Она говорила, что борьбу за этот контроль ощущает своим долгом, но мало что могла сделать, пока почти все ее деньги и время были посвящены Стэнли.

• • •

Девятнадцатого января тысяча девятьсот сорок седьмого года, в шестнадцать часов сорок пять минут, Стэнли Роберт Мак-Кормик умер от пневмонии. Более сорока лет он жил в изоляции, его ум пожирала болезнь, жену держали в отдалении – и все его гигантское состояние не смогло ему помочь. Катарина написала для «Санта-Барбара Ньюз-Пресс» некролог мужу, в котором отмечала, что деньги его «щедро выделялись на благотворительные нужды и на субсидирование достойных организаций» и что развитие поместья Райвен-Рок сыграло важную роль в росте местной экономики. Дальше Мак-Кормик написала, что на содержание Райвен-Рока требовалось сто пятнадцать тысяч долларов (1,2 млн по сегодняшним масштабам) в год, а на медицинский уход за мужем – сто восемь тысяч долларов (1,1 млн). В конце она указывала на то, что садовники мистера Мак-Кормика сделали большой вклад в местное садоводство и оказывали поддержку ежегодной городской выставке цветов. Некролог выглядел так, будто миссис Мак-Кормик, которой теперь исполнилось семьдесят два года, пыталась оправдать колоссальные средства и усилия, вложенные в заведомо проигранное дело.

При разборе сейфа Стэнли Мак-Кормика обнаружился лист бумаги сорокалетней давности с эмблемой отеля, помятый и пожелтевший. Там было написано: «Сим завещаю все свое состояние моей жене, Катарине Декстер Мак-Кормик. Также назначаю ее своей душеприказчицей по этому состоянию».

Документ был составлен и подписан в день их свадьбы. Катарина унаследовала более тридцати пяти миллионов долларов, включая тридцать две тысячи паев в принадлежавшей Мак-Кормику компании «Интернешнл Харвестер».

Сэнгер тоже была теперь вдовой: ее муж умер в сорок третьем. Для Сэнгер смерть Дж. Ноа Сли не была ударом: она изначально не чувствовала к нему страсти и теперь без особого труда продолжала жить, как жила. Тем более что большинство акций и недвижимости мужа уже давно были переведены на ее имя.

Но для Катарины Мак-Кормик со смертью Стэнли изменилось все. У нее почти пять лет ушло, чтобы привести в порядок дела мужа и решить все вопросы с налоговым управлением, но когда эти утомительные дела были закончены, она точно знала, на что хочет тратить время и деньги.

Глава девятая

Один спекулятивный вопрос

В январе пятьдесят второго года Сэнгер перед поездкой на Дальний Восток навестила Катарину Мак-Кормик в ее особняке в Санта-Барбаре. Если не знать, кто они, их можно было принять за пару состоятельных меценаток. Мак-Кормик, высокая, роскошно одетая, оставалась по-прежнему импозантной, хотя ее вкус в моде застыл где-то около тридцатого года. Сэнгер была пониже ростом, шире, с шапкой медных волос, с грубоватой и энергичной речью. Очень много внимания они уделили обсуждению здоровья и диет. Но разговор неизбежно зашел и о сексе.

В одном письме того периода Мак-Кормик писала: «…научно-исследовательский аспект нашей работы просто приводит меня в отчаяние». В прошлом Сэнгер старалась убедить свою богатую подругу жертвовать деньги «Планированию семьи». Но сейчас она не была уверена, что это по-прежнему лучший подход.

Когда Сэнгер собиралась ехать в Азию, Пинкус отправил ей отчет о ходе своей работы, на четырех страницах через один интервал описав эксперименты, проведенные им и Чжаном на кроликах и крысах, и объяснил разницу между эффектами инъекций гормонов и их пероральным приемом. Он подтвердил, что при приеме через рот эффективность составляла всего девяносто процентов, и выразил надежду, что эксперименты с другими аналогами прогестерона улучшат результат.

«Указанные эксперименты, – заключил он, – однозначно показывают, что прогестероном удается подавить овуляцию у крольчих и оплодотворение у крыс… Далее было продемонстрировано, что после периода стерильности способность к размножению восстанавливается». Следующим шагом, писал он, должно стать испытание аналогов прогестерона.

После этого отчета за Пинкуса взялся исполнительный директор «Планирования семьи» Уильям Фогт и пристал с ножом к горлу, требуя ответа: к чему должна привести его работа? «Какими конкретно способами, – писал Фогт, – по вашему предположению – если бы вы согласились давать такой прогноз, – результаты вашей работы можно применить к делу? Вопрос, конечно, спекулятивный, но я его считаю правомерным, потому что для всех почти исследований основная трудность состоит в том, чтобы убедить в верности самой идеи – убедить именно тех, кто мог бы оказать помощь в проведении опытов».

К Пинкусу стали приставать с такими вопросами всего после года работы и субсидирования – которое, включая финансирование от Мак-Кормик и от «Планирования семьи», составило всего три тысячи сто долларов (двадцать семь тысяч на сегодняшний день). На тысяча девятьсот пятьдесят второй год Пинкус ожидал получить три тысячи четыреста долларов. Он не жаловался, но они с Сэнгер оба признавали, что «Планирование семьи» не вложилось в проект серьезно. Лидеры организации, как Сэнгер сказала в разговоре с Мак-Кормик, «на работу Пинкуса не повелись». И она предложила Мак-Кормик взять дело в свои руки.

Вскоре после этого – в июне пятьдесят второго – Мак-Кормик посетила Вустерский фонд, желая собственными глазами увидеть, что там делается. Она познакомилась с Хоаглендом и Чжаном и услышала их рассказ о работе, ведущейся по прогестерону, но с Пинкусом она не увиделась – он был в отъезде по каким-то другим делам.

• • •

Однажды в выходные той же осенью Пинкус и еще двадцать девять ученых из восемнадцати городов и двадцати университетов собрались в «Арден-хаусе» – конференц-центре в национальном парке Харриман в штате Нью-Йорк, с видом на долину Рамапо. Чтобы собрать такую достойную компанию биохимиков, гинекологов, эндокринологов, иммунологов и социологов, причем на весь уикенд, Пинкусу понадобилось все его огромное влияние. Но если учесть, насколько щекотливым вопросам была посвящена эта встреча, то можно предположить, что подобными делами ученые предпочитали заниматься в нерабочее время и подальше от своих университетов. Собрание не искало публичности, и в итоговых документах имена участников не указывались. А собрались они, чтобы обсудить перспективы расширения исследований по контролю рождаемости.

В документе, где подводились итоги дискуссий, ученые соглашались, что основной прогресс в этих исследованиях был случайным побочным продуктом другой работы. Они также соглашались, что «безопасный, действенный, недорогой и эстетически приемлемый» пероральный контрацептив вполне можно создать – если только исследователи посвятят себя этому вопросу. Они даже выпустили резолюцию:

Как ученые и просто как люди мы желаем, чтобы о нас было известно вот что: мы признаем важность развития исследований, направленных на улучшение и более широкое использование приемлемых средств контроля рождаемости. Основываясь на своем понимании тенденций роста населения и расхода ресурсов и на своем убеждении, что исследования контроля рождаемости внесут значимый вклад в облегчение проблем, стоящих за напряжением в мире, мы формулируем это признание и ощущаем его срочную необходимость.

Мощные слова – правда, имена не названы. Не знай он этого и так, Пинкус снова утвердился бы в убеждении, что широкой и мощной поддержки со стороны научного сообщества не будет.

• • •

«Я весьма удивлена, что план Пинкуса не получил достаточного внимания, – так Мак-Кормик написала Сэнгер первого октября пятьдесят второго года. – Возможно, его считают слишком долгим и сложным – но неужели у всех остальных быстрее и проще?» Она напомнила Сэнгер – которой после полувека работы напоминания вряд ли требовались, – что таблетку для контроля рождаемости, вероятно, не так легко будет изобрести и что организаторам и инвесторам следует спокойно ждать. Мак-Кормик, обладательница диплома МТИ, лично посетившая Вустерский фонд несколько месяцев назад, стала для Сэнгер главным экспертом в исследованиях Пинкуса в области контрацептивов. А возможно, Сэнгер только притворялась наивной в надежде, что богатая подруга возьмет руководство на себя.

«Когда не можешь подтолкнуть, это просто изматывает!» – писала Мак-Кормик в другом письме Сэнгер.

Сэнгер сочувствовала. «Вы совершенно правы, испытывая такие чувства, – ответила она. – Может быть, в ближайшие месяцы нам удастся навестить доктора Пинкуса».

Глава десятая

Эффект отскока

Долгие годы Грегори Пинкус искал проект, в котором он мог бы утвердить свое величие, но идеи приходили и уходили, словно любовные интрижки, начинаясь увлечением и заканчиваясь досадой. Вся его карьера была цепью крушений, и после каждого он поднимался и начинал все заново. Так что теперь он хорошо понимал: поиски орального контрацептива связаны с огромным риком. Таблетка может не дать результата, у нее могут обнаружиться серьезные побочные эффекты, пресса снова поднимет его на смех и сделает парией.

Однако, несмотря на все опасности, проект был для Пинкуса идеален. Связан он был с областью науки, которую Пинус знал лучше всего: с размножением млекопитающих. Здесь нужен был ученый, мыслящий агрессивно. Требовались не только научные знания, но и дух предприимчивости, который Пинкусу пришлось у себя развить после ухода из Гарварда. Но лучше всего проект подходил Пинкусу вот почему: ему нечего было терять. Участие в таком сомнительном деле вряд ли могло испортить ему репутацию сильнее, чем она уже была испорчена. Как сказал один из его коллег: «Он не боится ходить по краю, потому что давно ушел за край».

Годы разочарований научили Пинкуса, что успех эксперимента не всегда определяет наука: часто за это ответственны бесчисленные околонаучные силы, из которых на одни он как-то может повлиять, а на другие – нет. Для проекта по созданию таблетки был нужен не столько биолог, сколько администратор – который соберет команду для выполнения всей научной работы, установит связи с производителями, необходимые для поставки реактивов, а потом, в случае успеха, распространит новость так, чтобы общественность могла это изобретение признать. Останься Пинкус в Гарварде, вряд ли у него нашлись бы собственные связи с фармацевтическими компаниями. Вряд ли был бы он готов и к столь высокому риску. Ему предстояло не только рисковать репутацией, но еще и раздвинуть границы законов и этики.

Он знал, что делать дальше: испытывать прогестерон на женщинах. Для этого к его команде нужно было добавить еще одного игрока: врача, предпочтительно гинеколога, который мог бы убедить участниц эксперимента, что им ничего не грозит, а фармацевтические компании, поставляющие прогестерон, – что никто не пострадает. Пинкус вспомнил доктора Абрахама Стоуна – доктору было шестьдесят три года, и был он одним из ведущих специалистов по контрацепции в стране. Именно у Стоуна на вечеринке в Нью-Йорке Пинкус зимой пятидесятого впервые встретил Сэнгер и начал думать над созданием таблетки. Сэнгер, конечно, одобрила бы эту кандидатуру, но Пинкусу не нравилось, что Стоун, директор ее собственного исследовательского бюро, слишком связан с Маргарет, чтобы быть объективным. Его будут воспринимать как поборника контроля рождаемости, что придаст науке оттенок пристрастности. Еще был Алан Гуттмахер, главный акушер-гинеколог нью-йоркской больницы «Маунт-Синай», автор популярной книги о браке и консультант Совета по народонаселению. Но Гуттмахер, опасался Пинкус, может быть слишком занят, чтобы все свое внимание сосредоточить на экспериментах. Другой нюанс: и Стоун, и Гуттмахер были евреями. Пинкус, по-прежнему считавший, что антисемитизм навредил ему в Гарварде, беспокоился, что избыток евреев в команде ухудшит отношение к ней.

Поэтому Пинкус выбрал врача по имени Джон Рок. Как и Пинкус, Рок был выпускником Гарварда. Его уважали коллеги и обожали пациенты. Он выглядел как семейный врач из голливудского фильма: высокий, стройный, серебристые волосы, ласковая улыбка и спокойные, уверенные манеры. Сама его фамилия звучала сильно, солидно и надежно[26].

У Рока был и еще один плюс: он был католиком.

• • •

Джона Рока крестили в тысяча восемьсот девяностом году в церкви Непорочного Зачатия в Мальборо, в Массачусетсе. В отрочестве он был столь религиозен, что считал себя обязанным исповедоваться обо всех случаях, когда испытал сексуальное желание или эрекцию. Он даже записывал даты и количество раз, когда с ним такое произошло, пока однажды священник на исповеди ему не сказал: «Не будь таким скрупулезным, Джон».

Он был сыном ирландца-бармена, рос большим, сильным и спортивным, но часто предпочитал играть дома с сестрами, а не шляться по улице с братьями. За это братья иногда его дразнили девчонкой. Весной тысяча девятьсот седьмого года, живя в пансионе Высшей школы коммерции в Бостоне, юный Джон Рок, возможно, влюбился в одноклассника по имени Рэй Уильямс, капитана школьной баскетбольной команды. Дневник Рока за этот год переполнен восторженной писаниной о том, как они проводили время с Рэем. В марте того года, однако, произошло нечто, заставившее Рока вырвать из своего дневника страницы. Шестьдесят пять лет спустя, стариком вспоминая истоки осознания своей сексуальности и либеральных взглядов на секс и контрацепцию, Рок упоминал, как спал в одной кровати с мальчиком, которого он называет Бен Уильямс, и проснулся с эрекцией и, в итоге, с оргазмом. Позднее Рок демонстрировал удивительно широкие взгляды на разнообразие сексуального поведения – может быть, на его образ мыслей повлияла дружба.

После школы Рок, неожиданно для своих принадлежащих к рабочему классу родных, поступил в Гарвард учиться на врача. В тысяча девятьсот двадцать шестом году он стал директором клиники по лечению бесплодия при бесплатной женской больнице в Бостоне. Он любил свою работу и обожал пациенток. В дни наплыва пациенток он метался между двумя смотровыми, стараясь принять как можно больше женщин, по возможности не заставляя никого слишком долго ждать. Часто он спрашивал пациенток победнее, не нужны ли им деньги на автобус, чтобы доехать до дома, а женщин, особо тяжело переносящих беременность, провожал до стоянки такси и платил водителю вперед. Он всегда ходил в сшитом на заказ костюме, до хруста накрахмаленной рубашке, с безупречным галстуком (без галстука или шейного платка его редко кто видел) – само воплощение официальной элегантности. Дорогой одежды Рок не покупал – он никогда не изменил бы своим рабочим корням, и никогда не стал бы внушать пациенткам робость подчеркнуто дорогой одеждой. Но он появлялся на публике только в строгой формальной одежде, и так же строги и формальны были его манеры. С одной из медсестер он проработал двадцать лет, так и не узнав ее имени: она всегда оставалась миссис Бакстер, а он – доктор Рок.

Хотя над рабочим столом у него висело распятие, его религиозные взгляды часто вступали в конфликт с профессиональными. Например, католическая церковь была категорически против абортов, а Рок считал, что здоровье женщины важнее, чем здоровье зародыша, и рекомендовал прерывать беременность, если она угрожала жизни пациентки. «Религия, – говорил он своей дочери, – очень дурной ученый».

В тысяча девятьсот тридцать шестом году, работая в Комитете американской медицинской ассоциации по материнскому здоровью, он сообщил коллегам по комитету, что секс, по его мнению, создан для продолжения рода и более ни для чего. «Природа предписала женщине одну карьеру – материнство», – сказал он. Все, что удерживает женщину от начала этой карьеры сразу после свадьбы, продолжал он, «социально неверно». Он слышал о случаях, когда женщины откладывали беременность, чтобы заработать денег и помочь мужьям окончить колледж, но такие желания он не принимал. Пусть мужчина откладывает образование, говорил он, чтобы жена могла родить ребенка. Что до секса, то, «если сделать его самоцелью, последствия будут ужасны».

Однако со временем взгляды Рока в корне изменились: сострадание к пациенткам стало для него важнее, чем необходимость придерживаться линии церкви. Он сочувствовал женщинам, приходившим к нему на прием и говорившим, что они боятся новой беременности – потому ли, что организм изношен, или потому, что представить себе страшно, что придется заботиться еще об одном ребенке. Также Рок начинал замечать, что многие пары просят средства предохранения, потому что хотят отложить рождение ребенка, а не избежать его вообще. В тридцать первом году он был в числе пятнадцати бостонских врачей (и единственным среди них католиком), подписавших петицию за отмену в штате запрета на контрацепцию.

В двадцать пятом году Рок женился на Анне Торндайк, уроженке Бостона, с которой у них был схожий вкус к приключениям: во время Первой мировой войны она работала водителем скорой помощи во Франции. Для обоих брак случился довольно поздно: ему было тридцать пять, ей – двадцать девять. Их первенец появился через одиннадцать месяцев после свадьбы. В следующие шесть лет родились еще четверо детей. Затем они перестали появляться. Как или почему это произошло, Рок никогда ни с кем не обсуждал.

Он обожал жену и, в отличие от множества мужчин той эпохи, не боялся показывать свою нежность публично – цветами, изысканными речами и поцелуями украдкой в коридоре дома. В своей практике Рок консультировал беременных и принимал роды, но еще он работал с женщинами, которые не могли зачать, и пришел к выводу, что занятие сексом дает мужу и жене особую связь, пока они безуспешно заняты попытками произвести ребенка. Слишком многие священники, говорил он, путали красоту человеческого соития с животной случкой. Это упрямство огорчало Рока и подвигло его смелее высказывать свои воззрения на секс и любовь. К тысяча девятьсот пятидесятому году он начал читать об этом лекции, где говорил, что любовь и секс разделять нельзя. Только с любовью, провозглашал он, «оргазм может достичь своей природной экстатической полноты».

Не совсем тому учили его священники.

• • •

В Библии ни в Ветхом Завете, ни в Новом контрацепция не упоминается, и до середины двадцатого века самого этого термина не было в словаре нравственности католической теологии. До того наиболее релевантный термин, использовавшийся теологами, был онанизм, из библейской истории об Онане (Бытие 38:4–10), – мастурбация или сексуальный акт без намерения продолжить род. Секс, как учила церковь, необходим только для размножения, таким образом, онанизм есть грех.

Репродуктивную систему человека плохо понимали даже еще в начале двадцатого века. Многие считали женщин всего лишь сосудами, в которых мужское семя само по себе развивается в ребенка. Вот почему изливать семя наружу, во время секса или при мастурбации, почиталось грехом. Влиятельный философ и теолог тринадцатого века Фома Аквинский много писал на эту тему, утверждая, что любой половой акт, не служащий продолжению рода, даже внутри брака, есть всего лишь похоть. Тем не менее у католической церкви не было официальной позиции по контролю рождаемости до тысяча девятьсот тридцатого года, когда папа Пий XI выпустил энциклику под названием «О целомудренности брака» (лат. Casti Connubii). Папа признавал, что способы контроля рождаемости широко используются «даже среди верных чад церкви», но не выразил по этому поводу радости, назвав это «новой и совершенно извращенной моралью». Он говорил, что происходит «стыдная и порочная по сути своей» попытка обойти природные «силу и смысл» акта соития. Папа, однако, все-таки предложил верующим лазейку: женатая пара не будет грешна, сказал он, если «новая жизнь не может возникнуть по естественным причинам, какими являются время либо определенные дефекты». Другими словами, женатая пара могла заниматься сексом для удовольствия, если муж и жена знают, что секс не приведет к зачатию по естественным причинам.

Десятки лет врачи советовали женщинам, не желавшим беременеть, заниматься сексом только в «безопасные периоды». К сожалению для многих женщин, до тридцатых годов двадцатого века большинство докторов считали безопасными временны´е промежутки посреди менструального цикла; на самом деле в это время женщины более всего склонны зачинать детей. Когда ученые наконец разобрались, чикагский семейный врач Лео Дж. Латц, преданный прихожанин римско-католической церкви, выяснил, каким образом эта информация вместе с недавним заявлением папы дает возможность в определенные дни месяца заниматься сексом без греха и без деторождения.

Латц написал сухую книжку под названием «Ритм стерильности и фертильности у женщин», продававшуюся сотнями тысяч экземпляров. Как утверждал Латц, женщина, избегая секса восемь дней в месяц – пять до овуляции и три после, – может естественно и в рамках этических норм распоряжаться собственным телом и контролировать размеры семьи. Способ, естественно, не слишком надежный. Вычислить время овуляции непросто, у каждой женщины могут быть свои особенности; кроме того, момент овуляции может сдвигаться из-за болезней или стресса. Но Латц очень старался извлечь из этого способа максимум надежности. Он советовал в течение шести месяцев аккуратно записывать день начала менструации и считать количество дней между этими моментами. Определив длительность своего цикла, женщина могла определить и дни бесплодия, основываясь на исследованиях, показавших, что овуляция возникает за двенадцать – шестнадцать дней до менструации.

При всей ненадежности метода предложение Латца нашло широкий отклик, поскольку он, формулируя свой метод, исходил из явного предположения, что пары, состоящие в браке, имеют право регулярно заниматься сексом, ничего не боясь, ради одного наслаждения. Бог устроил это именно так.

Но не только о наслаждении шла речь. Во всем мире острейшим желанием женщин была возможность ограничивать размер своей семьи и самим определять время деторождения – ради собственного здоровья и ради благополучия уже имеющихся детей. Начали выпускаться средства для расчета цикла – диаграммы, колеса с окошками, календари, линейки с ползунами. Несмотря на колоссальный успех «Ритма», эта книга стоила Латцу места на медицинском факультете Университета Лойолы в Чикаго: почти наверняка его уволили за эту неоднозначную публикацию.

В тридцатых годах двадцатого века рождаемость в американских семьях упала до 2,1 ребенка на мать – во многом из-за Великой депрессии. В католических семьях детей в среднем было больше, чем в прочих, но даже в них количество детей снижалось тем больше, чем лучше женщины осваивались с календарным методом и другими видами контроля рождаемости. «Католическое население демонстрирует тенденцию к вымиранию, – сказал монсеньор Джон А. Райан в тридцать четвертом году. – Наши люди показывают, что у них нет ни способностей, ни мужества, ни стойкости, чтобы создавать семьи и рожать достаточно детей для гарантии нашего выживания». Многие священники с амвонов обличали контроль рождаемости и аборты, но толку от проповедей было мало. Контрацепция оказалась в открытом доступе. Многие католики впервые начали размещать свои верования в разные отсеки. Секс – дело частное, от религии отдельное. Вот тут мы папу слушаемся, а вот тут уже дело наше. То был гул перед сейсмическим сдвигом.

Маргарет Сэнгер надо было быть довольной, что контроль рождаемости вогнал клин между католической церковью и многими ее последователями. Радоваться, что столь многие католички начали склоняться к ее точке зрения. Но календарный метод ее по-прежнему не во всем устраивал. Он был ненадежен, даже шутка ходила: «Как называют женщину, которая предохраняется календарным методом? Мамочкой». Применяющей этот метод женщине не было смысла изучать собственные сексуальные желания – их надо было ограничивать определенными днями месяца. Сэнгер по-прежнему хотела получить от докторов надежный и дешевый способ предохранения. И она не желала, чтобы незамужние женщины из обсуждения исключались. Для нее частичная победа победой вовсе не была. Католические критики Сэнгер говорили, что календарный метод лучше, чем ее искусственные контрацептивы, – якобы он не вмешивается в естественные жизненные процессы. Но Сэнгер парировала: все на свете вмешивается в естественные жизненные процессы. Воздержание от сексуального искушения – вмешательство в естественные жизненные процессы. Каждый раз, когда папа римский подбривает себе бакенбарды, он вмешивается в естественные жизненные процессы.

Недоверие Сэнгер к церкви со временем выросло и закостенело. Оно было так глубоко, что она возражала против включения Рока в команду по исследованию прогестерона, утверждая, что «он не посмеет развивать исследования контрацептивов и оставаться католиком». Пинкус защищал Рока, говоря, что он – «реформированный католик», и медицинские взгляды у него отделены от религиозных верований.

Нечасто Сэнгер проигрывала споры, но этот она проиграла.

• • •

Пинкус видел в Роке не только талантливого ученого, но и влиятельного промоутера своей новой, пока еще не изобретенной, противозачаточной пилюли. Рок уже завоевал некоторую славу как врач-католик, дерзнувший не подчиниться собственной церкви. В сорок четвертом году его имя попало в заголовки газет, когда он с помощницей, бывшей лаборанткой Пинкуса, впервые осуществил оплодотворение человеческой яйцеклетки in vitro. Рок не хвастался и не пытался никого напугать, сказав прессе: на то, чтобы оплодотворять таким образом женщин, технологию потребуется развивать еще лет десять. Доктор Рок – человек, в отличие от Пинкуса, с городским лоском, с трубкой, в шейном платке, – всем своим видом внушал уверенность. Его никто не посмел бы сравнить с доктором Франкенштейном. Напротив, читатели журнала или газеты, глядя на его портрет и внимая его взвешенным словам, не могли не чувствовать: будущее в надежных руках. Если Джон Рок говорит, что это будет безопасно, заключал читатель, значит, так и есть.

Даже когда Рок пошел против католической церкви, он сделал это дипломатично, оставляя впечатление, что стоит за терпимость и достоинство. Он не пытался подорвать институт брака. Он не поощрял секс ради удовольствия. Он не пытался навредить церкви. Он призывал американцев вообще и католиков в особенности более вдумчиво подходить к институту брака и созданию семьи. «Я не думаю, что римский католицизм требует от человека мешать свободе совести других людей или их действиям в рамках их личных моральных принципов», – сказал он журналу «Тайм» в сорок восьмом году. Вскоре после публикации в «Тайм» Рок напечатал книгу «Сознательное материнство», которая привлекла к нему еще больше внимания. Отрывок опубликовали в журнале «Коронет», соперничавшем с «Ридерз Дайджест». «Ничто в жизни мужчины и женщины никогда не будет так значимо для них и для общества, как деторождение, – так начиналась статья Рока. – В свете этого кажется разумным, чтобы будущие родители проявили в этом вопросе уж никак не меньше ума и предусмотрительности, чем при постройке дома, покупке мебели, выборе профессии. Но в наши дни, когда двое пускаются в совместный жизненный путь, им приходится плыть по морю невежества… Им необходимо проложить собственный курс, потому что существующие карты – в основном смесь суеверий, науки и иносказаний».

И Рок взял на себя задачу существующие карты улучшить. Он хотел, чтобы молодые пары обсуждали вопросы секса и деторождения до женитьбы. Он хотел, чтобы они поняли: в сексе нет ничего стыдного или неприличного. Он хотел, чтобы общество предоставило безопасные и эффективные средства предохранения, а пары имели бы право ими пользоваться. За все это монсеньор Фрэнсис У. Карни из Кливленда назвал его «моральным насильником», а Фредерик Гуд, заведующий акушерским отделением бостонской городской больницы, просил бостонского кардинала Ричарда Кушинга отлучить Рока от церкви. Но Рока было не сдвинуть. Неудивительно, что Пинкус так им заинтересовался.

• • •

Впервые Грегори Пинкус и Джон Рок встретились в тридцатых годах, когда Пинкус еще работал в Гарварде. В сороковых, когда Рок начал эксперименты с оплодотворением человеческой яйцеклеткиin vitro, он первым делом отправил своего ассистента учиться у Пинкуса.

Леча женщин от бесплодия, Рок начинал с того, что собирал подробный анамнез и проводил полное обследование. Если у женщины не было менструаций или они были нерегулярными, Рок подозревал расстройство овуляции и назначал биопсию эндометрия[27]. Среди специалистов по лечению бесплодия он выделялся тем, что просил и мужей сдать сперму на анализ. Он подозревал (и многолетняя практика эти подозрения подтвердила), что в приличном проценте случаев причиной отсутствия детей у пары является мужское бесплодие. Кроме того, было необычно – если не сказать уникально, – что чуть дальше по коридору от клиники бесплодия располагалась его же клиника календарного метода.

Эта клиника календарного метода первой в Массачусетсе бесплатно предлагала советы по контролю рождаемости. Пройдя обследование, женщины посещали клинику календарного метода, где их просили в течение трех месяцев документировать свои менструальные циклы и половую жизнь. После этого Рок инструктировал тех, у кого циклы были регулярные, в какие дни можно заниматься сексом при малом риске зачатия. Он знал, что многие женщины используют диафрагмы, спринцовки и презервативы, но закон не позволял ему прописывать или даже обсуждать такие вещи, если только здоровье женщины не подвергалось серьезной опасности. Даже если Року и разрешили бы распространять предметы для предохранения, около девяноста процентов его пациенток были католичками и больше интересовались календарным методом. У некоторых из них было больше дюжины детей, и им не хотелось беременеть. Другие хотели выдержать больший интервал между рождениями детей. Помогая женщинам, приходившим за средствами предохранения, и тем, кто пытался превозмочь бесплодие, Рок узнал многое не только о человеческом размножении, но и о человеческих отношениях. В один и тот же день он мог принимать женщин, которые с трудом растили больше детей, чем могли, и женщин, глубоко переживающих собственную неспособность зачать. Это были домохозяйки, в основном из рабочего класса: жены булочников, работников прачечной, лифтеров и механиков. Из многодетных многие просили о единственном известном им средстве, гарантирующем конец детородному периоду: гистерэктомия, удалении матки.

Одной такой пациентке, известной как миссис Л. А., было тридцать два года. Она вышла замуж в восемнадцать лет, родила одиннадцать детей и один раз пережила выкидыш. Последние пять беременностей закончились кесаревым сечением, и самыми последними родились близнецы. Она сказала Року, что сексом они с мужем занимаются дважды в месяц, и никогда не предохраняются. Близнецам исполнилось всего полгода, когда миссис Л. А. обратилась к Року. Она рассказала, что муж пытается быть «осторожным» – имелось в виду, что он прерывает половой акт перед эякуляцией, чтобы избежать новой беременности. Когда миссис Л. А. пришла к Року, ее сперва по ошибке отправили в клинику лечения бесплодия. Но когда все выяснилось, она рассказала доктору, что истощена, у нее бывают боли и время от времени обмороки. Менструации были необычайно обильными и болезненными. Рок, опасаясь, что у женщины может быть опухоль, предложил незамедлительную гистерэктомию.

Другая пациентка, миссис М. Б., предохранялась регулярно. Но тем не менее после одиннадцати лет брака у нее было шесть детей (и один выкидыш), и вот ей исполнилось тридцать. К Року она пришла после плохо сделанного аборта. На первом приеме Рок отказался прописывать гистерэктомию, которая сделала бы ее полностью стерильной. Он рекомендовал ей подобрать диафрагму. Миссис М. Б. вернулась в больницу через год, после еще одной беременности и самостоятельной попытки аборта. Тогда Рок уступил и согласился с уместностью гистерэктомии.

Эти два случая придали Року решимости. Он давно считал, что церковь и штат Массачусетс неправы, запрещая предохраняться, и постепенно укреплялся в этой мысли. В сорок пятом году он написал сотне пациенток и каждой задал ряд вопросов о том, как гистерэктомия повлияла на их здоровье и самочувствие. Он хотел знать, как операция сказалась на их браке и сексуальной жизни. Около половины женщин ответили Року, что их сексуальная жизнь после операции не изменилась. Пять из них сказали, что ухудшилась. Одиннадцать (включая одну, которая бросила мужа ради нового мужчины) сообщили об улучшении. Трех женщин после гистерэктомии бросили мужья – потому что они «потеряли свое естество», как выразился один из них.

Мало кому из врачей хватало смелости или уверенности в себе задавать женщинам вопросы о качестве секса. Чем больше Рок узнавал этих женщин, тем больше его интересовал контроль рождаемости. В тридцатых – сороковых годах большая часть его работы – интересной ему работы – заключалась в борьбе с женским бесплодием. Постепенно он стал самым знаменитым специалистом в этой области в стране. Богатые, влиятельные и знаменитые женщины ехали к нему через всю Америку, среди них Мёрл Оберон, уроженка Бомбея, звезда голливудских фильмов «Грозовой перевал» и «Темный ангел». В шестнадцать-семнадцать лет Мёрл стерилизовали. Ее мать, желая защитить свою прекрасную дочь от ранней беременности, приказала пройти эту операцию, не объяснив девушке последствий. К тридцати годам Оберон захотела иметь детей и спрашивала Рока, можно ли обратить процедуру, которую ей навязала мать.

В пятидесятых казалось, что каждая взрослая молодая женщина рожает детей или хочет их родить. Растить детей считалось в послевоенной Америке актом патриотизма. Это был ключ к счастью, главное жизненное свершение. Те, кто не мог продолжить род, вызывали жалость. В пятидесятых плодовитость нации росла год за годом. В тридцатых на одну американку в среднем приходилось 2,2 ребенка; в пятьдесят седьмом была достигнута рекордная цифра – 3,7. Женщины, не вовлекавшиеся в процесс создания детей, считались неполноценными и нежелательными. Мужчин осуждали за «стрельбу мимо цели» и сомневались в их маскулинности. Поскольку в те времена врачи мало знали о причинах бесплодия, обвиняли в основном женщин. Обычно причины назывались психологические – говорили, что женщина переживает стресс или подсознательно боится иметь детей. В тысяча девятьсот пятьдесят первом году в «Журнале Американской медицинской ассоциации» появилась статья, написанная тремя мужчинами – социологом, гинекологом и физиологом, – в которой утверждалось, что женщины, лишенные желания иметь детей так редки, что «это можно рассматривать как аномалию».

Даже доктор Абрахам Стоун из «Планирования семьи» писал: «Бесплодная женщина, если хочет забеременеть, должна изменить свою психологическую установку». «Чтобы зачатие произошло, женщина должна быть женщиной. Она должна не только иметь женское анатомическое строение и женские гормоны, но и чувствовать себя женщиной, принимать себя как женщину… Быть женщиной – значит осознавать свою главную роль: зачать и выносить ребенка. У каждой женщины изначально есть стремление и потребность произвести на свет дитя», – утверждал он.

Спрос на излечение от бесплодия в пятидесятых был взрывной, но доктора могли предложить не очень много. Начиная примерно с тысяча девятьсот пятидесятого года Рок провел несколько экспериментов с женщинами, страдавшими, по его терминологии, «необъяснимым бесплодием». Он подозревал, что некоторые из них не могут зачать, потому что у них репродуктивная система развилась не полностью. Если женщина в таком состоянии каким-то образом умудрялась забеременеть, то беременность способствовала взрослению ее репродуктивных органов. Чтобы проверить эту теорию, он набрал восемьдесят «отчаявшихся, но готовых на риск» женщин для эксперимента, в котором использовал гормоны – прогестерон и эстроген, – чтобы вызвать «псевдобеременность». Рок откровенно сказал участницам, что понятия не имеет, поможет это или нет, но они доверились ему.

Эксперимент Рока был основан на его знании трех видов гормонов.

• Андрогены – мужские гормоны, хотя они присутствуют у обоих полов. Самый активный андроген – тестостерон. Эти гормоны управляют развитием и функционированием мужских гениталий. Они увеличивают мышечную силу, являются причиной роста волос на лице и низкого голоса. И у мужчин, и у женщин андрогены способствуют сексуальному желанию.

• Эстрогены – женские гормоны, образующиеся в основном в яичниках. Эстрогены способствуют развитию груди, эпителия влагалища и матки перед беременностью.

• Прогестогены, часто называемые гормонами беременности (самый важный в этой категории – прогестерон) – потому что они регулируют состояние внутренней слизистой оболочки матки. Когда яйцеклетка оплодотворена, прогестерон готовит матку к имплантации и отключает яичники, чтобы больше яйцеклеток не создавалось.

В пятьдесят втором году Пинкус и Рок встретились на одной научной конференции и между заседаниями поговорили о работе. Когда Рок описал свою работу с беременными женщинами, Пинкус предложил ему попробовать прогестерон без эстрогена.

Рок экспериментировал с различными комбинациями гормонов и методами их употребления в поисках лекарства с наилучшим желательным действием и наименьшими побочными эффектами. Иногда, перед тем как давать гормоны пациенткам, он вводил их себе, чтобы понять, насколько это больно, и, вероятно, убедиться, что это не повлечет мгновенной смерти. Но кроме этого, он не особенно готовился. Рок не проводил испытания на крысах и кроликах. Он не просил пациенток подписать форму согласия, хотя объяснял им, что лекарство, которое они собираются принять, не вылечит их от бесплодия сразу. Знания, полученные от экспериментов, могут со временем помочь огромному количеству женщин, объяснял он, но был осторожен и ничего не обещал. Так проводились в то время эксперименты, и одного слова Джона Рока для большинства его пациенток было достаточно. «Как и нам, – писал он, – им хотелось попробовать».

Он начал давать женщинам по пятьдесят миллиграммов прогестерона и по пять миллиграммов эстрогена и медленно поднимал до трехсот миллиграммов прогестерона и тридцати миллиграммов эстрогена. К концу первого этапа эксперимента никто не умер и серьезно не заболел. Это были хорошие новости. Шли месяцы, и новости становились все лучше. Тринадцать из восьмидесяти женщин под наблюдением Рока забеременели. Рок рассказал коллегам о многообещающем результате. «Эффект отскока» – так он это назвал, потому что проделанная с помощью гормонов перезагрузка женской репродуктивной системы, видимо, способствовала дозреванию этой системы и излечению от бесплодия. Скоро коллеги-гинекологи окрестили этот метод эффектом Рока.

Результаты внушали надежду, но Рок не был до конца убежден, что эффект реально имеет место. Размер выборки был слишком мал, а непонятное бесплодие так и не объяснено, и делать выводы о механизме работы или даже пользе гормональной терапии было трудно. Однако для оправдания дальнейших исследований этих результатов было достаточно.

Настоящая проблема выявилась лишь одна – зачастую женщины, принимавшие гормоны, ошибочно считали, что забеременели. Дело в том, что прием гормонов вызывал очень похожие симптомы: приходила тошнота, увеличивалась грудь и росла ее чувствительность, прекращались менструации. Рок не слезал с телефона, отвечая на звонки осчастливленных пациенток, утверждавших, что они наконец зачали ребенка. Женщины мечтали о детях. Многие из них пытались забеременеть годами. «Я заверял их, что зачатие не может наступить во время лечения», – говорил Рок, но для них это не имело значения. Женщины продолжали названивать, и он продолжал печально их разочаровывать: иллюзию беременности создает прогестерон.

Узнав о работе Рока, Пинкус обрадовался, что прогестерон имеет контрацептивный эффект, хотя это не было для него неожиданностью. Важным же для Пинкуса было то, что пациентки Рока не умирали. Вот и доказательство, что давать женщинам прогестерон – безопасно.

Рок рассказал Пинкусу, что, хотя работа с прогестероном его вдохновляет, есть одна громадная трудность: пациентки начинали верить, что беременны, как ни убеждал он их, что это невозможно. И когда все же выяснялась правда, это становилось для женщин страшным ударом.

Пинкус предложил элегантное решение – с невероятными последствиями как для собственной работы, так и для будущего женщин всего мира.

Менструальный цикл женщины обычно длится двадцать восемь дней. Каждый месяц эстроген, а затем смесь эстрогена и прогестерона приливают к матке, вызывая утолщение слизистой, чтобы она могла воспринять оплодотворенную яйцеклетку. Затем, если прикрепления оплодотворенной яйцеклетки к эндометрию не происходит, уровень гормонов падает, и оболочка вымывается в менструальном кровотечении. Вот этого и не было у пациенток Рока: менструальной крови, сообщающей, что организм работает как обычно и беременности нет.

Вопрос состоял в том, как предотвратить овуляцию, а ежемесячную менструацию оставить. Самым простым решением был перерыв в приеме прогестерона на пять дней ежемесячно. Уровень гормонов вернется к норме, и кровотечение произойдет. Эта идея обоим казалась разумной в силу полной естественности процесса. У Пинкуса, однако, мог быть и другой мотив.

Одной из компаний, поставлявших гормоны для его экспериментов с прогестероном, была «Г. Д. Сёрл». Компания эта уже за год до того имела к Пинкусу вопросы, но руководство еще не до конца разуверилось в гениальном и непредсказуемом ученом. Оно продолжало думать, что Пинкус может изобрести нечто полезное, кроме того, гораздо дешевле для компании выписывать гранты Вустерскому фонду, чем нанимать собственных исследователей. И потому, несмотря на неудачи Пинкуса, «Сёрл» согласился выплачивать фонду шестьдесят две тысячи четыреста долларов в течение двенадцати месяцев, начиная с июня пятьдесят третьего года. Кроме того, Пинкусу полагалось получать акции «Сёрла», начиная с девятнадцати акций по цене 921,5 доллара.

Пинкус был не просто наемный ас лабораторной работы, его функции были куда шире. Он часто предлагал руководству «Сёрла» идеи новых продуктов – например, когда услышал, что ученые экспериментируют с жидкостью, которую вкалывают под кожу, и там она затвердевает в гранулу, в течение трех – пяти недель выпускающую гормоны. Авторы разработали эту жидкую гранулу для кастрации цыплят: они толстели, и мясо у них становилось нежнее. Пинкус подумал, что стоило бы рассмотреть и изучить возможность применения этого метода на людях. Также он писал «Сёрлу» по поводу финансирования лекарства от выпадения волос у мужчин – проект, который он называл «Операция “Лысина”». Пинкус понимал, что процесс выпадения волос у мужчин запускается тестостероном, и считал, что инъекции половых гормонов, компенсирующих действие тестостерона, могло бы остановить и даже, быть может, обратить процесс выпадения волос. Руководство «Сёрла» выразило «мрачные сомнения», но в конце концов дало Пинкусу зеленый свет.

Не во всех письмах в «Сёрл» Пинкус упоминает прогестерон или средства предохранения. У него был бизнес, была лаборатория, были другие идеи. Но он понимал, что средство восстановления волос у мужчин может его обогатить, но вряд ли поможет завоевать ему в научном сообществе тот авторитет, достойным которого Пинкус себя считал. Контроль рождаемости давал на это больше шансов.

Руководители «Сёрла» не были привержены идее нового контрацептива и просили Пинкуса не афишировать их участие в проекте. Также они сказали Пинкусу, что не желают иметь ничего общего с противозачаточной таблеткой, которая вмешивается в менструальный цикл. Менять женский цикл, сказал один из руководителей, имея в виду, должно быть, обеспокоенность своих клиентов-католиков, значит «идти против Природы».

Весьма странное место для проведения границы. Менструация, изнурительная для многих женщин, необходима только тогда, когда женщине хочется забеременеть. А обратить вспять облысение – это не против природы? А пенициллин не идет против природы, когда борется с инфекцией? И – ближе к делу – прогестерон, прекращающий овуляцию, не идет ли против природы?

Но пусть. Если и пациентки Рока хотят, чтобы у них была менструация, и «Сёрл» хочет того же, Пинкус посмотрит, что он может сделать.

Глава одиннадцатая

Что заставляет петуха кукарекать?

Можно сказать, что история эндокринологии началась восьмого февраля одна тысяча восемьсот сорок девятого года на заседании Королевского научного общества в немецком городе Гёттингене. Именно там ученый по имени Арнольд Бертольд сообщил собранию коллег о необычном эксперименте, в котором он кастрировал шесть молодых петухов. Оказалось, что лишенные семенников петухи переставали кукарекать. Также они прекращали попытки спариться с самками и переставали драться с другими самцами. Как будто потеряли самую суть того, что делало их петухами.

Изучив эти изменения, Бертольд вернул семенники некоторым из них. Неожиданно у них выросли обратно гребешки и сережки. Они снова начали кукарекать, драться и пытаться спариваться. По результатам эксперимента Бертольд предположил, что семенники петухов содержат какую-то субстанцию, выделяемую в кровь, и она влияет на поведение животного и функции его организма.

Сорок лет спустя, в тысяча восемьсот восемьдесят девятом году эксцентричный семидесятидвухлетний французский ученый Шарль Эдуард Броун-Секар высказал примерно ту же идею. Но исследовал ее иначе. Он сделал вытяжку из тестикул свежеубитых псов и морских свинок и вколол ее себе. Почти немедля, по его словам, он почувствовал себя новым человеком. Ученый отмечал, что уколы его ободрили, обострили интеллект, излечили запор и даже укрепили силу мочеиспускания. Сегодняшние ученые считают, что Броун-Секар находился под влиянием эффекта плацебо, однако его эксперимент привлек широкое внимание и вдохновил других ученых заняться исследованием секреции внутренних органов.

К тысяча девятьсот пятому году ученые вовсю изучали эндокринные железы: гипофиз, щитовидную, шишковидную, паращитовидные, вилочковую, поджелудочную, яички, яичники и надпочечники. Эти железы представляют собой маленькие капсулы ткани. Самая большая из них – поджелудочная – весит около восьмидесяти граммов. Шишковидная железа – не больше крупинки риса. Эндокринные железы производят вещества-медиаторы, несущие информацию всем клеткам организма, управляя всеми процессами. Им подчиняются процессы пищеварения, скорость сердцебиения, они управляют защитой организма от болезней и велят грустить, они командуют организму приступить к половому созреванию и управляют процессом размножения. Всю эту чудесную работу железы делают, создавая вещества под названием гормоны – от греческого глагола ὁρμάω, означающего «возбуждать активность». За свою жизнь женщина выделяет всего граммов пять гормонов, называемых прогестерон и эстроген, но этого количества достаточно, чтобы организовать работу репродуктивной системы и не дать иссякнуть роду человеческому.

Английский физиолог Эрнест Генри Старлинг в тысяча девятьсот пятом году в журнале «Ланцет» первым высказал предположение, что можно, меняя уровень гормонов, «полностью взять под контроль работу человеческого организма». Вскоре после этого ученые (и мошенники) начали пересаживать мужчинам яички обезьян и других животных, обещая омоложение во всех аспектах. В двадцатых годах в Канзасе доктор Джон Р. Бринкли давал на радио рекламу, хвастаясь, что может вернуть старикам мужественность, пересадив им гонады козла. Один несомненный результат у этой процедуры был: она сделала Бринкли очень богатым, хоть и ненадолго. К этому времени вполне респектабельные физиологи и химики научились извлекать гормоны из желез животных, а также из желчи и мочи. Извлеченные гормоны пытались использовать для компенсации гормональной недостаточности у человека. Например, при диабете поджелудочная железа не может произвести достаточно инсулина – он нужен организму для регулировки количества глюкозы в крови. Диабет почти всегда приводил к смерти, пока в двадцатых годах двадцатого века не выяснили, что он успешно лечится инъекциями инсулина. Далее последовала великая гонка за новыми открытиями: как можно использовать для помощи организму другие гормоны.

Еще тридцать лет пройдет, прежде чем Грегори Пинкусу придет в голову идея контролировать оплодотворение с помощью гормонов. Но он был не первым. В двадцать первом году один австрийский гинеколог удалил яичники у беременных крольчих и морских свинок и пересадил их небеременным самкам. Эти самки стали временно стерильными. Гинеколог, который провел эксперимент, отметил, что тот же эффект мог бы наблюдаться и у женщин, но проверять не стал. В тысяча девятьсот тридцать седьмом году трое ученых Пенсильванского университета применили прогестерон в целях контрацепции и обнаружили, что гормон остановил овуляцию у крольчих. И опять никто не осмелился испытывать его на людях. Слишком неоднозначно было отношение к исследованиям контрацепции. Для многих инстанций они были противозаконны. Как результат, на них не выделялись деньги. Вторая мировая война тоже им не способствовала. Трудно было отстаивать важность планирования семьи, когда матери теряли сыновей, а от молодых и здоровых ученых требовалось то же, что и от любого молодого и здорового человека: участие в войне за демократию.

И ученые участвовали. Физики работали над атомной бомбой. Химики – над высокооктановым топливом для увеличения скорости истребителей. Биологи разрабатывали гормональную терапию для снятия стресса у солдат на передовой.

Но в послевоенные годы многие мировые лидеры начали беспокоиться из-за перенаселения. Население росло слишком стремительно, и возникла опасность, что ресурсы планеты закончатся, если ничего не предпринять. Быстро распространятся бедность и голод, какие-то страны в борьбе за ресурсы могут снова начать войну.

В сорок восьмом году эколог Уильям Фогт перед вступлением в должность директора «Планирования семьи» опубликовал книгу «Дорога к выживанию» – предупреждение, что цивилизация может рухнуть, если ничего не сделать для сдерживания взрыва роста населения. «В таких местах, как Пуэрто-Рико, где три четверти домов без водопровода, современные методы контрацепции вряд ли могут принести результат», – писал Фогт.

Индийцы с их доходом в девятнадцать долларов в год не могут себе позволить средства предохранения. Дешевый, надежный и простой в использовании метод для женщин был бы незаменим. Если бы Соединенные Штаты потратили два миллиарда долларов на разработку такого контрацептива вместо атомной бомбы, это был бы куда больший вклад в нашу национальную безопасность и образец всему миру для подражания.

Вторая мировая война частично дестигматизировала средства предохранения, но иным путем: армия США потратила миллионы долларов, снабжая солдат латексными презервативами с целью сократить распространение венерических заболеваний, а американских солдат часто призывали воспринимать пребывание в Европе как великолепное эротическое приключение, накачивая их «цунами мужской похоти», как назвала это впоследствии историк Мэри-Луиз Робертс. Многие возвращались в Америку с намерением продолжать развлекаться – с женами, подружками, проститутками или со всеми вышеперечисленными в разных комбинациях. К пятидесятым годам американцы тратили около двухсот миллионов долларов в год на средства предохранения, в основном на презервативы. Подавляющее большинство врачей одобряло контрацепцию ради блага семьи, но многие боялись высказывать это публично.

В Америке начала пятидесятых с виду было спокойно. Дети носили шапки Дэви Крокетта[28] в подражание телевизионному актеру Фессу Паркеру. Мужчины расхаживали в шортах-бермудах и пили коктейли (чаще всего смешанные в хайболах их женами в фартучках). Поп-музыка все еще была медленной и сладкой, хотя молодые музыканты вроде Элвиса Пресли начинали экспериментировать с сексуальными танцдвижениями и пульсирующим битом ритм-энд-блюза. Инфляция была низкой. Словам политиков в самом деле верили. Новые федеральные автомагистрали позволяли ездить так быстро, как еще не бывало. Угрозы демократии удалось ликвидировать, и мировые лидеры могли позволить себе роскошь обратиться к долгосрочным проектам вроде борьбы с перенаселением. Но в почве этого безмятежного ландшафта созревали семена бунта. Мужчины возвращались с войны и должны были осознать, что они уже не доблестные воины, творцы истории, – надо усердно работать, стричь газоны и чистить водостоки. Количество свадеб выросло до небес. А женщины, чьи мужья вернулись из-за моря, но теперь целыми днями пропадали на работе, иногда начинали скучать дома. Война им показала, что они способны на большее, чем просто вести домашнее хозяйство, но для женщин стало гораздо меньше рабочих мест. Так что, им теперь все время гладить рубашки, протирать жалюзи и готовить ужин? Неужели ничего иного не сулила им жизнь? Эта скука, это разочарование в конце концов стали топливом для борьбы за освобождение женщин, но сначала они сделали свой вклад в совсем иное общественное движение. В пятидесятых годах двадцатого века в Америке родилось 3,6 миллиона детей, а за предыдущее десятилетие – 2,6 миллиона. Медианный возраст вступления в брак в пятидесятых был 20,1, а медианный возраст, в котором женщина рожала первого ребенка, – 21,4. Рождаемость росла во всех расовых, этнических и религиозных группы в стране.

Начался бэби-бум – хотя еще никто не знал, что он так называется.

Секс прорывался на поверхность американской жизни. Он все больше вписывался в повседневность, не говоря о том, сколько начинал приносить денег. В сорок восьмом году «Популярная библиотека» перевыпустила бестселлер двадцать пятого года «Частная жизнь Елены Троянской»: на обложке Елена облачена в прозрачное платье, соски торчат, а троянский конь, кажется, наведен ей на бедра. «ЕЕ ПОХОТЬ СТАЛА ПРИЧИНОЙ ТРОЯНСКОЙ ВОЙНЫ!» – гласил рекламный подзаголовок на книге. Чтиво в мягких обложках продавалось с бешеной скоростью, и даже классические романы вроде «На Западном фронте без перемен» переплетались в обложки с полуобнаженными красотками, как будто внутри на самом деле были истории о желании и сексуальных извращениях. Желтый журнал «Конфиденшл» рассказывал своим заливавшимся слюной читателям, что Фрэнк Синатра между половыми актами ест хлопья «Уитиз», что у Эррола Флинна[29] стоит в спальне двустороннее зеркало, а Либераче[30] нравятся мальчики. Даже комиксы обратились к теме секса – во всяком случае, если верить опубликованному в пятьдесят четвертом году бестселлеру «Совращение невинных», в котором заявлялось, что Бэтмен и Робин пропагандировали гомосексуализм. «Чудо-Женщина» вдохновляла женщин становиться лесбиянками, а «Женщина-Кошка» была доминатрикс с кнутом.

«Газетные киоски заполонила грязь», – гласил заголовок «Ридерз Дайджест» тысяча девятьсот пятьдесят второго года. Но эта грязь способствовала продажам. А еще менялись правила свиданий, теперь мужчинам и женщинам разрешалось проводить больше времени в компании друг друга. Росло ощущение, что женщины не похожи на бесстрастных существ, каковыми их преподносили книги советов Викторианской эпохи.

Образ женщины начал меняться в двадцатых двадцатого века, когда флапперы[31] носили короткие юбки, курили и пили алкоголь на публике, а еще резче он переменился во время Второй мировой войны, когда женщины стали работать на должностях, прежде считавшихся мужскими, и обрели уверенность и силу, зарабатывая собственные деньги. После войны Америка вроде бы снова превратилась в консервативное общество с традиционными гендерными ролями. Но вернуть обратно на подчиненные роли женщин было не так-то просто. Романтические отношения пятидесятых стали сексуальными переговорами, даже сексуальным соревнованием. Разовое свидание могло кончиться объятиями и поцелуем, но в постоянных парах обычно практиковался петтинг (долгие поцелуи и касания), глубокий петтинг (долгие поцелуи и касания ниже талии) и петтинг под одеждой. Секс должен был происходить только после брака, но и эти правила менялись, и в основном границы определяли женщины. Это женщины рисковали беременностью. Это их репутации был бы нанесен вред, стань известно, что они занимались сексом. Неизбежно возникало напряжение.

Одним из провозвестников растущего сексуального конфликта стали «набеги за трусами» в кампусах колледжей. В Висконсинском университете пять тысяч студентов с дикими воплями ввалились в женские спальни в попытке похитить лифчики и трусы. В Миссури губернатор был вынужден вызвать Национальную гвардию, когда двухтысячная толпа молодых парней вышибла двери и сломала окна, чтобы добраться до женских спален. «Всем животным свойственно играть», – сказал Альфред Кинси, которому эти «набеги за трусами» были смешны. Но руководство университетов и члены правительства восприняли их как серьезную угрозу власти и бесстыдное выражение распущенности. Студенты начали бросать вызов властям и пересматривать правила сексуального поведения.

Все это еще не могло считаться революцией, но молодые люди искали большей независимости, сильнее вовлекались в политику и спрашивали, почему они должны придерживаться тех же моральных стандартов, что и их родители. Вырастая, они желали не большей ответственности, но большей свободы.

Глава двеннадцатая

Испытания под прикрытием

Пинкус был отчасти джазовым музыкантом, отчасти предпринимателем, отчасти научным гением, придумывавшим вещи на ходу. У него было немного денег от «Планирования семьи». У него был прогестерон, который неплохо работал на кроликах и крысах. И у него был Джон Рок, протестировавший прогестерон на своих пациентках. Пациентки Рока страдали бесплодием, так что его работа мало что доказывала. Однако начало было положено.

В отчете для «Планирования семьи», помеченном двадцать третьим января тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, Пинкус не упоминает испытаний гормонов на женщинах. Наиболее полезным способом предохранения, писал он, стала бы таблетка, которая подавляет овуляцию, оплодотворение и имплантацию яйцеклетки. Таблетка должна быть нетоксичной, а ее действие – абсолютно обратимым. Пинкус просил три тысячи шестьсот долларов в год еще на два года испытаний на животных. Для Пинкуса это был потрясающе скромный запрос. Вероятно, особых надежд на яркий результат он не питал.

Пол Хеншоу, директор по исследованиям «Планирования семьи», заметил, что кое-что Пинкус в отчете опустил, и в ответе задал несколько острых вопросов. Были ли у лабораторных животных замечены побочные эффекты, спрашивал он. Думает ли Пинкус в ближайшее время проводить испытания на людях? И наконец, был вопрос о патентах. Хеншоу написал, что если исследования контрацепции, финансируемые «Планированием семьи», приведут к «патентуемым открытиям», то права на патент должны отойти Мемориальному фонду исследований Дикинсона, филиалу «Планирования семьи». Хеншоу, в отличие от многих других работавших в «Планировании семьи», был высококвалифицированным ученым – биологом, работавшим в проекте «Манхэттен». Ему предоставлялся целый институт исследования фертильности под эгидой «Планирования семьи» – но он уже начал разочаровываться. Как и Сэнгер, он обнаружил, что руководство «Планирования семьи» «нетерпимо относится к прогрессивному мышлению, необходимому для исследований». Хеншоу также признавал, что работа Пинкуса может быть не только патентоспособной, но и рентабельной, и он письменно заявил, что организация претендует на долю в любом доходе, полученном благодаря исследованиям Пинкуса. «Я хотел бы знать, согласитесь ли вы на такие условия», – писал он.

Юристы в обсуждении не участвовали, только ученые.

Пинкус согласился, но с некоторыми оговорками. Для начала он заметил, что исследуемые контрацептивы могут не подлежать патентованию, потому что соответствующие химические соединения поставлялись разными фармацевтическими компаниями, которые, вероятно, подали заявку на патент. Но если, продолжал он, проводимое исследование даст в результате патентоспособную противозачаточную таблетку, то «поделиться правами на патент будет правильным и справедливым», учитывая, что Вустерский фонд тратил на то же исследование и собственные деньги, и гранты. «Признаю, что вопрос запутанный», – написал он.

Отвечая на другие вопросы Хеншоу, Пинкус заметил, что не наблюдал побочных эффектов у животных, получавших прогестерон. И под конец он заявил, что готов начать испытания на людях, но, перед тем как строить такие планы, хотел бы знать, готово ли «Планирование семьи» продолжать спонсировать его работу.

Две недели спустя Хеншоу одобрил запрос Пинкуса на двухгодичное финансирование по три тысячи шестьсот долларов в год. Когда, спрашивал он, начнутся испытания на людях?

Пинкус поблагодарил Хеншоу за деньги и отметил, что начал разрабатывать план тестирования действия противозачаточной таблетки на больших количествах людей. «Бо´льшая часть этой работы по самой своей сути должна быть медленной и кропотливой, так что я не ожидаю каких-либо определенных результатов в течение минимум года», – написал он. Если, оговаривался он, «Планирование семьи» не сможет выделить дополнительные деньги, «можно попробовать немножко ускорить процессы…».

• • •

Пинкус был доволен результатами своих прежних испытаний на кроликах и крысах. В равной степени, если не больше, был он доволен результатами Джона Рока, показавшими, что прогестерон не вредит женщинам. Рок не проверял гормоны именно как метод предохранения, но Пинкуса это мало волновало. Не важно – могли женщины зачать или нет. Ему нужны были живые теплые тела; женщины, готовые не только принимать экспериментальное лекарство, но и подвергаться ежедневному измерению температуры, ежедневному забору вагинального мазка, каждые двое суток сдавать анализ мочи и время от времени переносить биопсии эндометрия – когда врач берет кусочки ткани из слизистой оболочки матки. У пациенток Рока была цель – они верили, что в конце концов Рок поможет им забеременеть. Без такого стимула Пинкус вряд ли собрал бы добровольцев. К тому же, проводя свой эксперимент якобы в рамках работы Рока с фертильностью, Пинкус мог на голубом глазу утверждать, что не занимается вопросами контроля рождаемости. Если бы он откровенно признался, что´ изучает, они с Роком оба были бы признаны нарушителями закона штата Массачусетс, запрещающего все способы предохранения, и получили бы по пять лет тюрьмы и штраф до тысячи долларов.

В заявлении на новый грант от «Планирования семьи» Пинкус написал, что собирается провести испытания в течение «двух или трех менструальных циклов на тридцати – сорока женщинах». Тем временем лабораторные испытания на животных продолжались.

Вот еще один всплеск импровизаторского гения Пинкуса – схема столь причудливая, что, кажется, она пришла прямиком из Голливуда. Он собирался испытывать средство предохранения под видом лекарства от бесплодия. Если бы он все еще работал на факультете в Гарварде, да даже работай он все еще в союзе с Университетом Кларка, – ему это с рук не сошло бы. Глава факультета, опасаясь проблем с законом или дурной репутации, мог просто запретить ему давать женщинам контрацептивы. Но Пинкус был на службе сам у себя и не боялся рисковать. Когда Хеншоу спросил его, не опасно ли нарушать закон, давая средства предохранения женщинам Массачусетса, Пинкус ответил решительно: «Исследовать фундаментальные факты можно что в Вустере, что в Томбукту [sic]». В этих испытаниях, продолжал он, мы не исследуем средства предохранения. «В них изучается совершенно конкретные эффекты препаратов, с которыми мы работаем, и исследование биологии этих эффектов не противоречит ни единому закону штата Массачусетс». Проводить масштабные испытания на многих женщинах может оказаться трудным делом, но это вопрос не сегодняшний. Первое, что нужно сделать, – выяснить, работает ли прогестерон. Пинкус заключал: «Таким образом я бы хотел узнать от вас, что вы считаете возможным с точки зрения ваших ресурсов».

Пинкус верил, что долг ученого – быть агрессивным. Слишком многие из его коллег, жаловался он, удовлетворялись лишь публикациями в научных журналах, а надо думать о том, как работа может способствовать переменам. «Программы, призывающие к действию, – писал он, – в основном проходят мимо лаборатории исследователя».

Пинкус теперь видел себя не просто ученым-исследователем, он был активистом, борцом и бизнесменом. Еще он был создателем всяческих коалиций, вплоть до самых неправдоподобных. Он не первый экспериментировал с прогестероном, и даже не первый предположил, что прогестерон может работать как средство предохранения для женщин. Но он первым наладил необходимые связи, соединив между собой фармацевтические компании, гинекологов и биологов, у которых совпали интересы. Пинкус искал не момент озарения – он искал части пазла, составляющие имеющийся у него мысленный образ: функционирующую противозачаточную таблетку. Сталкиваясь с очередным препятствием, он не отступался от проекта, не откладывал его для себя или на будущее, а продолжал двигаться вперед, используя все средства и всех союзников, которые у него были.

Джон Рок уже давал женщинам прогестерон и эстроген, чтобы посмотреть, поможет ли это им забеременеть. Пинкус не делал ничего иного – он просто делал это по другой причине.

Было ли это нечестно? Большинство скажет, что да. Однако никаких законов или медицинских стандартов того времени это не нарушало.

В пятидесятых годах двадцатого века законы США по испытанию экспериментальных препаратов были в числе самых прогрессивных, и все равно тогда еще не было закона, обязующего врачей информировать пациентов о том, что над ними проводят эксперименты. Пациенток Рока не то чтобы одурачили. Им сказали, что прогестерон, который им дают, прекратит работу яичников и сделает беременность невозможной. Им сказали, что лечение вызовет состояние, похожее на беременность, и может вызывать тошноту. И им совершенно честно сказали, что, по мнению Рока, после завершения эксперимента их шанс забеременеть станет гораздо выше.

Не сказали только одной детали.

• • •

Испытания на людях начались в пятьдесят третьем. Пинкус и Рок записали двадцать семь пациенток Рока в бесплатной женской больнице на трехмесячные испытания. Исследование отличалось от прежних экспериментов Рока с прогестероном. В этот раз, поскольку Пинкус хотел удостовериться, что гормоны действенно предотвращают овуляцию, в эксперимент не включили женщин, у которых не было регулярных овуляций. Вошедшие в группу тоже были бесплодны, но Рок не знал, по какой причине. Вместо смеси прогестерона и эстрогена, которую ранее использовал Рок, женщины получали только прогестерон. Таблетки принимались каждый день в течение трех недель, потом следовал перерыв, чтобы могла произойти менструация.

Работа оказалась трудоемкой. Среди медсестер и лаборантов Рока новый раунд исследований называли прогестероновым проектом Пинкуса – ППП. Кое-кто шутил, что ППП расшифровывается как пи-пи-пи – тестировали очень много образцов мочи. Собрав достаточно бутылок с мочой, Рок посылал курьера из Бостона, а Пинкус – курьера из Шрусбери. Они встречались на полпути, посыльный Пинкуса забирал мочу и ехал обратно в Шрусбери.

Пинкус был в таком восторге от такого подхода, что ему не терпелось найти побольше испытуемых. Весной пятьдесят третьего года, когда у Рока испытания только начинались, он обратился к ученым и гинекологам Вустера, Израиля и Японии с просьбой, не согласятся ли они включить своих пациенток в аналогичные исследования. Он также набрал участниц из медсестер Вустерской больницы штата. Их содействие могло оказаться для Пинкуса крайне важным: они, в отличие от пациенток Рока, не лечились от бесплодия. Они, предположительно, были фертильны, некоторые использовали средства предохранения. К сожалению, медсестры оказались не лучшими пациентками. Большинство из них вышли из эксперимента.

В Вустере сорокасемилетний гинеколог по имени Генри Киркендалл согласился помочь Пинкусу и включить некоторых своих пациенток в его исследование. Киркендалл служил в больнице Святого Винсента и был главным акушером в Мемориальной больнице, обе находились в Вустере. Если вы родились в Вустере или где-то неподалеку в сороковых или в начале пятидесятых двадцатого века, вполне вероятно, что вас принимал доктор Киркендалл. Как и Джон Рок, Киркендалл был ревностным католиком. Как и Джон Рок, в результате работы с женщинами он стал сторонником планирования семьи. Пинкус встретился с Киркендаллом и спросил, сможет ли гинеколог найти тридцать женщин, желающих участвовать в исследовании вроде того, что проводил Рок. Женщинам придется каждый день измерять температуру и самостоятельно записывать результаты. Также они будут должны ежедневно брать у себя мазок и собирать собственную мочу для анализов на гормоны, или же посещать врача, чтобы это сделала медсестра.

Дозы прогестерона были экстремально высоки – между двумястами пятьюдесятью и тремястами миллиграммами в день. Этим женщинам не платили за участие, им не сообщали, что результаты могут помочь изобрести новаторское средство предохранения. Большинство из них делали это только потому, что их попросил доктор, которому они доверяли.

Испытания начались в июне. Все лето доктор Киркендалл набивал багажник своего голубого «понтиака» ампулами с мочой и стеклами с мазками и отвозил все это в Вустерский фонд в Шрусбери на анализ или просил отвезти их своего сына.

В первый год испытаний Пинкус, Рок и Киркендалл вовлекли в исследования шестьдесят женщин. Само по себе уже одно это было в некотором роде достижением, учитывая, что работу приходилось проводить скрытно. Но половина участниц вышла из эксперимента: кто-то из-за сложности процедур, кто-то из-за слишком неприятных побочных эффектов. И хотя Рок был доволен результатами – четыре из тридцати наблюдаемых бесплодных женщин смогли забеременеть благодаря так называемому эффекту отскока, – Пинкус был разочарован: у пятнадцати процентов женщин, получавших прогестерон, наблюдались признаки овуляции – результат гораздо худший, чем у крольчих и крыс. Дело осложнялось тем, что для женщин, получавших по двести миллиграммов прогестерона и по четыреста, результаты были одинаковыми.

До этого момента все развивалось быстро и вдохновляюще. Однако средство, предохраняющее от беременности только в восьмидесяти пяти процентах случаев, никуда не годилось.

Внезапно у Пинкуса появилась причина усомниться в собственном элегантном решении.

Глава тринадцатая

Cabeza de negro

Грегори Пинкус не знал, что недостающий кусочек его научного пазла был открыт за десять лет до того. Этого еще никто не знал.

В тысяча девятьсот сорок втором году, через несколько недель после японской атаки на Пёрл-Харбор, американский химик по имени Рассел Маркер сел на поезд и поехал в Мексику на поиски огромного корнеплода, который местные называли cabeza de negro[32], потому что верхушка его подземного стебля, торчащая из-под земли, издалека напоминает голову чернокожего. Американское посольство советовало своим гражданам держаться от Мексики подальше, «потому что никто не знал, вступим ли мы в войну, будет ли в ней участвовать Мексика, и на чьей стороне». Работодатель Маркера, колледж штата Пенсильвания (ныне Университет штата Пенсильвания), тоже убеждал его отложить экспедицию, но Маркер отказался. Он приехал в Мексику на поезде, везя с собой карту из книги по ботанике, которая показывала, что cabeza de negro можно найти в провинции Веракрус, в местности, где дорога между Орисабой и Кордовой пересекает речной каньон.

В Мехико Маркер, не говоривший по-испански, нанял местного ботаника с подругой, чтобы они поехали с ним на грузовике в Веракрус. Но через три дня ботаник и его девушка заявили, что боятся: слишком в этой области враждебно относятся к американцам и ехать дальше рискованно. Маркер отвез их обратно в Мехико и там сел в идущий на Веракрус дряхлый автобус, рядом с женщиной, которая везла живых цыплят. Прибыв в Орисабу, он пересел на другой автобус, который направлялся в Кордову. Заметив небольшую речку между двумя городами, он попросил водителя автобуса остановиться и выпустить его. Недалеко от остановки Маркер нашел бакалейную лавку, зашел внутрь и по-английски спросил владельца, не знает ли он, где найти cabeza de negro. Владелец велел ему прийти завтра – маньяна, сказал он. Это Маркер смог понять. Когда он вернулся на следующее утро, бакалейщик передал ему два растения, которые Маркер убрал в сумки, а сумки привязал на крыше автобуса, увозившего его назад в Мехико.

• • •

Маркер всегда был упрямцем и сам выбирал себе путь. Рано полысевший, крепко сбитый, он никогда не был спокоен. В двадцать три года, в шаге от получения докторской степени по химии, он бросил это дело, так как Мэрилендский университет потребовал от него прослушать курс, хотя у него уже была магистерская степень. Сама мысль о пустой трате времени была ему невыносима. Так и не став доктором, Маркер оставался в научном мире, переходя с места на место, от «Этил Корпорейшн» (где участвовал в разработке системы октановых чисел для бензина, используемой по сей день) до Института Рокфеллера. В институте он заинтересовался гормонами и заметил, что, хотя работа с гормонами дает интересные результаты, большинство гормонов добываются в мизерных количествах и по таким ценам, что работать с ними невозможно. Это сильно тормозило исследования. Прогестерон был так дорог, что исследователи вообще не могли себе позволить с ним экспериментировать. И даже если ученым удавалось раздобыть небольшое количество вещества и их исследования вели к фантастическим прорывам, пациенты, нуждавшиеся в свежеразработанных препаратах, никогда не смогли бы их купить. А у Маркера было предположение, что прогестерон и другие гормоны можно гораздо дешевле добывать из овощей. Он сказал об этом своему начальнику в Институте Рокфеллера, доктору П. А. Левену, но тот ответил, что это уже было испробовано и из этого ничего не получилось. Маркера такой резкий отказ не устроил. «Я сказал, что эта задача достаточно практична, чтобы над ней работать, и если я не смогу делать этого в институте, то найду другое место», – вспоминал он. Маркер уволился и перешел в колледж штата Пенсильвания на ставку намного меньшую: тысяча восемьсот долларов в год против прежних четырех тысяч четырехсот.

Химику сравнительно легко работать с половыми гормонами, такими как прогестерон и эстроген, и этим они Маркера и интересовали. Половые гормоны – это стероиды, органические молекулы, имеющие схожую структуру: атомы углерода и водорода организованы в четыре конденсированных кольца. Похожую структуру имеют тысячи гормональных соединений. Прогестерон, к примеру, строением напоминает тестостерон. Из-за этой простоты его легко модифицировать. Несколькими простыми химическими реакциями можно мужские гормоны превратить в женские и наоборот. Когда Маркер всерьез стал погружаться в эту развивающуюся область, открытия посыпались одно за другим. В университете штата Пенсильвания ему удалось произвести тридцать пять граммов прогестерона из мочи беременной женщины. В то время женщинам, страдавшим частыми выкидышами, начали прописывать небольшие дозы прогестерона. Президент фармацевтической компании «Парк-Дэвис», участвовавшей в финансировании работы Маркера, был в восторге, сказав, что компания сможет продавать его прогестерон по тысяче долларов за грамм. Вскоре Маркер изобрел способ еще лучше – производство прогестерона из бычьей мочи. Тем временем другие ученые выяснили, что можно получать половые гормоны, модифицируя химическую структуру холестерина, хотя этот метод оказался дорогим и времязатратным. К сороковому году Маркер совершил гигантский прорыв и подтвердил идею, возникшую у него в Институте Рокфеллера: он разработал пятиэтапный химический способ добычи прогестерона из соединения, найденного в корне сарсапареля. Поиски растения с бóльшим содержанием этого соединения и привели его в Мексику к cabeza de negro.

Вскоре во всем мире ученые начали синтезировать прогестины (название синтетических версий природного гормона) и пытаться улучшить результаты Маркера. Маркер участвовал в основании новой компании «Синтекс», быстро ставшей мировым лидером по поставке прогестерона. Но, верный себе, он быстро разочаровался: по его словам, он так и не получил своей доли от собственной работы. Уходя, он уничтожил все свои бумаги. Химик, пришедший ему на замену – бежавший из Европы венгерский еврей Джордж Розенкранц, – пытался повторить его работу. Маркер свои методы скрывал и даже этикеток не наклеивал на реактивы, различая их по цвету и запаху. Но Розенкранц за пять лет не только повторил результаты Маркера, но и разработал процесс производства синтетических андрогенов и эстрогенов. В сорок девятом году Розенкранц нанял молодого американца австрийского происхождения Карла Джерасси, оставившего Висконсинский университет ради работы в Мексике: он слышал, что Рассел Маркер и другие делают там революционную работу. Джерасси был решительно намерен усовершенствовать производимые компанией прогестины.

По не до конца понятным причинам синтетический прогестерон не давал особого эффекта при пероральном приеме. Инъекции были болезненны, но и для них требовались дозы бо´льшие, чем для других половых гормонов. Джерасси поставил себе целью создать более мощный прогестерон, который действовал бы и при пероральном приеме. В колледже он когда-то читал статью, как химик Макс Эренштейн удалил из какой-то молекулы атом углерода и заменил его на атом водорода. Джерасси сказал, что это как если бы Эренштейн «превратил тщательно выстроенный особняк в занюханное бунгало». Операция в высшей степени бесполезная, но она навела Джерасси на некоторые идеи. Модифицированное им соединение оказалось в четыре – восемь раз мощнее прежних версий. А лучше всего было то, что оно выдерживало всасывание из пищеварительного тракта, то есть его можно было принимать перорально. Джерасси полагал, что созданный им препарат будет эффективен в лечении женщин с расстройствами менструального цикла. Он не знал, что другой молодой химик – Фрэнк Колтон из «Г. Д. Сёрл и Ко», – тоже вдохновленный Эренштейном, создавал примерно то же самое. И ни Джерасси, ни Колтон не знали, что Грегори Пинкус искал именно такое соединение.

«В самых диких мечтах, – говорил Джерасси, – мы и представить себе не могли, что это вещество однажды станет активным ингредиентом противозачаточной таблетки».

Глава четырнадцатая

Дорога в Шрусбери

Маргарет Сэнгер и Катарина Мак-Кормик рассчитывали на Пинкуса более, чем когда-либо. Другие ученые тоже исследовали новые формы контрацепции, но большинство из них представляли собой неприятные вещества вроде геля или пены, никак не способствовавшие спонтанному сексу или удовольствию. Сэнгер хотела иметь более прецизионный инструмент, нечто совсем новое и прорывное. Но ни Мак-Кормик, ни «Планирование семьи» пока не предложили достаточно денег, чтобы удержать внимание Пинкуса и обеспечить доведение работы до конца.

В мае тысяча девятьсот пятьдесят третьего, когда Пинкус и Рок запускали первый этап испытаний на людях, Сэнгер написала Мак-Кормик письмо с предложением поехать вместе в Шрусбери, встретиться с Пинкусом, и пусть Мак-Кормик тогда решает, поддержать его или нет. Мак-Кормик написала в ответ, что поедет с удовольствием. Она лишь высказала единственную просьбу – ехать в будни, объяснив: «Не люблю назначать автомобильные поездки на воскресенье: в этот день столько людей выезжает на дорогу, что поездка превращается в ожидание в длинной очереди машин».

Встречу назначили на восьмое июня, и это был жаркий, влажный понедельник. Принадлежащий миссис Мак-Кормик «Ролс-Ройс» под управлением шофера плавно промчался среди уплывающих назад холмов центрального Массачусетса, миновал прочные дома рабочих кварталов Шрусбери и подкатил к мощеному въезду в Вустерский фонд.

Приехавших дам не отпугнули казенного вида кабинеты с дешевой мебелью, плохо проветриваемые помещения вивария, кое-как оснащенные лаборатории. Скорее даже они поддались обаянию этого на живую нитку созданного учреждения, и особенно вызывал их энтузиазм план Пинкуса – вести испытания на пациентках Джона Рока. Чжан услышал, как Мак-Кормик прошептала на ухо Сэнгер: «То, что нужно».

Закончив осмотр, Мак-Кормик спросила Пинкуса, сколько денег ему нужно. Он уже согласовал с «Планированием семьи» грант на 17,5 тысяч долларов на первый год клинических испытаний, и фонд уже обратился к Мак-Кормик за помощью в оплате и даже уже получил ее согласие заплатить половину.

Сейчас, неспешно передвигаясь по территории Вустерского фонда, Мак-Кормик попросила дать ей полную картину. Во сколько обойдется фонду проект целиком? Сколько будет стоить ее таблетка?

Пинкус ответил: сто двадцать пять тысяч долларов.

Мак-Кормик кивнула, поблагодарила Пинкуса за потраченное время, потом они с Сэнгер сели в машину и вернулись в Бостон.

На следующий день Мак-Кормик позвонила Пинкусу и сказала, что выписывает чек на десять тысяч долларов – а за ним последуют другие. В тот вечер, когда Пинкус отдыхал дома, отмечая, быть может, успех коктейлем и рассказывая Лиззи, что наконец-то у него достаточно денег и можно как следует взяться за поиск орального контрацептива, небо стало ядовито-багровым, и через Вустер и Шрусбери пронесся жуткий торнадо. Погибли почти сто человек, более восьмисот были ранены, тысячи остались без крова. Дома срывало с земли и переносило с места на место, вылетали из окон диваны и холодильники. Куски тротуара носились как пушинки. Новый завод инструментов превратился в груду кирпичей и металла. У одного из зданий Вустерского фонда снесло крышу, часть лабораторного оборудования повредило осколками вылетевших окон. Но среди сотрудников никто не пострадал.

У Пинкуса были причины запомнить эту неделю.

Глава пятнадцатая

Утомленная и угнетенная

Катарина Мак-Кормик никогда не отличалась терпением. Раз она сетовала на Рождество: «Как меня раздражают эти долгие выходные!» – потому что не делается ж ничего.

Теперь, осенью тысяча девятьсот пятьдесят третьего года, она была нетерпеливей обычного.

«Ни слова не слышно о работе Пинкуса», – жаловалась она Сэнгер в письме от двадцать восьмого сентября. Всего три месяца прошли после встречи с Пинкусом в Шрусбери, но она уже опасалась худшего. «Надеюсь, они не столкнулись с трудностями, – писала она. – У них было достаточно времени… чтобы хоть примерно понять, как может действовать прогестерон. Мне не терпится услышать, что они об этом думают и каков объем проводимых испытаний».

Неделю спустя Сэнгер передала Мак-Кормик тревожный слух: «Планирование семьи» не намеревается спонсировать исследование Пинкуса после января пятьдесят четвертого года. Сэнгер говорила, что подтвердить слух не может, но она была сердита и озабочена. Сильнейший союзник Пинкуса в руководстве «Планирования семьи», Пол Хеншоу, был недавно уволен в результате борьбы за власть с Уильямом Фогтом. Сэнгер жаловалась Мак-Кормик, что лидеры организации не уделяют внимания «величайшей нужде всего движения Фонда планирования семьи… создать простой и дешевый способ предохранения». И как будто всего этого было мало, Сэнгер узнала, что «Планирование семьи» сделало Джона Рока – «ярого католика», как она его назвала, – председателем Исследовательского комитета. «Ты помнишь, какой Джон Рок очаровательный человек, – написала она. – Но это не значит, что он достаточно заинтересован в контрацепции, чтобы сделаться председателем Исследовательского комитета, который должен быть сосредоточен на разработке простого средства предохранения».

Сэнгер призвала Мак-Кормик, недавно переехавшую из Калифорнии в Бостон, нанести Пинкусу еще один визит и посмотреть, что удастся узнать. «Мне кажется, его работа, – писала Сэнгер, – наиболее близка к реальности, и если ему не удастся добиться результата, поражение будет сокрушительным».

Пинкуc видел ту же проблему, что и Сэнгер, – Фонд планирования семьи не хочет связываться с его работой всерьез, и вряд ли захочет. Значит, надо было подстраховаться в других местах.

И Пинкус сумел вернуть себе расположение компании «Сёрл»: начиная долгую работу по поиску противозачаточной таблетки, он заранее себе отметил, что именно у «Сёрла» надо брать прогестины, которые он будет испытывать в поиске наилучшего препарата – как шеф-повар, пробующий в новом блюде чуть различающиеся специи. Карл Джерасси из «Синтекса» и Фрэнк Колтон из «Сёрла» – оба научились делать синтетические аналоги прогестерона, слегка отличающиеся по химической структуре, и эффекты от их действия тоже слегка различались. Некоторые хорошо действовали при инъекциях, но не перорально. Другие требовали бóльших доз, чем их аналоги. В процессе исследования Пинкус и Чжан обработали тысячи лабораторных крыс, надеясь, что при испытаниях на людях результаты будут те же. Из трех наиболее любимых Пинкусом прогестинов – известных под химическими названиями норэтинодрел, норэтандролон и норэтиндрон – два изготавливал «Сёрл». «Компании “Сёрл”, кажется, везет – мы же перепробовали множество других соединений», – писал Пинкус Элу Рэймонду – тому самому, который пару лет назад разве что не назвал его бесполезным. Годы спустя один ученый, изучая данные ранних экспериментов Пинкуса, выразил удивление, что Пинкус выбрал препарат «Сёрла» – те, что производил «Синтекс», показали себя лучше. Но если Пинкус и был пристрастен к «Сёрлу», у него были на то весомые причины. Он не хотел ограничивать себя только исследованием прогестерона. Не было уверенности, что Сэнгер и Мак-Кормик будут и дальше финансировать проект. А если и будут, результаты трудно предвидеть. И даже если препарат покажет хороший результат у пациенток Рока, совершенно непонятно, что произойдет, когда придет время испытывать новый препарат на тысячах женщин сразу? Это вообще возможно будет в стране, где ограничен доступ к средствам предохранения? Позволят ли другие страны американским ученым приехать и проводить эксперименты на своих гражданах? Весь проект мог рухнуть в любую секунду.

Тем временем «Сёрл» платил Вустерскому фонду примерно 5,6 тысячи долларов в месяц – восемь процентов всего дохода фонда, таким образом являясь самым крупным его частным вкладчиком.

Руководители «Сёрла» были заинтересованы в работе Пинкуса с прогестероном, но их интересовали и другие направления его деятельности. Пинкус убедил их, что за разработку новых идей выгодней платить независимой лаборатории, чем делать эту работу самим.

Летом пятьдесят третьего года Пинкус, явно оптимистично настроенный насчет своего сотрудничества с большой фармацевтической компанией и, возможно, так же настроенный по поводу противозачаточной таблетки или своего лекарства от облысения, купил девятнадцать акций «Сёрла» за 48,5 доллара каждую. Он попросил компанию вычитать стоимость акций из своей зарплаты по восемнадцать долларов сорок три цента в неделю.

В то время «Сёрл» платил Пинкусу около одной трети его годовой зарплаты в пятнадцать тысяч долларов, годовой доход средней семьи составлял пять тысяч, Микки Мантл зарабатывал семнадцать с половиной тысяч центральным полевым игроком в «Нью-Йорк Янкиз», а президент Эйзенхауэр получал сто тысяч.

• • •

Пинкус, может, и подстраховывался, но Сэнгер и Мак-Кормик вопрос о неудаче даже не рассматривали. Они все отчаяннее желали его успеха.

Сэнгер была «угнетенной и подавленной», как она писала своей подруге Джульет Барретт Рубли[33], и времени на друзей и родных у нее почти не оставалось. «Я чувствую опустошенность – ни сил, ни желания что-нибудь делать», – продолжала она.

Маргарет Сэнгер десятки лет работала на дело планирования семьи, но теперь – из-за своего неуживчивого характера – осталась без особой поддержки той самой организации, в которой была одним из организаторов. Ей часто приходилось собирать деньги самой или пользоваться собственным банковским счетом, чтобы финансировать проекты, которые фонд «Планирование семьи» не покрывал полностью. «Один Бог знает, до чего я могу дойти, тратясь на КР [контроль рождаемости] и конференции», – писала она той же подруге.

Сэнгер с каждым днем болела все сильнее – сердечное заболевание вытягивало из нее силы. Она пережила первый инфаркт в тысяча девятьсот сорок девятом году, вскоре после своего семидесятого дня рождения. После этого она из-за упадка сил вынуждена была перестать появляться на публике. В январе пятьдесят второго она впервые выступила на телевидении, и ее оппоненты-католики едва дали ей вставить слово: Сэнгер выглядела как постаревший боксер, принимая удар за ударом и не нанося ответных. «Меня так огорчила моя реакция – такая она стала медленная, – писала она, – что я почти решила никогда больше не выступать на публике». От суровых болей в груди она принимала демерол – обезболивающее, которое вызывает высокую зависимость. Врачи уговаривали ее уйти на пенсию, но она отвечала им одним словом: «Чушь!»

Друзья замечали, что она становилась раздражительнее обычного – вероятно, из-за смеси обезболивающих, снотворного и шампанского, к которому у нее развилась привычка. «Очень сомневаюсь, что с твоей фиксацией на работе ты заметила, как оттолкнула от себя лучших друзей, заставив их почувствовать, что они совершенно тебе не нужны», – писала ей в пятьдесят третьем году Дороти Хэмилтон Браш, уроженка Кливленда, социалистка и старая подруга Сэнгер.

В бессонницу Сэнгер читала «Второй пол», новую книгу Симоны де Бовуар[34], ставшую одним из основополагающих текстов феминизма. В этой книге переплелись между собой в исследовании силы сексуальности история, биология, экономика и философия. В ней де Бовуар пыталась объяснить, почему женщины смирялись со вторыми ролями по отношению к мужчинам – от эпохи охотников и собирателей до Второй мировой войны. Она утверждала, что от эмансипации женщин лучше станет и женщинам, и мужчинам:«…Только когда будет покончено с рабским состоянием половины человечества, когда разрушится основанная на нем система лицемерия, деление человечества на два пола обретет свое подлинное значение, а человеческая пара – свой истинный облик». Книга понравилась Сэнгер – что неудивительно, учитывая описания у де Бовуар «рабства материнства», «абсурдной плодовитости женщины» и гетеросексуальной любви как «смертельной опасности». Де Бовуар в своей личной жизни не ненавидела мужчин, но она ненавидела институты, навязанные женщинам обществом, где доминируют мужчины. Даже супружеская любовь, писала она, есть «смесь привязанности, обид, ненависти, правил приличия, смирения, лени и лицемерия»[35].

Сэнгер не утверждала, что согласна со всем, но написала: «Это потрясающее исследование женщин – должно быть, у нее целая жизнь ушла на изыскания и написание». Больше всего ей мог понравиться у де Бовуар призыв к действию. «Что за проклятие быть женщиной!» – писала де Бовуар. Но принять это проклятие без сопротивления есть проклятие еще большее, говорила она. Долг каждой женщины – бороться.

Раньше Сэнгер хватало на все, но теперь запас времени и сил у нее был ограничен. Но вместо того чтобы уйти на отдых, как убеждал ее сделать врач, она взвалила на себя еще больше обязанностей, став единственным президентом Международной федерации планирования семьи – организации, созданной для распространения контроля рождаемости по всему миру. Ее не устраивало, что Американская федерация планирования семьи, занимавшаяся преимущественно пропагандой противозачаточных средств и клиническими услугами, не поддерживает проект Пинкуса как следует. Она была убеждена, что ученый находится на пороге важного прорыва. Как она сказала, обращаясь к врачам и социальным работникам на Четвертой Международной конференции планирования семьи в Стокгольме в пятьдесят третьем году, пришло время «соединить наши усилия для разработки простого и дешевого способа предохранения, который давал бы женщине временный иммунитет от беременности. Я верю, что это будет наиболее безопасный метод и в далекой перспективе он окажется лучшим». Дальше она сказала, заигрывая со сторонниками евгеники, что следующей по приоритету задачей будет «предпринять какие-то определенные шаги насчет возникновения беременности в семьях больных… и размножения умственно неполноценных, дебилов».

Слова Сэнгер звучали неоднозначно, но не скандально. В тысяча девятьсот пятьдесят втором году в Соединенных Штатах была выполнена тысяча четыреста одна задокументированная стерилизация так называемых умственно неполноценных. И, без сомнений, гораздо больше произведено незадокументированных. Некоторые штаты не отчитывались о стерилизациях душевнобольных и заключенных, а также в других случаях – когда люди сами хотели стерилизоваться. В те времена, когда Сэнгер высказалась подобным образом, раздавались голоса за принудительную стерилизацию, призывы развернуть кампанию за добровольные стерилизации, были и выступления против стерилизации по любым причинам, кроме необходимых по жизненным показаниям. Сэнгер и ее единомышленники в «Планировании семьи» использовали конференцию пятьдесят третьего года как трибуну для призыва к новым исследовательским и образовательным инициативам, а один выступавший сказал, что «более широкое принятие и более разумное применение стерилизации… способствует благу как личности, так и общества».

У Сэнгер и «Планирования семьи» отношения с апологетами евгеники всегда были дружественными, хотя и небеспроблемными. В двадцатых годах двадцатого века в колледжах читались курсы по евгенике, а студенты ставили на ярмарках трибуны, чтобы рассказывать о «расовой гигиене». Ведущий представитель движения Чарлз Б. Дэвенпорт открыл в Колд-Спринг-Харбор на Лонг-Айленде архив евгенических записей, который стал центром движения. Поддержку этому движению отчасти оказывали социальные работники, чиновники министерства здравоохранения, врачи и медсестры – свидетели трагических последствий наследственных заболеваний. Поддерживали евгенику также расисты и элитисты, от которых убеждения требовали разработки биологической программы для снижения численности иммигрантских и расовых групп, казавшихся нежелательными. Ничего удивительного, что Сэнгер, узнавшая о евгенике от Хэвлока Эллиса, находила ее привлекательной. «Больше детей от тех, от кого надо, меньше – от тех, от кого не надо, – вот главная задача контроля рождаемости», – писала Сэнгер в тысяча девятьсот девятнадцатом году в редакторской колонке «Обзора контроля рождаемости». Она верила, что женщинам надо дать власть контролировать и ограничивать собственное размножение. Еще она утверждала, что правительству не пришлось бы тратиться на помощь бедным, будь у общества такие же эффективные репродуктивные техники, как у «современных животноводов», – это улучшило бы здоровье популяции. Родители, сказала она в одной из речей, должны запрашивать разрешение на ребенка точно так же, как иммигранты запрашивают визы на въезд.

Лидеры евгенического движения шли еще дальше, заявляя, что государство должно контролировать размножение целых групп людей, считавшихся ими неполноценными или недостойными права на потомство. Они видели опасность не только в увеличении количества бедных и нездоровых семей, но и в смешении рас и национальностей. Может быть, Сэнгер с этим соглашалась, чтобы получить поддержку движения, а, может быть, действительно во все это верила. К концу тридцатых интерес к евгенике угас, но Сэнгер не бросила остававшихся участников движения. В тысяча девятьсот пятидесятом году она писала Мак-Кормик: «Я верю, что сейчас, немедленно, необходимо провести в национальном масштабе стерилизацию определенных дисгенетических типов нашего населения, которых поощряют к размножению, хотя они вымерли бы, не корми их правительство».

Даже после Второй мировой войны, когда нацисты пытались искоренить целые расы и религии, используя для своей цели стерилизацию и массовые убийства, Сэнгер держалась твердо. «Возможность быть отцом или матерью, – повторяла она не раз, – должна быть привилегией, а не правом». Несомненно, что и Сэнгер, и Мак-Кормик были элитистками, и чем старше и богаче они становились, тем сильнее был их элитизм, но нет причин полагать, будто хотя бы одна из них была расисткой. Сэнгер никогда не поддерживала евгеников, утверждавших, что богатые и образованные белые люди должны иметь больше детей. И никогда, говоря о группах, которые, по ее мнению, должны иметь меньше детей, она не выделяла конкретной расы. Она хотела, чтобы женщины меньше рожали и могли завести здорового ребенка именно тогда, когда хотят. В ее рассуждениях раса никогда не была ведущим фактором.

Но верность Сэнгер сторонникам евгеники, каковы бы ни были ее причины, создавала дилемму, потому что противозачаточная таблетка – это было не то, в чем они нуждались или чего хотели. Самые дальновидные из числа евгеников указывали, что как бы ни была дешева таблетка, спрос на нее будет больше со стороны женщин образованных и состоятельных, а этим-то как раз лучше рожать больше, а не меньше – с точки зрения евгеников.

Сэнгер начинала свой крестовый поход как защитница бедных и бесправных, но, подружившись с евгениками, она, по словам историка Дэвида М. Кеннеди, успешно превратила «радикальную программу социальных потрясений в консервативную программу социального контроля». К тысяча девятьсот пятидесятому году Сэнгер вроде бы уже понимала, что близость со сторонниками евгеники создает проблемы, но было слишком поздно. Нельзя сказать, что это был брак, но столько времени провела она с ними в одной кровати, что путь назад был заказан. За долгие годы своей активности она сделала многое – возможно, больше, чем кто-либо в двадцатом веке, – чтобы изменить отношение к семье, женщинам и сексу, но бо́льшая часть этих изменений произошла в среднем и высшем классах. Образованным и обеспеченным женщинам проще было отстаивать свои интересы и обсуждать с мужьями вопросы планирования семьи, чем женщинам из низших классов, – как указывал в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году социолог Ли Рейнуотер, проведя более четырехсот опросов на эту тему. Тем временем ситуация в бедных слоях населения оставалась немногим лучше, чем в начале столетия, когда Сэнгер опрашивала обитательниц Нижнего Ист-Сайда в Нью-Йорке, которые в ограничении численности семьи могли рассчитывать только на аборты.

В конечном счете не одни только адепты евгеники увели Сэнгер от первоначальной цели помощи бедным: свою роль сыграл и секс. Если бы ей нужно было всего лишь помочь бедным, она могла бы ограничиться просвещением. Но ей хотелось сексуально раскрепостить женщин всех классов. Она хотела, чтобы секс стал бо´льшим источником радости, средством развития личности. Она хотела видеть, как он углубляет связи между мужчиной и женщиной. Она хотела обуздать мировой рост населения. Ей нужно было все это вместе, все еще было нужно, – и она все еще надеялась. И вся надежда была на таблетку Пинкуса.

Сэнгер было семьдесят четыре года; средняя продолжительность жизни американки в то время составляла семьдесят два. Возраст и слабое здоровье сами по себе давали повод задуматься о том, что она оставит после себя, и о том, что не успела еще доделать, но осенью тысяча девятьсот пятьдесят третьего года появилась дополнительная причина вспомнить триумфы, просчеты и незавершенную работу: молодой журналист по имени Лоренс Лэйдер начал писать ее биографию. Такое внимание ее глубоко взволновало.

«Нужно все время быть влюбленным, – говорила Сэнгер автору, который был ее на сорок лет моложе. – Если ты не влюблен, жизнь бессмысленна». Она настояла, чтобы он, пока идет работа, был рядом: они проводили вместе все дни и вечера и шампанского выпивали немерено. Ничего физического между ними не происходило, но для Лэйдера все это ощущалось совершенно как роман.

Он был так очарован, что отсылал Сэнгер каждую главу по мере ее окончания. «Вспоминая прошлое, не могу припомнить момента, когда была бы счастлива», – написала она ему в октябре пятьдесят третьего года, когда работала с его рукописью, вычеркивая то, что считала неважным и оставляя комментарии на полях. Лэйдер, совершенно ею покоренный, против этих изменений не возражал. «В окончательном варианте вступления, – писал Лэйдер в письме Сэнгер, – я сознательно оставил… сравнение с Жанной Д’Арк, и отлично понимаю, как умно было со стороны Жанны объяснить свои действия такой простой вещью, как голоса. Но чему приписать сияние, неугасимое пламя той силы, которая ведет вас?»

В книге Лэйдера, выпущенной издательством «Даблдей» в пятьдесят пятом году, практически не было критики в адрес героини, зато иногда было такое обожание, что читателю становилось неловко. Но Сэнгер, читая и редактируя ее, увидела некий конспект собственной жизни, будто прочла собственный некролог, только более длинный и проработанный, чем обычно. Она уподобляла Лэйдера собаке с костью: «она вгрызается, вгрызается в прошлое, вскрывая духовный опыт всей твоей прошедшей жизни, – и от этого в самом деле становишься больной».

Финальная глава книги ясно давала понять, как должна закончиться история этого подвижничества. «Лишь одна цель, одна тема, словно крещендо огромного оркестра, доминирует сейчас в работе Маргарет Сэнгер. Эта цель – поиск противозачаточной “таблетки”, – писал Лэйдер. – Открытие “таблетки” – кульминация всей ее жизни, осуществление заветной мечты – станет, без сомнения, одной из революций нашего века… Хотя миссис Сэнгер не участвовала и не участвует в технической стороне разработки “таблетки”, она была и остается ее пророком, ее движущей силой». Далее Лэйдер писал, что таблетка может быть создана в течение года-двух, и еще от трех до пяти лет уйдут на испытания, которые подтвердят ее безопасность. Другими словами, она появится скоро – достаточно скоро, может быть, чтобы угасающий воин еще успел увидеть, как это произойдет.

Глава шестнадцатая

Неприятности с женщинами

Пинкус все еще руководил Вустерским фондом так, словно вел спортивную машину, построенную, чтобы стремительно преодолевать короткие дистанции. Осенью пятьдесят третьего года фонд процветал, получая сорок шесть грантов с общим доходом в шестьсот двадцать две тысячи долларов. Огромная сумма для сравнительно маленькой независимой лаборатории, но был нюанс. Пинкус и его партнер Хоагленд вливали почти каждый доллар в исследования, пренебрегая более обыденными материями вроде расходов на содержание здания и обслуживающий персонал.

Коммерческий директор фонда выдохся. Долгие годы он втолковывал Пинкусу, что на накладные расходы организации нужно отдавать двадцать пять процентов дохода, но тот не слушал. На накладные расходы шло одиннадцать процентов бюджета. Чердак и подвал кишели животными, а Пинкус продолжал заказывать все больше крыс и кроликов, не задаваясь вопросом, есть ли куда их поместить.

«Сейчас директорам потребовалось новое здание для животных, – писал коммерческий директор Брюс Кроуфорд финансовому комитету в пятьдесят третьем году. – И нужда в нем по-настоящему отчаянная, не только для новой работы, но и для уже идущей». Но денег на постройку не было, и ни на что не было, потому что Пинкус год за годом отказывался откладывать средства для новых проектов.

Если бы Пинкус строил свой фонд в расчете на века, имело бы смысл подумать о кампании сбора средств для создания финансовой базы – что для научных учреждений считается существенным. Можно было бы заключить договор с консалтинговой компанией, чтобы она помогала вести дела оптимальным образом, или нанять опытного в бизнес-менеджера на должность генерального или финансового директора. Ничего этого Пинкус не сделал. Он думал только о своих исследованиях, об очередном открытии. Хоагленд, больше Пинкуса занимавшийся финансовой стороной вопроса, никогда не пытался обуздать своего гениального партнера. Так что они не стали разрабатывать долгосрочный бизнес-план, а отправились к Катарине Мак-Кормик и попросили денег на постройку центра для испытаний на животных. Она немедленно согласилась, выделив пятьдесят тысяч долларов. Проблема была решена.

Пинкус написал Мак-Кормик, сказал, что благодарен за деньги, но еще больше благодарен за ее негаснущий интерес к его работе. Пока возводилось новое здание, Пинкус запросил еще финансирования – у фондов побольше, сообщая им, что скоро его исследовательские мощности вырастут. В одном письме в Фонд Джошуа Мэйси – младшего, который поддерживал его гарвардские эксперименты по оплодотворению in vitro, он сказал, что работает над системой, которая позволит женщинам замораживать свои яйцеклетки, как мужчины замораживают сперму. Не говоря конкретно о противозачаточных, он самонадеянно утверждал, что в этой области открывается множество новых возможностей. «Я всерьез думаю, что в этой области начинает развиваться наука, наука молодая, страстная и полная надежд», – писал он.

Тем временем он продолжал испытывать разные варианты прогестина и смотреть, что лучше работает, продолжал искать способы, как проверить его на женщинах. По его заметкам и бумагам трудно сказать, считал ли он противозачаточные величайшим приоритетом или одним из многих проектов с дальним прицелом. В последние месяцы пятьдесят третьего года он жонглировал более чем десятком проектов, включая исследования холестерина, адреналина, шизофрении и метаболизма стероидов. Его письма и заметки ничем не выдают, что противозачаточным он отдавал предпочтение. Даже в своих ежегодных отчетах для членов правления фонда он едва упоминает исследования противозачаточных, говоря только, что текущая работа включает «новые исследования по контролю размножения». Пинкус понимал перспективы противозачаточной пилюли. Он понимал, что она может не только изменить жизнь женщин, но и сдержать рост населения планеты. И тем не менее он все еще не стал ее апологетом: он был ученым, он разрабатывал перспективные идеи и искал грантовые деньги, так что если бы не настойчивость и не невероятная щедрость Катарины Мак-Кормик, то проект контроля рождаемости мог бы никуда не привести.

Мак-Кормик все больше брала управление в свои руки. Сэнгер подводило здоровье, сил было мало, да и характер не улучшался. Судя по ее дневникам, кучу времени она проводила, посещая врачей, учась живописи и помогая планировать местные фестивали в Тусоне. «Я не знаю, как идет проект Пинкуса», – признавалась она в письме Мак-Кормик от тринадцатого февраля пятьдесят четвертого года. Мак-Кормик в ответ выражала разочарование в действиях руководителей Фонда планирования семьи. Уильям Фогт, директор фонда, приехал в Бостон и не соизволил выкроить время, чтобы навестить Пинкуса в Шрусбери. Фогт встречался с Мак-Кормик, но не попросил денег. «…просто выразил надежду, что я все еще заинтересована в их работе!» – написала Мак-Кормик. Это было для нее загадкой.

Сразу после встречи в Бостоне она приехала в Нью-Йорк, чтобы посетить Фогта в правлении федерации. Но, хотя Мак-Кормик организовала свою поездку заранее, по приезде оказалось, что из медицинского или исследовательского комитетов никого нет на месте, чтобы с ней поговорить. «Я слегка потеряла терпение, – писала она, – и не удержалась от замечания, что, похоже, в оральных противозачаточных здесь заинтересована только я». В ответ Фогт открыл одну из причин своего прохладного обращения с ней: он считал, что Мак-Кормик зря тратит деньги на здание для животных Вустерского фонда. Фогт постепенно терял интерес к научным изысканиям, убежденный, что деньги «Планирования семьи» лучше тратить на просвещение и организацию клиник. Мак-Кормик это застало врасплох. Она сказала Фогту, что твердо верит: наилучшие шансы на изобретение противозачаточной таблетки дают исследования прогестерона, но вполне возможно, что «какой-нибудь родственный стероид», то есть нечто подобное прогестерону, окажется даже эффективнее. Поскольку Пинкус со своей командой единственные изучали противозачаточные перспективы прогестерона и их ранние результаты были многообещающими, она не хотела, чтобы эта работа пропала зря. Хотя уже начались испытания на людях, Мак-Кормик понимала, что продолжение испытаний на животных играет ключевую роль в поиске наиболее эффективного химического соединения. Она заключила, что никто в «Планировании семьи» не был «по-настоящему заинтересован в разработке перорального противозачаточного», и она «ошибалась, считая иначе».

Сэнгер в это время то отвлекалась, то болела, так что подталкивать работу приходилось Мак-Кормик. И в то время как «Планирование семьи» и даже сама Маргарет Сэнгер осторожничали, утверждая, что новые противозачаточные разрабатываются только для замужних женщин, одной лишь Мак-Кормик хватило смелости и независимости провозгласить, что доступ к ним должны иметь все женщины – и замужние, и незамужние.

Пинкус и Хоагленд полностью полагались на прямую поддержку Мак-Кормик, но предупредили ее, что было бы неумно полностью игнорировать Фогта и других руководителей «Планирования семьи». Хотя они часто конфликтовали с Сэнгер и неоднозначно относились к изысканиям Пинкуса, организация оставалась ценным союзником, от которого Пинкусу не хотелось отказываться.

Все чаще Мак-Кормик взаимодействовала с Пинкусом напрямую. В ноябре пятьдесят третьего она приехала в Шрусбери, чтобы узнать у Пинкуса, когда они с Роком смогут отчитаться о результатах своих первых испытаний на людях. Пинкус объяснил, что с июля в испытании участвовали семьдесят женщин – большинство из них пациентки Рока или доктора Киркендалла, плюс несколько медсестер из Вустерской больницы штата, – но около половины участниц вышло из эксперимента с жалобами, что процедуры требуют слишком тщательного соблюдения или что препараты вызывают тошноту.

«Человеческих самок не так легко исследовать, как крольчих в клетках, – написала Мак-Кормик Сэнгер в ноябре пятьдесят третьего года, описывая разговор с Пинкусом. – Последних можно все время тщательно контролировать, а самки человека неожиданно покидают город и пропускают обследования; а иногда они забывают принимать препараты». И это были не единственные сложности. В отличие от крольчих, женщинам приходилось объяснять мужьям, почему они принимают экспериментальные лекарства, которые предотвращают беременность. В отличие от крольчих, женщины задавали вопросы. И, в отличие от крольчих, женщины жаловались, когда чувствовали себя плохо.

Испытывать противозачаточные труднее, чем другие лекарства. Одно дело – тестировать новые средства для больных людей. Больные хотят выздороветь. Больные часто находятся под медицинским присмотром, в клинике или больнице. Больные добровольно принимают риски и побочные эффекты, потому что альтернатива хуже. Но в этих экспериментах участвовали здоровые женщины – здоровые молодые женщины. Что, если они заболеют из-за того, что принимали таблетки? Что, если она их стерилизует насовсем? Что, если она вызовет отклонения у их будущих детей? Что, если она как-то не так повлияет на гормоны женщины и у нее будут рождаться исключительно девочки?

Пинкус сказал Мак-Кормик, что ему понадобятся еще сотни, если не тысячи женщин, чтобы убедиться в безопасности препарата. А чтобы вести испытания на большем количестве женщин, нужны сотрудники – врачи, медсестры, технические работники – и дополнительные кабинеты. Прошлый опыт подсказывал, что Мак-Кормик может выделить на все это деньги, но кое-что на ее деньги купить невозможно: пациенток. После года работы, во время которого около половины испытуемых вышли из эксперимента, Пинкус с Роком провели испытания всего где-то на тридцати женщинах.

Психиатрических и гинекологических клиник всегда будет мало. Но Пинкус знал одно место, где женщины не стали бы задавать лишних вопросов (или так ему казалось), место, где контроль рождаемости был легален и широко принят.

«Мы с миссис Пинкус недавно вернулись из поездки в Пуэрто-Рико», – написал он Мак-Кормик пятого марта тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года. Пинкус читал в Пуэрто-Рико лекции студентам медицинских школ и врачам, и на него произвело впечатление качество проведенной на острове работы. Он также очень заинтересовался тем фактом, что в Пуэрто-Рико действуют десятки клиник контроля рождаемости. «Я пришел к выводу, что в Пуэрто-Рико можно провести сравнительно масштабные эксперименты», – написал он. Он думал, что нужно просто найти от ста до трехсот женщин «достаточного ума», чтобы они участвовали в серии экспериментов. Он отмечал, что произвести те же эксперименты в США было бы «чрезвычайно затруднительно».

Пинкус приехал в Сан-Хуан, чтобы прочесть группе ученых курс лекций «Биологический синтез и метаболизм стероидных гормонов», но воспользовался шансом, чтобы остаться и позагорать. Он давно работал на износ и чувствовал себя вымотанным. Его это настолько озаботило, что он посетил врача, который обследовал его и установил «несколько повышенное» содержание лейкоцитов в крови. В свободное от отдыха время он успел обсудить с несколькими врачами состояние контроля рождаемости на острове. В Пуэрто-Рико его принимал доктор Дэвид Тайлер. Во время Второй мировой войны они с Пинкусом вместе проводили исследование функции надпочечников при усталости организма. Тайлер теперь был главой Департамента фармакологии в Университете Пуэрто-Рико. Пинкусу пришло в голову, что под руководством такого квалифицированного ученого, каким был Тайлер, можно проводить высококачественные исследования на населении, отчаянно жаждавшем более эффективных средств контроля рождаемости.

Мак-Кормик отнеслась к идее скептически – по причинам, наводящим на мысль о расовых, а также классовых предубеждениях. Она сомневалась, что пуэрториканки смогут следовать жесткому режиму испытаний, и не была уверена, что врачи и медсестры в Пуэрто-Рико достаточно квалифицированы, чтобы проводить испытания и записывать результаты. С другой стороны, она верила в Пинкуса и хотела, чтобы его работа продвигалась быстрее.

• • •

Пинкус не просто так упомянул Пуэрто-Рико. Он остановился на Карибском острове, неподконтрольной США территории, перебрав Индию, Японию, Гавайи, Мексику, Нью-Йорк и Провиденс в Род-Айленде. Тайлер был не единственным американцем, работавшим на острове, – были многие другие. Это означало, что языковой барьер низок, а профессионализм высок. Самолеты между Штатами и Пуэрто-Рико летали часто и нередко напрямую. А лучше всего – что контроль рождаемости был в Пуэрто-Рико узаконен в тридцать седьмом году.

Пинкус был готов двигаться дальше.

Но Джон Рок сомневался, как и Мак-Кормик. Ему нужны были «интеллигентные овулирующие женщины», на которых можно положиться в исполнении инструкций, которые могли бы сами сообщать, как они откликаются на эксперименты. Но даже если бы в Пуэрто-Рико набралось достаточное количество женщин, желающих участвовать в эксперименте, Рок сомневался, что испытание удастся довести до конца. Единственными, кто доселе примерно следовал тягостным процедурам, были его бесплодные пациентки, которым надежда забеременеть давала достаточно мотивации подчиняться предписаниям врача. Рок был уверен, что работающие женщины с детьми никогда не найдут необходимого времени на все анализы мочи, цитологические мазки и эндометриальные биопсии.

Пинкус считал иначе. Женщины в Бостоне, может, и понадежней, и бесплодные женщины обладают высокой мотивацией, но им с Роком никогда не найти их столько, сколько нужно. Пуэрториканцы, с другой стороны, ценили дары, приносимые американцами – или так хотелось думать его поколению американцев. Остров долго был полигоном для социологов, особенно в годы после Второй мировой войны. Перенаселение и бедность давно создавали здесь серьезные трудности. Пуэрто-Рико был беден и заполнен людьми, и семьи тут были большими. Между сороковым и пятидесятым годами двадцатого века население острова выросло на восемнадцать процентов, достигнув 2,2 миллиона, а объем городского населения подпрыгнул до пятидесяти восьми процентов. Рождаемость в Пуэрто-Рико была на семнадцать процентов выше, чем в семи других странах Латинской Америки, и на тридцать четыре процента выше, чем в Соединенных Штатах. К своим пятидесяти пяти годам средняя мать Пуэрто-Рико рожала 6,8 детей. Стремительный рост населения вызывал ощущение катастрофы, и хотя большинство пуэрториканцев были католиками, они уже знали о контроле рождаемости. Лидеры евгенического движения давно проводили среди пуэрториканок кампании по добровольной стерилизации, которые в основном финансировал друг Сэнгер – Кларенс Гэмбл. Он пропагандировал контроль рождаемости почти так же долго, как Сэнгер, но делал это тише.

Гэмбл родился в одна тысяча восемьсот девяносто четвертом году в Цинциннати. Его отец, Дэвид Берри Гэмбл, был одним из последних в семье руководителей семейной компании «Проктер энд Гэмбл». Кларенс окончил Гарвардскую медицинскую школу, стал профессором фармакологии и решил отдать свое огромное состояние на дело контроля рождаемости. Гэмбл и Сэнгер, хотя часто работали вместе, соглашались друг с другом не во всем. Сэнгер хотела основой движения за контроль рождаемости сделать врачей, считая, что они придадут делу легитимность, а Гэмбл понимал, что у большинства женщин нет личного врача и в клинику контроля рождаемости они не пойдут. Он хотел, чтобы каждый ребенок рождался желанным, у ответственных и квалифицированных родителей, и он верил, что единственный способ для этого – найти дешевые, простые противозачаточные, которые можно распространять без участия врачей и медсестер. Его цель отличалась от цели Сэнгер. Гэмбл хотел перестроить мир. Он хотел сделать мир безопаснее для своего круга людей – белых, состоятельных и усердно работающих, – уменьшив плодовитость тех, кого считал менее необходимыми. Но у них с Сэнгер было достаточно общего, чтобы они с интересом работали вместе, а его достижения в Пуэрто-Рико помогли к тому времени, как туда прибыл Пинкус, сделать остров более гостеприимным.

В Пуэрто-Рико, благодаря усилиям Гэмбла и других, женщины, рожавшие в больницах, часто просили их стерилизовать перед выпиской. Одна американская женщина-врач, работавшая на острове, была «в ужасе» от того, насколько обычной считалась там стерилизация в пятидесятых. «Это стало обычаем, – говорила она. – То есть именно это они и делали… и женщины были твердо намерены больше не рожать». Чем больше порицала стерилизацию католическая церковь, тем чаще о ней просили пуэрториканки. Церковь только помогала распространить весть о том, что так можно. Для Пинкуса это стало знаком, что пуэрториканки могут отвергнуть или игнорировать указания церкви и приветливо встретить противозачаточную таблетку – если, конечно, она будет действовать. В конце концов, и Рок, и Мак-Кормик согласились проверить идею Пинкуса.

Они готовились начать одно из самых ярких и неоднозначных испытаний в истории современных лекарств.

Глава семнадцатая

Выходные в Сан-Хуане

В пятьдесят четвертом году, когда Пинкус планировал пуэрториканские испытания противозачаточной пилюли, другой ученый, Джонас Солк, начинал свои испытания вакцины против полиомиелита. На первый взгляд, у них было мало общего.

Пинкус более-менее подпольно работал над проектом, который почти наверняка должен был вызвать противоречивые отклики и страх и который он не решился выполнять на американской земле. Солк считался национальным героем, выступившим против всеобщего врага. К его работе было приковано внимание нации. Полиомиелит убивал и калечил американских детей, каждые пятьдесят из ста тысяч. Заболевание било без предупреждения, без разбора, оставляя переживших его в креслах-каталках и ортезах. Даже на пике заболеваемости, в сороковых – пятидесятых годах двадцатого века, в автокатастрофах погибало в десять раз больше детей. Но победа над вирусом стала национальным приоритетом высочайшего порядка. Более двух третей американцев жертвовали деньги в «Марш десятицентовиков» – благотворительную организацию, боровшуюся с заболеванием. В пятьдесят четвертом году американцев, знавших о клинических испытаниях Солка, было больше, чем знавших полное имя президента Соединенных Штатов – Дуайт Дэвид Эйзенхауэр. Таких медицинских экспериментов еще не было.

На испытания своей вакцины Солк тратил десятки миллионов долларов, а Пинкус оперировал годичным бюджетом меньше двадцати тысяч. Солк испытывал свой препарат на шестистах тысячах детей, а Пинкус надеялся собрать хотя бы три сотни пациенток.

Но Солк и Пинкус отличались не так сильно, как могло показаться. Оба в погоне за скоростью не хотели учитывать возможные риски. Оба вышли из замкнутого научного мира и вступили в союз группами с разными интересами, желавшими направлять и торопить их работу. И наконец, обоих не заботила прибыльность их изобретений. В пятьдесят четвертом году, когда Пинкус договаривался с «Планированием семьи» по поводу поддержки и финансирования и организовывал поставку аналогов прогестерона из «Сёрла» и «Синтекса», он тоже больше думал о научной работе, а не о деньгах. Как он говорил лидерам организации и членам правления собственного фонда, он предполагал, что права на противозачаточную пилюлю, если таковая будет им изобретена, останутся у фармацевтических компаний, поставлявших препараты.

• • •

С самого тридцатого года, когда он изучал оплодотворениеin vitro, Пинкус не был так близок к открытию, способному коренным образом изменить жизнь людей. И хотя общественный резонанс по поводу контроля рождаемости вряд ли мог сравниться с резонансом по поводу вакцины от полиомиелита, растущая озабоченность ростом населения придавала легитимность работе тех, кто изучал репродукцию человека.

«Если имеющееся соотношение числа рождений и смертей сохранится, то за следующие семьдесят лет мировое население удвоится и достигнет пяти миллиардов», – предостерегала статья в «Юнайтед Пресс», и эта оценка оказалась консервативной. Кампании за контроль рождаемости и узаконивание абортов уменьшали прирост людей в отдельных богатых странах, но население стран Азии и Латинской Америки по-прежнему росло как на дрожжах. В то же время пенициллин и другие медицинские новшества позволяли продлевать людям жизнь.

В пятьдесят четвертом году в Риме была проведена Первая всемирная конференция ООН по народонаселению, на которую «приехали представители почти каждой страны» – как гласили заголовки американской прессы. В США, где земли обильны, а экономика сильна, мало кого волновало перенаселение. Но в Пуэрто-Рико это заботило многих, и говорить об этом начинали и в Штатах, особенно в Нью-Йорке, куда приезжало без счета пуэрториканских иммигрантов. Население Пуэрто-Рико с тысяча девятисотого по тысяча девятьсот пятидесятый год удвоилось, и страна стала одной из наиболее перенаселенных в мире. Остров оказался заселен в двенадцать раз плотнее, чем США, и плотность была бы еще больше, не уезжай столь многие пуэрториканцы в американские города – Чикаго, Филадельфию и особенно Нью-Йорк. В тысяча девятьсот пятидесятом году в Нью-Йорке жило двести сорок шесть тысяч пуэрториканцев. Тремя годами позже их стало триста семьдесят шесть тысяч, и их число продолжало расти. К пятьдесят третьему году почти каждый десятый обитатель Манхэттена был пуэрториканцем. Прибытие в Штаты стольких иммигрантов заставило обратить внимание на проблемы острова, где на площади примерно сто миль в длину и тридцать четыре в ширину жили два миллиона двести сорок пять тысяч жителей. Пуэрториканцы покидали родину ради лучшей работы и лучшей жизни, и перенаселение переставало быть пуэрториканской проблемой и становилось проблемой американской – и предвестником будущего, быть может.

В Пуэрто-Рико, как и во многих других развивающихся странах, число рождений не менялось, а смертей – уменьшалось. Малярию искореняли. Поставки воды налаживались – значит, стало меньше кишечных инфекций. Новые лекарства останавливали распространение туберкулеза. Но улучшение здоровья не влияло на рост экономики. Несмотря на мощные усилия американцев, после войны открывших на острове сотни новых фабрик, каждый шестой пуэрториканец оставался безработным, а индустриализация вызвала приток людей в города, что только усилило скученность. Проблема перенаселения стояла так остро, что восемь с половиной процентов замужних пуэрториканок до пятидесяти лет просили о стерилизации. Нет данных, сколько мужчин прошли вазэктомию, но это число точно было гораздо меньше. Суд иногда предписывал стерилизацию мужчинам, провозглашенным безумными или криминально опасными, но добровольно, с целью предотвращения беременностей на это соглашались немногие. Ответственность за контроль рождаемости падала на женщин, и они предпринимали, что могли. Согласно исследованию пятьдесят второго года, восемьдесят процентов женщин говорили, что идеальное число детей для них – меньше четырех.

«Ничем не лучше, когда детей много», – как сказала одна пуэрториканка.

Бедному человеку не следует заводить больше двоих детей. Богатым можно, потому что у них есть деньги на образование детей, им не надо будет гробиться на работе, как бедным… Богатым легче заботиться о сыновьях, а для бедных их поднимать – огромный труд, и жена бедняка от кучи детей становится больной, потому что ни накормить сама себя не может, ни лекарства купить, если они нужны. Так что хватит двоих.

В Пуэрто-Рико шла социальная революция. Женщины из бедных слоев шли на все, чтобы меньше рожать, понимая, что иначе им из бедности не выбраться. Инвестиции, вложенные в остров после войны, создали больше рабочих мест (преимущественно для мужчин), но на зарплату фабричного рабочего все равно невозможно было содержать семью из десяти человек. В пятьдесят первом – пятьдесят втором годах, когда Пинкус в Вустере начинал исследовать прогестерон, молодой студент-социолог Колумбийского университета Дж. Мэйон Стикос поехал в Пуэрто-Рико опрашивать женщин в рамках работы над своей докторской диссертацией. Некоторых он спрашивал, не потому ли они так быстро заводили детей после замужества, что боялись быть заклейменными machorras – бесплодными. Ответы его удивили. Большинство женщин сказали, что им все равно, а пять из пятидесяти шести добавили, что были бы рады оказаться бесплодными.

«В прежние времена, – сказала одна из них, – женщины стыдились не иметь детей… Сегодняшние женщины готовы жизнью рискнуть, лишь бы избежать беременности».

Некоторые пуэрториканцы рассказали Стикосу, что спят с другими женщинами, лишь бы жена не забеременела, когда детей уже достаточно. «Приходится искать других женщин, – смеялся один. – Самый подходящий метод и самый доступный». Он сказал, что жена его ревновала, но потом он объяснил ей свою логику, «она подумала и согласилась».

Но не все жены были столь покладисты. Одна рассказала Стикосу про собственный способ предохраняться. «Знаете, что я делаю? – спросила она. – Бью его ногами и выталкиваю из постели. Мы из-за этого девять лет ссоримся, он даже убить меня грозился».

Некоторые женщины говорили, что страх беременности портит им удовольствие от секса. «Какое ж тут удовольствие, если я только и думаю, что со мной станет, роди я еще одного?» – спрашивала одна из респонденток. Несколько женщин признались, что нарочно вышли замуж за мужчин, по слухам, бесплодных, потому что не хотели детей. Один-два ребенка – это было бы приемлемо, может, даже три-четыре, но женщины знали, что выбора у них не будет. Выйдя замуж и начав заниматься сексом, они жили в страхе, что родят больше детей, чем смогут вырастить, – это при том, что пуэрториканкам средства предохранения были куда доступнее, чем большинству американок.

В тридцать седьмом году распространение средств контроля рождаемости для медицинских целей было легализовано решением суда, и к пятидесятым по всему острову открылось около ста шестидесяти клиник. Между сорок пятым и пятидесятым годами распространение презервативов увеличилось вдвое, и Стикос обнаружил, что в семидесяти двух процентах семей так или иначе предохранялись. Четыре процента опрошенных им женщин сообщили об одном или более абортах, но Стикос подозревал, что на самом деле абортов было куда больше, просто женщины не хотели это обсуждать, а его интервьюеры не хотели на них давить. Хотя аборты не были разрешены, они так распространились, что в пятидесятых годах Пуэрто-Рико завоевало репутацию места, где можно провести эту процедуру без лишних вопросов. Американкам Пуэрто-Рико было достаточно близко, чтобы не тратить на дорогу много времени, но и достаточно далеко, чтобы сохранить анонимность. Это называлось «выходные в Сан-Хуане»: посещение клиники абортов в пятницу, самолет домой в понедельник. Все мероприятие, вместе с билетами и отелем, обходилось примерно в шестьсот долларов.

Несмотря на все аборты и распространенность средств предохранения, число рождений в Пуэрто-Рико в первой половине двадцатого века упало незначительно. У сельских жительниц было в среднем 6,8 ребенка, а у обитательниц городов – в среднем 4,8. Стикос считал, что нежелание беременности у многих женщин не выливалось в действие – по крайней мере, действие последовательное. И мужчины, и женщины иногда говорили, что средства предохранения использовать не хотят в силу неприятия их католической церковью, но у большинства причины были более прозаическими. И мужчины, и женщины жаловались, что презервативы не всегда бывают под рукой в нужный момент. Мужчины часто не хотели их использовать из-за изменения ощущений, а некоторые женщины верили слухам, что презервативы могут вызвать рак или кровотечение. Мужчины говорили, что их не заботит предохранение, потому что растить детей – дело жены, не важно, сколько их родится. Один сказал Стикосу так: когда поймет, что у жены слишком много детей, тогда и отведет ее на стерилизацию.

Почему кампания за контроль рождаемости в Пуэрто-Рико провалилась? Стикос приводил в качестве причин мужское доминирование в обществе, непонимание между супругами, стеснительность женщин и дезинформацию о действии средств предохранения. Он сетовал на нехватку персонала в клиниках, апатию врачей, неспособность правительства довести до женщин информацию об имеющихся возможностях – и это в стране с одной из самых серьезных и широкоохватных программ по контролю рождаемости в мире. Быстрый рост населения Пуэрто-Рико, писал он, «угрожает всему обществу», и ничто его не спасет, кроме широких социальных перемен.

А как же волшебная таблетка?

На последней странице своего отчета Стикос отмечал, что ученые, как сообщается, работают над пероральным контрацептивом, и существует мнение, что он станет панацеей для всего мира. Но сам молодой социолог был скептичен. Проблемы Пуэрто-Рико куда глубже, утверждал он. Никакая волшебная таблетка не переменит образа жизни и отношения к любви, тем более в такой нищей стране, как Пуэрто-Рико.

• • •

Приехав на остров в феврале тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года, Пинкус познакомился с доктором Эдрис Райс-Рэй, медицинским директором Пуэрториканской ассоциации планирования семьи. Райс-Рэй не была пуэрториканкой: она родилась в Детройте, получила степень бакалавра в Вассар-колледже и диплом по медицине в Северо-Западном университете. В Пуэрто-Рико ее можно было принять за жену врача или дипломата. Отливавшие рыжиной каштановые волосы она укладывала в аккуратную прическу с начесом и локонами, а практичные костюмы и платья дополняла жемчужными ожерельями и сверкающими брошами. Но внешний вид – это было единственное, что в ней было обычным.

«Помню, когда я в медицинской школе говорила мальчикам: “Да, я выйду замуж, рожу двоих детей, но медициной заниматься буду”, они мне отвечали: “Может, ты выйдешь замуж и родишь детей, а может, будешь заниматься медициной. А то и другое сразу – не выйдет”».

У нее вышло.

Райс-Рэй была активным адептом бахаи – религии, возникшей в середине девятнадцатого века. Бахаи учит, что есть лишь один Бог и единый род человеческий, и когда-нибудь все человечество объединится в общество, не знающее войн. Райс-Рэй решила учиться и работать в Пуэрто-Рико во многом потому, что полагала, будто именно здесь она может выполнять миссию, возложенную на нее религией. Но для ее участия в работе с контрацептивами были и вполне практические причины. На второй год медицинской школы она вышла замуж и посетила «Планирование семьи», чтобы получить совет, как избежать беременности. Там она сказала, что не хочет рожать детей слишком рано, чтобы не разрушить свои шансы стать врачом. Ей порекомендовали диафрагму.

После выпуска она родила двух девочек и открыла частную врачебную практику в районе Норт-Сайд в Чикаго. День или два в неделю она работала в клинике для бедных, и проблемы, с которыми сталкивались женщины, для нее стали откровением. «Представьте себе: женщина с пятью-шестью детьми, бедность, муж-тиран – ужас, а не жизнь. И не выбраться, это капкан», – вспоминала позже Райс-Рэй. И у нее, даже при ее медицинской практике и относительной обеспеченности, постепенно возникало чувство, что она оказалась в капкане. «Вот эта пригородная жизнь, – говорила она. – Везешь мужа к поезду, сажаешь на поезд… отвозишь детей в школу… забираешь белье из прачечной… Все жены вертятся в этом колесе, и… в общем, мне такой жизни было мало». Райс-Рэй развелась с мужем и решила, что хочет видеть мир, а не только чикагский пригород, и чем-нибудь помочь другим женщинам, оказавшимся в капкане. Она когда-то учила испанский, и один пуэрториканский друг предложил написать для нее рекомендательное письмо в Департамент здравоохранения Пуэрто-Рико. В сорок девятом году Райс-Рэй переехала с дочками в Сан-Хуан и приступила к работе.

За несколько месяцев до приезда Пинкуса Райс-Рэй и еще один сотрудник пуэрториканской Ассоциации изучения народонаселения, Рафаэль Мендез Рамос, написали страстное письмо Уильяму Фогту в Американскую федерацию планирования семьи, умоляя о помощи. «Можно спросить: как пуэрториканцы разбираются с этой ситуацией? – писали они. – Ответ будет такой: во‐первых, они постепенно осознают проблему. Во-вторых, они не делают ничего». Они писали дальше, что идут разговоры о создании новых рабочих мест и каждый день улетают самолеты в Нью-Йорк, но этого явно недостаточно. На острове работали десятки государственных клиник с обильным правительственным финансированием, однако ни правительство, ни врачи и медсестры не интересовались внедрением контроля рождаемости. Правительственных чиновников сдерживало политическое и религиозное давление, но, как писали Райс-Рэй и Рамос, негосударственным объединениям вроде «Планирования семьи» ничто не мешает этим заняться. Они указывали весомые причины для расширения деятельности «Планирования семьи» в Пуэрто-Рико. Например, уже сейчас ученые фонда участвуют в широком исследовании практики предохранения: уже более чем тысяче женщин заданы вопросы, почему они решили не пользоваться клиниками контроля рождаемости, почему так часто прекращают применять контрацепцию и что можно сделать, чтобы помочь им лучше использовать доступные ресурсы. После завершения исследования ученые планировали начать кампанию за расширение обращений в клиники и распространение методов контрацепции.

Райс-Рэй беспокоилась, что социологи, занимающиеся исследованиями, для публичной просветительской кампании подготовлены недостаточно. В решении этого вопроса она просила помочь «Планирование семьи». Для этого она предложила свою организацию, Пуэрториканскую ассоциацию изучения народонаселения, присоединить к «Планированию семьи». «У нас сто шестьдесят клиник на три тысячи пятьсот квадратных миль территории, и все же результаты разочаровывают», – писала она и ее коллега. Но все-таки клиники есть, и просветительские кампании ведутся. Еще немного денег и усилий – и Пуэрто-Рико станет центром войны с нежелательными беременносями. «Такая программа обязательно будет иметь мировое значение, – писали Райс-Рэй и Рамос, – потому что послужит образцом для аналогичных программам в других перенаселенных и слаборазвитых странах».

Познакомившись с Пинкусом, Райс-Рэй почувствовала, что он в полном отчаянии – «ищет хоть кого-нибудь». Райс-Рэй отнеслась к делу с осторожностью. «Я несколько насторожилась вначале, если честно, потому что о такой таблетке до того ни разу не слышала, – говорила она. – Но он меня убедил. Он человек весьма убедительный».

И когда он ее убедил, она призвала его действовать немедленно. «Открываются колоссальные возможности, – сказала она, – и нельзя терять ни минуты».

• • •

Для Пинкуса выбор свелся к вещам практическим. Маргарет Сэнгер хотела, чтобы он включил в испытания женщин из нью-йоркской клиники контроля рождаемости (известной как Исследовательское бюро Маргарет Сэнгер), где за ходом эксперимента наблюдал бы доктор Абрахам Стоун. Но Пинкус не был уверен, что нью-йоркские женщины согласятся на напряженный ритм необходимых процедур. Почему Пинкус считал, что пуэрториканки окажутся сговорчивее, он не объяснял. Может быть, ему представлялось, что они согласятся из-за бедности, или, вообще, потому, что они далеко, или потому, что им отчаянно был нужен какой-то лучший способ сдерживать рост своей семьи. Еще одна возможная причина: остров перенаселен, значит, больше будет потенциальных участниц.

Пинкус не вдавался в подробности, но знал, что будущим испытуемым придется подвергнуться более чем докучным медицинским процедурам. И одновременно с поисками места для следующего раунда экспериментов он и Рок подводили итоги испытаний на бесплодных женщинах Вустера и Бостона. Из семидесяти участниц этого небольшого, не совсем формального исследования, у пятидесяти шести потемнел пигмент сосков, у пятидесяти трех повысилась чувствительность груди, у тридцати семи соски увеличились, сорок четыре страдали от головокружения, тошноты или того и другого вместе, у двадцати трех участилось мочеиспускание, двадцать одна сообщила о повышении либидо, четыре, наоборот, об уменьшении, у четверых началась лактация. Только пять не ощутили побочных эффектов.

Но эти побочные эффекты Пинкуса не слишком беспокоили. Без сомнения, не последней причиной его черствости был факт, что он был мужчиной и никогда не переживал беременности. Хотя вот Сэнгер и Мак-Кормик тоже не высказывали озабоченность этим вопросом, и Пинкус планировал включить в свою команду женщин, в том числе доктора Райс-Рэй. Скорее всего, Пинкус, как всегда, рассуждал практически. Что толку волноваться насчет побочных эффектов, пока даже не нашли участниц? Кроме того, он все еще экспериментировал с разными соединениями – то есть был еще шанс найти форму прогестерона, которая действовала бы в меньших дозах и давала меньше нежелательных реакций. Значит, эти попытки надо было продолжать.

Девятнадцатого октября тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года Пинкус написал доктору Мануэлю Фернандезу Фастеру – одному из врачей, с которыми он познакомился в Университете Пуэрто-Рико, – письмо с просьбой «собрать группу из пятидесяти женщин». В записке Року Пинкус предупреждал, что подходящие для эксперимента участницы должны быть «хорошо информированы, умны, готовы сотрудничать и проявлять признаки нормальной овуляции». Женщины с детьми, по его наблюдениям, были слишком заняты, чтобы измерять температуру каждый день в одно и то же время. Он добавлял, что для идеальных испытуемых «беременность должна быть приемлема или в худшем случае неудобна» – на случай если таблетки не сработают.

Чтобы не усложнять работу и повысить шансы на сотрудничество, начали с медсестер и студенток-медичек и просили их только измерять температуру. Пинкус изучал ситуацию: он понимал, что трудно найти женщин, которые согласятся принимать большие дозы прогестерона и ежедневно сдавать анализы мочи. Предлагая только измерять температуру, он проверял, способен ли университет набрать достаточно женщин для экперимента и можно ли рассчитывать, что они будут приходить на анализы каждый день. Для тех женщин, которые станут сотрудничать, можно будет по данным измерений температуры сказать, регулярна ли у них овуляция. Тех, у кого она регулярна и кто останется в программе, впоследствии можно включить в клинические испытания.

Но Пинкус не рассчитывал на одних только пуэрториканок. У него был запасной план: еще одна группа женщин для испытаний, и их он нашел дома, в Вустере. У этих женщин не было мотивации, как у пациенток Рока и Киркендалла, то есть желания забеременеть, не были они и вдохновлены возможностью продвинуть вперед медицинскую науку, как медсестры и студентки медицинских школ в Пуэрто-Рико. Женщины, которых Пинкус имел в виду, даже лучше подходили для исследований – во всяком случае, в одном аспекте: отказаться от участия они не могли.

Глава восемнадцатая

Женщины из дома умалишенных

Флоренс Кувелиотис когда-то была очень хороша собой – миниатюрная, с каштановыми волосами и карими глазами, всегда с сияющей теплой улыбкой. Но к тысяча девятьсот пятьдесят третьему году она превратилась в развалину.

Отчасти это превращение можно объяснить наследственностью, но свою роль сыграли и мужчины, замужество и деторождение. Родители Кувелиотис проявляли признаки серьезного умственного расстройства, хотя официального диагноза у них не было. Поэтому Флоренс, старшей дочери, со школьных лет пришлось опекать пятерых братьев и сестер. Когда настало отрочество, признаки умственного расстройства стали проявляться и у нее. Появились навязчивые состояния, развился смертельный страх перед микробами. Она нашла и смогла сохранить работу на обувной фабрике в Лоуэлле в Массачусетсе, но поддерживать обычную жизнь становилось все труднее. К двадцати девяти годам она все еще не была замужем, что по тем временам было необычно. Возможно, она понимала, что психически неустойчива, а возможно, мужчины сами это замечали, слегка приглядевшись, несмотря на ее привлекательную внешность. Но к тридцати годам родственники устроили ей брак с греческим иммигрантом – маляром по окраске мостов: ему требовалась американская жена, чтобы избежать депортации. Флоренс быстро забеременела. Муж крепко пил и много ездил в поисках мостов, требующих окраски, оставляя Флоренс дома растить их общего сына. Материнство не успокоило ее взволнованный ум, а напротив того – усилило тревожность. Для женщины, панически боящейся микробов, ребенок был жутким ползающим и пускающим слюну инкубатором заразы. Она перепробовала все, даже купала его с хлоркой, но ничего не помогало. Неспособная совладать с собой, она часто оставляла его одного, немытого и некормленного.

Прежде чем кто-либо заметил ее страдания, Флоренс снова забеременела. В сорок девятом году, отправившись в больницу рожать, она взяла с собой своего двухлетнего мальчика. Работники больницы, увидев, что ребенок покрыт язвами, немедленно забрали его и отдали под опеку родственника. Но вторым и третьим ее детям так не повезло. Флоренс слышала голоса, требовавшие, чтобы она убила детей, и несколько раз она пыталась. Став старше, дети убегали. Они несколько раз рассказывали учителям (и не менее одного раза – полиции), как с ними обращаются. В конце концов, в пятьдесят третьем году двоих младших поместили в детские дома, а Флоренс – в вустерскую психиатрическую больницу. По словам ее дочери Тины Мерсье, у нее диагностировали паранойю, шизофрению и диссоциативное расстройство идентичности. Ее лечили при помощи инсулиновой терапии и сделали лоботомию – о чем ее родственники узнали только много лет спустя, когда рентген показал характерную зазубрину на черепе. Ее также использовали как подопытную в ранних исследованиях прогестерона как контрацептива, проводимых Грегори Пинкусом. (Шестьдесят лет спустя Тина отметит печальную иронию этого факта: противозачаточные очень пригодились бы ее матери, если бы появились чуть пораньше.)

«Ей вообще не следовало рожать никого из нас», – сказала Мерсье.

• • •

Психиатрической больнице было более ста лет. Она выглядела средневековой крепостью, сложенной из камней по четыре квадратных фута каждый, отливающих на закате кроваво-красным. На три этажа выше здания поднималась гигантская колокольня. Окна закрывали железные решетки. Посетители, миновав огромные железные ворота, ехали извилистым путем мимо изогнутых деревьев, мимо домов старших сотрудников и вверх по крутому холму, поднимаясь к барочному зданию администрации. К главному входу вела внушительная лестница. По обе стороны главного здания располагались два крыла – одно для мужчин, другое для женщин. У каждого крыла было сзади крыло поменьше, а у того – еще одно. Архитектура столь же безумная, как у бесконечных лабиринтов сознания.

В тысяча девятьсот двадцать седьмом году Катарина Мак-Кормик основала в Гарварде Нейроэндокринный исследовательский фонд для финансирования исследований, которые, как она надеялась, приведут к изобретению лекарства против серьезного психического расстройства ее мужа. Гарвард на деньги Мак-Кормик провел исследование на пациентах вустерской психиатрической больницы, а занимался там этим проектом Хадсон Хоагленд. Законов, запрещавших ставить научные опыты на душевнобольных, еще не было, поэтому, когда Хоагленд и Пинкус годы спустя основывали свой фонд в Шрусбери, местную больницу они воспринимали как удобный ресурс. Эксперименты проводились там так часто, что фонд содержал отдельную лабораторию в главном здании, и в ней ученые работали круглый год.

К пятидесятым годам в больнице жили три тысячи пациентов и работала тысяча сотрудников (хотя врачей среди них было всего около тридцати). Во главе стоял выпускник Гарварда, огромный толстяк доктор Бордуэлл Флауэр. За глаза подчиненные называли его «доктор Фартуэлл Блоуэр»[36]. Еда была так плоха, что пациентов дальних палат, получавших очень мало солнца, часто приходилось лечить от цинги. Посетителя встречала вонь экскрементов и дезинфекции. За сотней пациентов приглядывала единственная медсестра или надзиратель. Охрана велась небрежно. Власти хвастались, что редко ограничивают пациентов, но иногда мягкость выходила им боком. В сорок третьем году один пациент обезглавил другого. Не так уж редко подопечные связывали врача или медсестру, затыкали им рот кляпом и уходили из больницы. В середине пятидесятых доктора начали экспериментировать с хлорпромазином для лечения шизофрении, но в основном все еще полагались на шоковую терапию, лоботомию и транквилизаторы-барбитураты. Лечение психических расстройств оставалось трудной и неточной наукой, и наблюдать этот процесс постороннему человеку было неприятно. Доктор Енох Кэллоуэй вспоминал, что одна пациентка с лоботомией работала горничной. Однажды, когда доктор и его жена ненадолго уединились в одной из квартир госпиталя – ее называли «номер для новобрачных», – эта пациентка зашла и попыталась сменить простыни на все еще занятой кровати. Но большинство событий были не так забавны. Доктор Кэллоуэй видел «палаты-склады», под завязку набитые «пациентами, которым никакие наши усилия не помогали». С одной стороны, говорил он, это была образцовая психиатрическая больница. С другой – дурдом в худшем понимании этого слова.

Возможность ставить опыты на пациентах психиатрической больницы Пинкус получил без труда. Никакого разрешения опекунов не требовалось. Могло показаться, что доктор Флауэр был только рад лишним врачам в своей необъятной больнице. Помогли, конечно, и предложенные Мак-Кормик деньги на ремонт в обмен на содействие в исследовании прогестерона. И врачи начали давать прогестерон и эстроген в разных дозах пациенткам с паранойей, шизофренией, меланхолией, биполярным расстройством, хроническим алкоголизмом, болезнью Альцгеймера, болезнью Пика и так далее.

Не у всех, однако, пациенток вустерской психиатрической больницы болезни были хроническими. Как и вся страна, психиатрические больницы испытывали резкий рост количества пациентов. Мрачный юмор истории заключается в том, что многим из женщин, добровольно приходивших туда, как раз лучше всего помогло бы оральное противозачаточное вроде того, что испытывал Пинкус. Они страдали тревожностью или депрессией, а причиной их были бесконечная череда беременностей или непосильные заботы об огромной семье. У некоторых даже не было психических заболеваний – просто они не выдерживали жестокости мужей или невыносимых домашних условий. Больные с легкими формами психических расстройств получали утешение, отдых и барбитураты. Более серьезные случаи, в том числе женщин вроде Флоренс Кувелиотис, лечили электрошоком, инсулиновым шоком и лоботомией. Хронических больных, лечение которых не давало видимых результатов, постепенно перемещали на этажи повыше и в корпуса подальше, до тех пор, пока они не оказывались на втором-третьем этаже третьего крыла, в «задних палатах», по выражению сотрудников. Буквально «с глаз долой – из сердца вон». Жительницам задних палат выдавали «суровые платья» – одежду из тяжелой серо-синей холстины, – дополнительно подшитые по кайме подола, рукавов и ворота. Поясов или завязок не было. Волосы у всех были подстрижены по плечи. «Поскольку эффективных и безопасных успокоительных у нас не было, – писал доктор Кэллоуэй, – большинство из них слонялось туда-сюда в бесцельном возбуждении, испражняясь и мочась, где застанет позыв». Многие ходили нечесаными, недоедали. Некоторые кидались на охранников и соседок по палате, кусаясь, царапаясь и выдирая себе волосы от злости. В ежегодном отчете об одной из пациенток «задних палат» доктор Кэллоуэй писал: «Я невольно представлял себе ее в молодости: полную надежд на будущее, и в страшном сне присниться не может медленная смерть на складе сломанных мозгов».

«Задние палаты» были собранием несчастнейших человеческих существ на земле, а заодно – почти неисчерпаемым источником подопытных для исследований вроде того, что планировал Пинкус.

«Мы могли проводить эксперименты, о которых сейчас и подумать нельзя, – вспоминал Кэллоуэй. – Разрешения пациента никто не спрашивал. Надзора тоже никакого. Мы как-то раз дали амфетамины шизофреникам. Я сказал: “Джон, ты не против, если я дам тебе попробовать и посмотрю, что с тобой будет?” А он ответил: “Конечно, док”. Амфетамины им только разговорчивости прибавили».

И хотя пациенты были доступны и в основном сотрудничали, идеальными испытуемыми их сложно было назвать. Так ужасны были условия в больнице, что команда ученых Пинкуса боялась за собственную безопасность. Осталась отправленная ими записка, озаглавленная: «ТЕМА: ОБЩИЕ ЛАБОРАТОРНЫЕ УСЛОВИЯ».

Хотим уведомить директоров, что рабочие условия в этих лабораториях после десяти часов вечера, когда заканчивается ночной обход, небезопасны. Пациенты могут легко проникнуть в лаборатории, даже когда все двери заперты. Некоторые технические сотрудники работают по ночам, и нам, ответственным за их безопасность, кажется, что требуются указания, направленные на обеспечение необходимых для работы условий.

Пинкусу удалось провести первые испытания прогестерона на шестнадцати женщинах – у всех был диагностирован психоз. Также он дал гормон шестнадцати мужчинам, чтобы посмотреть, как это отразится на их стерильности, – и заодно проверил, не поможет ли им препарат и от психического расстройства.

К сожалению, опыты не дали положительных результатов. Женщины не вели половую жизнь, а значит, трудно было определенно сказать, что они не овулируют. Похожим образом было трудно понять, повлияли ли на них препараты, потому что психические проблемы многим нарушали менструальный цикл. Что до мужчин, Пинкус считал, что прогестерон мог уменьшить у них выработку сперматозоидов и снизить сексуальное желание. Неясно, он этим интересовался для целей контроля рождаемости или из чистого любопытства. Сэнгер и Мак-Кормик отчетливо декларировали, что средства предохранения для мужчин их не интересуют. Они не доверяли эту ответственность мужчинам, и хотели, чтобы власть над собственным телом и репродукцией была в руках женщин. Но Пинкус думал, что даже если прогестерон не сработает как предохранительное средство для мужчин (или если его спонсорам это ни к чему), у него может быть другое полезное применение. Если прогестерон подавляет мужское либидо, его можно применять в комбинации с психотерапией для лечения мужской гомосексуальности. Но в итоге его испытания оказались неубедительны. У одного психотика-мужчины после пяти месяцев приема прогестерона уменьшились яички. Другой, по словам медсестер, стал более «женственным», принимая гормон. Исследование не пошло дальше, в том числе и потому, что ученые не могли уговорить пациентов сдать сперму на анализ, а наблюдения за частотой мастурбации у пациентов изменений не выявили. Пинкус отметил, что мужчины на прогестероне «были так же психотичны, как и до употребления препарата».

Работа в психбольнице обернулась потерей времени. Оставалось Пуэрто-Рико.

Глава девятнадцатая

Тяжелые дни Джона Рока

Джону Року пришла пора принять решение.

Участвует он или нет? Войдет ли он в проект, который поставит его в прямую оппозицию католической церкви – той самой церкви, которой он предан с самого детства?

Рок был не только воцерковленным католиком, но и уважаемым врачом с процветающей практикой и безупречной репутацией. Более того, ему было шестьдесят четыре, близился обязательный уход на пенсию из Гарварда, и он начал подумывать о независимой практике. Пинкус, Сэнгер и Мак-Кормик тоже рисковали, участвуя в поисках орального противозачаточного, но они для медицины и церкви были посторонними и рисковали только временем или деньгами. Ставки Рока были выше.

К тысяча девятьсот пятьдесят четвертому году он достаточно узнал стиль работы Пинкуса и понимал, что ему, Року, этот стиль не нравится. Рок считал, что вполне допустимо давать женщинам большие дозы прогестерона несколько месяцев, особенно если это дает бесплодным надежду забеременеть в результате эффекта отскока. Но по поводу более долгих сроков он сомневался. Потенциальные побочные эффекты могли быть серьезными, соблюдение режима приема требовало усилий, и никто не знал, какие могли быть отдаленные последствия для здоровья и репродуктивной функции. Он напоминал Пинкусу, а также Мак-Кормик и Сэнгер, что торопить работу не нужно.

Мак-Кормик, всегда нетерпеливая, по временам раздражалась на Рока за консервативный подход к науке. «Доктор Пинкус обладает воображением и умеет вдохновлять, – писала она. – Доктор Рок о своей медицинской работе дает информацию точную и реалистичную». Мак-Кормик поражалась трудоемкости испытаний и изумлялась, как женщины соглашались в них участвовать. Она предложила платить пациенткам за сотрудничество, но Пинкус и Рок отказались. Что им нужно для испытаний, говорила Мак-Кормик – может быть, в шутку, – так это «клетка с овулирующими женщинами». Рок объяснял Мак-Кормик, что его пациенток – и других тоже – нельзя эксплуатировать. Это «люди, которые хотят иметь детей», говорил он. Они эмоционально уязвимы и нуждаются в нежной заботе. К тому же они молоды и предвкушают длинную жизнь в роли матерей и бабушек. И он не станет делать ничего, что могло бы навредить их здоровью, «ради какого-то абстрактного исследования».

Сэнгер ему не доверяла. Да, признавала она, он обаятелен и симпатичен. Да, Рок проявил преданность делу, согласившись включить своих пациенток в клинические испытания, проводимые вместе с Пинкусом. И все же Сэнгер отказывалась верить, что гинеколог-католик может на самом деле посвятить себя делу контрацепции. «Абрам, Абрам! – писала она Абрахаму Стоуну, узнав, что “Планирование семьи” назначило Рока председателем научно-исследовательского комитета. – Что случилось с тобой, что ты открыл врагу парадную дверь?» Если бы Пинкус не встал на защиту Рока, Сэнгер могла выкинуть его из команды. Но Рок был нужен Пинкусу для легитимизации в медицинском сообществе.

Другой заботой Рока было здоровье. В сорок четвертом году он перенес серьезный инфаркт, его мучили приступы стенокардии. Два года спустя после инфаркта погиб в автокатастрофе его старший сын Джек. В сороковые его жена много болела и осталась частично парализована. Все это время Рок много работал. Он перешел на бессолевую диету и бросил курить табак – стал набивать трубку кукурузными рыльцами. Возможно, страх за здоровье и личные трагедии его раскрепостили, позволили больше рисковать во имя того, что он считал правильным. Он был врачом, практически всю жизнь посвятившим лечению бесплодия; теперь же он направил свои силы к противоположной цели – поиску средства контрацепции. Значит ли это, что он бунтарь? Рок так не считал. Его интересовало решение основных проблем, связанных с репродукцией человека. Он не видел причин бояться исследований контрацепции; они были сродни исследованиям фертильности. И он не видел причин бояться обсуждать секс.

На заре своей профессиональной Рок был слишком занят приемом родов, чтобы еще исследовать и тайны человеческой репродукции. Только после первого своего инфаркта он начал меньше времени уделять пациенткам и больше – научным изысканиям. Изначально денег на это было немного. По его счетам платили пациентки. Но теперь, поскольку он был одной из главных фигур в своей области и работал в одном из главных мировых университетов, грантовые деньги потекли рекой от фармацевтических компаний, различных фондов и федерального правительства. Клиники репродуктивной медицины, когда-то редкие, начали возникать по всей стране, потому что женщины пятидесятых старались не отстать в послевоенной спешке выйти замуж и забеременеть. Поскольку сами врачи, работавшие в этих клиниках, не до конца разбирались в своей области – так она была нова, – они часто обращались к Року за советом. Основную часть своего времени он все еще посвящал помощи бесплодным парам, но работа была трудна. Рок, учившийся на хирурга, пытался проводить тонкие операции по восстановлению фаллопиевых труб, но далеко не всегда успешно. Когда причиной мужского бесплодия была низкая концентрация сперматозоидов, Рок пробовал замораживать сперму и отсеивать малоподвижные сперматозоиды. Он пытался отжимать сперму в центрифуге, чтобы повысить концентрацию. Он советовал мужчинам есть больше латука ради витамина Е и сбросить вес – худые животные показывали себя более плодовитыми, чем полные. Он выписывал большие дозы тестостерона, рассчитывая на эффект, подобный эффекту от действия прогестерона на женщин: отключение репродуктивной системы, чтобы дать ей отдохнуть. Он пробовал все, что только мог придумать, но большинство его усилий не давало результатов. В пятидесятых годах двадцатого века Рок говорил своим коллегам, что и он, и его коллеги по исследованиям полезного для практики знают огорчительно мало.

• • •

Шестого мая пятьдесят четвертого года Рок выступал на ежегодном завтраке «Планирования семьи» в Нью-Йорке. Перед мероприятием руководители фонда высказали озабоченность: что скажет пресса, если узнает, что главный выступающий – католик? Рок откликнулся так: «Всем, кто заинтересуется этим вопросом, отвечайте, что я католик. Можете потом спросить: “И что из этого?” Быть католиком – не означает не замечать первостепенной важности проблемы роста мирового населения».

Своей речью Рок и покорил аудиторию, и бросил ей вызов. Он начал так:

Я так понимаю, вы пришли, потому что очень интересуетесь – или должны интересоваться – вопросом деторождения, а мне предоставили честь к вам обратиться, потому что я в этом хорошо разбираюсь – или должен разбираться. Это наиболее древнее из людских начинаний интересует меня как гинеколога уже тридцать лет, а в других ролях, должен сознаться, без малого пятьдесят.

Далее он предположил, что аудитория, вероятно, задается вопросом, он за деторождение или против. Рок сказал, что он определенно выступает не только за рождение детей, но и за сам секс. Сексуальное желание – «тот импульс, что Адама подвигает отдавать, а Еву принимать», – следует пестовать, а не подавлять. У других млекопитающих, объяснял он, побуждение к сексу происходит только в «нижних нервных центрах», тогда как у людей оно направляется наверх, от паха к лобным долям, где «неразрывно сливается» с чувством, которое мы называем любовью. Без этого инстинкта, побуждающего любить, сказал он, человек не лучше животного. Он спрашивал: «Но почему, если секс столь естественен, женатый человек может по своему желанию или по чужому требованию сдерживать его проявления или его последствия? Ответ на этот вопрос очень неприятен, но неизбежен: если никак не ограничивать плодовитость, то даже в моногамной семье, развившейся ровно для этой цели, в результате нормального выражения сексуального инстинкта сливается больше яйцеклеток и сперматозоидов, чем большинство родителей способны гарантировано взрастить или чем может принять наша планета».

Но решение, сказал он, не в том, чтобы люди переставали заниматься сексом. Этот импульс слишком силен, чтобы можно было его подавить. И даже если муж с женой смогут подавить свои порывы, без секса остынет любовь. Но есть способ позволить супругам наслаждаться сексом и при этом не заводить детей больше, чем им хочется. Выход, сказал он, в том, чтобы найти «средство предохранения не менее эффективное, чем воздержание, но без присущих последнему недостатков».

Такой контрацептив не изобрести случайно. Потребуются инвестиции, сказал он. В тысяча девятьсот пятьдесят третьем году федеральное правительство потратило тридцать миллионов долларов, пытаясь остановить ящур, сообщил слушателям Рок. Еще два миллиарда ушло на разработку ядерного оружия. Он заключал: «Если бы на исследования человеческой репродукции мы могли собрать хотя бы одну тысячную от этого, то гарантировано овладели бы величайшим из когда-либо изобретенных способов защиты счастья и прочности отдельных семей и тем самым – всего человечества. Это предотвратило бы саморазрушение Человека в голоде и войне. Если мы откроем этот способ в ближайшее время, водородная бомба станет ненужной. Время требует действий; а талантов вокруг достаточно. Привлечем их, мобилизуем их долларами и преданностью».

Рок, видимо, считал, что агитирует единомышленников. И действительно, уж от кого ему было ожидать поддержки призыва к действию, как не от руководителей и врачей «Планирования семьи»? И уж точно эта организация могла бы выделить два миллиона на финансирование.

Но «Планирование семьи» уже не было столь радикально настроено, как прежде. В пятидесятых либерализм уже вышел из моды. Экономический кризис кончился, и зарплаты американцев росли, однако бедных семей рабочего класса это почти не коснулось. Профсоюзы теряли влияние, начались нападки на левых. Радикальный феминизм, как у Маргарет Сэнгер, не только потерял популярность, но и стал опасным. Когда сенатор Джозеф Маккарти начал борьбу с инфильтрацией коммунистов в американское общество, нацию поглотила истерия. Лидеры движения за контроль рождаемости, как и многие прочие либеральные активисты, приглушили голоса. В пятидесятых от женщины все еще требовалось служение мужу: если брак распадался, почти всегда винили жен. Если муж слишком много пил или водил романы на стороне, видимо, он так спасался из постылого дома. Если женщина не могла сделать счастливым своего мужчину, значит, она недостаточно старалась. «Два больших шага должна сделать женщина: помочь мужу выбрать цель жизни и включить мозги под красивой прической, чтобы ее достичь, – писала миссис Дейл Карнеги, жена писателя, автора бестселлеров в жанре “Помоги себе сам”, в журнале “Беттер Хоумс энд Гарденс” в пятьдесят пятом году. – Посмотрим правде в глаза, девочки. Этот замечательный человек, живущий в вашем (и в моем) доме, – это он строит этот дом, строит ваше счастье, это он создает возможности для ваших детей».

Но в начале пятидесятых уже стали появляться признаки того, что женщины готовы восстать против сексуальных и матримониальных норм. В пятьдесят четвертом году читательницы журнала «Ледиз Хоум» гневно обрушились на кинозвезду Марлен Дитрих, которая сказала, что женщина должна подчиняться мужчине, если хочет быть любимой. «Чтобы женщина была полноценной, – писала Дитрих, – ей нужен господин». Далее она говорила, что дело женщины – и мыть посуду, и всегда при этом оставаться желанной. Одна читательница отрезала в ответ: «А в нашем городе разумные семейные пары учатся все делать вместе».

Согласно докладу Кинси, восемьдесят пять процентов белых мужчин занимались сексом до свадьбы – а это, разумеется, значило, что так поступали примерно столько же женщин. Женщины, по крайней мере, между собой, стали рассматривать иные возможности, кроме как быть домохозяйкой. Некоторые также обсуждали свою неудовлетворенность с психоаналитиками, а те, руководствуясь Фрейдом, высказывали мнение, что психические проблемы могут быть вызваны подавлением сексуальных желаний. Поползло вверх количество разводов. И, как никогда раньше, женщин подталкивали к активной роли в местной общественной жизни. В тридцатых, когда журнал «Ледиз Хоум» призывал женщин помочь положить конец великой депрессии, он им для этого предлагал больше ходить по магазинам. К пятидесятым журнал уже призывал их избираться в местные органы власти и работать за кулисами политических кампаний.

Но при этом все же не появилось на американской сцене новой молодой Маргарет Сэнгер, чтобы возглавить революцию. Никто не смел провозгласить, что материнство должно быть добровольным, что женщины имеют не меньше прав на удовольствие от секса, чем мужчины, что распоряжаться в семье не обязательно должен муж или что женщины так же достойны высшего образования и хорошей работы, как и мужчины.

В тысяча девятьсот сорок девятом году в «Ледиз Хоум» напечатали материал о поэтессе Эдне Сент-Винсент Миллей, а рядом – фотографии ее недавно переустроенной кухни. «Хотелось бы теперь побольше узнать о ее работе по дому, – писал журналист. – Ведь если один из величайших поэтов сегодняшнего – да и любого – дня умеет находить красоту в простых домашних делах, – старое противоречие снимается». Но женщины на это не покупались – во всяком случае, не все. В середине пятидесятых бывшая домохозяйка, писательница Бетти Фридан начала собирать материалы для книги о поколении женщин, отдавших свои мечты об эмансипации в обмен на безопасность больших пригородных домов с современной сияющей бытовой техникой. Фридан утверждала, что мужчины – редакторы журналов пытаются убедить женщин, будто ведение домашнего хозяйства дает все возможности для любого самовыражения и независимости. В своей книге, названной «Загадка женственности», Фридан хотела показать женщинам иной путь.

В первой половине пятидесятых в телевизионных программах отец семейства был единоличным властителем. Только мужчины распоряжались деньгами семьи и принимали важные решения. Но в пятьдесят пятом году на экраны вышли «Новобрачные»[37]. Элис Крэмден упирала руки в боки и заявляла своему мужу Ральфу, что он пусть платит долги за жилье из своего дохода, и она не даст ему больше ни гроша, пока он не научится как следует обращаться со своими деньгами. В другой серии Элис сообщала мужу, что выходит на работу, а домашним хозяйством придется заниматься ему.

Назревало восстание, и в основе его лежали секс и гендер.

«Вообще я в этих сексуальных делах плохо разбираюсь. Никогда не знаешь, что к чему. Я сам себе придумываю правила поведения и тут же их нарушаю»[38], – говорил Холден Колфилд, герой повести Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи», опубликованной в пятьдесят первом году.

Пятого июля тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года, всего через пару месяцев после обращения Рока к «Планированию семьи», Элвис Пресли записал свой первый сингл, «Все в порядке» (That’s All Right). У песни был пульсирующий ритм. Во время пения Пресли садился верхом на микрофонную стойку и так двигал бедрами, что молодые женщины приходили в восторг, а их родители – в ужас. Элвис говорил, что его группа «снашивает панталоны изнутри».

• • •

В пятьдесят четвертом году Хью Хефнер был женат, жил в прекрасной квартире в Гайд-Парке и ожидал рождения второго ребенка. Одновременно он крутил роман с медсестрой, с которой вскоре снял порнографический фильм. В сентябрьском издании журнала «Плейбой» пятьдесят четвертого года Хефнер опубликовал новеллу из «Декамерона» Боккаччо, в которой описывается сексуальная жизнь садовника, постоянно совращаемого монахинями. В том же номере напечатали на развороте портрет голой Джеки Рэйнбоу, короткий рассказ об автоматической машине для секса, заменившей в постели женщину, и еще полдюжины фотографий актрисы Джины Лоллобриджиды и ее «обильной груди», но именно Боккаччо снискал Хефнеру проклятие церкви и звонок из гражданского суда. Несмотря на жалобы (или благодаря им), тираж «Плейбоя» рос быстрее тиражей прочих американских журналов.

• • •

Пинкус и Рок были уже не в том возрасте, чтобы выйти на передний край нарастающей сексуальной революции, но это не значит, что они совсем в ней не участвовали. Гуди Пинкус никогда не изменял жене, насколько знали его друзья и родные, но ходили слухи, что у Лиззи был скоротечный роман с одним выдающимся ученым. Узнал ли Гуди о ее проступке – неизвестно.

Рок был великим романтиком, и чем старше он становился, тем проще ему было обсуждать секс на публике. Ему нравилось танцевать, пить и расспрашивать незнакомцев об их постельных привычках. Один человек, который был с ним в Пуэрто-Рико, вспоминал, как один хорошенький юноша пел Року гитарные серенады под окном отеля.

Пинкус и Рок были уже немолоды и знали, что противозачаточная таблетка мало что изменит в их жизни, но понимали, что другим она может позволить освободить свои желания.

Но Пинкус был больше сосредоточен на науке, чем на возможных последствиях проекта. Он посвятил ему три года и пока так и не нашел надежного препарата. Сэнгер и Мак-Кормик сурово требовали результатов, и он снова и снова заверял их, что ответ кроется в прогестероне, хотя тот срабатывал пока только у восьмидесяти пяти процентов испытуемых. Словно Орвилл и Уилбур Райт[39] после первого полета, он был уверен, что идея верна, хотя первая попытка и не удалась. Как он объяснял в письме Сэнгер, «если можно подавить овуляцию у такого процента пациенток, то должен существовать метод, который сделает это у ста процентов».

Однако он не пускался в детальные объяснения, почему так должно быть. Говорил только, что собирается найти способ.

Глава двадцатая

Просто, как аспирин

Первого февраля тысяча девятьсот пятьдесят пятого года в холодный пасмурный вторник Грегори Пинкус выехал из Шрусбери в Бостон, чтобы встретиться с Катариной Мак-Кормик. Пока он ехал, сперва пошел легкий снег, а затем началась настоящая метель.

Пинкус недавно вернулся из Пуэрто-Рико и жаждал рассказать Мак-Кормик о поездке. Также он хотел попросить у нее еще денег. Снег припорашивал холмы и покрывал асфальт Девятого шоссе, по которому он ехал на восток. Пинкуса кто-то подрезал, и он, пытаясь избежать столкновения, съехал в кювет. Выбрался из-за руля он ошалелый, но невредимый. Сумел организовать доставку машины к механику и поймать попутку до Бостона.

Четырехэтажный дом Мак-Кормик в Бэк-Бэе был похож на ее гардероб: элегантный, но застывший в двадцатых годах. Пинкуса встретил дворецкий, рядом стояла горничная, готовая нести напитки. Мак-Кормик хотела услышать все, кончая автомобильной аварией. Ей были интересны все подробности. Она хотела знать, все ли еще Пинкус верит в прогестерон и различные прогестины, которые испытывает. Если бы он потерял веру, она просто не знала бы, что ей делать. Пинкус сказал, что остается еще много работы. Но он так до конца и не понял, как действуют прогестины, и ему не нравилось, что около пятнадцати процентов пациенток продолжают овулировать даже на больших дозах. Все же он был уверен, что найдет ответы на все вопросы, дело только за временем и работой.

В конце пятьдесят четвертого года Пинкус начал испытывать на животных новую группой прогестинов, во много раз более мощных, чем натуральный прогестерон. Особенно многообещающими казались два препарата. Один, норэтиндрон, был разработан Карлом Джерасси из «Синтекса», мексиканской фармацевтической компании. Другой, норэтинодрел, – Фрэнком Колтоном из «Сёрла». Пинкус рассматривал и третий препарат, созданный компанией «Пфайзер», но ее владельцы были католиками и отказались поставлять химикат, узнав, для каких целей он нужен. Оставалось два варианта – норэтиндрон и норэтинодрел, почти идентичные по структуре. Но, испытывая их на лабораторных животных, Пинкус и Чжан обнаружили небольшую разницу: препарат Джерасси, норэтиндрон, вызывал у некоторых самок появление незначительных мужских черт. По причинам, которые никто не мог объяснить, формула Колтона так не действовала.

Пинкус сообщил «Сёрлу», что ему нравится норэтинодрел, проходивший в каталоге «Сёрла» под номером SC‐4642, и что он собирается испытывать его в качестве перорального противозачаточного для женщин, возможно, в больших масштабах. Он рекомендовал компании обеспечить препаратом других исследователей, чтобы они тоже могли начать с ним экспериментировать. Руководители «Сёрла», однако, ответили настороженно, сказав, что не понимают, как и почему этот препарат действует. Таблетка предотвращает овуляцию, останавливает оплодотворение или препятствует имплантации? Или все сразу? Никто не знал.

Была еще одна проблема, о которой Пинкус не рассказал Мак-Кормик. Где-то в конце тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года у одной из пациенток Рока развился постинъекционный абсцесс – организм не смог усвоить введенный препарат, и Эл Рэймонд из «Сёрла» написал Пинкусу, что эта весть «ставит под серьезное сомнение самую возможность нашего интереса к этому продукту». Если такой побочный эффект будет возникать хотя бы раз на сотни тысяч «Сёрл» «будет абсолютно незаинтересован в продвижении этого продукта». В дальнейшем он, Рэймонд, проследит, чтобы на экспериментальных препаратах, высылаемых Пинкусу, логотипа «Сёрла» не было: компания не хочет, чтобы ее название ассоциировалось с чем бы то ни было потенциально опасным. «Мы будем отправлять его [норэтинодрел] вам без этикетки, – писал Рэймонд, – а вы можете клеить какую угодно».

Один небольшой абсцесс, однако, не особенно сильно взволновал Пинкуса. Кое-что обнадеживающее он не сообщил руководству «Сёрла» и не упомянул даже в письмах Сэнгер и Мак-Кормик: ученые, работавшие в Вустерском фонде, начали давать прогестины своим женам, иногда для предохранения, иногда просто для подавления месячных. Как сказала Энн Меррилл, работавшая в те годы в фонде лаборанткой, эти женщины «не хотели, чтобы менструация беспокоила их во время поездок».

Пинкус, как любой ученый в Америке, хорошо знал, сколько волчьих ям есть на пути исследовательского проекта. Может испариться финансирование. Могут опередить конкуренты. Плохая пресса может отпугнуть испытуемых или обрушить на проект ярость католической церкви или правительства. Фармкомпании могут утратить интерес к работе. Результаты могут оказаться неубедительными или того хуже. Но Пинкус, сидя в роскошно обставленном доме Мак-Кормик, не особенно распространялся о многообразии возможных причин провала. Вместо этого он рассказывал Мак-Кормик, почему он все еще считает Пуэрто-Рико прекрасным местом для испытаний. Успешная программа по контролю рождаемости могла стать примером для других стран, испытывающих те же трудности. Многие врачи и медсестры острова учились в Америке и хорошо владеют английским. Правда, поначалу врачи в Пуэрто-Рико и в Штатах затруднялись в поиске добровольцев для исследований, но у Пинкуса есть новый план. На сей раз он начнет с медсестер и студенток-медичек. Он откажется от эндометриальной биопсии – весьма неприятной процедуры, отпугивающей многих. Кроме того, преподаватели предложат студенткам участвовать в эксперименте, включив его в учебный процесс. Если их волнует дурная репутация из-за участия в испытании средства предохранения, то эта проблема тоже решается: проект можно назвать «исследование влияния прогестерона на физиологию женщин». После включения в проект студенток и медсестер начнет расходиться весть, что используемые препараты эффективны и безопасны. Дальше станет проще.

Пинкус сказал Мак-Кормик, что новые препараты будут стоить примерно пятьдесят центов за грамм, то есть пять тысяч долларов на первый год испытаний с участием ста женщин. Вдобавок понадобятся деньги на врачей, медсестер, секретарей, дорожные расходы и печатные материалы. Первый год, таким образом, будет стоить около десяти тысяч долларов. Возможно, что чуть больше.

Как всегда, Мак-Кормик заверила его, что деньги проблемой не станут. Она была готова оплатить все предприятие.

Когда-то Мак-Кормик посвятила все свои силы заботе о своем душевнобольном муже и поиску возможного лекарства. Ныне ее занимал проект Пинкуса. У нее не было другого дела, другой миссии, хотя как женщине весьма богатой ей иногда приходилось заниматься бизнесом. Порой и впрямь казалось, что ее финансовые дела – это и есть вся ее жизнь. Ни семьи, ни близких друзей, в доме можно поговорить разве что с горничной да дворецким, так что бо´льшую часть своего времени она проводила в общении со своими юристами и бухгалтерами. Ее сильно волновала судьба ее швейцарского шато, слишком большого, чтобы продать его как дом, и слишком дорогого, чтобы его купили под школу. А его содержание стоило ей многих тысяч долларов в год, отнимало деньги и время, которые она предпочла бы потратить на работу над контролем рождаемости.

Мак-Кормик продолжала жертвовать небольшие суммы «Планированию семьи», но предпочитала взаимодействовать напрямую с Пинкусом и Роком. С ними она часто общалась по телефону и лично, используя знания биологии, полученные в МТИ, и сведения о гормонах, которые она узнала, когда искала новые лекарства для покойного мужа. Пинкус и Рок навещали ее дома. Иногда она нанимала стенографистку, чтобы записать эти разговоры для более полной и точной передачи их Сэнгер. Однажды Пинкус отправил к ней с отчетом о ходе работ свою дочь. Дом Мак-Кормик был мрачен и неприветлив, но зато хозяйка открыто поговорила с девушкой о сексе, объяснив, как важно отделять соитие от репродукции, и что даже секс между женщинами может стать более значимым и приемлемым, когда появится противозачаточная таблетка. Лора была поражена и очарована. Когда настала пора уходить, Мак-Кормик предложила оплатить ей метро до дома. Она вызвала дворецкого, и тот принес серебряный поднос, на котором лежали монеты. Мак-Кормик взяла два десятицентовика и отдала гостье. Только потом Лора заметила, что монеты были датированы двадцать девятым годом. Мак-Кормик, должно быть, сберегла их с начала Великой депрессии.

Так велико было увлечение Мак-Кормик делом контроля рождаемости, что иногда она предлагала деньги, даже если ее не просили. Узнав, к примеру, что Рок уходит в отставку из Гарварда и будет вынужден оставить практику в больнице, Мак-Кормик купила здание от больницы через дорогу, чтобы Рок мог продолжать принимать пациенток и проводить эксперименты. Она не хотела, чтобы он терял время на переход.

Мак-Кормик вела себя как владелица развивающегося бизнеса: весь маркетинг предоставила Сэнгер, всю технологическую часть – Пинкусу с Роком, но неусыпно наблюдала за ними и не боялась говорить, что им нужно делать.

И вот к началу тысяча девятьсот пятьдесят пятого года Мак-Кормик была настолько уверена в успехе, что отправила Пинкусу чек на десять тысяч триста долларов на оплату пуэрториканских экспериментов с прогестероном. И это вдобавок к двадцати тысячам, которые она уже выслала «Планированию семьи» на поддержку того же проекта. «Я не хочу, – писала она правлению федерации о Пинкусе, – чтобы его работа каким-либо образом задерживалась из-за недостатка средств».

• • •

Мозаика начинала складываться. Пинкус верил в прогестины. Рок проводил эксперименты на женщинах. Пуэрто-Рико был возможным полигоном для испытаний.

До сих пор Мак-Кормик призывала членов команды держать рот на замке. Сейчас она изменила мнение, решив, что пришло время рассказать миру о важном открытии, которое вот-вот случится. Возможно, ее вдохновили успехи Джонаса Солка и его сотрудников, искавших лекарство от полиомиелита. В апреле пятьдесят пятого года газеты по всей стране вышли с огромными заголовками вроде этого – из «Питтсбург Пресс»: «ПОЛИОМИЕЛИТ ПОБЕЖДЕН». В статьях рассказывали о плачущих матерях и торжествующих врачах. Нью-Йорк даже предложил Солку парад с тикерными лентами[40] – честь, которую тот отверг.

Если получилось у Солка, да к тому же так стремительно, то почему не может получиться у Пинкуса? Американцы постепенно начинали замечать опасности демографического взрыва и понимать, что под угрозой не только развивающиеся страны. Безотлагательность была, конечно, не та, что у полиомиелита, но вопрос надо было решать, и чем дальше, тем срочнее. Бюро переписи населения США выпустило доклад, прогнозировавший рост населения страны к тысяча девятьсот семьдесят пятому году до двухсот двадцати одного миллиона, то есть предполагалось увеличение на тридцать пять процентов. В то же время численность сельского населения падала, американцы переезжали в города и пригороды. Нетрудно представить, как там вскоре станет тесно, как людям не будет хватать работы и какие перебои в снабжении продовольствием могут возникнуть в трудные времена.

В феврале пятьдесят пятого года Джеймс Рестон написал в «Нью-Йорк Таймс» статью, которая наделала много шума. «С тех пор как Дуайт Эйзенхауэр стал президентом Соединенных Штатов, население страны увеличилось на 5 496 000, – писал Рестон. – Общее число на первое января текущего года составляет 163 930 000 – на 38 351 237 человека больше, чем когда Герберт Гувер оставил Белый дом в тридцать третьем». Ежедневно рождается на семь тысяч больше людей, чем умирает. Эйзенхауэр не виноват, писал Рестон, просто экономика переживает бум. Но если экономика споткнется, а население продолжит расти, как сейчас, предупреждал он, Соединенные Штаты могут пережить резкий спад. Проиграть холодную войну. Америке станет тяжко опекать и обеспечивать огромные массы людей, в особенности бедных и стариков, и она потеряет преимущество над русскими.

Нехватка школ, нехватка учителей, нехватка рабочих мест, нехватка жилья, нехватка больниц, нехватка медсестер, нехватка электричества, нехватка дорог, грядущая борьба рабочих масс за гарантированную годовую зарплату, противоречия из-за растущей механизации производства, споры о ставках зарплат, доходах ферм, пенсиях стариков, страховой медицине и разработке наших национальных ресурсов – всему этому причина то, что Америка переживает серьезную болезнь роста.

Бэби-бум был в полном разгаре, и никто не знал, куда он приведет. Удачно сформулировал мысль автор заголовка в «Нью-Йорк Таймс»: «Дети, дети, дети – 4 000 000 проблем».

Через несколько месяцев после статьи в «Нью-Йорк Таймс» на конференцию в Пуэрто-Рико собрались главные деятели движения за контроль рождаемости. Конференцию устроила федерация «Планирование семьи», чтобы пробудить в Латинской Америке интерес к предохранению. Сэнгер отсутствовала по болезни, Пинкус был занят, но доктор Райс-Рэй представила доклад, также заслуживший упоминание в «Нью-Йорк Таймс». «Когда пуэрториканские родители смогут иметь столько детей, сколько хотят и могут достойно обеспечить, многие несчастья и печали беднейших классов можно будет искоренить, – сказала она. – Тогда можно будет по-настоящему и с пользой для людей наладить работу служб трудоустройства, обеспечить доступ к школьному образованию, создать эффективные жилищные и медицинские программы и программы социального обеспечения». Во время конференции руководство «Планирования семьи» призвало Всемирную организацию здравоохранения включить в мировую программу по профилактической медицине просвещение в области планирования семьи. Еще конференция приняла обращение к ООН с просьбой отнести право женщины на контроль рождаемости к основным свободам человека. ООН это предложение отклонила (США при голосовании воздержались).

Католическая церковь угрожала пикетировать конференцию, но пикетчики так и не явились, и все прошло гладко.

Неделя за неделей все больше заголовков кричало о контроле рождаемости, и с каждым заголовком росло чувство, что проблема реальна, что природные и экономические ресурсы мира не выдержат небывалого роста населения планеты. Одновременно с этим нарастало, особенно в Америке, ощущение, что бэби-бум психологически и эмоционально обременяет матерей, обязанных этих детей растить. Кино с Мирной Лой и Клифтоном Уэббом «За дюжину дешевле»[41], основанное на реальной истории семьи с двенадцатью детьми, в тысяча девятьсот пятидесятом смотрелось смешно. Отец, Фрэнк Гилбрет, – специалист по эффективности, который испытывает свои теории на собственных детях. Трейлер обещал зрителям «буйство смеха».

Но спустя несколько лет после выхода фильма американцы начали воспринимать такие вещи более серьезно. В специальном материале, «Бремя молодой матери», журналист «Ледиз Хоум» писал, что семья требует от женщины до ста часов работы в неделю – гораздо больше, чем рабочая неделя мужа, – даже когда женщина болеет. Точно ли это лучший способ растить детей? Вопрос, подчеркивал журналист, «требует решения в масштабе страны».

«У нас ванны нет, а дети есть, так что мне приходится купать всех троих в раковине на кухне, – рассказывала журналу миссис Эдвард Б. Маккензи, мать троих детей из Сент-Луиса. – Это тяжелая работа: при трех усталых голодных детях сперва приготовить ужин, потом бегом вымыть всю посуду, потом быстро-быстро всех троих мыть в раковине, потом младшего уложить и убаюкать, потом двум старшим прочитать сказку на ночь и уложить. И все время я думаю: а успею я все это сегодня?»

Другая говорила, что дает себе отдохнуть от лихорадочной гонки, один день в неделю обходясь без стирки. Еще одна рассказала, что крадет несколько мгновений покоя каждый день, выходя на улицу – повесить белье и потом снять, когда оно высохнет.

Миссис Ричард Петри из Левиттауна, штат Пенсильвания, мать четверых детей настояла, чтобы муж отпускал ее работать пару раз в неделю. Зачем? «Видеться с людьми, разговаривать – просто смотреть, что в мире происходит», – объясняла она. Миссис Петри нашла работу в универмаге и работала шесть-девять часов в неделю, но после трех недель муж, который в ее рабочие часы, составившие в сумме всего один день, брал на себя обязанности по дому, заявил, что больше не может. «Я на такую работу ни за какие деньги не соглашусь», – сказал он ей.

Одну женщину спросили, бывает ли у нее хоть иногда отпуск от домашних дел. «Только в больнице, когда я рожаю детей, – ответила она и добавила: – Если это можно назвать отпуском».

• • •

Вскоре после конференции в Пуэрто-Рико научный репортер «Юнайтед Пресс Интернешнл» выпустил большой материал, слегка небрежный в деталях, но суть была передана верно. Он начинался так:

Ученые, стремящиеся подарить человечеству простой и надежный способ сдерживать его непомерную и угрожающую плодовитость – способ такой же простой, как съесть аспирин, к примеру, – верят, что они на пороге успеха. Ни один ученый не хочет подавать ложных надежд, так что высказываются они очень неохотно – если вообще открывают рот. Но у автора этих строк есть веские основания полагать, что несколько простых методов в духе таблетки аспирина, влияющих на плодовитость животных, сейчас – в частном порядке и без лишнего шума – испытываются на людях.

Далее говорилось, что в составе таблетки, скорее всего, будут использованы гормоны, чтобы «воспрепятствовать» образованию в организме сперматозоидов и яйцеклеток. «Планирование семьи» уже потратило на исследования около трехсот тысяч долларов, отмечал автор, хотя он то ли не пытался, то ли не смог получить комментарии от кого-нибудь из ученых, занятых в проекте.

Внимание прессы усиливалось, передовицы газет выражали все большую озабоченность ростом населения и поддержку разработкам лучших средств предохранения, и Мак-Кормик решила, что нет смысла дальше скрывать проект Пинкуса. Они с Сэнгер не получали особенной помощи от «Планирования семьи», а от правительства и вовсе никакой. Кое-кто внутри движения даже начал задумываться, не теряет ли Сэнгер хватку. Она бóльшую часть времени проводила в постели, в финансировании полагаясь на потихоньку сужавшийся круг богатых покровителей, среди которых первой была Мак-Кормик. Как и Пинкус с Вустерским фондом, Сэнгер, похоже, руководила Международной федерацией планирования семьи от месяца к месяцу, от проекта к проекту, собирая деньги на ходу, без страховочной сетки, без долгосрочного плана, не откладывая на будущее. Умри она сейчас, все предприятие, пожалуй, рухнет.

Мак-Кормик, ловя момент, попросила Пинкуса поехать с Сэнгер в Токио в октябре и там на Пятой Международной конференции Международной федерации планирования семьи представить доклад о своем открытии.

Пинкус никогда не бегал от от публичных выступлений и не отказывал богатым покровителям, так что он согласился.

Выйдя из дома Мак-Кормик на замерзший бостонский воздух, он сел на поезд обратно в Вустер – машина все еще отходила от проигранной битвы с ледяной дорогой. Когда он ушел, Мак-Кормик села и написала пятистраничное письмо Сэнгер, где рассказывала о жуткой аварии, в которую попал Пинкус, и тех замечательных вещах, о которых он поведал ей за последние три часа.

Несмотря на все вдохновляющие новости, Мак-Кормик с обычной своей нетерпеливостью подытожила: «Если бы только эти испытания не тянулись так отчаянно долго!» Письмо она отправила срочной почтой, чтобы Сэнгер прочла его как можно скорее.

Глава двадцать первая

Крайний срок

Теперь Пинкусу был поставлен срок: двадцать восьмое октября одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года. В этот день он встанет перед залом, полным ученых и специалистов по контролю рождаемости, и объявит, что наконец-то добился своего – открыл оральный контрацептив, который дарует женщинам власть над их репродуктивной системой. Ни то, что он еще не выбрал окончательную формулу таблетки, ни то, что испытывалась она всего на горстке женщин, его не беспокоило. Шел всего лишь март. Впереди еще семь месяцев.

Два прогестина – норэтинодрел и норэтистерон – обещали, по мнению Пинкуса, особенно многое, потому что оба были сильнее натурального прогестерона и оба действовали при приеме через рот. Он намеревался опробовать и тот, и другой. Весной пятьдесят пятого доктор Дэвид Тайлер набрал в подопытные Пинкусу студенток-медичек из Университета Пуэрто-Рико – всего их было двадцать три. В случае удачи результаты этих испытаний успели бы войти в доклад, подготовленный для конференции в Японии. Тайлер обещал сделать все возможное. Для начала он сообщил своим студенткам, что участие в эксперименте для них – часть учебной работы, и если кто-то из них перестанет пить таблетки, записывать температуру, сдавать анализы мочи и цитологические мазки, «он это учтет при выставлении оценок».

Но даже такого принуждения оказалось недостаточно. В течение трех месяцев более половины студенток Тайлера вышли из испытаний: кто-то из-за тошноты от таблеток, кто-то из-за утомительности процедур.

Пинкус и Тайлер перешли к плану «Б». В этот раз они попросили участвовать в эксперименте медсестер городской больницы Сан-Хуана. Те отказались.

Перешли к плану «В» – обратились к директору женской тюрьмы города Вега-Баха в Пуэрто-Рико с целью привлечь заключенных. Заключенные тоже отказались.

К концу лета испытания снова остановились.

Тогда Тайлер сказал Пинкусу, что он, кажется, знает, в чем их ошибка. Они рассчитывали, что испытуемых им найдут врачи, учителя и охранники тюрем, то есть свой поиск возлагали на людей, зачастую незаинтересованных. А нужен пассионарный деятель, энтузиаст контроля рождаемости, который будет работать со всей отдачей, знающий все входы и выходы местного общества. Такой человек сможет найти местных женщин, которым действительно нужны лучшие средства предохранения, которые действительно хотят их получить. Следует искать женщин, которым на самом деле нужно то, что им предлагают, а не пытаться навязать таблетки тем, кому они не нужны. В противном случае, сказал Тайлер, «дела не будет».

• • •

Тридцать первого марта пятьдесят пятого года Пинкус с женой прибыли в Тусон на встречу с Маргарет Сэнгер. Гуди почти никуда не выезжал без жены, и коллеги уже привыкли к ее присутствию на коктейльных вечеринках и ужинах после заседаний. Она была для Пинкуса каплей смазки, необходимой, чтобы машина не заедала. Иногда она вообще уводила его с заседания смотреть достопримечательности, чтобы он отдохнул.

В день их прилета было прохладно – над пустыней пролетали грозы. У Сэнгер уже гостили посетители из Японии, так что для новых гостей места в доме не было. Сэнгер устроила Пинкусов в гостинице «Аризона», построенной в тысяча девятьсот тридцатом году первой женщиной-конгрессменом от Аризоны, Изабеллой Гринуэй, – в том числе и для обеспечения работой инвалидов Первой мировой войны.

До конференции в Японии оставалось семь месяцев, но Сэнгер уже вкладывала в приготовления массу энергии. Она пообещала друзьям и сподвижникам, что станет избегать путешествий и уменьшит рабочую нагрузку, чтобы сберечь силы для большой поездки. Она продолжала пить демерол как обезболивающее и нитроглицерин от стенокардии, но недавно смогла бросить секонал, который принимала от бессонницы. «Я полностью бросила снотворное! – хвасталась она другу. – Сперва было ужасно: лежишь, думаешь, потом читаешь, потом пишешь, а потом я наконец сообразила выпить теплого молока с каплей бренди. И заснула через пять минут. Потом я стала добавлять в молоко все меньше и меньше бренди, и теперь мне вообще ничего не нужно».

Хотя таблетка Пинкуса все еще практически не проверялась на женщинах и он даже не определился, какой именно препарат будет использовать, Сэнгер верила, что доклад биолога станет большим событием на конференции. Тем временем Лэйдер собирался опубликовать свою биографию Сэнгер. История ее жизни готовится к печати, великая цель, кажется, уже совсем рядом – эти дни должны были кружить ей голову. Но после первого инфаркта в сорок девятом отчетливей стали причуды ее характера, а заодно усугубилось употребление алкоголя и психотропных средств. Она начала приводить в порядок свои бумаги и публичную переписку, чтобы передать на хранение в архив Смит-колледжа, но чтение пожелтевших страниц, где описывались события молодости, «открыло вены грусти», как она это назвала. И грусть эта углублялась оттого, что старые друзья и возлюбленные умирали один за другим. По совету подруги, Джульет Рубли, Сэнгер записалась на розенкрейцерский курс, по почте учивший «общению с космическими силами».

Сэнгер все больше замыкалась в себе. Ее поведение становилось слишком непредсказуемым, что могло помешать руководству такой огромной организацией, как «Планирование семьи», но меньшие и более конкретные задачи, вроде участия в этой конференции в Японии, она вполне могла решать.

В середине двадцатого века плотность населения в Японии была в десять раз больше, чем в Соединенных Штатах. Аборты так распространились, что японское правительство, пытаясь обеспечить женщинам безопасность, одним из первых в мире их легализовало. В тысяча девятьсот пятьдесят первом году в стране провели более шестисот тридцати восьми тысяч легальных абортов. В Японии работали более двадцати тысяч акушерок, и Сэнгер была убеждена, что, поддержи японское правительство разработку противозачаточной таблетки, акушерки начнут ее распространять, и она быстро войдет в практику. А как только таблетку начнут использовать, утверждала Сэнгер, спрос на аборты пойдет вниз. Если так получится в Японии, похожий подход можно будет применить по всей Азии, где кризис скорого перенаселения очевиден.

В Тусоне Пинкус и Сэнгер обсудили программу и расписание выступлений на конференции, причем Пинкус предлагал для некоторых заседаний «более научные» названия. Сэнгер дала в честь Пинкусов ужин, на который пригласила, в частности, президента Аризонского университета и других официальных лиц. Еще она позвала группу молодых женщин – «и их гинеколога» – на коктейльную вечеринку. Когда Пинкус поведал им о своих экспериментах с прогестероном, некоторые из них вызвались быть испытуемыми, говоря, что «с удовольствием станут прогестероновыми морскими свинками».

После этого вечера Сэнгер написала Мак-Кормик, делясь своим впечатлением о Пинкусах: «Надеюсь, ты знаешь, как важно, чтобы с ним была жена, – писала она. – Без нее он вполне способен одеться как цыган. Она сама по себе яркая личность, и ее поддержка ему явно очень необходима».

Как и Мак-Кормик, Сэнгер доверяла Пинкусу. Когда он им сказал, что о клинических испытаниях волноваться не надо, они ему поверили. Хотя выбора у них не было.

• • •

Осенью пятьдесят пятого Джон Рок отправил А. С. Уинтеру в «Сёрл» предварительные результаты исследований нового прогестеронового соединения, известного среди ученых как норэтинодрел, или SC‐4642.

«Выглядит совсем неплохо», – писал он.

К тому времени он испытал препарат всего на четырех женщинах.

Когда Рок сказал «Сёрлу», что считает хорошей идеей расширить эксперимент и предоставить прогестин другим ученым, Уинтер, директор компании по клиническим исследованиям, ответил, что не уверен, получится ли убедить ученых опробовать препарат, когда он не в состоянии описать, как и почему тот работает. Анализы Рока показали, что прогестины заставляли гипофиз прекращать выделять гормоны, сообщающие яичникам, что пора освобождать яйцеклетки. Но были и другие, не до конца ясные, эффекты. Например, менялась консистенция цервикальной слизи[42], и та становилась агрессивней к сперматозоидам. Эндометрий становился менее восприимчив к яйцеклеткам. Соединялись ли все эти эффекты вместе, чтобы предотвратить беременность, или какой-нибудь из них сработал бы и один? Что, если прогестерон вызывает и другие изменения? Что, если он останавливает выработку кортизона? Что, если прогестины наносят яичникам вред, нераспознаваемый анализами, которые делает Рок? Что, если есть отдаленные последствия, которые сейчас никто себе не представляет?

Рок сказал, что он практически уверен в безопасности прогестина «Сёрла» и в том, что он не повлияет на способность женщины забеременеть. Он был достаточно оптимистичен, чтобы предложить «Сёрлу» шире распространять препарат, но и близко не так оптимистичен, как Пинкус. Рок хотел провести больше испытаний, а результаты опубликовать в солидном журнале, и только потом уже делать заявления. Если у таблетки выявятся недостатки, общественное мнение не замедлит нанести ответный удар. Женщины обеспокоятся. Проводить испытания станет еще сложнее. Оппозиция католической церкви усилится. Все эти – и другие – причины Рок приводил, уговаривая Пинкуса не ехать в Японию.

• • •

Конференция приближалась, а прогресса в Пуэрто-Рико все не было. Испытания остановились. В Бостоне Рок продолжал возиться со своей маленькой группкой пациенток. Масштабы исследования был смехотворно малы, но результаты хороши. И норэтинодрел, и норэтистерон – первый от «Сёрла», второй от «Синтакса» – выглядели действенными. А лучше всего, что они работали в дозах всего по десять миллиграммов в день – это была всего одна тридцатая от дозы прогестерона, которую прежде давали пациенткам Пинкус и Рок. Вероятно, разочаровавшись в перспективах Пуэрто-Рико, Пинкус сообщил Мак-Кормик, что надеется во время визита в Японию найти врачей, желающих начать клинические испытания в Токио и его окрестностях.

В своих письмах к Мак-Кормик Пинкус всегда выказывал уважение и благодарность, но часто выражался неопределенно. Он написал, что из испытаний в Пуэрто-Рико вышло «значительное число» женщин, но не говорит, что было двадцать три, а стало десять. Не признается он и в том, что оставшиеся десять все делали крайне неряшливо, забывали принимать таблетки и сдавать анализы. Он опускает и еще одну деталь: не все препараты можно было испробовать, потому что часть случайно перегрелась по дороге из Шрусбери в Сан-Хуан. В письме к доктору Тайлеру Пинкус сознается, что у него «очень мало данных, о которых есть смысл докладывать», но со своим самым щедрым спонсором он был не так прям. Он не упоминал, что его попытки набрать еще женщин для исследований провалились.

Готовясь к отъезду в Токио, Пинкус собирался провернуть чуть ли не величайший в истории современной науки блеф. Он собирался провозгласить, что оральный контрацептив для людей практически готов, когда на самом деле он даже еще не решил, какая версия препарата работает лучше и в какой дозе. И мало этого: он все еще не мог найти женщин, согласных участвовать в испытаниях.

У другого ученого на душе было бы неспокойно – но не у Пинкуса с его коэффициентом интеллекта как у Эйнштейна и нервами заядлого картежника. Эти качества он продемонстрировал в Гарварде, когда громко объявлял об успехах, заслуживавших более сдержанных формулировок. Их же он показал, когда соблазнял Лиззи тем, что он сексолог. И то же самое снова – когда восстановил свою карьеру из обломков, основав Вустерский фонд и встав во главе Лаврентийской эндокринологической конференции. Сейчас, в погоне за противозачаточной таблеткой, которая могла бы совершить переворот в обществе и экономике, он полагался не только на эту свою браваду, но и на хитрость.

Даже те, кто наиболее тесно с ним работал, о некоторых его ловких расчетах не догадывались. Мак-Кормик, например, понятия не имела, что он получал дивиденды по акциям от «Сёрла». Когда Пинкус сообщал Мак-Кормик, что «Сёрл» согласился поставлять препараты для тестирования бесплатно, он не уточнил, что у компании может быть в этом финансовый интерес. Также он не упоминал – хотя Мак-Кормик могла сама узнать, проверив отчет о расходах, – что, когда Гуди и Лиззи путешествовали по рабочим делам, Лиззи устраивала бурные забеги по магазинам, а счета за покупки отправлялись Мак-Кормик.

Возможно, Мак-Кормик все прекрасно знала насчет дорожных расходов, и ее это не трогало, как в тот раз, когда она согласилась оплатить ремонт мотеля, в котором останавливались ученые – гости Вустерского фонда: Пинкус нанял декоратором жену, а та заказала мебель у своего дяди в Монреале.

Для пятидесятых ничего необычного не было в том, чтобы ученые принимали подарки от фармкомпаний или позволяли тем оплачивать свои поездки. Поведение Пинкуса не так уж отличалось от нормы. Но, по правде говоря, Мак-Кормик была щедра и терпима. Деньги немного для нее значили. У нее не было детей, которые могли бы унаследовать ее состояние. Она не собирала предметы искусства и не вкладывалась в недвижимость. Ее страстью был проект Пинкуса. И если миссис Пинкус хотелось купить пару картин или нитку жемчуга, Мак-Кормик не собиралась поднимать из-за этого шум.

Пинкус собирался взять с собой в Японию не только Лиззи, но и свою дочь Лору, а заодно одну из подруг Лоры по колледжу. Девушки должны были помогать Сэнгер, которая собиралась приехать гораздо раньше начала конференции, чтобы помочь в организации. Гуди и Лиззи намеревались провести несколько дней в Лос-Анджелесе, затем несколько в Сан-Франциско, еще немного на Гавайях, а уже потом, пятнадцатого октября, прилететь в Японию. После Токио они собирались навестить Гонконг, Бомбей и Нью-Дели, где планировали встретиться с исследователями, врачами и политическими активистами, заинтересованными в контроле рождаемости.

Прежде чем отправиться в путешествие, Пинкус получил с личного счета Мак-Кормик чек на десять тысяч долларов (около восьмидесяти семи тысяч по сегодняшним деньгам) – на оплату продолжавшейся в Пуэрто-Рико работы и на грядущие поездки. Как всегда, она готова была заплатить столько, сколько того требовала работа, и, как всегда, она ждала от ученых немедленных действий. Джону Року, спросившему, можно ли ему поехать в Японию, было отвечено отказом. Не то чтобы Мак-Кормик было жалко денег, но она не могла перенести мысль, что работа над таблеткой остановится хоть на минуту.

• • •

Несмотря на трудности со здоровьем и, кажется, бесконечные отсрочки в испытаниях новых вариантов таблетки, Сэнгер вновь обрела надежду. Публикация ее биографии, написанной Лэйдером, оживила внимание прессы. Сорок лет прошло с тех пор, как она улетела в Англию, сбежав от обвинения со стороны федеральных властей. Теперь, в семьдесят пять, она воспринималась не реликтом своей эпохи, а легендарной воительницей, пусть даже и нетвердо стоящей на ногах. Во времена ее молодости женщины были упорнее, сказала Сэнгер молодой корреспондентке «Юнайтед Пресс». Ныне дух противоборства во многих умер. «Говоришь с молодыми студентками, а они отвечают, что ничего не поделаешь», – сказала Сэнгер. Корреспондентка попросила назвать дело, которому посвятила бы себя Сэнгер, будь она еще полна сил. Если считать, что вопрос контроля рождаемости решен, ответила та, то боролась бы за улучшение условий для женщин в тюрьмах. Она призвала женщин найти нечто насущно важное и сражаться за это. «Нужно верить в свое дело, – сказала она. – У меня эта вера есть до сих пор».

Вера у Сэнгер, может, и была, но неясно было, увидит ли она воплощение своей мечты. Меньше чем за три месяца до японской конференции у нее жестоко заболело в груди, и она обследовалась в больнице «Ливанские кедры» в Лос-Анджелесе, опасаясь нового инфаркта. После трех дней наблюдений врачи вынесли вердикт, что это скорее стенокардия, а не инфаркт: боль вызвана тем, что сердечная мышца не получает достаточно насыщенной кислородом крови. Это было проявление ишемической болезни сердца – но недостаточно серьезное, чтобы удержать Сэнгер в клинике. Уступая нездоровью, она объявила родственникам, что уйдет с должности президента Международной федерации планирования семьи – но только после конференции в Японии.

Глава двадцать вторая

Таблетка надежды на чудо

Холодным октябрьским днем тысяча девятьсот пятьдесят пятого года Маргарет Сэнгер прибыла в Японию. Ее встречали японскими и американскими флагами. Кто-то преподнес огромный букет цветов. Вокруг толпились газетные репортеры с ручками наготове, фотографы нацеливались, щелкали и тут же перематывали пленку, чтобы уловить каждое движение Сэнгер, сходящей по трапу «Президента Кливленда» на землю Иокогамы.

Немногих американцев в Японии чествовали как героев – но Сэнгер встречали именно так.

Всего за десять лет до этого американские бомбардировщики разнесли в щепки почти половину Иокогамы; семь тысяч человек погибли под бомбами и в пожарах за одно утро воздушных налетов. В Токио во время Второй мировой войны погибли два миллиона военных и миллион мирного населения (можно сравнить с американскими потерями: четыреста тысяч военных и две тысячи гражданских). Когда Япония сдалась, Соединенные Штаты и их союзники взяли страну под свое полное управление. Под мессианским руководством генерала Дугласа Макартура страну полностью переделали. Новая конституция отобрала власть у императора и отдала ее народу. Были разрушены огромные монополии и построена новая экономика на основе свободного капиталистического рынка. Американцы, подобно христианским миссионерам, несли язычникам свой образ жизни. Как писал историк Джон У. Дауэр в книге «В объятиях победителя»: «Оккупация Японии была последним проявлением колониальной самонадеянности, известной как “бремя белого человека”». Обескровленная и разоренная войной Япония не взбунтовалась, а воспользовалась возможностью начать заново. Разгром был опустошительным, но восстановление сулило неслыханные возможности, и японцы энергично за них взялись. Граждане выступали на митингах, чиновники продвигали серьезные реформы. Появились новые знаменитости. Возникали новые религии. В стране царил хаос, но хаос захватывающий, и, когда Маргарет Сэнгер прибыла в пятьдесят пятом, японцам она представлялась величайшей американской героиней – возможно, и потому, что ее история отчасти напоминала их собственную. Она боролась с американским правительством. Она пострадала от американского правительства. Она отстаивала свои убеждения, веря при этом в систему, веря, что демократия и свобода слова дадут людям услышать ее слова. При демократии даже у проигравших есть шанс.

Свою роль сыграло и то, что Сэнгер до войны не раз бывала в Японии и высказывала восхищение ее культурой и людьми. В свой первый приезд в тысяча девятьсот двадцать втором году она произвела сенсацию. Репортеры и фотографы следовали за ней повсюду, а ее слова и мысли разошлись в сотнях напечатанных статей. Она была молода и полна сил, и она предложила японским женщинам надежду на лучшее будущее. В течение почти всей японской истории женщины считались собственностью отцов и мужей. Они играли подчиненные роли – куртизанок, проституток, маркитанток и жен-прислужниц. Женщины, желающие как-то контролировать собственную детородную функцию, вынуждены были прибегать к абортам – которые оправдывались тем, что нерожденный ребенок возвращается богам. В двадцать втором году японских проституток все еще рекламировали как блюда в ресторане – с ценами, отпечатанными на картонных меню, отдельно за час, отдельно за ночь, – а десятилетние девочки все еще отрабатывали смены по тринадцать часов на шелкопрядильных фабриках. Но отношение к женщине в Японии уже начало меняться, поэтому Сэнгер не просто приняли тепло – ее чествовали. Режим правления смягчался, начались движения за реформы. Перенаселение стало рассматриваться как социальная проблема.

Япония была одной из самых густонаселенных стран мира. Ее сельское хозяйство не могло произвести достаточно риса для питания населения, и приходилось полагаться на импорт. Сэнгер прочла более дюжины лекций и встретилась с сотнями женщин, и хотя ее речи как следует обкорнала цензура, она стала символом силы и независимости, воодушевив японок на многие годы.

Она вдохновила местных активисток поднять голоса, и в числе других – баронессу Сидзуэ Ишимото, сказавшую, что Сэнгер явилась «как комета» и оставила о себе «яркое и долгое впечатление». Ишимото построила свою карьеру по примеру Сэнгер, утверждая, что контроль рождаемости – это инструмент, с помощью которого женщина может добиться независимости. В годы, последовавшие за визитом Сэнгер, контрацепция снискала большее принятие. Брошюры «Планирования семьи» переводились на японский и распространялись врачами и буддийскими священнослужителями. Компании, производившие средства предохранения, использовали в рекламе имя и фотографию Сэнгер (без разрешения) и даже называли в ее честь свои продукты. Существовали спермицидные свечи «Сэнгерм», а также наборы из диафрагмы и геля «Сэнгаи». Много беспокойства воинствующей феминистке доставил нелегальный препарат для аборта, названный просто «Сэнгер», – его ложно рекламировали как «усовершенствованный» самой Маргарет Сэнгер.

Сэнгер любила Японию не только потому, что жители Страны восходящего солнца относились к ней как к кумиру, но еще и потому, что там, по ее словам, никто не «брызгал бешеной слюной», как на родине. Не было «никаких священников, объявляющих меня защитницей разнузданной похоти, не было целибатного духовенства, называющего меня архиапостолом безнравственности».

Новая конституция Японии давала женщинам право голосовать и объединяться в профсоюзы. Протеже Сэнгер Ишимото (более известная под своим девичьим именем Като Сидзуэ) в сорок шестом году выиграла выборы в парламент Японии. Но в то время как женщины завоевывали права и власть, число абортов в стране резко выросло из-за высокой безработицы и нехватки жилья. Количество задокументированных абортов скакнуло с двухсот сорока шести тысяч в тысяча девятьсот сорок девятом году до примерно восьмисот шести тысяч в пятьдесят втором; стерилизаций в сорок девятом году было шесть тысяч, а в пятьдесят шестом – уже сорок четыре тысячи.

Сэнгер, не одобрявшая абортов как средства контроля рождаемости, считала, что японцам пероральные противозачаточные едва ли не нужнее, чем иным народам. Также она считала, что в Японии есть все условия, чтобы инновации в области средств предохранения дали хороший эффект: большой процент грамотного населения и акушерки и повитухи, которых можно было встретить даже в отдаленных деревнях. Весть о новом методе распространится быстро. Если получится в Японии, то может получиться и во всей Азии, а потом и во всем мире. У женщин появится власть над собственным организмом, над размером собственной семьи, возможность влиять на правительство. Не так далеки времена, когда не будет войн. Независимые женщины приведут мир в эпоху беспрецедентного мира и процветания – во всяком случае, такова была ее мечта. Но этого не будет, если ограничиться спиралями и презервативами. Эти возможности откроет только новое, усовершенствованное изобретение Пинкуса.

К своему приезду Сэнгер уже сумела довести до сознания японцев мысль, что контроль рождаемости – дело безотлагательное. Она намеревалась объявить миру, что противозачаточные таблетки уже на подходе, чтобы ученые Японии и других стран распространяли эту весть и подключались к клиническим испытаниям. Если масштабные испытания в Пуэрто-Рико провалятся, Сэнгер надеялась на Японию: здесь у нее, кажется, все получалось как по волшебству.

За десять дней до выступления Пинкуса она решила заинтересовать газетчиков таким сообщением: когда откроется конференция, один американский ученый объявит, что почти закончил разработку недорогого, полностью натурального орального контрацептива, который можно есть как конфетки. Сэнгер объявила – либо принимая желаемое за действительное, либо намеренно дезинформируя прессу, – что в течение года препарат станет доступен во всем мире. «За год он подешевеет настолько, что станет доступным беднейшим слоям населения, – сообщила она репортерам. – Эта таблетка уничтожит необходимость во всех других приспособлениях».

Но это было еще не все, как утверждала Сэнгер. Конечно, эта таблетка-конфетка – чудо, но у доктора Пинкуса припасено кое-что получше: в разработке средство, единственный укол которого сможет на шесть месяцев защитить женщину от беременности.

Тут Сэнгер немного заносило. Пинкус обсуждал эту возможность с коллегами, но не пытался разработать препарат.

Впрочем, это было не важно. Япония ждала прибытия Пинкуса, и весь мир жаждал услышать подробности о таблетке, которую Сэнгер как-то раз назвала «таблеткой надежды на чудо».

• • •

Лиззи и Гуди Пинкус добрались до Японии пятнадцатого октября, через две недели после Сэнгер, и бóльшую часть недели перед конференцией провели в роли туристов. Холодной и ясной осенью они вместе с другими учеными и их женами ездили на водопад Кэгон, посетили храм Чугендзи в Киото, осмотрели питомник форели на плато Сэндзёгохара, где Лиззи с сигаретой, зажатой в обтянутых белыми перчатками пальцах, наставляла хозяев, как лучше готовить рыбу. Пинкусы ели тэмпуру и учились пользоваться палочками, но от предложенного гейшей сакэ Гуди отказался. Обычно он был не прочь выпить чего покрепче, но сейчас пожаловался на проблемы с желудком и попросил вместо этого молока.

В дни накануне своей большой речи, пока Лиззи ходила по магазинам, Гуди посещал университеты и читал лекции аспирантам. Они жили в отеле «Империал», построенном Фрэнком Ллойдом Райтом, – одном из немногих в городе зданий, переживших и землетрясение тысяча девятьсот двадцать третьего года, и американские бомбежки Токио в марте сорок пятого.

• • •

Конференция начиналась в девять утра в понедельник, двадцать четвертого октября. В зале масонского храма в центре Токио собралось четыреста человек – в том числе десятки зарубежных ученых. Волна аплодисментов встретила Сэнгер, ступившую на сцену в туфлях без каблуков, в немодном свитере поверх темной блузки с юбкой, в шляпке-таблетке на волнистых седых волосах похожую на старушку-прихожанку. Рядом встал переводчик.

Оглядев публику, Сэнгер улыбнулась и сказала, что ощущает Японию как родную для себя страну. Но при всей любви к этой стране и ее народу она сегодня, проходя по улицам Токио, ясно видела, что в последнее время на них стало слишком людно. И эта проблема не исключительно японская, она глобальная, и для ее решения одного только просвещения мало. И научить женщин быть увереннее, а мужчин – сдерживать свое либидо тоже будет мало. Вот для чего она вернулась в Японию – предложить лучший способ.

«Эта конференция масштабнее всех предыдущих, – сказала Сэнгер. – Она станет событием в деле планирования семьи, потому что мы будем говорить об исследованиях в области контроля рождаемости, о которых мы были не готовы говорить на прошлых конференциях».

Выступление Пинкуса было намечено на середину дня двадцать восьмого октября, в пятый и предпоследний день конференции. Кроме журналистов, готовых освещать речь, и сторонников контроля рождаемости, готовых разнести новости, там собирались присутствовать некоторые мировые эксперты в области репродуктивной биологии, включая зоолога Солли Цукермана, который всего через год, в тысяча девятьсот пятьдесят шестом, будет удостоен рыцарского звания за заслуги перед Англией во время войны, когда он изучал экономические и гуманитарные последствия бомбежек и помогал Королевским военно-воздушным силам выбирать цели в преддверии высадки в Нормандии. Цукерман был одним из великих универсалов своего времени, другом Джорджа и Айры Гершвинов[43] и экспертом по социальной жизни обезьян, в том числе человекообразных. Присутствовал также доктор Алан Стерлинг Паркс, один из английских пионеров гормональных исследований, к тому времени уже легенда в своей области. Как и Цукермана, его скоро посвятят в рыцари – за вклад в науку. За день до выступления Пинкуса знаменитый доктор Паркс не выразил больших ожиданий: представив обзор различных ведущихся в мире проектов по контролю рождаемости, он сказал, что, по его мнению, они дают «не особенно много или совсем никакой надежды на практическое применение в ближайшем будущем». В теории, заявил доктор Паркс, можно открыть безопасное соединение, препятствующее воздействию гормонов гипофиза на яичники, но это всего лишь в теории. «Вряд ли я должен говорить, – продолжал он, – что сейчас такое соединение неизвестно».

За несколько часов до речи Пинкуса выступил М. Ч. Чжан. Будучи ближайшим сотрудником Пинкуса, Чжан все же полагал, что босс чересчур торопится, объявляя победу. Он считал, что понадобится время на доказательство, что все работает. У него было и более принципиальное сомнение: он считал, что таблетка для ежедневного применения для подавления овуляции может оказаться неверным решением. Даже если цена таблетки резко снизится, непонятно, будет ли она достаточно дешева и удобна для женщин из самых низов. У него были серьезные подозрения, что от таблетки, которую следует глотать двадцать один раз в месяц, больше всего выиграют фармацевтические компании. Женщины многие годы будут сидеть на крючке ежедневного приема пилюль. Пинкус старался развеять его опасения. Выгода фармацевтических компаний, утверждал он, – «неизбежное зло». Таблетка может не быть идеальной, но работу она проведет мощную.

Чжан в это так до конца и не поверил, как можно было понять из его доклада в Токио. «До тех пор пока мы не узнаем больше о механизмах оплодотворения и репродуктивной физиологии, – сказал он на-английском с сильным акцентом, – найти эффективное средство ими управлять можно лишь методом проб и ошибок».

Уже прошел почти месяц, как Сэнгер обещала новый прорывный способ контроля рождаемости, но до сих пор участники конференции слышали только, что ничего подобного на горизонте нет. Аудитория, ожидавшая доклада Пинкуса, по понятным причинам ощущала недоумение. Во всяком случае, было очень любопытно, что он скажет.

Так есть волшебная таблетка или нет ее?

Пинкус взошел на трибуну без малейших признаков тревоги. «Другого такого настолько уверенного в себе человека я в жизни не знала, – говорила его дочь Лора. – Ничто его не обескураживало – он всегда знал, что у него все получится».

Пинкус начал с того, что повторил кое-что за Чжаном: что синтетические аналоги прогестерона эффективно предупреждают беременность у лабораторных животных. Он назвал разные вещества и сравнил их эффективность. По его словам, лучшие результаты обещали норэтиндрон и норэтинодрел. Далее он изложил подробности испытаний на людях, проведенных Джоном Роком в Бостоне и другими учеными в Пуэрто-Рико. Он не подчеркивал малые размеры подопытных групп, но ясно дал понять, что исследования предварительные. Необходимо провести больше экспериментов – и скоро они будут проведены. Он подчеркнул, что препараты до сих пор не проявили вредных побочных действий у животных – отсюда большая надежда, что у людей побочных действий тоже не будет. Он говорил твердо, сверкая глазами из-под кустистых бровей и размахивая руками. Может быть, не все им сказанное было понятно присутствующим неспециалистам, но в любом случае сказано оно было твердо.

Пинкус продолжал:

Сейчас мы не можем на основании наших наблюдений назвать ни идеального противозачаточного средства, ни идеального способа его введения. Но мы заложили фундамент для содержательного исследования проблемы на объективных основаниях… В тонко сбалансированные последовательные процессы, участвующие в нормальной репродукции млекопитающих, явно можно вмешиваться. Наша цель – нарушить их таким образом, чтобы не нанести вреда физиологии организма. Эта цель несомненно будет достигнута с помощью тщательного научного исследования.

Шляпы в воздух не полетели. Овации стоя тоже не было – одни вежливые хлопки.

Вынудило ли Пинкуса воздержаться от излишне смелых заявлений присутствие таких людей, как Солли Цукерман и Алан Паркс? Решил ли он внять предостережениям Джона Рока? Или он просто делал то, что сделал бы достойный ученый: продемонстрировал данные и позволил им говорить за себя?

Обещанные Сэнгер статьи с громкими заголовками так и не вышли. Доклад Пинкуса был встречен почти полным молчанием прессы и даже некоторым скепсисом со стороны коллег.

«Какими бы многообещающими ни казались на первый взгляд наблюдения, описанные доктором Пинкусом, – сказал Цукерман, – справедливо, по-моему мнению, было бы заключить, что они не приводят нас настолько близко к цели наших исследований, насколько нам хотелось бы».

Цукерман отметил, что он в тридцатых годах изучал действие прогестерона и эстрогена на яичники обезьян. В этом не было ничего прорывного. Единственной новостью, по мнению Цукермана, стало то, что Пинкус вложил эти гормоны в пилюлю. В том, чтобы сделать контроль рождаемости более доступным, пилюля могла оказать огромную помощь, но это не будет иметь значения, если состав окажется небезопасным или ненадежным.

«По поводу проявления побочных эффектов у людей нужны доказательства получше, – сказал Цукерман собравшимся в Токио. – Мне кажется, недостаточно свидетельств отсутствия нежелательных побочных эффектов, полученных в экспериментах над животными, чтобы считать, будто они не возникнут у людей. Чтобы делать сколько-нибудь уверенные выводы, настоятельно необходимо провести более продолжительные наблюдения».

Глава двадцать третья

Надежда для отчаявшихся

Покинув Токио, Пинкус завершил свой тур по Азии вместе с Маргарет Сэнгер, своей женой и еще несколькими спутниками. Впервые он погрузился в мир Сэнгер: сельские повитухи, врачи и женщины на их попечении; матери, растящие больше детей, чем могут прокормить; братья и сестры, спящие по восемь человек в одной кровати; местные и национальные лидеры, определяющие политику планирования семьи. Возможно, все это напоминало ему о работе, которой занимался его отец в коммуне в Нью-Джерси: обучение людей сельскому хозяйству, использование науки для облегчения жизни бедняков. Этим и была ценна его работа.

Спустя несколько лет в письме другу, знавшему его отца, Пинкус напишет, что путешествия по Дальнему Востоку изменили его отношение к собственной работе. Он начал осознавать, «как немногие драгоценные факты… [найденные] в лаборатории, могут изменить жизнь людей во всем мире, внести порядок в хаос, дать надежду отчаявшимся, вернуть жизнь умирающим. Иногда люди осознают, что это и есть волшебство и тайна нашего времени, но чаще они этого не замечают».

Не в его власти было решать, осознают люди волшебство его работы или не заметят его. Его дело было простое – изучать, обучать и надеяться на лучшее. Но к счастью для него как раз в то время борьба за контроль рождаемости вливалась в более широкое движение за социальное равенство и женские права, хотя мало кто это понимал. И это движение за равенство способствовало мировому признанию работы Пинкуса.

К осени одна тысяча девятьсот пятьдесят пятого года люди – и особенно женщины – больше, чем когда-либо доселе, начали отстаивать право распоряжаться своим телом и своей жизнью. Белые замужние женщины из среднего класса создавали в своих пригородных домах уют, рожали и растили детей – побольше детей, как предписывал тогдашний стереотип. Но совсем не все пригородные домохозяйки в фартучках были этим довольны. А ведь были еще женщины небелые, незамужние, не из среднего класса и не в пригородах живущие – и у них были собственные причины для недовольства. Молодые чернокожие женщины переезжали с Юга на Север, иммигрантки прибывали из дальних стран – они обживались в незнакомой среде, полной новых возможностей и новых опасностей. Умные молодые незамужние женщины конкурировали с мужчинами за места в правовых и медицинских школах. У чернокожих женщин с Дальнего Юга, иммигранток, студенток колледжей, мечтавших о профессии, была одна общая черта: понимание, что гонка за возможностями требует независимости, а быть независимой означало избегать материнства – или, во всяком случае, откладывать его.

В пятидесятых годах двадцатого века женщины впервые в американской истории стали голосовать примерно наравне с мужчинами. Радикальный феминизм времен юности Маргарет Сэнгер отошел в прошлое, но ему наследовали иные формы бунта. На Юге женщины вроде Розы Паркс, Септимы Кларк и Эллы Бейкер[44] помогали раздувать искру движения за гражданские права. В заводских поселках и больших городах женщины становились активистками профсоюзов. Выйдя замуж или заведя детей и решив больше не рожать, женщины обращались за советами к врачам, священникам и даже в газеты, и уже без такого стыда, какой ощущали их матери. Слово «контрацепция» перестало быть ругательным. Даже католички узнавали о контроле рождаемости, оправдывая себя тем, что в этой конкретной области они лучше церкви понимают, что правильно и что нравственно.

Один журналист, который вел рубрику советов в оклендской газете, опубликовал письмо читательницы, выступившей в поддержку контроля рождаемости, и на страницах издания развернулись горячие дебаты.

«Так вот, слыхала я про одного рожденного от бедной матери – Его распяли на кресте, и Он стал Спасителем мира. А другие такие стали врачами и медсестрами, учителями и поэтами, юристами и водителями грузовиков, президентами и певцами – и некоторые, черт возьми, лучшие люди, с которыми вам или кому-либо еще хотелось бы познакомиться», – писала женщина, подписавшаяся «Злая-Как-Черт». Другие ссылались на свои религиозные воззрения. «Тот, кто подрывает саму цель и истинную основу супружеских отношений, а удовольствие все-таки получает – обманывает Бога, – писала одна восемнадцатилетняя замужняя женщина, беременная первенцем. – Удовольствие Он добавил сперва для побуждения, а затем для награды, хотя награда получилась не из лучших». Бог связал удовольствие и с едой, написала она дальше, но если женщина хочет сохранить фигуру, она должна следить за тем, что ест и сколько. То же и с сексом: если хочешь маленькую семью – обуздывай свои аппетиты! Она подписалась «Счастливая Будущая Мать».

Через пару недель женщина, назвавшая себя «Разумная Родительница», написала тому же колумнисту, что она желает «Счастливой Будущей Матери» всех благ, но не может не задаваться вопросом, будет ли та столь же бодро настроена после третьего-четвертого ребенка. «Пусть кто-нибудь расскажет этой юной леди, – писала она, – что если бы Бог желал, чтобы ты рожала одного за другим, то не придумал бы таких простых способов этого избежать».

Другая читательница рассказывала, что начала предохраняться после того, как ее первая беременность закончилась выкидышем и врач предупредил ее, что следующая может оказаться смертельной и для нее, и для ребенка, если не подождать хотя бы пару лет. «Может ли кто-то назвать меня грешницей, потому что я эгоистично желаю жить и рожать нормальных, здоровых детей? – спрашивала она. – Я в это не верю… Мы ожидаем малыша в марте… Хотелось бы мне, чтобы люди всегда помнили: у всякой истории две стороны… Мы должны быть терпимы ко всем верованиям и религиям». Подписано было: «Очень Счастливая».

И это были только уважаемые женщины. Другие, вроде Дженис Джоплин из Порт-Артура в Техасе, восставали против устаревших моральных правил более откровенно. «Я жаждала чего-то большего, чем боулинг и кино под открытым небом, – описывала Джоплин свои подростковые годы до того, как стала рок-звездой. – Я готова была все на свете оттрахать и все захапать».

Женщины вроде Джоплин искали жизни радикально иной, чем была у их матерей. Фильмы пятидесятых подливали масла в огонь: дома среднего класса в них выглядели тюрьмами, а родители – неудачниками. В «Бунтаре без причины» у Джеймса Дина на самом деле причина была: он боролся со своими родителями. Многие девушки смотрели в будущее настороженно, если не со страхом: казалось, это будущее ничего им предложить не может, кроме замужества и детей. Писательница Мардж Пирси вспоминала: «От всего этого было впечатление, будто протискиваешься сквозь трещины, обходишь неогороженные расщелины, и не на что опереться, чтобы уйти от этих крысиных бегов и от участи домохозяйки. Замуж или сдохни».

Недавние обещания Маргарет Сэнгер создали впечатление, что противозачаточные таблетки появятся совсем скоро, но молодые женщины вроде Пирси и Джоплин не собирались ждать, пока их освободит какое-нибудь волшебство. И таблетки, чтобы исследовать свою сексуальность, они ждать не стали. В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году Грейс Металиос опубликовала роман «Пейтон-Плейс», полный сцен насилия и инцеста, заявленный как «обнажающий изнанку жизни в маленьком городке Новой Англии». Матери прятали книгу под матрасами. Их дочери-подростки находили ее и читали, пропуская «приличные места». В одной памятной сцене городская шлюха Бетти Андерсон, разозлившись, что отрицательный герой Родни Харрингтон на танцы в школу взял с собой Эллисон Маккензи, садится к Родни в машину, заводит его, спрашивает, достаточно ли он «тверд и готов», а потом, когда Род уже едва говорить может, Бетти поднимает колени к подбородку, двумя ногами изо всей силы отталкивает Родни и выходит из машины. А ему советует вот этот свой стояк «засунуть в Эллисон Маккензи, и пусть Эллисон тебе поможет от него избавиться!»

Критики заклеймили книгу как грязную и низкую дешевку, развращающую молодежь. В библиотеках ее держать запретили, в Канаде запретили вообще. Разумеется, критики и цензоры только подогрели интерес, и «Пейтон-Плейс» стала истинным блокбастером, пятьдесят девять недель продержавшись вверху списка бестселлеров «Нью-Йорк Таймс». За год после выхода книги ее купил каждый двадцать девятый американец.

«Я жила на Среднем Западе в пятидесятых, – говорила Эмили Тот, биограф Металиос. – И могу сказать, там было скучно. Только Элвис Пресли и “Пейтон-Плейс” в те годы давали надежду, что где-то что-то происходит».

В пятьдесят шестом году женщина, особенно незамужняя, все еще проявляла шокирующую прямоту, признаваясь на публике, что ей нравится секс. Врачи по-прежнему называли секс «половым актом», каковой наряду с приготовлением ужина и глажкой белья считался одной из домашних обязанностей замужней женщины. Она исполняла половой акт, чтобы сделать счастливым мужа или чтобы дать продолжение роду; ее собственное удовольствие не предусматривалось. Порой считалось, что женщины, слишком желающие секса, нуждаются в медицинском или психиатрическом лечении. «Всем этим персонажам место в дурдоме, – писал о “Пейтон-Плейс” один рецензент. – А сам город в порядке защитной меры должен быть всеми цивилизованными людьми взят под строжайший карантин».

Да, «Пейтон-Плейс» явно задел за живое. Назревали великие социальные перемены. Всех лихорадило – «чувством, которое так тяжко снести», как пел Маленький Уилли Джон в ритм-энд-блюзовой песне тысяча девятьсот пятьдесят шестого года.

• • •

По иронии судьбы великий американский сексуальный взрыв начался тогда, когда Маргарет Сэнгер чуть ли не коренным образом перестроила свою деятельность. Миссия, изначально возникшая из радости секса и желания больше ее получать, теперь строилась на более респектабельных темах вроде контроля численности населения и сознательного материнства. Пусть такой подход вызывал больше зевков, чем ахов, но того хотело «Планирование семьи», и Сэнгер неохотно смирилась. Не то чтобы она или «Планирование семьи» потеряли интерес к сексу. Напротив, Американская федерация планирования семьи была одной из немногих организаций в мире, включившей сексуальное удовлетворение женщины в свою программу. Она предлагала сексологические консультации (часто под видом консультаций семейного психолога) и сотрудничала с врачами, социальными работниками и специалистами по психическим расстройствам для пропаганды сексуального просвещения.

Сэнгер теперь могла получать гранты от богатых друзей и устраивать встречи с мировыми лидерами в основном именно потому, что поймала мейнстрим движения за контроль рождаемости и стала отстаивать контрацепцию как инструмент достижения экономического роста и политической стабильности. В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году этот переход был почти завершен, но Сэнгер и другие лидеры организации считали, что есть еще одна очень важная сила, которую нужно привлечь на свою сторону, чтобы контроль рождаемости действительно завоевал широкое признание.

С пятьдесят четвертого по пятьдесят шестой год среди лидеров Международной федерации планирования семьи циркулировал меморандум. В нем упоминались слухи, что скоро католическая церковь, под давлением верующих, может «согласиться с некоторыми новыми формами разумного ограничения размножения, если и когда они будут созданы». Дальше говорилось: «Церковь далека от единства; она соединяет множество разных точек зрения, и папа, как и многие авторитарные правители, не может в своем движении вперед слишком отрываться от тех фракций, которые его поддерживают». Согласно тексту, отправленному среди других лидеров и Сэнгер, у «Планирования семьи» было два варианта: либо бороться против церкви в открытом бою, как делалось постоянно все эти годы, либо, «избегая прямых столкновений, пытаться объективно показывать последствия перенаселения… и работать с теми элементами церкви, которые хотят перемен». Католики составляли четверть американского населения. Перетянуть их на свою сторону или хотя бы обрести союзников в их рядах было бы для «Планирования семьи» большой удачей.

Позиция Ватикана по контролю рождаемости в те времена была яснее некуда. В пятьдесят первом году папа Пий XII обратился к итальянскому католическому обществу акушерок и повторил слова своего предшественника, Пия XI: католицизм не одобрит никаких попыток препятствовать сотворению жизни в ходе акта соития. «Это предписание верно сегодня так же, как было верно вчера, – провозгласил папа. – И останется таковым завтра и всегда, потому что оно есть не предписание закона человеческого, но выражение природного и божественного закона».

Теологи объявили, что всякий, кто ослушается столь строгой и четкой инструкции, согрешит против веры. Но, как написал Джон Т. Нунэн в своем исчерпывающем исследовании отношения католицизма к контрацепции, папа разрешал календарный метод, который считал «естественным», потому что он не разрушал сперму, как спермициды, не препятствовал процессу сотворения жизни, как диафрагма, не калечил половые органы, как стерилизация. Это привело некоторых теологов к желанию поискать и другие лазейки, вроде тех, которые предлагали исследования Пинкуса и Рока: допустим, некий препарат позволит женщинам продлевать «безопасный» период, и этот препарат будет изготовлен из ингредиентов, которые и без того сами по себе возникают в организме. Будет ли это естественно? Будет ли достаточно напоминать календарный метод? Удовлетворится ли этим папа?

Некоторые думали, что вполне возможно. Организм женщины вырабатывает прогестерон во время беременности, чтобы защитить нерожденного ребенка во чреве матери. Если наука сделает такое возможным с помощью природных соединений, почему бы тогда не дать женщине власть предотвратить беременность, опасную для ее здоровья или угрожающую благополучию уже имеющегося потомства? Что, если бы она могла принимать препарат в первые полгода после рождения ребенка, пока кормит, чтобы точно не забеременеть снова? Разве не будет от этого пользы? И разве не будет это так же морально приемлемо, как календарный метод?

Это был вопрос, на который пока ни церковь, ни кто бы то ни было другой не обязан был отвечать, но с которым Ватикану предстояло вскоре столкнуться. Эту тему поднимали не только Пинкус, Рок и «Планирование семьи», но и женщины-католички. Американки пятидесятых рожали в невиданных ранее количествах. Но если число детей на среднюю американку достигло в пятьдесят седьмом рекордного значения – 3,7, то для католичек среднее число детей было на двадцать процентов больше.

Церковь официально наставляла верующих не поддаваться искушению контрацепции. «Вы должны думать об аде и рае, – писал один церковный деятель. – Вы должны думать о смерти и о том, что Бог может призвать вас именно тогда, когда вы будете планировать себе уютное будущее на земле».

Но даже самые верные католики уже испытывали сомнения. Когда опрос журнала «Католик Дайджест» показал, что более половины верующих не рассматривают «механические средства предохранения» как нечто по существу греховное, Поль Бюссар – священник, руководивший журналом, – так обеспокоился, что решил результаты не публиковать. К одна тысяча девятьсот пятьдесят пятому году тридцать процентов католичек признавались в использовании той или иной формы предохранения, помимо календарной и воздержания. Увеличивалась численность католиков, игнорирующих в этом вопросе учение церкви, и многие верующие перестали регулярно исповедоваться и причащаться. В письмах к редакторам католических журналов и в беседах со своими священниками католички выражали недовольство.

«Я родила семь детей за восемь лет, несмотря на отчаянные и неудачные попытки предохраняться по календарю, – писала одна женщина. – Несправедливо, что нам, принявшим на себя все обязанности брака, приходится практиковать воздержание».

На это святые отцы прописывали молитву и таинства. Женщины, чувствуя, что их религиозные учителя не идут на диалог, отвечали прямо: откуда при восьми детях взять время на таинства? Были и другие священники – говорившие женщинам из своей паствы, что церковь может и ошибаться в этом вопросе, но и этот подход тоже имел неприятные отдаленные последствия.

«Церковь учила меня, что если будешь предохраняться, то лица твоих нерожденных детей будут преследовать тебя на смертном одре, – вспоминала Лоретта Маклафлин, выросшая в Бостоне и ставшая журналисткой и биографом Джона Рока. – Когда мне было девятнадцать лет, я поспорила со священником. Я сказала: “Я не верю в это”. Священник мне ответил: “Ну и не стоит беспокоиться”, – и ушел». Маклафлин была так взбешена такой «бесцеремонностью» и таким пренебрежением к ее тревогам, что никогда больше не исповедовалась и скоро перестала ходить к мессе.

В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году руководство Ватикана признало ширящийся разрыв между высшим духовенством церкви и рядовыми верующими. Об этом говорили священники, писали газеты и журналы. Знали иерархи и о разработке противозачаточной таблетки, в создании которой участвует врач-католик. Если таблетка выйдет на рынок, Ватикану придется сделать выбор – продолжать сопротивляться контрацепции или смягчить свою позицию. Джон Рок надеялся, что сможет убедить духовенство своей церкви выбрать последнее. Тем временем он нашел способ разрешить – во всяком случае, временно и для самого себя – моральное затруднение, связанное с испытаниями оральных контрацептивов в весьма религиозных католических городах Пуэрто-Рико. Да, церковь запретила предохраняться химическими средствами, но отчетливого запрета на эксперименты никогда не звучало. А он, строго говоря, давал пациенткам таблетки не для предотвращения зачатия, а только чтобы узнать, действуют ли препараты.

Как-то раз другой врач-католик сказал, что Рок наивен, что церковь никогда не примет противозачаточную таблетку, как бы хорошо она ни действовала, как бы ни была похожа на календарный метод и как бы яростно Рок за нее ни боролся. Рок, возвышавшийся над молодым врачом, помолчал, смерил его взглядом с головы до ног, и только потом ответил.

«До сих пор вижу, – вспоминал А. С. Уинтер, – как Рок стоит перед ним, собранный, твердо на него смотрит, а потом говорит таким голосом, что душа в комок свертывается: “Молодой человек! Моя церковь может намного больше, чем вы думаете”».

Глава двадцать четвертая

Испытания

В феврале одна тысяча девятьсот пятьдесят шестого Пинкус прилетел в Пуэрто-Рико – спасать проводимые там испытания. Все студентки и медсестры ушли. Их пытались запугивать – не помогло, и Пинкус не видел смысла пытаться их вернуть. Нужен был новый подход.

Прибыв в Сан-Хуан, он встретился с Эдрис Райс-Рэй. Она тогда занимала две должности: медицинского директора Ассоциации планирования семьи и директора учебного центра для медсестер в районном медпункте Рио-Пьедра (что означает «река камней»), нищем районе Сан-Хуана. Эта двойная роль делала Райс-Рэй идеальным проводником в Пуэрто-Рико для Пинкуса и Рока. Она знала, как обращаться с местными жительницами, участвовавшими в испытаниях. Она была знакома с врачами и социальными работниками. Мало того, она сотрудничала с местными властями, которые могли предложить защиту, если работа встретит неприязненное отношение. У Райс-Рэй – друзья называли ее Эди – было нечто общее с Пинкусом, Роком, Сэнгер и Мак-Кормик: бунтарский дух. Она отказалась от беспроблемной медицинской практики в Чикаго из-за убеждения, что женщинам необходим доступ к контрацепции. Она верила, что контроль рождаемости поможет женщинам преодолеть фундаментальное гендерное неравенство, освободит их и даст возможность получать образование, делать карьеру, больше заниматься здоровьем и образованием детей. Ей нравилась идея научного подхода к контролю рождаемости, и она была в восторге, что Пинкус над этим работает. Но насчет испытаний на пациентках у нее были сомнения.

«Я сперва побаивалась», – говорила она одному интервьюеру. Райс-Рэй не хотела предлагать своим пациенткам препарат, который может не подействовать, и уж точно не желала давать препарат, способный навредить. Но Пинкус был так обаятелен и уверен в себе, что эти сомнения развеял. Она согласилась помочь.

Через несколько недель после встречи Райс-Рэй с Пинкусом в Пуэрто-Рико прилетел Джон Рок – обсудить с врачами и медсестрами, как будут проводиться испытания. Райс-Рэй не сразу составила себе мнение о нем. Бостонец, курит трубку, образец утонченности – и католик с головы до ног. И он же здесь, в Сан-Хуане, всегда в шейном платке или галстуке, несмотря на тропическую жару, держится прямо и гордо и рвется работать в трущобах.

– Насколько я понимаю, вы глубоко верующий католик, – сказала она. – И при этом вы сторонник контроля рождаемости?

– Хотите знать, что я думаю? – спросил в ответ Рок. – Так вот, я думаю, что церкви в это дело ни за каким чертом соваться не надо.

Райс-Рэй он понравился. Она сообщила ему то же самое, что и Пинкусу: что в Пуэрто-Рико они с начала и до конца все делали неверно. Они пытались засунуть свои экспериментальные таблетки в горло женщинам, которым предохраняться не хотелось и было не нужно. А Райс-Рэй знала, где найти женщин, которые за испытания ухватятся, которым отчаянно нужен эффективный контроль: в Рио-Пьедра, где ветхие трущобы не так давно начали уступать место жилым новостройкам, спонсированным правительством, – там молодые женщины пытались вырваться из нищеты. Райс-Рэй была уверена, что многие из тех, с кем она познакомилась в Рио-Пьедра, захотят попробовать новый способ предохранения. Более того, новостройки создавали идеальные лабораторные условия. Докторам и медсестрам не придется «шлепать по грязи», сказала она, а поскольку дома в основном новые и пользуются большим спросом, их население за месяцы работы никуда не переедет. Пока что ее усилия, спонсированные в основном «Планированием семьи» и Кларенсом Гэмблом, показали, что женщин, посещавших клиники Рио-Пьедра, заставлять не придется. Райс-Рэй была уверена: если таблетка сработает, слухи разлетятся быстро – и все захотят попробовать.

Райс-Рэй начала с того, что посетила главного начальника строительства в Рио-Пьедра – он своими глазами видел, к чему приводит перенаселенность и какое бремя кладет она на молодых матерей. Он полистал подробный список местных жителей и пообещал, что его сотрудники помогут Райс-Рэй набрать испытуемых. Потом она подключила к работе медсестру по имени Айрис Родригес. Родригес была умной, сильной, энергичной женщиной и знала поименно всех жителей Рио-Пьедра. Она пообещала составить сводку молодых пар с детьми (чтобы потенциальные испытуемые наверняка были фертильны), которые хотели рожать еще. Надлежало отсеять всех женщин старше сорока и всех стерилизованных, а также тех, кто собирался в течение года переехать.

Пуэрториканское правительство дало добро на испытания, но попросило Пинкуса и его команду избегать огласки. Набирая женщин, Райс-Рэй и Родригес обязательно объясняли, что это частное научное исследование, не правительственное. Они сравнивали себя с Онкологической лигой или Национальным фондом детского паралича, упирая на то, что их цель – улучшить здоровье женщин и дать возможность родителям контролировать размер семьи.

«Разговоры с матерями о программе по предохранению, которые мы вели на собраниях соседей и в центрах здоровья, проходили очень легко, – вспоминала Райс-Рэй позже, выступая с речью в шведском Королевском эндокринологическом обществе. – Но отцов на такие собрания привлечь было трудно».

Чтобы узнать, что о контроле рождаемости думают отцы, Райс-Рэй отправилась в городскую тюрьму Сан-Хуана и опросила узников. Вышла она оттуда с впечатлением, что мужчины, хоть и признавались в том с неохотой, были не меньше женщин заинтересованы в небольших размерах семей.

К концу марта тысяча девятьсот пятьдесят шестого года Родригес и Райс-Рэй собрали группу из ста женщин и контрольную группу из еще ста двадцати пяти. И хотя почти все жители Рио-Пьедра были католиками, только одна женщина отказалась от участия из-за религиозного запрета. Испытуемым сказали, что они будут принимать экспериментальный новый контрацептив. Женщинам из контрольной группы сказали, что они участвуют в изучении размера семей. В апреле начали выдачу таблеток.

Пинкус и Рок предпочли норэтинодрел «Сёрла» норэтиндрону «Синтекса». По официальной версии – потому что прогестин «Синтекса» слегка усиливал маскулинные черты у лабораторных животных; но Карл Джерасси – химик, разработавший норэтиндрон для «Синтекса», – был убежден, что причина в другом: Пинкус был связан с «Сёрлом» долгими деловыми отношениями и владел акциями компании. Начинали они с таблетки, содержащей дозу десять миллиграммов: столько, сколько давал своим бостонским пациенткам Рок. Женщинам велели начать прием таблеток через пять дней после начала очередных месячных. Принимать нужно было одну таблетку ежедневно в течение двадцати дней. Если день пропускали, на следующий надо было принять вдвое больше. Указания были сложными, а такой способ предохраняться – совершенно незнакомым для участниц, но Райс-Рэй говорила, что женщины жаждут приступить. Если совсем точно, она сказала Пинкусу, что они «с ума сходят, так хотят уже получить таблетку».

• • •

В Сан-Хуане только начались испытания, а Пинкус уже пригласил Рока изложить итоги первого этапа испытаний на людях на тринадцатой ежегодной Лаврентийской эндокринологической конференции в сентябре тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. За несколько месяцев до того Рок уговаривал Пинкуса не рассказывать об их работе в Японии: боялся ответного удара от католической церкви. Но теперь он был готов.

На конференции собрались самые большие звезды гормональных исследований и, вдохновленные руководящим стилем Пинкуса, вели себя крайне напористо. От докладчиков ожидалось, что они не просто зачитают тексты и искупаются в аплодисментах – нет, им надо было выстоять на сцене под перекрестным огнем от коллег. Статья Рока, написанная в соавторстве с Пинкусом и доктором Сельсо-Рамоном Гарсией, скромно называлась «Синтетические прогестины в нормальном человеческом менструальном цикле». Бóльшая часть статьи была скучной даже по научным стандартам, но один раздел приковал всеобщее внимание – тот, где описывалось действие прогестинов на овуляцию, отмеченное у пятидесяти женщин из клиники Рока.

Рок подходил к предмету осторожно. Хотя собравшиеся знали, что он и Пинкус на пороге, вероятно, большого открытия, делать далеко идущие выводы он не стал. Показывал слайд за слайдом, иллюстрируя влияние прогестинов на вагинальную и яичниковую ткани. Подробно объяснял результаты анализа мочи. Слово «контрацепция» так ни разу с его уст и не слетело. Самое сексуальное и провокативное, что позволил себе застегнутый на все пуговицы Рок, звучало так: «Мы полагаем, что овуляция подавлялась, по крайней мере, в очень большом числе наблюдаемых случаев».

В финале он добавил, что семь участниц после лечения забеременели. Это было важно по многим причинам, не последняя из которых та, что пациентки шли к Року именно в надежде завести детей. Но дело было не только в этом. Рок также хотел довести до сведения коллег, что прогестины не навредили ни яичникам, ни яйцеклеткам.

Аудитория пыталась надавить на Рока.

– Кажется, у нас есть средство против овуляции! – выкрикнул кто-то.

Рок усмехнулся, но на приманку не клюнул.

«Я не сказал этого вслух, но дал им понять самим», – вспоминал он в одном интервью годы спустя, и так оно и было. Но он не скромничал и не боялся разозлить церковное руководство: он считал, что так проявляет уважение к своей церкви. «Думаю, я больше защищал католицизм как таковой, чем себя, – говорил он. – Я был верен церкви, и верность эта в некотором роде превосходила веру. Время выставлять напоказ предохранительный эффект еще не пришло».

Это не помешало слушателям задавать новые вопросы. Доктор Эдвард Т. Тайлер, гинеколог из Лос-Анджелеса, сказал, что недавно испытывал норэтиндрон на пациентках с нерегулярной менструацией, и некоторые его данные расходятся с представленными. Он хотел от кого-нибудь получить объяснения и не получал их.

– Мы с доктором Пинкусом обсуждали это вчера до двух часов ночи, – сказал доктор Тайлер. (Пинкус обнаружил постоянное снижение уровня прегнандиола – неактивного продукта распада прогестерона, тогда как Тайлер такого снижения не наблюдал) – В конце концов он выдал решение такое простое, что я изумился, как сам об этом не подумал. Пинкус все объяснил тем, что мои результаты просто-напросто полностью неправильны.

Несмотря на все смешки по поводу привычки Пинкуса задирать коллег, несмотря на неохоту Рока поднимать шум, джинн был выпущен из бутылки, и оба ученых это знали.

Рок, любивший расслабляться парой стаканчиков, решил пропустить официальный ужин и с несколькими другими врачами отправился на поиски «более высоких форм развлечений». Во втором за вечер питейном заведении Рок разбил танец юной пары, оставив молодого человека наблюдать, как он кружит по комнате девушку куда моложе себя. Вернувшись к компании ученых за барной стойкой, Рок представил полнейший отчет о проблемах сексуальной жизни этой пары. Сказал, что предложил несколько идей, которые, если им последовать, «сделают все как надо».

А вернувшись в отель «Мон-Трамблан», пока другие ученые продолжали обсуждать дневные доклады о гормонах, Рок и его нетрезвая команда разделись и плюхнулись голыми в бассейн.

Глава двадцать пятая

«Розовые пилюли папы Пинкуса» для «планирования семьи»

«Ты и в самом деле можешь гордиться своим предвидением, – писала Маргарет Сэнгер Катарине Мак-Кормик в декабре пятьдесят шестого года. – Грегори Пинкус работал не меньше десяти лет… непонятно на какие деньги… а потом появилась ты со твоим острым интересом и энтузиазмом, и с твоей верой… Тогда все и задвигалось».

Причиной воодушевления Сэнгер была статья в ноябрьском выпуске журнала «Сайенс» – первая статья о таблетке, рассчитанная на массовую аудиторию.

«Отчеты… наконец опубликованы, – писала Сэнгер, – и заговор молчания нарушен».

Работа еще и близко не была завершена, но Сэнгер и Мак-Кормик считали, что имеют право отпраздновать. Масштабные испытания идут не быстро, и ни одна из них не могла быть уверена, что доживет до успешного завершения работы Пинкуса. А цель уже сейчас была мучительно близко.

Сэнгер постоянно болела и все больше слабела. Она сидела на снотворных и обезболивающих, а вдобавок к шампанскому выпивала и чего покрепче, начиная свой день с дайкири в постели. В Нью-Йорке, на конференции Совета по народонаселению, она заснула под длинную и сбивчивую речь посла Индии в Соединенных Штатах. Когда накрыли ужин, сидевшие позади попытались ее разбудить, но не смогли. Руководители «Планирования семьи» отнесли ее к ней в номер и уложили спать.

В письмах друзьям и коллегам Сэнгер сетовала, что скучает по старым добрым временам, когда борьба за контроль рождаемости была действительно «боевым и неподдельным движением, битвой за свободу беднейших родителей, за биологическую свободу и развитие женщин». Она до сих пор злилась, что основанная ею организация поменяла имя с Федерации контроля рождаемости на «это бессмысленное “Федерация планирования семьи”». Но сейчас у нее, во многом благодаря Мак-Кормик и Пинкусу, оставалась еще одна битва, еще одно «неподдельное движение», которое нужно было сделать.

Последующие поколения будут жаловаться, что противозачаточная таблетка возложила бремя предохранения на женщин, но не так это видели женщины того времени – Сэнгер и Мак-Кормик. Они были рождены в девятнадцатом веке и не считали контрацептив, который можно съесть, бременем для женщин. Напротив – они считали его новой возможностью. И очень скоро ему предстояло стать достижением, которое изменит роль женщины навсегда.

• • •

У Пинкуса было такое же предчувствие. Ничего подобного никто еще не создавал, но почему-то он был уверен, что заставит таблетку работать. Его племянник, Джефф Даттон, вспоминал время, проведенное в Вустерском фонде и доме своего дяди Гуди около тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Двенадцатилетним мальчишкой Джефф умолял дядю Гуди взять его в лабораторию, а там глазел на клетки с животными и искал на складе материалы, с которыми он мог бы поэкспериментировать дома.

– Бери что хочешь, – обычно говорил дядя Гуди, и мальчик наполнял коробки пробирками, мензурками и флаконами с химикатами.

«Он их не проверял, – вспоминал Джефф. – Кажется, ему было все равно, что я беру». Однажды примерно в то же время к нему по почте пришла коробка от дяди Гуди. «В ней были бутылки с серной и азотной кислотой, пара бутылок с ртутью… – описывал Джефф. – Из этих материалов можно было делать взрывчатку. Я ее и делал». Это было самое яркое воспоминание Джеффа о пятьдесят шестом, но также он запомнил, что родители разговаривали с дядей об оральном контрацептиве, которым занимался Пинкус. Родители Джеффа говорили, что препарат почти готов и что это будет сенсация.

Пинкус был настолько уверен в прогестине «Сёрла», что начал предлагать его друзьям и родственникам и собирать неофициальные отчеты. Пегги Блейк из Моррис-Плейнс штата Нью-Джерси – чьи отношения с Пинкусом неясны – написала ему двадцать восьмого июля пятьдесят шестого года, что пока недовольна действием таблетки.

Дорогой доктор Пинкус!

Я наконец начала принимать SC‐4642 (более известный в нашем доме как Розовые пилюли Папы Пинкуса для «Планирования семьи») и хотела бы расспросить о возможных побочных эффектах. Дело в том, что я принимаю их восемь дней, и за это время у меня были головные боли и тошнота. И, кажется, небольшие отеки. Как вы думаете, это может быть SC‐4642? Или это какая-то инфекция? Не могли бы вы поскорее сообщить мне ваше мнение? До вашего ответа я буду их принимать и дальше.

Пинкус ответил, что ее описание симптомов практически убеждает его в том, что «наблюдаемые вами эффекты появились в результате приема таблетки». Те же симптомы появлялись у пяти процентов всех испытуемых, объяснил он, но часто исчезали или во всяком случае уменьшались на втором месяце использования. «Что вам делать – решать, конечно, вам, – написал он. – Я не вижу особого смысла мучиться».

Пегги Блейк перестала пить таблетки, и как раз вовремя, судя по ее словам, потому что начала испытывать серьезные психологические трудности. «Я была готова убить любого, кто попадется мне на пути, и разрыдаться практически без повода». Она не знала, прямое ли это действие таблеток или раздражение от такого количества неприятных симптомов. Блейк бросила пить таблетки через десять дней и отправилась к своему врачу, убедиться, что все в порядке. «Счет за визит я пошлю вам, – сообщила она Пинкусу. – Хоть я и рада была стать подопытной в вашем испытании, но вряд ли я должна терять на этом деньги».

Письмо Блейк могло послужить предостережением, но Пинкус все еще не слишком тревожился. Побочные эффекты называются побочными не просто так: они – не главное. Приоритетней было убедиться, что никто во время приема таблеток не забеременеет. Будет еще время поиграть с дозами и даже химическими добавками к таблетке, чтобы попробовать уменьшить побочные эффекты или избавиться от них совсем.

• • •

Доктор Райс-Рэй начала распространять противозачаточные в начале апреля одна тысяча девятьсот пятьдесят шестого года. Каждая женщина получала полный флакон – достаточно, чтобы хватило на двадцать дней.

– Когда флакон кончится и начнутся месячные, – говорила она пациенткам, – считайте на пальцах: один, два, три, – и когда все пальцы посчитаете, начинайте новый флакон.

Хотя она старалась сделать инструкции простыми, ошибки случались. По крайней мере одна пациентка отправилась домой и приняла все таблетки сразу. Другие делились таблетками с подругами. Врачи, медсестры и социальные работники пытались раздавать календари и четки на нитке, чтобы помочь пациенткам считать. Не действовало ничего.

Райс-Рэй, однако, предполагала, что со временем женщины разберутся.

Вскоре возникла другая проблема. Шла третья неделя испытаний, когда о них узнал репортер из сан-хуанской газеты «Импарсиаль» и попросил представителей службы здравоохранения дать комментарий. Правда ли, что в Рио-Пьедра испытываются противозачаточные таблетки? Райс-Рэй позвонил один из ее начальников и спросил, так ли это. Райс-Рэй ответила: да, но она делает это в нерабочее время и на частные средства. Департамент здравоохранения никакого отношения к этому не имеет. Пациенты не наблюдаются в клиниках департамента, и работники департамента в испытаниях не участвуют.

Начальник отнесся к объяснению скептически, но проверять не стал.

Газетный материал, опубликованный на следующий день, начинался так: «Женщина, одетая медсестрой и утверждающая, что работает на правительство штата, распространяет… какие-то таблетки для предотвращения зачатия в противодействие росту населения Пуэрто-Рико». Дальше в статье заявлялось, что доктор Райс-Рэй «созналась» в том, что руководит проектом. Цитировали ее начальника: он считал, что это «плохое сочетание», – имелось в виду, что государственный служащий не должен участвовать в подобной работе.

После появления статьи тридцать женщин вышли из испытаний. У части стали возражать мужья, другие заволновались, что скажут их священники, а еще были те, кто страдал от неприятных побочных эффектов. Вскоре группа социальных работников-католиков на свои средства запустила программу на местном телевидении Сан-Хуана, пытаясь отговорить женщин от участия в проекте. После полугода испытаний ушли еще сорок восемь человек, что оставляло только двадцать от изначальных ста. Кроме того, Райс-Рэй вынуждена была из-за двусмысленности своего положения уволиться из Департамента здравоохранения, хотя она продолжала работать в Ассоциации планирования семьи Пуэрто-Рико. Она писала Пинкусу, что, видимо, доставляет начальнику «слишком много неудобств своей деятельностью в ассоциации. Мне было сказано одним человеком: “Они вас уважают, но опасаются”». У Райс-Рэй появилась теперь необходимость возместить потерянный доход. На ее попечении было двое детей, и она опасалась, что скоро ей уже возраст не позволит найти надежную работу надолго и с хорошей оплатой. Она предупредила Пинкуса, что, как ни дорого ей их общее дело в Пуэрто-Рико, ей придется его бросить, если предложат хорошую работу.

Но со временем католическая пропагандистская кампания возымела обратное действие и давление на Райс-Рэй ослабло, однако она объявила, что вскоре покинет Пуэрто-Рико – ей предложили работу в Мексике. Пока же она и медсестра Айрис Родригес сделали поквартирный обход района и от своего имени написали статью в местную газету. В статье и разговорах с жительницами Рио-Пьедра они заверяли, что таблетка безопасна, при этом намеренно опуская, что она все еще экспериментальная. «Мы только скажем, что она сделана компанией “Сёрл ” – хорошо известным производителем, что на рынке ее сейчас нет, и у нас есть лишь небольшое количество для особых случаев», – писала Родригес в письме Пинкусу от восьмого мая.

Иногда женщины, доселе не слышавшие про новые противозачаточные, узнавали о них в церкви. В воскресенье они выслушивали гневные проповеди своих священников по поводу запрещенной пилюли, а в понедельник шли к доктору Райс-Рэй и интересовались, что именно там такого запрещенного и нельзя ли им тоже попробовать.

«Все звонят и звонят, просят таблетку, приходят к доктору Райс-Рэй или обращаются ко мне, когда я их навещаю», – писала Родригес.

У кампании, поднятой католиками, было и другое непредвиденное следствие: многие из покинувших программу очень быстро забеременели. Проходя по улицам Рио-Пьедра с выпирающими животами, они служили живой рекламой контроля рождаемости. Или, как сказал один из врачей, участвовавших в испытании, «это зрелище оказалось весьма убедительным для их соседок».

Начало было медленным, но никогда больше на этих испытаниях не было недостатка добровольных участниц. К концу пятьдесят шестого года в испытаниях участвовала двести двадцать одна женщина. Семнадцать из них забеременели – факт, который бы встревожил кого угодно, но не Пинкуса. Он приехал на остров и написал Мак-Кормик, что эти беременности не имели никакого отношения к таблетке. Эти женщины не следовали инструкциям. Они или забывали пить таблетки каждый день, или переставали сознательно из-за невыносимости побочных эффектов. Было два пути исправить это. Во-первых, поработать с пуэрториканскими врачами и социальными работниками, чтобы они тщательнее инструктировали женщин, а врачам внушить, чтобы проверяли испытуемых регулярнее. Во-вторых, он попробует что-нибудь придумать, чтобы уменьшить сами побочные эффекты.

Но Пинкуса куда больше, чем побочные эффекты, интересовали зарегистрированные случаи успеха. Во время своих приездов в Пуэрто-Рико он видел женщин, успешно принимавших таблетку, или слышал рассказы о них.

Эрминии Аликоа было тридцать два, трое детей от первого мужа и двое от второго. Ее мужа недавно выписали из психиатрической больницы (в третий раз), но от стерилизации он отказывался. Эрминия начала принимать противозачаточные через семнадцать дней после последних родов.

Хулии Гарсиа было тридцать лет, десять детей в возрасте от шестнадцати лет до десяти месяцев. Ее муж болел и крепко пил, вынуждая Хулию содержать семью случайными заработками. Стерилизоваться он отказывался и ей запрещал. Еще он запрещал ей любые средства предохранения и настаивал на ежедневном сексе. Гарсиа записалась на эксперимент, потому что таблетка была первым способом контрацепции, который она могла использовать без ведома мужа.

Фэнни Квинс было тридцать, пятеро детей в возрасте от восьми до полутора лет. Хотя она была адвентистка седьмого дня и ее религия запрещала предохраняться, в прошлом Квинс уже пробовала разные способы. С рождения младшего ребенка она перестала менструировать. Но когда она включилась в исследование и начала принимать таблетку, нормальные месячные вернулись.

Пинкус и Райс-Рэй были довольны такими результатами, но Райс-Рэй по-прежнему, в отличие от Пинкуса, тревожилась из-за побочных эффектов. Она подсчитала: среди первых участниц – их было двести двадцать одна – о негативных реакциях на препарат доложили тридцать восемь, то есть около семнадцати процентов, и по крайней мере двадцать пять женщин ушли из эксперимента именно из-за этих эффектов. Двадцать девять жалоб на головокружение, двадцать шесть на тошноту, восемнадцать на головные боли, семнадцать на рвоту, девять на боль в животе, семь на слабость и одна жалоба на понос. Другие женщины жаловались на кровотечения между месячными, но, по словам Райс-Рэй, это чаще всего можно было устранить, удвоив дозу.

В декабре тысяча девятьсот пятьдесят шестого года она отправилась с Пинкусом в Скоки, штат Иллинойс, представлять их результаты руководству «Сёрла», которому надо было решить, предлагать ли пилюлю Пинкуса широким массам, ставить ли на кон репутацию и финансовое будущее компании. Компания уже запатентовала норэтинодрел и приняла недавно торговое название для нового препарата. Назвали его «эновид».

На совещании ученых, которое заняло весь день, присутствовал президент компании Джек Сёрл. Присутствовал также Джон Рок вместе с доктором Сельсо-Рамоном Гарсией, который работал в клинике Рока и участвовал в испытаниях в Пуэрто-Рико.

Пинкус, разумеется, продолжал напирать. Он был готов расширять исследования с прицелом на получение разрешения в Управлении по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов (Food and Drug Administration – FDA). Рок был более осторожен. Он назвал собранные данные «скудными» и указал, что около двадцати процентов участниц эксперимента жаловались на тошноту или боль в молочных железах. Но Рок никак не комментировал, насколько, по его мнению, серьезны эти побочные действия. В любом случае приостановить испытания он не предлагал.

На том заседании присутствовала только одна женщина, и это была Райс-Рэй. Она не стала повышать голос или обвинять мужчин в бесчувственности. Она обратилась к ним на языке, который они понимали лучше всего, – на языке ученых.

– Эновид дает стопроцентную защиту от беременности при ежедневном приеме по десять миллиграммов в течение двадцати дней каждого месяца, – сказала она. – Но у него слишком много побочных эффектов, чтобы он получил одобрение.

На ее взгляд, эновид не удовлетворял необходимым требованиям. Во всяком случае, пока.

Глава двадцать шестая

Крупная ставка Джека Сёрла

– Секс до свадьбы? – хихикнув, переспросила Сью Диксон. – Ну, может, у кого-то из моих подруг и бывал. Я вышла замуж девственницей, – она тепло улыбнулась мужу и добавила: – Но шанс был.

Отцом Сью Диксон был Джек Сёрл, человек, от которого в пятьдесят шестом году зависело, попробует ли фармкомпания из Скоки в Иллинойсе первой в мире продавать оральные контрацептивы.

Муж Сью, Уэс Диксон, сидевший напротив, ответил такой же улыбкой и пустился в подробности, в чем заключался этот шанс тогда, в начале пятидесятых, еще до свадьбы:

– Я повез ее на охоту в Мичиган и попытался пробраться в ее спальню, – вспомнил он. – А она сказала: нет, этого не будет.

И не было. Пока они не поженились.

Сью и Уэс познакомились на котильоне в тысяча девятьсот пятьдесят первом году. Поженились в мае пятьдесят третьего, через одиннадцать месяцев родилась их первая дочь, а еще через восемнадцать – первый сын. Затем, пока многие их друзья заводили новых детей каждый год, Сью сделала перерыв. Как?

– Я села на таблетки, – сказала она. – Никаких побочных эффектов. Ничего. Это было прекрасно.

Таблетка еще не была одобрена FDA. Да и Гуди Пинкус («отличный веселый парень», по словам Сью) все еще возился с ее составом. Но Сью и Уэс Диксон без раздумий решили попробовать. «Если занимаешься фармацевтическим бизнесом, иначе смотришь на вещи» – вспоминал Уэс.

Сью обсудила прием таблеток с гинекологом, который был еще и партнером ее отца по гольфу. Что препарат экспериментальный, гинеколог воспринял спокойно, но его волновали социальные аспекты изобретения. Что случится, спросил он, если люди смогут заниматься сексом «когда угодно, где угодно, и при этом не рожать?» Как это повлияет на брак, на отношения, и куда склонит те самые равные шансы до брака?

Пинкус и руководство «Сёрла» этими вопросами не задавались. Как первопроходцы, тянущие свои фургоны на запад по неизведанным землям, они смотрели только на дорогу прямо перед собой и далеко на горизонт, куда стремились в погоне за чем-то лучшим. Будет ли таблетка действовать? Не принесет ли вреда? Разрешит ли FDA ее продавать? Примут ли ее американские женщины? Если на эти вопросы ответы будут отрицательные, то все остальное – включая слова гинеколога Сью о сексе «когда угодно, где угодно» – потеряет смысл. О том, чего нельзя предвидеть, беспокоиться не стоило.

Но Сью Диксон одной из первых женщин в Америке начала пить противозачаточные таблетки с целью контроля рождаемости. Ее опыт не только стал важным примером возможного отношения женщин к новому средству предохранения, но мог сыграть свою роль, когда ее отец решал, рискнуть ли репутацией и ресурсами компании, выпустив одно из самых дерзновенных и неоднозначных лекарственных средств в истории.

• • •

В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году «Сёрл» была не очень большой компанией. Гидеон Дэниэл Сёрл, ветеран Гражданской войны, основал ее вместе с партнером в одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году в Омахе, штат Небраска, создав до этого маленькую сеть аптек в Индиане. Семейная легенда гласит, что Гидеон завоевал репутацию заботливого фармацевта и умного дельца, покрасив аспирин в разные цвета и продавая его пациентам в зависимости от их жалоб – розовый от головной боли, синий от боли вообще и так далее. Через два года после основания компании она переехала в Чикаго. Вскоре после этого Сёрл разошелся с партнером и дал предприятию название «Г. Д. Сёрл и Ко».

Сын Гидеона Клод, врач, возглавил компанию в тысяча девятьсот девятом году. Но по-настоящему дело выросло под управлением сына Клода, Джона Г. Сёрла. Джек, как все его звали, вошел в бизнес, изучив фармакологию в Мичиганском университете. Вместо того чтобы копировать препараты, уже разработанные другими, Джек Сёрл нанял ученых, чтобы они изобретали новые. Это стало его наиболее важным вкладом. В тридцать четвертом компания имела большой успех со слабительным под названием метамуцил, и к тысяча девятьсот тридцать шестому году продажи выросли до одного миллиона долларов.

Джек Сёрл был невысоким, худощавым, носил очки в металлической оправе. И он, хотя выглядел добропорядочным консерватором со Среднего Запада, любил рисковать и прибыли компании вкладывал в оборудованные по последнему слову науки и техники лаборатории и производственные мощности, поощряя в своих исследователях напористость и побуждая к изобретению новых лекарств. Несомненно, именно поэтому он нанимал людей вроде Пинкуса, азартных игроков, проигрывавших чаще, чем выигрывавших. Джек Сёрл знал, что судьбу компании может изменить всего один продукт. Он видел, как конкурирующая компания «Смит, Кляйн и Френч» удвоила продажи после открытия нового транквилизатора – торазина. Почти половину продаж другого конкурента, «Э. Р. Сквибб и Ко», составляли продукты, созданные в последние пять лет, в том числе нидразид – антибиотик, используемый при лечении туберкулеза. Фармацевтическая промышленность в пятидесятых бурно развивалась, американцы, как никогда прежде, тратились на свое здоровье, и каждый год приносил новую череду так называемых чудо-лекарств. Но ни одна компания в стране не вкладывала в исследования такой процент прибыли, как «Сёрл». Джек Сёрл рассчитывал на крупный выигрыш.

Хотя больших хитов после метамуцила не было, «Сёрл» держался неплохо, продав в пятьдесят пятом году лекарства на двадцать шесть миллионов, из которых шесть составляли чистую прибыль. Стоимость акций росла, а семья пестовала новое поколение руководителей. Это были муж Сью – Уэс Диксон, в январе пятьдесят шестого назначенный первым вице-президентом и отвечавший за зарубежные рынки, двое братьев Сью – Дэн (который станет президентом компании после ухода Джека Сёрла на пенсию) и Билл (впоследствии директор по продажам и маркетингу). Но Сью Диксон, невзирая на ее высшее образование и острый ум, к работе в компании не готовили. Отчасти потому, что приличную часть пятидесятых она провела беременной, но это была не главная причина. Главная же заключалась в том, что она была женщиной, а даже незамужних бездетных женщин редко рассматривали в качестве кандидатов на высокие должности в корпорациях. Сью Диксон это поняла, еще когда выбирала специальность в колледже. Братьям настоятельно посоветовали изучать медицину и бизнес, ей же предложили изучать изящные искусства.

Думала ли она о научной или деловой карьере – учитывая, каков был семейный бизнес?

– Я? – переспросила она. – Женщины не работали.

Даже ее степень по изящным искусствам оказалась не особенно полезна. Она посмотрела на мужа и улыбнулась:

– Я хотела стать великим коммерческим художником, но все это вылетело в трубу, когда появился Уэс Диксон!

Брак и материнство свели ее шансы на карьеру к нулю, но у Сью Диксон тем не менее было преимущество перед многими подругами и ровесницами. Родив первых двух детей, она смогла перед следующей беременностью сделать перерыв – в основном потому, что ее замужество совпало по времени с работой, которую для компании ее отца делал Пинкус.

Джеку Сёрлу нравилось, что размер компании до сих пор позволял руководителю участвовать в работе на всех уровнях. Он доверял своим директорам по исследованиям, Элу Рэймонду и А. С. Уинтеру, но все равно любил сидеть на их совещаниях и задавать вопросы химикам и биологам.

Несмотря на резко различное социальное происхождение – Джон Сёрл вырос в достатке и любил охотиться и играть в гольф, – они с Пинкусом очень хорошо сошлись. Оба отличались спокойствием, уверенностью в себе и решительностью. Как-то в начале клинических испытаний контрацептивов Сёрл взял с собой Уинтера и прилетел в Пуэрто-Рико – встретиться с Пинкусом и Роком и своими глазами посмотреть, как таблетка меняет жизнь пациенток. По словам доктора Гарсии, Сёрл немедленно понял «социологические последствия» таблетки и стал ее поборником. Джек Сёрл жертвовал деньги на контроль рождаемости еще до того, как его компания начала продавать таблетку.

У Сёрла было много причин торопить выход таблетки на рынок. Он опережал конкурентов, что в случае удачи сулило огромные деньги. Он также верил, что этот препарат при всех его недостатках послужит добру и пойдет на благо и женщинам, и всей планете.

Но Сёрл оставался бизнесменом, а бизнесмен должен соблюдать баланс риска и выгоды. О риске напоминали и доктор Райс-Рэй, публично заявившая, что таблетка с такими побочными эффектами не может применяться в массовом порядке, и ученые, утверждавшие, что нужно не меньше пяти лет на проверку, не проявятся ли у здоровых женщин от ежедневного приема таблеток непредвиденные отдаленные последствия, и, разумеется, католическая церковь, которая уже ясно дала понять, что воспротивится любым подобным средствам предохранения.

В итоге Джек Сёрл постановил: действовать – но с осторожностью.

К одна тысяча девятьсот пятьдесят седьмому году Пинкус готовил по результатам испытаний на людях в Пуэрто-Рико важную научную статью для «Американского журнала акушерства и гинекологии», которая должна была вызвать большее доверие к его работе и приблизить создание таблетки еще на шаг ближе к реальности. Сёрл в этом его поддерживал, но из осторожности посоветовал Пинкусу не упоминать в статье имя его компании.

Глава двадцать седьмая

Рождение таблетки

П осле совещания в Скоки Пинкус и Сёрл снова взялись совершенствовать состав своего препарата, который теперь члены команды называли по-новому – «эновид». Пинкус придумал название попроще: «Таблетка» – именно так, с большой буквы. Звучало так, будто никаких других таблеток на свете не существовало, будто этим словом назывался один-единственный препарат. Никто не говорил «Миксер», или «Пылесос», или «Автомобиль», – миксеров, пылесосов и автомобилей было много и разных, – но под словом «Таблетка» Пинкус и его сотрудники понимали нечто такое, чего не было раньше: не улучшение существующих контрацептивов, а явление радикально нового, именно такого, какой нужен женщинам. Это была Таблетка – та самая Таблетка, которую все ждали, та самая, которая все изменит.

В пятьдесят седьмом году и Пинкус, и Рок были уверены, что таблетка действует и что она безопасна. Они видели две основные задачи: привлечь больше женщин к ее испытаниям и разобраться, можно ли как-то уменьшить серьезность побочных эффектов.

Степень страдания женщин волновала Пинкуса меньше, чем Райс-Рэй. Среди сотрудников, проводивших испытания в Пуэрто-Рико, некоторые приписывали реакции женщин Сан-Хуана «повышенной эмоциональной возбудимости пуэрториканок», и Пинкус продолжал верить – или надеяться, – что многие из побочных эффектов имеют чисто психосоматическую природу. Решив проверить эту теорию, он придумал простой эксперимент. Одной группе женщин он дал эновид с обычными предостережениями о возможном действии. Другой группе он сказал, что дает эновид, а на самом деле скормил плацебо, но при этом точно так же расписал побочные эффекты, как и первой. Женщин второй группы он попросил использовать дополнительные средства защиты, чтобы никто точно не забеременел. Третья группа получила настоящий эновид и никаких предупреждений.

Первая группа показала побочные эффекты в двадцати трех процентах циклов. Вторая группа, получавшая плацебо, которое не могло вызвать вообще ничего, показала побочные эффекты в семнадцати процентах циклов. И третья – те, кто принимал эновид без предупреждений, – испытала побочные эффекты только в шести процентах циклов.

Эксперимент Пинкуса нарушал два основных правила современных медицинских исследований. Его пациенты не были ни информированы о целях эксперимента, ни предупреждены о рисках. Тем не менее результаты еще больше убедили его в собственной правоте – многие побочные эффекты были надуманными, результатом ожиданий и страхов.

Обнадеженный Пинкус продолжил набирать испытуемых.

Кларенс Гэмбл, сторонник евгеники, который годами спонсировал исследования в Пуэрто-Рико, предложил оплатить второй этап испытаний. Он свел команду Пинкуса с одним из руководителей Больницы имени Райдера в Хумакао – городе в тридцати пяти милях от Сан-Хуана на восточном побережье Пуэрто-Рико. Гэмбл сотрудничал с этой больницей больше двадцати лет. Чуть раньше в том же году он пожертвовал туда термокаутер для стерилизации и деньги на обучение врачей работе с ним. Заодно он купил больнице красный джип, чтобы врачи, навещая пациентов, не застревали в уличной грязи.

Проведение испытаний эновида в больнице имени Райдера легло на плечи доктора Аделин Пендлтон Сэттертуэйт, единственного акушера-гинеколога в штате больницы. Как и доктор Райс-Рэй, доктор Сэттертуэйт была урожденной американкой и прибыла в Пуэрто-Рико как религиозный миссионер. В больнице имени Райдера она принимала около шестисот младенцев в год. Прибыв в Пуэрто-Рико, она быстро усвоила, что многие беременные женщины приходили в больницу по двум причинам: родить, а сразу после – стерилизоваться. «O, doctora, opéreme»[45], – говорили они ей. По словам Сэттертуэйт, если бы не стерилизация, большинство рожало бы дома с повитухами. И все же Сэттертуэйт часто отказывала в стерилизации. Если у женщины было меньше троих детей, а ее муж не выражал согласия, она не делала операцию. Вместо этого она учила женщину пользоваться диафрагмой.

Для испытаний таблетки она выбрала область Хумакао под названием Ла-Вега, которую Гэмбл описывал как «самые впечатляющие» трущобы, которые он когда-либо видел, без туалетов и канализации, так плотно набитые жителями, что едва было место «протиснуться пешеходу». Гэмбл нанял женщину, чтобы провести в Ла-Веге опрос – она ходила от двери к двери и спрашивала матерей, сколько у них детей, стерилизованы ли они и как они предохраняются – если предохраняются. Сэттертуэйт начала набирать участниц в Ла-Веге, одновременно предлагая эновид женщинам, которым в больнице отказали в стерилизации.

Ей не составило труда найти добровольцев, но работу снова осложнили побочные эффекты. Женщины жаловались на кровотечения, тошноту, головные боли. Обследуя пациенток, Сэттертуэйт заметила еще один повод для беспокойства: у женщин, принимавших таблетки несколько месяцев, часто воспалялась шейка матки – та часть матки, что выступает в верхнюю часть влагалища. Воспаление необязательно сопровождалось болями, но могло вызвать у некоторых пациенток кровотечение. «Как ни назови, – замечала она, – шейка матки выглядит раздраженной».

И тем не менее женщины, жаждавшие избежать беременности, продолжали записываться. Теперь испытания шли сразу в двух пуэрториканских городах, а Пинкус с командой начали работать еще в одном месте – в Порт-о-Пренсе на Гаити. Возросшее число участниц давало Пинкусу и Сёрлу надежду, что скоро они соберут достаточно данных, доказывающих безопасность эновида – не только для регуляции менструального цикла, но и для предохранения.

• • •

Тем временем Пинкус продолжал играть с разными дозами и химическими вариациями препарата, чтобы уменьшить побочные эффекты. Он попробовал поместить в каждую таблетку добавку – антацид[46], но не был уверен, что это как-то может помочь. Пинкус и Чжан обнаружили, что состав Сёрла оказался по ошибке загрязнен небольшим количеством синтетического эстрогена, также известного как местранол. Пинкус с самого начала оставался верен прогестерону и пытался избежать эстрогена, так как было известно, что последний может вызвать рак, и Пинкус беспокоился о возможных отдаленных последствиях. Он предполагал, что прогестерон для женщин безопасен, а вот эстроген, возможно, нет. Узнав о случайном загрязнении, Пинкус велел компании избавиться от эстрогена, не только из-за вероятного риска, но и потому, что эстроген мог отвечать за побочные эффекты. Но когда «Сёрл» прислал в Пуэрто-Рико чистую форму эновида, результаты получились неожиданные: не только тошнота никуда не делась, но и кровотечения между менструациями стали случаться чаще.

Тут Пинкуса осенило, что случайное загрязнение могло, наоборот, сыграть им на руку. Проведя дополнительные опыты, он выяснил, что случаи внеурочных кровотечений учащались с понижением дозы эстрогена, а случаи болезненности грудей и тошноты – с ее повышением. Он также обнаружил, что, если уровень эстрогена слишком снизить, контрацептивный эффект таблетки падает. Теперь, вместо того чтобы очищать таблетку, он предложил Сёрлу специально добавлять в десятимиллиграммовые дозы полтора процента местранола, что казалось Пинкусу наилучшей пропорцией. Побочные эффекты не исчезли полностью, но уменьшились, и кровотечения практически прекратились.

Так они и оставили.

И все же в первые месяцы пятьдесят седьмого года многие женщины бросали эксперимент, записывалось же катастрофически мало – слишком мало, по мнению Пинкуса, чтобы получить одобрение FDA.

Пинкус знал, что ему никогда не удастся проверить таблетку на десятках тысяч женщин. Даже тысячи вряд ли удалось бы набрать. Но специальной отметки, точно известного числа испытуемых, которое было нужно, чтобы управление одобрило таблетку, не существовало. Поэтому Пинкус, чтобы его исследования выглядели более впечатляющими, вообще перестал упоминать количество участниц. На самом деле он просто перестал говорить о женщинах. Вместо этого он называл количество менструальных циклов, которые наблюдались в экспериментах. «За время 1279 циклов при неукоснительном соблюдении режима приема, – написал он в протоколе одного исследования, – не возникло ни единой беременности».

Пинкус не первый проворачивал этот трюк. Фармацевтические компании часто использовали для анализа данных по препаратам, принимавшимся продолжительно, так называемые таблицы доживаемости, утверждая, что продолжительность приема и число принятых доз значат больше, чем число принимавших препарат пациентов. Учитывая, что Пинкус не мог проверять свою таблетку в Соединенных Штатах, да и в Пуэрто-Рико постоянно возникали трудности с набором адекватного количества испытуемых, перемена манеры подсчета сыграла роль. Проще говоря, «1279 менструальных циклов» звучало более впечатляюще, чем «130 женщин».

Статистические измерения имели значение для ученых и наверняка должны были стать важными для FDA, но те, кто работал непосредственно в Рио-Пьедра и Хумакао, видели иные убедительные признаки, что таблетка действует и набирает популярность. Энн Меррилл, сотрудница лаборатории Вустерского фонда, проведя некоторое время в Пуэрто-Рико, сообщала позже в интервью, что самые ранние результаты ее поразили: «Я видела этих молодых женщин, у которых было очень-очень много детей, хотя я и не подумала бы, что они так молоды, не посмотри в их карточки. Некоторые из них выглядели как прабабушки, понимаете? Высохшие и изможденные… Я смотрела в данные и оказывалось, что ей тридцать четыре, можете себе представить? И десять детей».

А о таблетке она писала так:

И видеть тех же женщин после года на таблетке… Понимаете, достаточно одного года без беременности… И они уже здоровые и веселые! А самое интересное – что, когда там у некоторых дети утонули при наводнении, женщины решили рожать снова и просто перестали принимать таблетки. И мы видели, как у них появлялись дети, и все с ними было хорошо.

Меррилл описывала, как ученые боялись до ужаса, что у женщин, принимавших таблетки, потом станут рождаться только девочки или только мальчики, что гормоны каким-то образом повлияют на пол детей, или, того хуже, – что дети будут рождаться с уродствами. Огромное облегчение наступило, когда социальные работники, следившие за появлявшимися детьми, обнаружили, что мальчики и девочки рождаются примерно в равных количествах и они здоровы.

Такие отдельные свидетельства, конечно, не доказывали безопасности препарата, но сообщали врачам и исследователям в Пуэрто-Рико растущую уверенность в том, что они поступают правильно.

• • •

Тем временем в Скоки, пригороде Чикаго, Джек Сёрл и его коллеги столкнулись с дилеммой. Отношение к таблетке, конечно, было весьма неоднозначным. Она не прошла достаточного числа испытаний, ей твердо противостояла католическая церковь. В то же время она представляла потенциальную золотую жилу для компании, которая первой выведет ее на рынок. Женщины принимали бы ее чаще, чем аспирин или пенициллин, ежедневно, и, вероятно, многие годы, в болезни и в здравии. Если таблетка будет действовать, если ее одобрят, если она никому не навредит и завоюет популярность или хотя бы не вызовет общественного осуждения, миллионы женщин по всему миру будут поглощать каждая по двести сорок таблеток в год по цене примерно пятьдесят центов за штуку. От таких цифр кружилась голова. Вполне возможно, она окажется самым главным продуктом, который когда-либо выпускал в продажу «Сёрл». А самое приятное, что компания до сих пор почти ничего на него не потратила, потому что бóльшую часть расходов взяла на себя Мак-Кормик.

Перед «Сёрл» встали трудные вопросы: каковы правила испытаний лекарств для здоровых людей? Насколько серьезно должна компания доказывать безопасность такого продукта? Хватит ли для проверки отдаленных последствий одного года? Пяти? Десяти?

Пинкус советовал Джеку Сёрлу на этом не застревать. В конце концов, невозможно было ответить на эти вопросы, потому что никто до сих пор ничего подобного не делал. Любые препараты имеют риски, но выгода от этого конкретного препарата не сравнима ни с чем. У этой таблетки были все шансы принести деньги, изменить жизнь людей, совершить переворот в культуре и побороться с острейшими мировыми проблемами: голодом, бедностью и перенаселением. Пинкус приводил еще один важный аргумент: рождение детей тоже представляет опасность, особенно для больных, слабых, недоедающих женщин. Сколько жизней можно спасти с помощью надежного средства предохранения – этого никак не измерить, но в любом случае это нужно учитывать, анализируя риски. Годы спустя тот же аргумент будет использоваться в защиту легализации абортов.

Джек Сёрл и другие сотрудники компании бывали в трущобах Пуэрто-Рико. Они знали, что Пинкус прав. Они знали, что оценить потенциальную пользу Таблетки едва ли возможно.

Директор клинических исследований «Сёрла» А. С. Уинтер – все звали его Айси Уинтер – рассказывал историю знакомой пары, у которой было трое «лишних детей», потому что жене не хотелось ледяной зимой вылезать из теплой постели и тащиться в ванную за диафрагмой.

– Понимаете, – говорил Уинтер, – такова реальность.

Пинкус – не только сотрудник «Сёрла» по контракту, но и акционер – был так уверен в успехе, что убеждал Джека Сёрла купить одну из компаний, производивших основные ингредиенты таблетки. Если препарат взорвет рынок, как этого ожидал Пинкус, то «Сёрл» резко увеличит выручку, взяв под свой контроль цепь поставки.

Через несколько месяцев после совета Пинкуса «Сёрл» совершил свое первое корпоративное поглощение, купив пуэрториканскую компанию «Рут Хемикалс Инк.» и ее мексиканский филиал – «Продуктос Эстероидес». В своей речи акционерам Сёрл сказал, что поглощение даст экономичный источник материалов, необходимых для изготовления некоторых новых гормональных продуктов. Каких – он не назвал.

У Джека Сёрла был серьезный мотив двигаться быстрее. Пинкус и Сёрл решили использовать норэтинодрел, запатентованный ученым из «Сёрла», Фрэнком Колтоном. Тем временем компания «Парк-Дэвис», конкурент «Сёрла», уже рассматривала возможность взять другое соединение, отвергнутое Пинкусом, – норэтиндрон, созданный Джерасси из «Синтекса». Джерасси подталкивал «Парк-Дэвис» к борьбе, но у «Парк-Дэвиса» имелись деловые связи с «Сёрлом», и воевать им не хотелось, особенно учитывая, что «Сёрл» еще не запросил разрешения на продажу своей таблетки как средства предохранения. Таблетка Пинкуса была, по мнению «Парк-Дэвиса», «мелочевкой».

Могли появиться и другие конкуренты. В фармацевтической промышленности знали, чем занимаются Пинкус и Сёрл. Вопрос был не в том, смогут ли другие компании сделать похожий препарат, а в том, хватит ли им на это дерзости?

«До тех пор репутация нашей компании была абсолютно незапятнанной, – говорил Джеймс С. Ирвин, один из руководителей “Сёрла”, в то время отвечавший за маркетинг. – Но с противозачаточной таблеткой, – добавлял он, – мы вступаем на совершенно неизвестную в смысле общественного мнения территорию».

В итоге Джек Сёрл заключил, что потенциальная выгода перевешивает риски. Но один важный шаг он для подстраховки сделал: вместо того чтобы запрашивать в FDA разрешение на производство и продажу противозачаточных таблеток, компания представила эновид как лекарство от расстройств менструального цикла. «Некоторые общие соображения, – сказал акционерам Джек Сёрл, – наводят на мысль, что препарат можно использовать для физиологического контроля рождаемости».

В заявлении «Сёрла» в FDA контрацепция не упоминалась. Аменорея, дисменорея, меноррагия – вот от каких менструальных проблем, было сказано, помогает эновид. Компания также объявила, что новый препарат будет использоваться для лечения бесплодия, потому что (хотя число испытаний было невелико) результаты показали, что если яичникам женщины дать несколько месяцев отдохнуть, то после прекращения приема таблетки вероятность беременности возрастает – тот же «эффект отскока», найденный Роком. Разумеется, руководители FDA умели читать между строк. Кроме того, они умели читать газеты, где рассказывалось, что Пинкус и «Сёрл» изучают контрацептивные эффекты эновида. Однако это пока что не имело значения. Инспекторы не могли запретить использовать препарат как контрацептив, потому что «Сёрл» не просил у них на это разрешения. Оставалось выяснить, лечит ли эновид безопасно и действенно расстройства менструального цикла.

Если FDA даст добро, эновид станет легальным и доступным по рецепту любого врача в стране. Так Пинкусу гораздо проще будет найти гинекологов, желающих выписывать его пациенткам, и если вдруг окажется, что не все эти пациентки обязательно страдают именно от менструальных расстройств, то Пинкус не будет против. Мир начнет узнавать, на что способен эновид.

Глава двадцать восьмая

«Наделенные, согласно поверью, магической силой»

Д есятого июня тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, после двухмесячного рассмотрения заявки «Г. Д. Сёрла и Ко», FDA разрешило продажу эновида для лечения бесплодия и нарушений менструального цикла. Примерно в то же время препарат был одобрен в Англии под торговой маркой «Энавид».

Пинкус и команда «Сёрла» пришли от этого в восторг, как и Сэнгер с Мак-Кормик. «Сёрл» начал рекламировать препарат в медицинских журналах с помощью изображения западноафриканской ритуальной куклы, символа плодородия, с такой подписью: «Эти предметы, наделенные, согласно поверью, магической силой, молодые женщины племени носят с собой, когда хотят забеременеть». Желая избежать споров хотя бы на время, «Сёрл» рекламировал препарат как подарок для бесплодных женщин. «Эновид», говорилось, поможет женщинам регулировать месячные. Наладив менструальный цикл, они сильно повысят свои шансы забеременеть, обещала компания.

Такова была официальная версия. Пусть женщины обнаружат эновид; пусть увидят, что он безопасен. Пусть его прописывают врачи. Пусть все поймут, что он работает – как регулятор менструального цикла и, да, между прочим, как средство предохранения тоже. Весть разлетится – от пациентки к пациентке, от врача к врачу, а «Сёрл» пока будет тихонько готовиться продавать препарат как первый в мире научный способ контроля рождаемости.

Пинкус не мог ждать. В июне он поехал в Швецию и выступил с хвастливой речью, широко освещенной газетами, что разработал «почти стопроцентно эффективную таблетку для предотвращения беременности». Рок, все еще в тревоге по поводу гнева католической церкви, спешно отправил ему телеграмму. «ПРЕДЛАГАЮ ЗАКРЫТЬ РОТ», – гласила она.

Пинкус этого не сделал. Вместо этого он дал интервью популяризатору Альберту К. Мэйзелу. Статья появилась в августовском выпуске журнала «Ледиз Хоум» – издания с тиражом более четырех миллионов, самого популярного в мире женского журнала и одного из самых популярных журналов вообще. Мэйзел предложил читателям подробное, в три страницы, описание «блестящей и усердной» работы, которую выполнили Пинкус с сотрудниками, разрабатывая «новый гормональный препарат… для широкого и долгосрочного использования с целью контроля фертильности».

Руководство «Г. Д. Сёрла» было в ярости. За полгода до этого «Сёрл» финансировал симпозиум, куда позвал ведущих ученых-репродуктологов и гинекологов страны, надеясь рассказать им об эновиде и завоевать их поддержку. Компания обещала, что материалы, представленные на симпозиуме, публично распространяться не будут. Теперь ученые писали Сёрлу, спрашивая, почему подробности появились в широкой печати – и не где-нибудь, а в «Ледиз Хоум». А. С. Уинтер в ответ извинялся, объясняя, что компания не инициировала статью и не сотрудничала с автором. Но Уинтер знал, кто сотрудничал. Гуди Пинкус и писатель Мэйзел были старыми друзьями. И действительно, незадолго до того, как статья появилась в «Ледиз Хоум», Пинкус включил Мэйзела в зарплатную ведомость Вустерского фонда как специалиста по рекламе.

• • •

Пинкус снова наступил на грабли – точно так же, как двадцать лет назад в Гарварде, когда статья в «Кольерс» пустила под откос его академическую карьеру. Но в этот раз он, чтобы оповестить мир о своей захватывающей, пугающей и вовсе не завершенной еще работе, воспользовался не научным журналом, а мейнстримовым изданием. И сейчас ставки были намного выше. «Г. Д. Сёрл» и Катарина Мак-Кормик потратили сотни тысяч долларов на поддержку работы над таблеткой – и вот, только что FDA разрешило ее к продаже. Неважно, что одобрено было не противозачаточное средство, а лекарство от расстройств менструального цикла, главное – эновид работал как противозачаточное и был теперь легален. Руководители «Сёрла» опасались волны недовольства, которая могла привести к бойкоту продуктов и падению акций компании.

«Сёрл» продолжал действовать осторожно. С июля тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года компания предлагала эновид только врачам Западного побережья. Препарат рекламировался как регулятор месячных, но продавцы не скрывали других его полезных свойств. Федеральные законы управляли действиями фармацевтических компаний – но не врачей. Раз препарат одобрен, для какой угодно цели, его можно свободно прописывать («не по инструкции»[47], как выражаются медики).

«Вообще говоря, – сообщал Пинкус в письме Сэнгер, – любой врач может выписать его [эновид] с любой целью, которую сочтет обоснованной».

Другими словами, с выпуском эновида на рынке впервые появилась доступная противозачаточная таблетка, пускай пока и неофициально, пускай открыто никто ее так и не называл.

Однако это не означало, что работа Пинкуса завершена.

«Хотя у нас нет сомнений в противозачаточных свойствах таблетки, – говорил Пинкус, – мы с доктором Роком не готовы рекомендовать ее во всех случаях». Они все еще беспокоились о возможных отдаленных последствиях для здоровья и краткосрочных побочных эффектах. Изучение отдаленных последствий займет еще по крайней мере год-два. Но были и хорошие новости: если врачи по всей стране начнут прописывать эновид – для регуляции менструального цикла или для предохранения, – вскоре Пинкус и Рок получат больше данных о действии таблетки, чем могли надеяться когда-либо собрать в ведущихся до сих пор исследованиях в Пуэрто-Рико. Конечно, от новых потребителей они не получат анализов мочи и крови, однако получат частные свидетельства. Если таблетка будет действовать, женщины расскажут подругам, и продажи взлетят. А если нет, если побочные эффекты окажутся для многих чересчур обременительны, «Сёрл» увидит спад заказов, а Пинкус и Рок, без сомнения, услышат об этом от самих врачей.

Убежденный, что он находится на пороге великого свершения и его прогестиновые таблетки могут и впрямь решить мировую проблему контроля рождаемости, Пинкус начал трубить в трубы. Подключив все свои связи, которые долго выстраивал, руководя Лаврентийской эндокринологической конференцией, он побуждал ученых по всему миру проводить собственные эксперименты с эновидом. Примерно в то же время он съездил в Париж, где прочел лекцию о своих последних открытиях. Получив гонорар от спонсора лекции, он не повез чек домой, чтобы вложить деньги в банк или в Вустерский фонд, а решил побаловать себя. Пинкус купил серебряный «ситроен» модели DS‐19, в то время снискавший славу самого технологически передового автомобиля в мире, – с усилителями рулевого управления, тормозными дисками и гидропневматической подвеской, поднимавшей машину на 25 сантиметров над землей одним рывком рычага. «Ситроен» был изящен, сексуален и выглядел словно прямиком из будущего. Пинкус привез его домой и стал наводить еще больший ужас на дорогах Вустера и Шрусбери.

Тяжелые дни Пинкуса остались далеко позади, и немудрено, что теперь он разъезжал еще быстрее прежнего, на автомобиле, привлекавшем к водителю изрядное внимание. Гонку за противозачаточной таблеткой он прошел на полном газу до самого финиша. Но в пятидесятых такое стремительное и напористое продвижение новых лекарств не было редкостью. Чтобы получить правительственное одобрение на новый препарат, производитель должен был предоставить результаты опытов над животными и людьми, а также план выведения лекарства на рынок. Но инспекторы FDA, в то время заваленные запросами на одобрение новых препаратов, обрабатывать которые не хватало рук, не всем аспектам уделяли одинаковое внимание. Они прилежно следили, чтобы лекарство действовало, но на безопасность его смотрели сквозь пальцы. Отчасти это объясняет, почему Пинкус всю дорогу держался дозы в десять миллиграммов, зная, что можно было взять и меньшую. Больше всего он хотел удостовериться, что эновид действительно защищает от беременности. Он понимал, что итоговое решение FDA будет зависеть не от того, сколько женщин участвовало в исследованиях, и не от того, сколько из них испытали побочные эффекты. Ключом была эффективность препарата, и Пинкус хотел добиться, чтобы она приближалась к ста процентам.

Пинкус был уверен: если таблетка далеко превзойдет все другие способы предохранения, FDA даст добро. Агентство и раньше пропускало препараты с известными побочными эффектами: тот же пенициллин, на который у некоторых развивалась аллергия с угрозой для жизни; тетрациклин, который мешал росту костей и обесцвечивал зубы; дилантин, вызывавший сердечные сбои. Во всех этих случаях польза считалась важнее рисков. Пинкус верил, что к эновиду отнесутся так же.

Чтобы убедить врачей выписывать таблетки, в июле «Сёрл» разослал сотням акушеров, гинекологов и терапевтов письмо, где рассказывал, что эновид поступил в продажу и способен на большее, чем обещала реклама. «Существуют достоверные доказательства, – говорилось в письме, – что препарат подавляет овуляцию, когда это нужно врачу, и что при краткосрочном применении с этой целью он безопасен».

Не самый идеальный способ получить отзывы. Был очевидный риск. Если выяснится, что препарат причиняет серьезный вред, для многих женщин, принимавших его, окажется слишком поздно.

• • •

Первого октября тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, через несколько месяцев после того, как эновид стали продавать в Соединенных Штатах, на европейский рынок попало другое «чудо-лекарство». Его рекламировали как снотворное настолько безопасное и свободное от побочных эффектов, что пить его могут даже беременные. Заодно оно уменьшало утреннюю тошноту, так что женщины начинали его принимать, даже если не страдали бессонницей. В некоторых европейских странах оно стало популярнее аспирина.

Прошли месяцы, и несколько врачей забили тревогу. Некоторые пациенты постарше начали чувствовать головокружение и легкие нарушения равновесия. Другие испытывали дурноту, тремор и похолодание конечностей. Но производитель, «Хеми Грюненталь», от подобных сообщений отмахивался, полагая, что с его новейшим лидером продаж должно быть все в порядке, пользы он приносит больше, чем вреда, и в конце концов окажется совершенно безопасным.

Однако талидомид оказался далеко не безопасным.

В последующие годы по всему миру тысячи детей, чьи матери пили это лекарство, родились с серьезными физическими отклонениями, включая деформации рук и ног в нечто, похожее на плавники. От многих отказывались родители, и их отправляли в приюты. Другим ампутировали конечности и устанавливали протезы.

Но когда эновид начинал продаваться в США, ужасы талидомида еще не открылись. Эпоха чудо-лекарства катилась вперед, ничем не омраченная, и эновид получил шанс.

• • •

Статья о контроле рождаемости в «Ледиз Хоум» запустила цепную реакцию. Скоро вышли материалы в «Сайенс Дайджест», в «Сатердей Ивнинг Пост», в газетах по всему миру. Широкая огласка не только вызвала ярость руководителей «Сёрла» и католической церкви. Благодаря ей женщины пустились на поиски препарата, который «Сёрл» только начинал раскручивать. Кто-то неистово взывал напрямую к Пинкусу, прося о помощи.

Женщина из Индианаполиса писала:

Мне около тридцати, у меня шестеро детей… Мы пытались быть осторожнее, пробовали то и се, но я снова и снова беременею. Когда я прочла статью, то не могла сдержать слез, ведь это мой луч надежды. Когда эти противозачаточные таблетки можно будет купить? Где и как их достать? Пожалуйста, помогите мне… Умоляю, пожалуйста, помогите, если можете.

Один человек из Чикагского университета писал: «Спасите мою замужнюю дочь, за последний год она три раза рисковала жизнью, искусственно прерывая беременность, умоляю, пошлите ей эти таблетки».

«Мне совершенно необходима ваша помощь, – писала тридцатилетняя женщина из Канады, беременная пятым ребенком. – Я не думаю, что смогу вырастить десять или больше детей – это стоит слишком много, и мой муж не особенно помогает мне в воспитании [здесь она зачеркнула «наших»] детей… Пожалуйста, помогите мне!»

Но если руководители «Сёрла» и были злы на Пинкуса за привлечение чрезмерного внимания, гнев их долго не продлился. Скоро стало очевидно, что спрос на новый препарат превзошел все ожидания.

Для молодых женщин появление в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году эновида стало грандиозным событием. Всю жизнь им внушали, что предохраняться незаконно, недопустимо, что это насилие над природой. Теперь, однако, федеральное правительство постановило, что, если у тебя нерегулярный цикл – а любая женщина могла не без оснований заявить, что у нее нерегулярный цикл, – тебе пропишут таблетки, которые помогут отрегулировать месячные и заодно избежать нежелательной беременности.

Одни врачи задавали больше вопросов, другие меньше, а третьи вообще ни о чем не спрашивали. Но женщины – и замужние, и нет – быстро усвоили, какие именно врачи согласны выписывать им рецепты, и быстро протоптали к ним дорогу.

Заметили переполох и мужчины.

«Я помню… когда это стало легальным, – рассказывал Хью Хефнер. – На меня это произвело колоссальное впечатление. Я понял, как это важно… Понял, что, на самом деле, это очень сильное оружие».

В последующие годы на страницах журнала «Плейбой» Хефнер будет доказывать, что с помощью этого оружия следует устроить сексуальную революцию, превратить соитие из средства для продолжения рода в выражение любви. На вопрос, помнит ли он первую девушку, с которой занимался сексом и которая пила бы эновид, Хефнер смеялся. «Не помню, – отвечал он. – Таблетка и устроена так, что парню о ней знать не обязательно. Но я думаю, что с шестидесятых годов все знакомые мне женщины сидели на таблетках».

Оружие стали пускать в ход – с пылом, радостью, трепетом, восторгом, страстью. «Сёрлу» не пришлось заниматься маркетингом таблетки – люди сами узнавали, на что она способна. Не повредило и требование FDA написать на каждом флаконе эновида, что он предотвращает овуляцию. То есть настоящая цель препарата была указана в виде побочного эффекта.

По выражению А. С. Уинтера, «это стало бесплатной рекламой».

Глава двадцать девятая

Двойное следствие

– Добрый вечер, – сказал телеведущий со спортивной выправкой. Взгляд его был направлен в камеру, сигаретный дым заволок решительное лицо. – Сейчас вы увидите неотрепетированное, без цензуры интервью о контроле рождаемости. Свободная дискуссия на взрослую тему… Меня зовут Майк Уоллес, а эту сигарету – «Филип Моррис».

Двадцать первого сентября тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года, когда Сэнгер прибыла в студию для интервью, в Нью-Йорке стоял необычно теплый и влажный день. Уоллесу было тридцать девять лет, когда-то он был актером на радио и в театре, год назад прославился на телевидении как задиристый интервьюер, которому будто нравилось ставить собеседников в неловкое положение, да так, что даже зрителям становилось неловко. Собственный стиль он описывал как «навязчивый, непочтительный и зачастую конфликтный». Сэнгер могла и понравиться Уоллесу. В конце концов, оба были неутомимыми бойцами, и оба со знатным самолюбием. Но Уоллес не искал дружбы, садясь ее расспрашивать; он искал драки. Сэнгер представлялась ему «спорной фигурой, бесстрашным оводом, у которой хватает безрассудства воевать с моральным авторитетом римско-католической церкви». Уоллес начал с града ударов, и Сэнгер, смущавшаяся камеры, попадала под каждый.

Он задавал длинные и сложные вопросы, время от времени цитировал газетные статьи и личные письма Сэнгер, написанные десятки лет назад, и просил ее ответить на противоречивые заявления, сделанные ею или другими. Сэнгер поджимала губы и нервно почесывала шею и голову. Иногда ей трудно было сформулировать мысль.

Для начала Уоллес с ходу обвинил Сэнгер, что та в молодости бросила детей и мужа, потому что желала «той радости, той свободы», которые давало движение за контроль рождаемости. После этого он стал добиваться от Сэнгер объяснения ее религиозной позиции. Верит ли она в Бога? В грех? Считает ли она грехом измену? А развод? А убийство?

Сэнгер старалась держаться твердо, отвечая, что величайшим грехом считает принесение в мир нежеланных детей. Но Уоллес в эту сторону не пошел.

– Я хотел бы спросить вас вот о чем, – продолжал он. – Возможно ли, что американки станут чересчур независимы – последовав примеру женщин вроде Маргарет Сэнгер, пренебрегут семейной жизнью ради карьеры? Позвольте процитировать вашу биографию, описание вашего второго брака, с Ноа Сли. Цитирую: «В Нью-Йорке миссис Сэнгер следовала каждому пункту их соглашения о независимости. Они жили в отдельных квартирах – и звонили друг другу, чтобы договориться об ужине или походе в театр, или же обменивались записками». Могли бы вы это назвать рецептом здорового брака, миссис Сэнгер?

– Для некоторых людей – да, – ответила Сэнгер. – Для моего мужа и для меня – определенно, да. У нас был очень счастливый брак… Но мы с ним вращались в разных кругах.

Телевидение тогда было в новинку, и американцы, в том числе Сэнгер, только начинали понимать его мощь. В начале десятилетия телевизоры стояли только в девяти процентах домов. К концу десятилетия процент взлетел до девяноста, и в среднем человек проводил за телевизором сорок два часа в неделю. Внучки-подростки Сэнгер в Тусоне смотрели передачу в унынии, ожидая, когда Сэнгер нащупает землю под ногами и нанесет ответный удар. Они не привыкли видеть, как над их бабушкой издеваются, а она ведет себя так неуверенно. В Нью-Йорке ее сын Билл заплакал у экрана.

Бой Уолллес выиграл, но главный сюжет упустил. Он так и не спросил Сэнгер о противозачаточной таблетке. Иначе он не только узнал бы горячие новости, но и смог бы вовлечь Сэнгер в другую ожесточенную дискуссию: приемлемо ли заниматься сексом ради удовольствия, и не заставит ли эта таблетка еще больше женщин «забросить семью» ради карьеры. Но Уоллес уловил моральные сложности в жизни и деятельности Сэнгер. Хотя она более сорока лет на разные лады повторяла, что ее интересует применение науки и политики для решения проблем общества, ее борьба всегда в первую очередь затрагивала вопросы морали, и этой борьбой была вся ее жизнь. В своем противоборстве с католической церковью, в сражении за сексуальную свободу, в своей вере, что женщин никогда не будут принимать как равных, пока они не смогут распоряжаться своим телом, – никогда она не пряталась от сражений и долго вела войну.

Наука неслась вперед, в основном уже без участия Сэнгер, в поисках лучшего средства предохранения. Молодое поколение изобретало для женщин новые способы обрести власть и провозгласить независимость. Сэнгер уходила в историю. Она боролась и шла на компромиссы, совершала яркие поступки и принимала дурные решения, но теперь она не возглавляла это движение, и никакое вообще не возглавляла.

Безжалостные софиты телевизионной студии резко оттеняли морщинистое лицо Сэнгер, взятое крупным планом, и американские телезрители глядели на воительницу, чье время почти ушло.

• • •

После выступления Сэнгер в офисы телеканала Эй-би-си и «Планирования семьи» пришли мешки писем. Сэнгер парочку проглядела: «Очень жаль, что ваша мама не предохранялась 95 лет назад, когда забеременела вами (потому что на столько вы и выглядите, старая кошелка)», – и выкинула все остальные. Но она прочла колонку, появившуюся в ответ на ее интервью в сентябрьском выпуске еженедельной католической епархиальной газеты «Евангелист», выходившей в Олбани, штат Нью-Йорк. Там было написано: «Уоллес утверждал, что собирается “исследовать экономические, нравственные и религиозные аспекты контроля рождаемости”, а на деле послужил инструментом, с помощью которого миссис Сэнгер, заслуженной защитнице этики скотного двора и самоубийства нации, было позволено войти в миллионы достойных домов и запятнать их своей порочной философией похоти и животных совокуплений».

Сэнгер записала в своем дневнике, что «р.-к. церковь становится все более наглой и высокомерной… Молодой Кеннеди из Бостона баллотируется в президенты в шестидесятом. Боже, помоги Америке, если миллионы его отца помогут протолкнуть его в Белый дом».

Как всегда, Сэнгер не могла сказать ничего хорошего о католиках и церкви. Джона Рока она приняла, но это все, на что ее хватило. Будь она менее строптивой, она могла бы осознать, что Джон Фицджеральд Кеннеди, сенатор-демократ из Массачусеттса, принадлежит к новому поколению католиков. Вера Кеннеди определялась его религией, но на его политические убеждения религия не особенно влияла. Будь Сэнгер менее предвзятой, она бы к тому же заметила, что к концу пятидесятых некоторые теологи открыто интересовались противозачаточными средствами. Приобретали известность научные эксперименты, связанные с испытаниями таблетки, и католички спрашивали священников, приемлет ли церковь этот новый способ предохранения. Ответы были разные. По всей стране священникам приходилось самим решать, что говорить своим прихожанкам. И не все соглашались с мнением Ватикана.

Когда эновид в тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году вышел в продажу и врачи начали исподтишка предлагать его женщинам для предохранения, изменилось все – отчасти потому, что церковь еще не разобралась, как реагировать. Какое-то новое средство. Не заявлено как предохранительное, но работает именно так. Более того, оно не выглядело как средство предохранения. Женщине, смущенной или не слишком разбирающейся в собственной анатомии, не надо было перед сексом неуклюже возиться с каким-то приспособлением. Можно было утром выпить таблетку и напрочь о ней забыть, решая ночью, вступать ли в интимную связь со своим партнером. Можно было принимать таблетки и не говорить об этом никому, кроме своего врача. Выбор был полностью личный, и эта важная смена подхода позволила многим женщинам впервые присмотреться к предохранению. Зачастую друзья их поддерживали, врачи им помогали, а священники, не получавшие четких наставлений из Ватикана, не делали ничего, чтобы воспрепятствовать.

Джон Рок не единственный считал, что церковь может со временем одобрить эновид. Церковь позволяла женщинам, перенесшим гистерэктомию, заниматься любовью, потому что их стерильность наступила в результате лечения болезни. Если бы женщина удалила себе матку непосредственно ради секса без страха забеременеть, церковь не посмотрела бы сквозь пальцы на этот поступок. Другими словами, женщине разрешалось прекратить овуляцию, чтобы вылечить эндометриоз, кровотечение вне менструаций или болезненные месячные. Эновид те же расстройства лечил похожим образом – останавливая овуляцию.

Папа Пий XII, на первый взгляд, принимал эту точку зрения, во всяком случае, до какой-то степени. «Если женщина принимает лекарство не с целью предотвратить зачатие, а лишь по совету врача, как средство от заболевания матки или иных органов, – сказал он, – она вызывает стерилизацию непреднамеренно, а это, согласно общему принципу двойного следствия, разрешено».

Принципом двойного следствия, введенным Фомой Аквинским, часто объясняют, почему вредоносные поступки бывают допустимы. Разрешено, скажем, убить человека ради самозащиты, если убийство не задумывалось. Это приемлемо потому, что цель здесь – спасти собственную жизнь, а не отнять ее у нападавшего. Врач, верящий, что аборт – это зло, даже если необходимо спасти жизнь матери, мог провести гистерэктомию женщине с излечимой формой рака, потому что дурное следствие (смерть зародыша) возникало нераздельно с благим следствием (спасение жизни матери). Все дело в намерении. Зло оставалось злом. Однако, коль скоро зло причинялось неумышленно, виной можно было не мучиться.

Неудивительно, что дискуссии вокруг выходили запутанные. Можно ли считать нерегулярную менструацию веской причиной, чтобы женщина принимала таблетки и получала оба следствия – благое (налаженный цикл) и дурное (предохранение)? Достаточно ли болезненны месячные, чтобы считаться заболеванием? Считать ли страх беременности медицински обоснованным? А если страх беременности вызывает у женщины психический срыв или увеличивает риск инфаркта? Что, если беременность может вызвать у нее сердечную недостаточность? Что, если из-за ее беременности другие дети могут начать голодать?

И потом, уже был прецедент – с календарным методом. Если церковь разрешила женщинам использовать его, чтобы выбирать время, когда можно заниматься сексом без опасения забеременеть, может быть, она разрешит и таблетки, чтобы можно было регулировать цикл и не тревожиться о безопасности секса.

«Как по мне, – писал американский иезуит Джон Коннери, – стремиться к идеальной регулярности ровно так же разумно, как и к идеальному здоровью или к идеальному зрению».

В этих вопросах нелегко было разобраться, особенно группе мужчин, принявших целибат. Но в итоге политику церкви должно было определить мнение лишь одного мужчины, а именно папы.

Глава тридцатая

La señora de las pastillas

Ни Пинкус, ни его жена Лиззи не говорили о сексе со своей дочерью Лорой. Вместо этого, когда Лоре было около четырнадцати, отец оставил для нее на обеденном столе «Руководство по браку» доктора Абрахама Стоуна.

«Мне это показалось очень странным», – вспоминала она.

Осенью тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года Лоре было двадцать два, и она отправилась в Пуэрто-Рико работать у своего отца, администратором испытаний в Рио-Пьедра и Хумакао. Лора была красавицей, как и ее мать, с фигурой песочные часы, и пронзительным взглядом. Отвага ей тоже досталась мамина. В то время она еще была девственницей, но, работая в Пуэрто-Рико, Лора и сама начала принимать таблетки, изобретенные ее отцом.

«La señora de las pastillas, – звали ее испытуемые пуэрториканки. – Таблеточная женщина».

В одной из трущоб, где бывала Лора, городские архитекторы воздвигали новые дома прямо поверх стоявших там лачуг, чтобы их обитатели во время строительства могли продолжать жить по-старому. Ее поразила взрослость встреченных ею молодых женщин, многие из которых были младше ее, но уже заботились о детях.

Она вспоминала:

Многие из них так никогда и не вышли замуж официально. Они были слишком нищими, чтобы получить разрешение властей. Для свадебных фотографий они позировали, сунув голову в картонку, изображавшую свадебное платье. Я их спрашивала, каково им, католичкам, жить вне брака, и они отвечали: «У меня отношения с Богом напрямую, и он понимает, почему мне приходится так жить». Они были очень бедны. И они отчаянно желали больше не рожать. Но мужчины – а некоторые из них были настоящими мачо – хотели как можно больше детей. С Таблеткой женщины могли не говорить мужьям, что предохраняются.

Для Лауры, свежеиспеченной выпускницы Радклифф-колледжа, Пуэрто-Рико было продолжением образования. Она ходила по трущобам с тетрадкой в руке и задавала вопросы вроде «Сколько у вас бывает сношений в неделю?» и «Практикуете ли вы прерванный половой акт как метод предохранения?».

В Сан-Хуане Лора провела год и познакомилась там с Майклом Бернардом, молодым выпускником Гарварда, работавшим на правительство Пуэрто-Рико специалистом по градостроению. Когда она поведала отцу, что влюбилась и начала пить противозачаточные таблетки, тот не был расстроен. В основном его заботили побочные эффекты.

Лора сказала, что их нет.

• • •

В конце пятидесятых Гуди продолжал часто посещать Сан-Хуан, иногда заезжая на Гаити. Лиззи обычно его сопровождала. Они останавливались в роскошных тропических отелях и ночами сидели в патио, куря, потягивая коктейли с маленькими зонтиками и слушая, как волны разбиваются о берег. По утрам, пока Лиззи спала, Гуди встречался с врачами, учеными и медсестрами, участвовавшими в исследованиях.

Пинкус обычно привозил в Пуэрто-Рико массачусетских лаборантов, чтобы они брали цитологические мазки и проводили эндометриальные биопсии, которые не могли выполнить местные медицинские сотрудники.

В Пуэрто-Рико и Хумакао все текло гладко, а вот на Гаити успеха не было. Врачи и социальные работники там были не столь компетентны, а высокий процент безграмотных среди гаитянок приводил к несоблюдению инструкций. И все же Пинкус намеревался записать в исследования как можно больше женщин и внимательно приглядывать за теми, кто дольше всего продержится. Также он хотел попробовать дозы эновида поменьше – два с половиной и пять миллиграммов – и посмотреть, сохранится ли противозачаточный эффект и уменьшатся ли побочные.

К концу тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года в испытаниях приняли участие более восьмисот женщин, но дольше года принимали таблетку только около ста тридцати. Количество для медицинских испытаний совсем небольшое, даже по стандартам пятидесятых. И хотя некоторые врачи и журналисты предполагали, что потребуются годы испытаний на тысячах женщин, чтобы такой препарат был одобрен как средство предохранения, руководство «Сёрла» не желало ждать, пока Пинкус получит больше результатов. В декабре, пока Пинкус продолжал возиться с дозами и составом таблетки, «Сёрл» готовился к следующему большому шагу: отправить запрос в FDA, чтобы начать продавать эновид как оральный контрацептив.

В первый раз таблетку одобрили легко и быстро, но лишь потому, что компания не стала называть препарат средством контрацепции. Теперь «Сёрл» надеялся избежать споров и стремительно получить еще одно разрешение, подав дополнительную заявку: по сути, не начинать всю процедуру рассмотрения препарата заново, а сказать, что у него были обнаружены дополнительные свойства, которые компания хочет рекламировать. Для фармацевтического бизнеса это был рутинный порядок, но в истории эновида ничего рутинного быть не могло. Речь не шла о лекарстве для излечения заболевания или снятии боли. Речь шла о препарате, разработанном, чтобы изменить жизнь женщин. Более того, пить его можно было лет двадцать и дольше. Никто не имел ни малейшего представления, какие могут возникнуть отдаленные последствия или какие применять стандарты, чтобы удостовериться в его безопасности.

Пинкус продолжал настаивать, что таблетка безопасна, и ученые из «Сёрла» с ним соглашались. Тем временем Джек Сёрл подсчитал цифры. Индустрия контрацепции в Соединенных Штатах стоила двести миллионов долларов, из них презервативы – сто пятьдесят миллионов долларов, а следующая самая большая категория, гели и диафрагмы, – двадцать миллионов. Двести миллионов долларов на не самые лучшие товары. Таблетка могла прогреметь на весь рынок. Но большие выручки придут только в том случае, если «Сёрл» первым доберется до цели. В пятьдесят восьмом году журнал «Форчун» сообщал, что «Орто Фармасьютикал Корпорейшн», главный производитель диафрагм и гелей, смещает приоритет в распределении бюджета на исследования оральных контрацептивов, пытаясь опередить «Сёрл».

«Я уверен, для вас не новости, – писал А. С. Уинтер Пинкусу двадцать девятого декабря тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года, – что нам дышат в затылок в надежде нас обогнать».

Глава тридцать первая

Неожиданный продавец

В одна тысяча девятьсот пятьдесят восьмом году законы семнадцати штатов еще запрещали продажу, распространение и рекламу контрацепции. В Коннектикуте считалось преступлением «использование любых препаратов, лекарственных средств или приспособлений для предотвращения зачатия». В Массачусетсе, где проходила такая внушительная часть работы над таблеткой, все еще было подсудным делом «выставлять, продавать, прописывать, поставлять» средства предохранения или «сообщать информацию» о них.

Однако постепенно, штат за штатом, законы менялись. А те, что еще действовали, не особенно исполнялись. Было яснее, чем когда-либо, что бóльшая часть американцев пользуется тем или иным способом контроля рождаемости, и не существовало новых комстоков, которые устроили бы им за это ад. Наоборот, люди призывали правительство не только принять контрацепцию, но и взять ее под свой контроль. Слишком много контрабандистов продавало никчемные товары, слишком много шарлатанов выполняло небезопасные аборты.

За таблетку для контроля рождаемости ратовали теперь не только воители во славу сексуальных свобод, вроде Маргарет Сэнгер; за ее приемлемость выступали теперь и гигантские корпорации, и все больше политиков, и религиозные деятели.

Для «Сёрла» это означало, что рынок открылся. Вопросы морали и закона, конечно, имели значение, но и деньги тоже. Компания сделала шаг навстречу растущему спросу в уверенности, что закон найдет способ не отставать от культурных перемен, идущих по всей стране. В некотором смысле «Сёрлу» повезло, что Маргарет Сэнгер была стара, больна и, вероятно, слегка контужена после недавнего матча с Майком Уоллесом. Готовя таблетку к выходу на рынок, компания хотела видеть лицом своего нового продукта отнюдь не ее. И не Пинкуса, раз уж на то пошло.

А вот Джон Рок подходил идеально. Он был католиком, высокий, седовласый, красивый – никто не воспринял бы его как попирателя основ. Он был женат, имел детей и внуков и обладал одной из самых безупречных репутаций в американской медицине. «Сёрл», семейная компания со Среднего Запада, не смогла бы изыскать лучшего парламентера, даже если бы устроила голливудский кастинг и просмотрела тысячи кандидатов. Гонка за контроль рождаемости двигалась к завершению, и компания решила его использовать.

Рок получал в грантах от «Сёрла» около десяти тысяч долларов в год (восемьдесят тысяч по сегодняшним деньгам), но его вдохновляли не только деньги. Он верил в эновид. Он верил в противозачаточную таблетку. Он верил, что она безопасна. Он верил, что она станет огромным благом для женщин и принесет пользу браку. Он верил, что католической церкви придется принять ее – не только ради женщин, но и ради самой церкви. По этим и другим причинам он с удовольствием согласился сотрудничать, когда «Сёрл» в пятьдесят девятом году попросил помочь разработать стратегию продвижения таблетки как противозачаточного средства – на случай, если FDA ее одобрит.

В пятьдесят девятом году лекарства снабжались только этикетками. В упаковке не было листков с описанием, как их принимать или какие могут быть побочные эффекты. Если пациентам нужны были инструкции помимо тех, что наклеены на флаконах, они спрашивали врачей. У «Сёрла» были серьезные причины задуматься о том, как будут принимать препарат. Во-первых, женщины будут употреблять его по собственному выбору, а не по необходимости. Они будут пытаться заменить им другие способы предохранения, а не облегчить боль или вылечить болезнь. Руководители «Сёрла» понимали, как важно, чтобы врачи и пациентки чувствовали себя комфортно и, начиная принимать таблетку, были осведомлены о ее действии. Важно было взять верный тон, найти компромисс между медицинским использованием таблетки и ее социальными выгодами, а еще нужно было как можно проще и как можно менее сенсационно объяснить все пациенткам. Вот здесь на сцену выходил Рок.

«У меня нет опыта в такого рода рекламной деятельности, – писал Рок одному из руководителей “Сёрла”. – Не знаю, одобрите ли вы результаты». Но он согласился попробовать. Он предложил вместо слов «контрацепция» и «контроль рождаемости» говорить «увеличение интервала между родами», «отложенная беременность» и «подавление овуляции». Со временем «Сёрл» остановится на эвфемизме «планирование семьи».

В брошюре для врачей Рок уделил полторы страницы описанию менструального цикла – для тех терапевтов, которые могли быть не так хорошо о нем осведомлены, как гинекологи. Эновид, писал он, «полностью повторяет» действие природного прогестерона, подавляя овуляцию. В отдельной брошюре для пациенток он написал даже прямее: «Эновид – искусственный гормон, химически очень похожий на два гормона, эстроген и прогестерон, естественно производимые в яичниках женщины». И хотя таблетка в десять раз сильнее прогестерона, говорил он, по своему действию она «очень напоминает естественный прогестерон». Он воздерживался от употребления слов «контрацепция» или «контроль рождаемости», но многократно повторял слово «естественный», потому что писал не только для женщин, но и для иерархов католической церкви, которые вполне могли читать эту брошюру. Рок надеялся, что как только женщины убедятся в пользе таблетки (а Рок в это верил), церковь последует за ними.

Рок считал, что таблетка лишь расширяет возможности природы, и не он один так думал. Джеймс Бэлог, исследователь из «Мерк и Ко», говорил, что «Сёрл» и Рок высказали важную мысль.

«У меня было чувство, что таблетка должна снять все теологические возражения, – рассказывал Бэлог писателю Бернарду Эсбеллу. – Она не вызывает аборта, потому что нет яйцеклетки, никто не препятствует воле Божьей, создавая спермицидную преграду на пути бедняжки сперматозоида, ищущего чудесную маленькую яйцеклетку, чтобы сделать свое дело… Если верить, что сотворение души происходит при слиянии сперматозоида с яйцеклеткой, то здесь этого не случается, а значит, не возникает и душа».

Всерьез казалось, что само понятие контроля рождаемости после появления таблетки настолько изменится, что даже церковь не сможет с ним не согласиться. В этом отношении Джон Рок никогда не считал, что требует радикальных перемен: он полагал, что ставит себе реалистические цели. Он не воевал против церкви – просто надеялся увести ее в направлении, которое в результате – согласно его глубокому убеждению – окажется верным.

• • •

В пятьдесят девятом году трансатлантические перелеты стали вполне доступны обычным пассажирам. Американцы чествовали первых астронавтов, группу подтянутых и симпатичных пилотов-испытателей, известную как «Семерка Меркурия». Сорокадвухлетний Джон Ф. Кеннеди пока еще неофициально стал наиболее вероятным кандидатом от демократов в грядущих президентских выборах. Барни Россет, владелец издательства «Гроув Пресс», подал в суд на правительство и добился отмены цензуры и законов о непристойности – чтобы опубликовать «Любовника леди Чаттерлей» Д. Г. Лоуренса. Филип Рот издал роман «Прощай, Коламбус». В центре внимания автора – решение одной девушки посетить клинику Маргарет Сэнгер и получить диафрагму, а потом эту диафрагму находит ее мать. Страдания Второй мировой и корейской войн уходили в прошлое, по стране катилась нарастающая волна процветания, и американцы стали менять свою жизнь, раздвигая границы возможного во всех областях – социальной, экономической и нравственной.

В «Жене ближнего твоего» Гэй Тализ[48] рассказывал, что, когда в пятьдесят девятом году чикагская полиция нравов арестовала пятьдесят пять независимых газетчиков за продажу журналов с девочками, жюри присяжных из пяти женщин и семерых мужчин – игнорируя группу святош, которые сидели в зале, перебирая четки и беззвучно молясь, – постановило оправдать обвиняемых. Когда огласили вердикт, судья сидел с ошеломленным видом, а потом рухнул лицом вперед, пришлось срочно везти его в больницу – инфаркт.

Времена менялись. Катарина Мак-Кормик ощутила это сама, когда летом пятьдесят девятого года зашла в аптеку в Санта-Барбаре и дала фармацевту рецепт на эновид. Она всего лишь покупала таблетки для подруги, но не это было важно. Многие годы она ждала и тратила огромные суммы денег, надеясь, что такая простая операция когда-нибудь станет возможной. И вот этот день настал.

Но при всех этих радикальных культурных и политических переменах у компании «Сёрл» все-таки не было уверенности, что женщинам будет удобно обсуждать способы контроля рождаемости с подругами и просить у врачей рецепт на эновид. Чтобы выяснить наверняка, директор компании по связям с общественностью, Джеймс У. Ирвин, позвонил нескольким журналистам и уговорил их написать материалы о новом продукте «Сёрла» и грандиозных переменах в планировании семьи, которые он может за собой повлечь.

Он предупредил редакторов, что из-за этого у них могут быть неприятности. Католическая церковь могла организовать протесты, читатели могли отменить подписку. Когда статьи появились в печати, он ждал волны негодования, но она так и не поднялась.

«Лайф» вышел с фотографиями улыбающихся Рока и Пинкуса и большой статьей, в которой описывались плюсы и минусы их изобретения. В частности, среди плюсов журнал называл такой: «Надо всего лишь глотать по таблетке в день, начиная с пятого дня после менструации, и продолжать так двадцать дней… Если овуляция станет желательной, пациентке достаточно на некоторое время перестать принимать таблетки, и все вернется в норму». Среди минусов: «Казалось бы, проще некуда, но даже это оказывалось слишком сложным для психических и эмоциональных способностей некоторых участниц клинических испытаний, и следует допустить, что у значительного числа индианок, китаянок и так далее будет наблюдаться то же самое».

В журнале «Тайм», как и в других, не акцентировали внимания на побочных эффектах, не говоря уже о возможных отдаленных последствиях. Редакторы журналов рассказывали про противозачаточную таблетку словно про домашний кондиционер – или любое другое великое изобретение пятидесятых, вошедшее в жизнь американцев и изменившее ее. Предмет восторга, проблеск будущего, еще один блестящий пример гениальности американцев – так, похоже, и воспринимали истории о новом оральном контрацептиве читательницы журналов. Пинкуса, Рока и руководство «Сёрла» захлестывала волна писем от женщин, желавших получить таблетку, и немедленно. Так называемый бэби-бум был в разгаре, и некоторым женщинам он уже надоел. Самые грамотные знали, что помощь уже доступна. Все, что требовалось сделать, – найти врача, готового прописать эновид для регуляции месячных.

Таблетку, которую официально еще не признали средством предохранения, принимали уже более пятисот тысяч женщин.

• • •

Двадцать третьего июля тысяча девятьсот пятьдесят девятого года – на третий день после того, как издательство «Гроув Пресс» добилось разрешения издать «Любовника леди Чаттерлей», – компания «Г. Д. Сёрл» решила оформить лекарство официально и подала в FDA запрос об утверждении эновида как противозачаточного средства. В то время никто не осознавал, что эти два события были рябью на воде, предвещающей прилив, который смоет национальную культуру запретов.

• • •

Хотя число испытуемых женщин оставалось сравнительно небольшим, «Сёрл» подал самое объемное в американской истории тех времен заявление на новое лекарство – двадцать томов информации. Оно содержало подробный анализ цитологических мазков, результаты биопсий, измерения температуры и многое другое. Были представлены данные о каждой участнице испытания, а резюмировалась информация и в виде сырой статистики, и в виде головокружительной череды графиков. Ради этого часа так долго работали Пинкус, Рок и другие ученые, в том числе Райс-Рэй и Чжан, и сейчас они выложили на стол все карты.

В пятьдесят девятом году в США процедура одобрения новых лекарств была одной из самых строгих в мире. Когда-то лекарства продавали и готовили провизоры и фармацевты, что было почти невозможно регулировать. К началу девятнадцатого века некоторые страны, включая Соединенные Штаты, создали фармакопеи[49], накладывавшие на медицинские препараты стандарты качества. Ранние сертификационные комитеты не обращали внимания на действенность или безопасность, они следили за честностью рекламы и чистотой ингредиентов. Когда мошенники стали торговать пилюлями, якобы излечивающими рак, сифилис, диабет и много чего еще, правительства начали устанавливать более жесткие правила. В Соединенных Штатах первый пакет имеющих смысл законов был принят в одна тысяча девятьсот втором году, после того как двенадцать детей в Сент-Луисе умерли от противодифтерийной вакцины, зараженной столбняком. Вакцину произвели в Департаменте здравоохранения Сент-Луиса. В порядке реакции на это событие в составе Министерства сельского хозяйства открыли лабораторию испытания лекарств. Впоследствии она превратится в Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов – FDA.

И все же у правительства США было мало способов защитить потребителей от некачественных препаратов до тысяча девятьсот тридцать восьмого года, когда в Конгрессе прошел федеральный закон о пищевых продуктах, лекарственных препаратах и косметике. Впервые в истории новые лекарства должны были получать сертификат безопасности от FDA и писать на этикетке указания по безопасности приема.

В последующее десятилетия FDA захлестнула волна заявок: более шести тысяч в первые десять лет, еще четыре тысячи двести с пятидесятого по пятьдесят девятый год. Одобрено было более двух третей всех заявлений. Но за все годы, среди всех заявок не встречалось ничего подобного эновиду.

Глава тридцать вторая

«Совершенно другое дело»

Пинкус и Рок все еще не знали точно, безопасен ли для женщин прием таблеток в течение многих лет подряд. FDA уже рассматривала результаты их испытаний, а ученый и врач продолжали эксперименты с низкими дозами, проверяя, останется ли препарат действенным. Признавая, что исследователи еще не собрали столько данных об отдаленных последствиях, сколько им хотелось бы, «Сёрл» просил FDA разрешить использовать эновид ограниченным сроком – два года для каждой пациентки.

В пятьдесят девятом году в FDA работали только четверо врачей с полной занятостью и четверо по совместительству. Они должны были проработать триста шестьдесят девять поступивших за год заявок на утверждение новых препаратов. Стараясь все успеть, они не успевали сами заниматься исследованиями и даже поддерживать уровень профессиональных знаний. Кроме заявок на утверждение новых лекарств и жалоб на недобросовестную рекламу, они должны были рассматривать дополнительные заявки – вроде той, которую «Сёрл» подал на эновид.

Эта заявка попала на стол одного из внештатных сотрудников, Паскуале де Феличе, тридцатичетырехлетнего акушера-гинеколога, все еще проходившего ординатуру в Медицинском центре Джорджтауна. Де Феличе, уроженец Коннектикута, мало того, что был католиком – он ожидал рождения своего десятого ребенка.

Судьба таблетки находилась в его руках.

Интересный это был момент для де Феличе. Он не был ни профессиональным чиновником, ни опытным врачом. Но сейчас он по долгу службы обязан был рассмотреть работу куда более опытных медиков и вынести решение о полезности их открытия – решение, которое могло изменить мир медицины навсегда.

Будучи сам католиком и имея огромную семью, де Феличе тем не менее не был согласен с церковным запретом на контроль рождаемости. Он считал, что папа ошибся, заняв столь непримиримую позицию. Но в работе, выполняемой им в FDA, его личные убеждения и вера не учитывались. Единственное, что важно, говорил он, – является ли препарат безопасным и эффективным. А в случае эновида это даже важнее обычного, потому что если таблетки одобрят, то принимать их начнут все подряд.

Пока де Феличе разбирал доказательства и взвешивал последствия своих действий, на него никто не давил – по крайней мере, согласно его записям и последующим интервью. Ни один представитель Белого дома или Конгресса не выступал публично и не пытался повлиять на решение закулисно. Наоборот, почти все государственные служащие рады были в этот спор не лезть. Ни один деятель католической церкви не пытался лоббировать отказ в заявке, и ни один человек из «Планирования семьи» не тянул ни за какие нити, чтобы ее одобрили. В тысяча девятьсот пятьдесят девятом еще могло быть, чтобы бюрократический процесс с огромными социальными, экономическими и религиозными последствиями проходил без вмешательства со стороны.

Но это продолжалось недолго.

В конце пятидесятых Джон Д. Рокфеллер лоббировал в правительстве Соединенных Штатов идею о том, чтобы включить планирование семьи в программу по оказанию иностранной помощи. В пятьдесят девятом году президентский комитет по программам военной помощи, возглавляемый генералом Уильямом Х. Дрейпером поддержал просьбу Рокфеллера и высказался за то, чтобы странам, получавшим военную помощь от США, предлагали участие в программах по контролю рождаемости. Назначая Дрейпера, Эйзенхауэр считал, что ставит во главе комитета консерватора. В конце концов, Дрейпер был инвестиционным банкиром и после войны служил экономическим советником главнокомандующего американскими войсками в Европе. Но оказалось, что у генерала есть радикальная жилка и он не боится метать гранаты. После Второй мировой войны он озаботился ростом населения. Он опасался, что в Японии скоро станет больше людей, чем она способна прокормить. К вящему удивлению президента, в своем докладе он утверждал, что Америка должна прямо вмешиваться в иностранную демографическую политику, чтобы развивающиеся страны не стали уязвимы для «политической и экономической доминации коммунистов». Католические епископы немедленно выдвинули возражение, что федеральное финансирование нельзя использовать для пропаганды контрацепции. Во время своей президентской кампании Джон Кеннеди выпустил заявление в поддержку епископов и против американской помощи в планировании семьи. Соперники Кеннеди в демократической партии тут же напали на него с обвинениями, что он пытается навязать ценности своей веры многорелигиозной стране.

В конце концов, Эйзенхауэр открестился от этого доклада, провозгласив, возможно, не совсем искренне, что правительство США не должно вмешиваться во внутренние дела других стран – хотя правительство США только этим и занималось. «Не могу даже представить себе вопрос, более неподходящий для правительственного вмешательства, регулирования или каких бы то ни было действий правительства», – сказал президент на пресс-конференции. Потом Эйзенхауэр сменил мнение и стал отстаивать федеральную поддержку планирования семьи, но в первом раунде битвы за роль правительства в контроле рождаемости – той битвы, которой предстояло продлиться весь двадцатый век и продолжиться в двадцать первом, – он был против. Конгресс не принял предложение Дрейпера.

• • •

Руководство «Сёрла» надеялось, что де Феличе быстро даст эновиду ход. В конце концов, лекарство уже одобрено, компания всего лишь просит о возможности выписывать его для других целей. Но дни превращались в недели, недели в месяцы, и надежды таяли. Де Феличе слишком серьезно относился к работе, чтобы механически проштамповать заявку. После трех лет службы в FDA некоторые традиции агентства вызывали у него возражения. Он говорил, что, если какая-нибудь компания подаст заявку на воду как препарат для лечения артрита, то у нее будет вполне приличный шанс на положительный ответ: ведь вода не причиняет вреда, и инспектор не смог бы доказать, что она при артрите не помогает. Когда на столе у де Феличе оказывались трудноотвергаемые заявки такого рода, он иногда запрашивал дополнительные материалы и продлевал сроки. Это был один из немногих имевшихся в его распоряжении инструментов, чтобы вытянуть из производителя больше информации о новых лекарствах. Выигрывая дополнительное время и требуя от компании дополнительной информации, он надеялся найти в заявке недочеты или, напротив, увериться, что лекарство заслуживает одобрения. И сейчас, хотя заявка «Сёрла» на эновид получилось самой многотомной за всю историю американской медицины, де Феличе был намерен все оценить тщательно.

«Когда пришла заявка на противозачаточные таблетки, – рассказывал он писательнице Лоретте Маклафлин, – это была в полном смысле слова революция! Совершенно другое дело. До этого к нам попадали лекарства, которые от чего-нибудь лечили. А тут, внезапно, – таблетка для здоровых людей, применять которую надо долго». И если ее одобрить, она сразу попадет в центр внимания. Наше агентство, говорил он, не могло себе позволить принять неверное решение. По его словам, агентство «должно было остаться после лицензирования абсолютно незапятнанным… Мы никак не спешили проштамповать заявку».

Заставив компанию прождать больше двух месяцев, в конце сентября де Феличе написал «Сёрлу», что ему нужно еще время. Осталось слишком много вопросов, подытожил он.

Де Феличе сумел за указанным в заявке числом менструальных циклов докопаться до истинного числа испытуемых женщин. Например, откуда компания знает, что таблетка безопасна при приеме в течение двадцать четырех месяцев, когда всего сто тридцать женщин принимали ее год или дольше? Не может ли она вызвать при долгом применении преждевременную менопаузу? А рак, а влияние на другие железы, а отдаленные последствия для будущих беременностей?

Он писал: «Мы серьезно сомневаемся, что допустимо использовать какой-либо прогестационный агент… для подавления овуляции – нормальной функции организма, пока нет ответов на многие вопросы относительно потенциального вреда. Это тем более важно, если учесть недостаток преимуществ перед уже существующими контрацептивами».

Де Феличе попал в точку. Таблетка лечила нормальный биологический процесс, как если бы тот был заболеванием, и этим разительно отличалась от любого другого известного ему препарата. Порог одобрения требовалось сделать выше, чем обычно. Почему женщины должны рисковать хотя бы немного, когда они не больны и когда существуют презервативы и спирали, дающие безопасную, пусть и не совсем изящную альтернативу? Заявка, резюмировал он, была «неполной и неадекватной».

• • •

Руководители «Сёрла» пришли в ярость.

FDA уже разрешило таблетку для подавления овуляции. Почему эти вопросы не возникли раньше, когда они одобряли новый препарат? Подавление овуляции – запрос не новый, написал один из руководителей в сердитой отповеди де Феличе, «мы ясно и четко прописали основное действие препарата» еще в первой заявке. Далее в письме говорилось, что Пинкус и Рок не обнаружили «ни единого случая» преждевременной менопаузы, рака, или трудностей с будущими беременностями. По какой причине де Феличе поднимает эти вопросы?

Джон Рок тоже был зол. Как могло FDA доверить такое важное решение мальчишке? Что дает ему право судить? Разве мало того, что он, легендарный Джон Рок, уже поставил печать одобрения на эновид?

Холодным декабрьским днем тысяча девятьсот пятьдесят девятого года Рок вместе с А. С. Уинтером и еще одним должностным лицом из «Сёрла» приехал в Вашингтон, намереваясь встретиться с де Феличе лицом к лицу. Офис инспектора FDA располагался в деревянной времянке, построенной в Первую мировую войну. В холодном фойе не было стульев. Де Феличе заставил Рока и сотрудников «Сёрла» прождать полтора часа стоя.

Рок был для де Феличе легендой, «светилом мира гинекологии», как он говорил. «К каждому его слову надлежало прислушиваться».

Но, уважая Рока, как любого другого врача – если не больше, чем любого другого врача, – де Феличе, однако, не собирался ему уступать, хотя по первым словам Рока стало ясно, что он решил сразу поставить мальчишку на место. На просьбу объяснить свое решение насчет эновида де Феличе ответил, что с ним обязан проявлять бóльшую осторожность, чем с другими лекарствами, потому что эту таблетку будут пить здоровые женщины – и долгое время. Что, если окажется, что она вызывает рак?

– Не знаю, велик ли ваш опыт работы с гинекологическим раком, молодой человек, – сказал Рок, – но у меня он весьма заметный.

Де Феличе признал, что ему недостает опыта Рока, но заметил, что никто, даже Рок, не работал с эновидом столько, чтобы полностью изучить его возможные действия на женский организм.

В ответ Рок увел спор от личного здоровья к более масштабному вопросу демографического контроля.

– Если у вас загорится гараж, – сказал он, – вы броситесь заливать огонь, не задаваясь вопросом, не течет ли ведро.

Но де Феличе на это не купился и не отступил. Он был не брандмейстер, а инспектор по пожарной безопасности, и его работой было предотвращать катастрофы, а не останавливать их распространение. Он сказал, что нужно больше данных. Среди прочего он предложил «Сёрлу» провести дополнительные лабораторные анализы, чтобы проверить, не вызывает ли препарат свертывание крови. Учитывая, что эновид создавал псевдобеременность, а у беременных женщин тромбы образуются чаще, вопрос казался де Феличе обоснованным и важным.

Когда встреча закончилась, Рок продолжал гневаться, но руководители «Сёрла» смирились. У них не было другого выхода, кроме как сделать, что сказано. Что до де Феличе, он все еще оставался обожателем Джона Рока. «Я встречал за целую жизнь всего троих врачей, на которых мог бы положиться во всем, – говорил он годы спустя. – Одним из них был – и остается – Джон Рок».

Пока «Сёрл» собирал новые данные, де Феличе не просто выжидал. Он запустил свой собственный небольшой исследовательский проект – шаг для инспектора FDA необычный, хотя и не беспрецедентный. Де Феличе знал, что тысячи женщин – а возможно, и сотни тысяч – уже предохраняются с помощью эновида. Некоторые из них, как он тоже знал, смогли обойти тот факт, что рецепт годился только на три-четыре месяца. Многие по истечении срока рецепта попросту обращались к другому врачу и получали новый. Такое поведение могло быть рискованным для пациенток, но для де Феличе это была отличная возможность добыть информацию. Тысячи врачей по всей стране набирались опыта с эновидом – с каждым днем все больше. Легко было предположить, что большинство врачей были прекрасно осведомлены, кто из пациенток пьет таблетки с противозачаточной целью и как долго. И если врачи хорошо исполняли свои обязанности, они должны были, вероятно, собирать гигантское количество данных о том, как именно работает новый препарат. Если побочные эффекты и вред здоровью наступают достаточно часто, врачи почти наверняка должны это знать. Де Феличе решил связаться с некоторыми из них и поглядеть, что можно выяснить. Он отправил опрос шестидесяти одному акушеру-гинекологу в ведущие медицинские школы Соединенных Штатов, прося рассказать о своем опыте с эновидом. Были ли побочные эффекты достаточно серьезны, чтобы запретить препарат? Не пропадала ли у пациенток фертильность после длительного приема? Возникали ли онкологические заболевания? Преждевременные менопаузы? Наблюдались ли дефекты у детей, рожденных женщинами, принимавшими лекарство? И в конце он спрашивал: думаете ли вы, что стоит сделать эновид или аналогичный препарат доступным для целей контрацепции?

Если бы прописывавшие препарат доктора посчитали его безопасным, де Феличе склонился бы к тому, чтобы его разрешить. Если нет, и если, по их мнению, побочные эффекты слишком серьезны, это убедило бы его, что одобрять эновид не стоит.

Видимо, чтобы доказать «Сёрлу» свою объективность, де Феличе включил в число экспертов Рока с Пинкусом (пусть Пинкус и не был врачом), хотя и так знал, что они скажут.

• • •

Одним из врачей, к которому обратился де Феличе, был Эдвард Тайлер, некогда автор шуток для Граучо Маркса, а в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году – глава клиники «Планирования семьи» по контролю рождаемости в Лос-Анджелесе. Там Тайлер проводил собственные эксперименты, давая сотням пациенток эновид и аналогичный препарат, разработанный компанией «Парк-Дэвис». Нигде, кроме Пуэрто-Рико, никто столько не работал с противозачаточными таблетками, сколько доктор Тайлер. Его мнение имело для де Феличе огромный вес – отчасти потому, что Тайлер, в отличие от Рока и Пинкуса, не имел в деле личных интересов. Он не консультировал «Сёрла» и не помогал Пинкусу с клиническими испытаниями в Пуэрто-Рико.

Эдвард Тайлер широко применял таблетку в своей лос-анджелесской клинике, но были у него и сомнения. Слишком многие его пациентки, говорил он, набирали вес, страдали отеками и кровотечениями. В пятьдесят восьмом году на съезде Американской медицинской ассоциации Тайлер доложил, что более двух третей его пациенток, попробовавших эновид, перестали его принимать главным образом из-за побочных эффектов. В последующих испытаниях Тайлер обнаружил у двух пациенток симптомы ранней менопаузы. Менструальный ритм большинства пациенток оставался нормальным два месяца спустя после прекращения приема гормонов, но Тайлер все еще боялся, что таблетки могут спровоцировать постоянные изменения в матке. Также он беспокоился, что новорожденные девочки у матерей, принимавших ранее эновид, «не так чтобы редко» имели сращения половых губ и гипертрофированный клитор.

В пятьдесят восьмом году «Сёрл» пригласил Тайлера и других врачей, знакомых с новыми контрацептивами, на совещание в офис компании в Скоки. К этому времени Тайлер успел выразить серьезные сомнения насчет того, стоит ли выпускать эновид на рынок. Теперь, в начале шестидесятых, его голос должен был стать решающим. Сотрудники FDA, прочитав его письменные ответы на свой опросник, попросили личной встречи с ним.

У Тайлера были сомнения по поводу этого конкретного контрацептива, но они не мешали ему шире смотреть на проблему. В конце концов, он руководил одной из самых больших клиник «Планирования семьи». Он знал то, что Маргарет Сэнгер поняла еще в начале двадцатого века: физическая и эмоциональная пошлина в виде отеков и тошноты в сравнение не шла с физическим и эмоциональным грузом нежеланной беременности, а для некоторых женщин по сравнению с опасностями беременности или аборта бледнел даже риск когда-нибудь потом заболеть раком. Противозачаточная таблетка все еще не была до конца испытана и далека от совершенства, но беременность она предотвращала превосходно. В своем решении он должен был это учесть.

Тайлер прямо поставил вопрос, который де Феличе считал таким важным. Как агентству оценить риск использования препарата, созданного не для лечения болезни или снятия боли? Раз есть презервативы и спирали, имеет ли смысл женщинам так рисковать?

Если бы в пятьдесят девятом году FDA поручило оценку таблетки женщине, подход агентства мог бы быть иным. Женщина-инспектор могла задать другие вопросы. Например, она могла опросить пациенток, а не врачей. Но Тайлер – тоже неплохой выбор. Он лично наблюдал за результатами действия таблетки – и хорошими, и плохими, и пользу от нее, и вред. И на некоторые простые соображения ума у него хватало. Диафрагмы, презервативы и спирали не вызывали тошноты или иных побочных эффектов, но допускали беременность – потому что у них был очень большой процент неудач, – а беременность приходила с собственным комплектом серьезных побочных эффектов, включая преэклампсию, диабет, гипертонию и сердечную недостаточность. Анализируя риски приема противозачаточной таблетки, следовало учитывать осложнения для женщин, которые ее не пили.

Взвесив все это, Тайлер посчитал, что нежелательные беременности принесут больше вреда, чем таблетка. Он посоветовал FDA ее одобрить.

Глава тридцать третья

Развязка

Прошло почти десять лет с того зимнего вечера, когда в квартире высоко над Манхэттеном встретились Грегори Пинкус и Маргарет Сэнгер. Их шансы на успех тогда казались призрачными – почти смехотворными. Сэнгер так долго искала свою волшебную таблетку, что при всей своей целеустремленности наверняка должна была по временам сомневаться, найдет ли. Пинкус вообще был в этой игре не в основном составе, и терять ему было нечего. Но в каждом из них была стойкость и целеустремленность, заставлявшая двигаться вперед сквозь годы и поражения. Но сейчас их долгая борьба так или иначе подходила к концу – если FDA откажет, второго шанса может и не быть. Вскоре в Белом доме может оказаться католик. FDA может ужесточить правила одобрения лекарственных препаратов. «Сёрл» может дать задний ход. Катарина Мак-Кормик может заинтересоваться чем-нибудь другим или умереть и завещать свои деньги на другое. Что угодно могло случиться.

Так что Сэнгер и Пинкус ждали, а тем временем талидомид начал подбираться к американским потребителям. Компания «Ричардсон-Меррелл» уже распространила два с половиной миллиона доз своего нового снотворного, известного тогда под торговым названием «кевадон», среди врачей по всей стране. Руководство компании надеялось, что препарат начнут принимать двадцать тысяч человек, и их опыт можно будет использовать в поддержку заявки на федеральное утверждение, которая в то время еще рассматривалась. Испытаниям этого лекарства предстояло стать самыми масштабными в истории страны, куда более масштабными, чем испытания контрацептива. Компания «Ричардсон-Меррелл» не сомневалась, что получит одобрение FDA, и скоро препарат станет в Штатах так же популярен, как в Европе.

Пока Сэнгер и Пинкус ждали, Хью Хефнер открыл свой первый «Плейбой-клуб», так называемый Диснейленд для взрослых, где знаменитые плейбойские зайки разгуливали в бирюзовых и ярко-зеленых костюмах, а груди у них, по выражению Нормана Мейлера, торчали как «здоровенные пули на переднем бампере кадиллака»; сзади тряслись хвостики. За два года членство в клубах получили триста тысяч человек.

В феврале шестидесятого, пока FDA все еще рассматривало заявку на эновид, результат опроса Института Гэллапа показал, что почти трое из четверых американцев считают необходимым сделать контроль рождаемости доступным для всех.

Два месяца спустя Лео Кох, профессор биологии в Иллинойском университете, был уволен за присланное в газету кампуса письмо, в котором предлагал новый взгляд на секс. «Поскольку есть возможность получить современные средства предохранения и медицинский совет в ближайшей аптеке или, во всяком случае, у семейного врача, – писал он, – нет веских причин, чтобы не допускать сексуальных актов без социальных последствий, не нарушающих личных морально-этических норм участников, между достаточно взрослыми людьми». Его увольнение вызвало протесты в кампусе, но университет отказался взять его обратно.

В это самое время объединение уважаемых судей, адвокатов и преподавателей права, известное как Американский институт права, работало над одним из самых масштабных проектов в истории американской юриспруденции: над реформой существующих в стране уголовных кодексов. У каждого штата был свой уголовный кодекс, и во многих случаях этот кодекс был так плохо написан и организован, что невозможно было понять, что имеется в виду или как проводить его в жизнь. Юристы создали «Образец уголовного кодекса», содержащий рекомендации законодательным собраниям штатов, как именно совершенствовать и стандартизировать существующий в штате кодекс. Одна из рекомендаций была такова: легализовать аборты в случае, если беременность наступила в результате изнасилования или если велика вероятность рождения ребенка с серьезной инвалидностью.

Эти перемены соответствовали общей тенденции. Федеральный закон Комстока и «маленькие законы Комстока», введенные правительствами штатов, уходили в прошлое. Бо´льшую часть американской истории общество и право практически уравнивали понятия «женщина» и «мать». Теперь, наконец, это менялось – именно так, как считала правильным Маргарет Сэнгер.

Но им с Пинкусом все еще надо было ждать. В те дни начала шестидесятых Сэнгер написала в «Нью-Йорк Таймс» письмо, где пеняла президенту Эйзенхауэру на то, что он уступил давлению католической церкви и отказался поддержать доклад Дрейпера. «Сегодня правительство Соединенных Штатов должно прислушаться к голосу большинства избирателей, – говорила она. – Контроль рождаемости и предохранение признаны сейчас вполне этичными медицинскими мерами». В то же утро, когда в газете вышло письмо Сэнгер, сенатор Кеннеди выступил в передаче телеканала Эн-би-си «Знакомьтесь – пресса», где его спросили, что он как католик и президент будет делать, если Индия попросит у правительства Соединенных Штатов помощи в том, чтобы сдержать рост населения. Еще один признак, что борьба, которую всю жизнь вела Сэнгер, переставала восприниматься как радикальная: когда-то немыслимо было спросить кандидата в президенты о его взглядах на контроль рождаемости. Кеннеди дипломатично ответил, что, прося Конгресс о чем-то столь противоречивом, можно «не получить ни контроля рождаемости, ни иностранной помощи». Гораздо лучше, сказал он, было бы увеличить общую экономическую поддержку Индии, а руководители страны пусть сами решают, как лучше ею распорядиться.

Не удовлетворенная этим Сэнгер написала Кеннеди личное письмо, в котором пыталась припереть его к стенке. Она убеждала его забыть про Индию и проявить государственную мудрость поближе к дому, выступив против массачусетского закона, ограничивающего женщинам доступ к контрацепции. «Вы молоды, – писала она. – Вы вышли из великолепной, обеспеченной семьи, и честью для вас будет восстать от имени всех семей вашей веры против этого возмутительного закона».

Если Кеннеди ей и ответил, никаких свидетельств этого не сохранилось.

Тем временем Пинкус попросил Мак-Кормик одобрить трехлетний бюджет на продолжавшуюся работу над эновидом, в том числе на дополнительные проверки безопасности. Одобрит ли FDA контрацептив или нет, но работы оставалось еще немало. Вдобавок к исследованиям таблетки Пинкус хотел проводить эксперименты с биологическим средством предохранения для мужчин. В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году он начал испытывать прогестины на мужчинах, но оказалось, что гормоны уменьшают либидо и потенцию испытуемых (большинство из них были пациентами вустерской больницы). Он подумал, что можно попробовать еще раз, снизив дозы, и Мак-Кормик его в этом поддержала. Десять долларов в месяц – это было слишком дорого, и она надеялась, что Пинкус и «Сёрл» снизят цену. Однако в то же время она не собиралась финансировать Пинкуса бесконечно. За первую половину тысяча девятьсот шестидесятого года она успела отдать ему сто пятьдесят две тысячи долларов (1,2 млн по сегодняшним деньгам) и, прежде чем давать еще, хотела посмотреть, что решит насчет эновида FDA.

Пока FDA продолжало обрабатывать ответы врачей на свой опросник, Британская ассоциация планирования семьи без особой рекламы испытывала тот же контрацептив в Лондоне и Девоне. Проводившие эксперимент врачи заключили, что таблетка, хотя и крайне действенна, вызывает слишком много побочных эффектов, чтобы выпускать ее в продажу.

В своей проповеди на Вербное воскресенье шестидесятого года папа Иоанн XXIII еще раз напомнил католикам позицию церкви по вопросу контроля рождаемости, призывая родителей заводить больше детей. «Не опасайтесь множить сыновей и дочерей, – сказал он. – Напротив, просите о них Божественное Провидение, чтобы взрастить их и образовать… к вящей славе вашей родины здесь на земле и той, что на небе». Тем временем иерархи Ватикана все более беспокоились, что другие христианские церкви уходят от запрета контрацепции, в том числе англикане, лютеране и кальвинисты, чья теология, в общем, не слишком далека от католической. Ведущие теологи вроде Рейнгольда Нибура, Карла Барта и Эмиля Бруннера призывали ослабить запрет. Католическая церковь все больше и больше оказывалась в изоляции.

Ко времени выступления папы прошло уже четыре месяца, как Джон Рок встретился с Паскуале де Феличе. FDA до сих пор ничего не решило. Рок написал в апреле, что если агентство откажет «Сёрлу» в праве продавать эновид для контроля рождаемости, то он «готов объявить ему войну».

• • •

К началу мая были готовы результаты опроса врачей. Из шестидесяти одного респондента двадцать шесть рекомендовали одобрить эновид; четырнадцать сказали, что у них недостаточно опыта работы с таблетками, чтобы вынести решение; двадцать один выразил убеждение, что FDA должно отказать «Сёрлу».

Не то чтобы ошеломляющая волна поддержки.

По крайней мере двое врачей, ратовавших за запрет, приводили как аргумент религиозные воззрения. Другие говорили, что препарат, по их мнению, слишком дорог – пятьдесят центов за дозу, а кто-то настаивал, что необходимо больше испытаний, чтобы проверить отсутствие отдаленных последствий.

В служебной записке сотрудникам FDA медицинский директор агентства Уильям Х. Кессеник признавал, что доказательства безопасности были неубедительны. Большинство женщин пили таблетки три-четыре месяца, и ни одна – более трех лет. «Всего 66 пациенток продолжали прием в течение 24 циклов или больше», – писал он.

Кессеник также заметил, что решение FDA может вызвать «возможные возражения некоторых общественных сил» – явно имея в виду католическую церковь.

Но он исходил из того, что вообще полагается делать его агентству. А делом FDA было установить, действует ли препарат. Если он действует и ничто явно не указывает на его вредоносность, агентство должно выдать разрешение. Даже врачи, голосовавшие за отказ, признавали, что признаков серьезных побочных эффектов – «насколько они могли сказать» – не нашлось.

Агентство оказалось в трудном положении. Чиновники FDA не имели права отвергнуть таблетку по религиозным, политическим или моральным соображениям. Они не могли утверждать, что она не действует. Не могли они и заявить, что она наносит вред. Неуверенность возникала всегда, когда появлялся новый продукт; эновид отличался лишь тем, что – так уж получилось – он был связан с сексом. Чтобы отвергнуть противозачаточную таблетку, FDA был нужен научно обоснованный повод, а такового пока не наблюдалось.

• • •

Седьмого апреля одна тысяча девятьсот шестидесятого года на столе А. С. Уинтера в правлении «Сёрла» зазвонил телефон.

Уинтер взял трубку – звонил Паскуале де Феличе.

Он сообщил такие новости: рассмотрев представленные «Сёрлом» данные, FDA не обнаружило серьезных побочных эффектов или угроз здоровью пациента в целом. Более того, не возникало никаких сомнений, что таблетка предотвращает беременность. Де Феличе сказал, что агентство согласилось одобрить эновид в качестве орального контрацептива.

Была только одна оговорка: FDA хотело, чтобы пациентки ограничивали прием двумя годами – на случай, если препарат имеет отдаленные последствия, не выявленные во время клинических испытаний. Эксперименты будут продолжаться, и если «Сёрл» захочет получить одобрение на тот же препарат в меньших дозах, ему придется заново подавать заявку и предоставлять дополнительную научную информацию.

Уинтер и де Феличе обсудили и несколько других вопросов. «Сёрлу» требовалось до выхода эновида на рынок внести некоторые изменения в текст руководства для врачей и согласовать все формулировки и всю рекламу с FDA. Но это была обычная рутина. Руководители «Сёрла» в тот же день написали и отправили в FDA письмо, в котором соглашались на все условия агентства.

И вот так запросто все вдруг было решено.

• • •

Девятого мая тысяча девятьсот шестидесятого года FDA выпустило свое объявление, и газеты разнесли новость по стране.

«США одобряют таблетку для контроля рождаемости», – гласил заголовок «Нью-Йорк Таймс». В статье было всего сто тридцать шесть слов, и появилась она на странице семьдесят пять в номере от десятого мая, во вторник. «Решение одобрить препарат принято в связи с тем, что он безопасен, – сказал в официальном заявлении помощник директора FDA Джон Л. Харви. – Связанные с этим моральные проблемы мы рассматривать не можем».

В последующие дни об этом написали десятки других американских газет. В большинстве городов новость не попадала на первые страницы: как правило, газетами управляли мужчины, и немногие из них предвидели, какой будет у этой новости резонанс. Шире всего распространился материал «Ассошиэйтед Пресс», начинавшийся так: «Федеральное правительство впервые одобрило таблетку, которую можно безопасно применять с целью контроля рождаемости. Сотрудник “Сёрла” рассказал “АП”, что таблетка действует на яичники так же, “как действует сама природа при наступлении беременности”». Компания хотела развеять сомнения женщин, расписывая, как таблетка подражает природе. Скоро Джон Рок представит тот же аргумент Ватикану.

• • •

Для Пинкуса еще не настало время праздновать. Его дочь не помнит, чтобы отец отреагировал на эту новость. В его личной и профессиональной переписке нет ни малейшего намека, что это было знаменательное событие. Для него заявление FDA от девятого мая было не концом пути, а поворотом на дистанции. Он планировал вернуться в Пуэрто-Рико, чтобы расширить испытания малых доз своей таблетки. Если они будут действовать, во что он верил, будут достигнуты две цели: уменьшатся побочные эффекты и снизится цена – таблетка станет более популярной.

Причин радоваться у Пинкуса было бы больше, имей он в эновиде финансовую выгоду. Но он никогда не стремился получить патент на изготовление таблетки. Возможно, сейчас, когда она выходила на рынок, он и хотел бы пересмотреть свое решение, но никакие намеки на это не просочились в его письма или протоколы встреч с советом директоров Вустерского фонда. Никто из его родственников и друзей ни разу не слышал от него жалоб на упущенную возможность обогатиться. За годы, что шла разработка таблетки, руководство «Планирования семьи» и Вустерского фонда не раз поднимало вопросы о правах на патент. Они мудро предвидели, что, если Пинкусу все удастся, таблетка сможет приносить миллионы долларов. Но Пинкус эти разговоры не поддерживал. Он не считал, будто что-то изобрел. С его точки зрения, его идея – как и идея Джона Солка и многих других ученых – основывалась на мыслях и вкладе огромного множества других людей. По его логике, ничего нового в таблетке не было; слегка улучшили природу и дополнили собственные функции организма.

Известен знаменитый ответ Солка на вопрос Эдварда Р. Марроу, заданный вскоре после выпуска его вакцины от полиомиелита: «Кому принадлежит патент на эту вакцину?»

– Ну, людям, я бы сказал, – ответил Солк. – Патента нет. Как можно запатентовать солнце?

Пинкус, почти без сомнений, слышал великодушные слова Солка, и в последовавшие годы, когда таблетка стала приносить невероятный доход, говорил нечто похожее, утверждая, что ему и патентовать-то нечего. «Не забывайте, что мы, работники фонда, не изобрели таблетку, – говорил он. – Мы только усовершенствовали формулу».

Конечно, это было правдой лишь отчасти. На самом деле Пинкус с самого начала знал, что действующее вещество эновида разработал «Сёрл». Знал он и то, что другие компании придумывают свои варианты, каждый – немного иной. Он мог попытаться запатентовать собственную пропорцию эстрогена и прогестерона в таблетке, но это было бы непросто, учитывая, насколько тесно он сотрудничал с «Сёрлом». Еще на заре карьеры Пинкус решил для себя, что наука важнее денег. Ему нужны были деньги на развитие Вустерского фонда и зарплату коллегам, и эти деньги он добывал напористо, но никогда не проявлял интереса к возможным финансовым выгодам от результатов работы. Во многих смыслах он оставался той же чистой и романтической душой, что и в молодости, когда писал сентиментальные любовные стихи и мечтал сделать мир лучше.

С другой стороны, совершеннейшим альтруистом он тоже не был. «Сёрл» частично платил ему жалование и щедро поддерживал Вустерский фонд. Без помощи компании, а особенно без бесплатных поставок прогестерона и прогестинов, работа Пинкуса могла и не увенчаться успехом. Кроме того, Пинкус был вкладчиком «Сёрла», и если стоимость акций компании росла, он получал прямую выгоду, хотя резкого взлета стоимости акций сразу после одобрения эновида и не случилось.

• • •

Как только одобрение было получено, «Сёрл» отправил армию торговых представителей – в фармацевтической индустрии их называли «детализаторами» – в мир, встречаться с врачами и уговаривать их прописывать новые таблетки. До начала пятидесятых двадцатого века, чтобы получить рецепт на лекарство, нужно было чем-то болеть. Но потом стали появляться препараты, которые не то чтобы лечили заболевания, а скорее снижали возможные факторы риска, например, порока сердца или инфаркта. Какие пациенты получат доступ к препаратам, решали врачи, а значит, «детализаторам» требовалось создать у врачей впечатление, что предлагаемый препарат можно выписывать свободно. Временами фармкомпании слишком уж заваливали врачей письмами о своих новых продуктах, но ожидалось, что «детализаторы» сумеют до них достучаться и заставить услышать то, что нужно. Врачи, сохраняя здоровый скепсис, все же полагались на представителей компаний как на важный источник информации о новых лекарствах. Для эновида «Сёрл» произвел двенадцатистраничный буклет с подробной информацией о клинических испытаниях, токсикологических отчетах и результатах экспериментов на животных. В служебной инструкции «Сёрл» призывал «детализаторов» «опустить все минусы и убедить врачей начать выписывать эновид СЕГОДНЯ ЖЕ». Вопросов, касающихся рака, тошноты и религии, стоит избегать, говорилось в инструкции. Лучший способ убедить врачей – напомнить им, что пациенток, принимающих таблетки, можно обследовать ежемесячно, если того пожелает сама пациентка или врач. Врачи общей практики станут больше участвовать в планировании семьи, к ним будут чаще обращаться. Женщины самого отличного здоровья привыкнут регулярно их навещать. Конечно, это означало деньги – как для врачей, так и для «Сёрла».

«Детализаторы» вручали врачам сувениры – блокноты, книги, ручки и другие безделушки, которые должны были напоминать им о компании «Сёрл». Для продвижения эновида был приготовлен особый подарок: пластиковое пресс-папье, выкрашенное в золотой цвет. Его украшал барельеф с изображением обнаженной полногрудой женщины, вырывающейся из тяжелых цепей, голова ее запрокинута к небу. Сзади было отпечатано:

ОСВОБОЖДЕННАЯ

Испокон веков женщина была подчинена переменчивым требованиям, а часто и превратностям цикличного механизма своей репродуктивной системы. Теперь, до степени доселе неизвестной, ей позволено нормализовать, улучшить или приостановить ход месячных и способность к деторождению. ЭНОВИД – первый всесторонний регулятор женского цикла – символически изображен здесь в образе из древнегреческой мифологии: Андромеда, освобожденная от цепей.

Получив одобрение таблетки, «Сёрл» почти немедленно снова обратился в FDA с просьбой дополнительно разрешить продавать эновид в меньших дозах. FDA поколебалось, к большой досаде компании, но в итоге разрешение было получено.

И «Сёрлу», и врачам эновид предоставлял возможность расширить дело и резко поднять доход. В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом году семейные врачи, как правило, считали, что консультации по предохранению в их обязанности не входят. С появлением эновида это быстро переменилось. Даже врачи-католики считали своим долгом выписать рецепт, если его просили пациентки. В конце концов, таблетку одобрили на федеральном уровне, и те врачи, которые все же артачились – по религиозным соображениям или опасаясь долгосрочных побочных эффектов, – обнаруживали, что теряют клиентов.

В первое время после одобрения таблетки «Сёрл» повел ее маркетинг консервативно. В первую очередь компания сосредоточила свои усилия на врачах, а не на широкой публике – частью из нежелания разжигать споры, частью из-за понимания, что врачи сами сделают фирме всю рекламу, как только увидят, как эновид работает и как создает новую область бизнеса. Рынок эновида рос устойчиво и тихо. За четыре года продажи «Сёрла» выросли на сто тридцать пять процентов и достигли восьмидесяти семи миллионов. Тридцать восемь процентов отчислялось акционерам.

Тогда-то таблетка и снискала широкую известность как Таблетка с большой буквы – единственный в американской истории продукт такой силы, что даже имя ему не требовалось. Женщины приходили к своим врачам и говорили, что им нужна она – Таблетка. Некоторые из них по-прежнему стеснялись обсуждать средства предохранения. Другие не запомнили название. Так что таблетка стала Таблеткой потому, что это о ней все говорили, это она имелась в виду, это она единственная была нужна пациенткам.

• • •

Теперь, когда дело было сделано, когда наконец осуществилось то, что так долго казалось неосуществимой мечтой, Сэнгер написала Мак-Кормик и шутя осведомилась, какое теперь дело она себе выберет.

Сэнгер было восемьдесят. Мак-Кормик восемьдесят четыре.

Ответ Мак-Кормик был совершенно серьезен. Она писала:

Сейчас я занимаюсь вот чем:

1. Слежу за пятью ответвлениями работы Вустерского фонда над оральными контрацептивами, а именно а) испытаниями доктора Рока на его пациентках; б) исследованиями в Пуэрто-Рико и на Гаити; в) клиническими испытаниями в Вустерской больнице, где интенсивно проводятся лабораторные анализы и проверка долгосрочных эффектов; г) лабораторными экспериментами в Вустерском фонде с целью улучшить эновид.

2. Размещаю в Шрусбери пятнадцать студентов-постдокторантов [работающих на Пинкуса].

3. Начинаю планировать женское общежитие для студенток МТИ, и я особенно рада, что могу теперь создать общежитие для студенток в кампусе Технологического. Я нацеливалась на это много лет, но требовалось сначала создать оральный контрацептив для контроля рождаемости.

Мак-Кормик гордилась своим достижением, однако начинала понимать, что Таблетка, может, и не станет такой преградой росту населения, как она надеялась. Из-за высокой цены она не достигнет множества стран, где необходима как раз больше всего. Вот почему было так важно, чтобы Пинкус продолжал работать и улучшил таблетку. Но даже если ему удастся сделать препарат более действенным и доступным, Мак-Кормик осознавала: во многие страны им не удастся проникнуть из-за политики. Лучшее средство борьбы с перенаселением, признавала она, – это широкое распространение вазэктомии среди мужчин. Но даже она не была достаточно богата, чтобы этого добиться.

Тем временем Сэнгер воевала со своей зависимостью от обезболивающих и пыталась ограничить потребление алкоголя. И хотя у нее бывали просветления, но признаки старческой деменции нарастали. Летом шестидесятого года ей удалось попасть в заголовки, когда она сказала журналистам, что, если Джона Кеннеди выберут президентом, она уедет из страны. «Никто по тебе скучать не будет», – говорилось в одном из многих озлобленных писем, которые она получила в ответ.

«Мое сердце болит за нее не переставая», – писала одна из ближайших подруг Сэнгер в письме к ее сыну Стюарту, который скоро попросит судью признать мать недееспособной. Женщина, прошедшая тысячи битв и победившая в приличном их количестве, наконец, по выражению подруги, сдавалась «бесславию неуправляемого дрейфа в сторону смерти».

Без давления Сэнгер «Планирование семьи» признало таблетку не сразу. Более того, и нескольких недель не прошло с одобрения FDA, как «Планирование семьи» сообщило Пинкусу, что отзывает все финансирование его исследований; теперь, когда ему доступно столько «правительственных и иных денег», их поддержка ему не нужна.

В первые годы после того, как FDA лицензировало эновид, многие сотрудники «Планирования семьи» продолжали рекомендовать спирали, особенно пациенткам победнее. Отчасти потому, что цена на эновид оставалась высокой, отчасти потому, что на спираль не требовался рецепт, а еще потому, что они сомневались, можно ли доверить ежедневный прием таблетки бедным и плохо образованным женщинам. Это был старый аргумент. Многие годы лидеры движения за контроль населения предполагали, что у бедных нет устойчивой мотивации для предохранения. Но женщины с любым доходом и уровнем образования постепенно узнавали, что контрацепция доступна и действенна, как никогда раньше. Они начинали осознавать, что нет нужды иметь семь-восемь детей – а если они смогут взять под контроль деторождение, им и многое другое станет подвластно.

Крестовый поход Сэнгер начался при президенте Вудро Вильсоне и закончился при Кеннеди. Когда он начинался, женщина, посвящавшая себя чему угодно, кроме материнства, считалась радикалом.

Нельзя сказать, что Сэнгер и ее таблетка напрямую зажгли сексуальную революцию, но в этом уже не было нужды. В шестидесятом году огонь полыхал вовсю; таблетка только подбросила дров. И тем не менее в самом широком смысле целью Сэнгер было сделать секс лучше – наполнить его любовью и удовольствием – и к шестидесятому году ровно этого она и достигла.

• • •

Пока врачи и клиники потихоньку свыкались с таблеткой и советовали ее все большему числу женщин, Джон Рок вел энергичную общественную кампанию за подключение к движению рядовых католиков и руководителей католической церкви. Громче прежнего он провозглашал, что таблетка – естественное расширение календарного метода и ее следует признать. Он появлялся везде – в журналах «Ньюсуик», «Тайм», «Ридерз Дайджест», «Сетердэй Ивнинг Пост», на телеканалах Си-би-эс и Эн-би-си. В ореоле достоинства, со своими впечатляющими заслугами, он придавал таблетке такую респектабельность, какой было бы невозможно добиться усилиями только Сэнгер или Пинкуса. Одобрение FDA, может, и много значило для женщин, все еще неуверенных, пробовать или нет, но благословение семидесятилетнего врача, пожалуй, было даже весомей – особенно для католичек.

Рок писал в журнал «Гуд Хаускипинг»: «Иерархи церкви противостоят таблетке, называя ее безнравственной. Но все больше причастниц готовы ее признать. Почти полмиллиона женщин предохраняются с помощью таблетки. Мне трудно поверить, что все они – протестантки». Рок догадывался, что большинство католичек вряд ли ожидают официального заявления папы. Они решали сами за себя. Его задачей было – помочь им сделать правильный выбор.

В итоге церковь его разочаровала. Папа Павел VI постановил, что таблетка есть всего лишь способ искусственно контролировать рождаемость, и пользоваться ею не следует. Но Рок не оставлял надежды. Постарев и уйдя на пенсию, он больше не ходил к мессе каждый день, но всегда держал над столом распятие и продолжал верить, что следующий папа – или тот, что будет после него, – передумает и разделит его точку зрения.

• • •

В начале тысяча девятьсот шестьдесят первого года Пинкус вместе с женой и учеными Вустерского фонда приехали в Пуэрто-Рико проверить, как идут испытания. Пинкуса продолжали заботить побочные эффекты, и он жаждал доказать, что таблетка будет прекрасно и безопасно работать и в более малых дозах.

Гуди и Лиззи остановились в отеле «Дорадо Бич» в номере на первом этаже с видом на океан, а большинство прочих ученых поселили в менее дорогом отеле неподалеку.

В один из вечеров, перед ужином, Гуди и Лиззи пригласили всех к себе на коктейль. Атмосфера была как на банкете в честь победы. Дверь патио стояла нараспашку, и внутрь задувал прохладный океанский бриз. Все курили, пили и смеялись. Меньше года прошло с тех пор, как FDA одобрило таблетку, но уже было ясно, что они, эти люди, совершили нечто особенное, возможно, более грандиозное, чем любому из них еще доведется совершить, нечто, фундаментально изменившее не только репродуктивную медицину, но и жизнь людей во всем мире. Вечеринка была в разгаре, когда Пинкус ненадолго вышел наружу. Он прошелся по веранде, потом ступил на поросшую травой тропинку, ведущую к пляжу, и на миг остановился, нагнулся и сорвал цветок.

Жена и коллеги видели, как Пинкус засунул цветок за правое ухо и стал танцевать на ветру под музыку, слышную только ему. Может быть, эта музыка родилась у него в голове – как то изобретение, что освободило мужчин и женщин на многие поколения вперед, подарив им возможность заниматься любовью в машинах холодным зимним днем, в шлюпках под залитыми лунным светом небесами, поздними вечерами в офисных углах, в пентхаусах и общежитиях, в домах, хижинах и гостиничных номерах – всюду, где мужчина желал женщину и женщина желала мужчину, где вспыхивала искра и сдержанность уступала страсти. В грядущих поколениях будут люди, ненавидящие Пинкуса, Сэнгер, Мак-Кормик и Рока за сделанное ими, но будут и те, кто поймет, что в долгу перед ними не только за страсть и наслаждение, которым таблетка открыла дорогу, но и за любовь, возможности и свободу.

Эпилог

С егодня Таблетка прочно вошла в нашу жизнь.

Но если с расстояния более полувека оглянуться назад, кажется невероятным, что кучка отважных отщепенцев-бунтарей – Сэнгер, Пинкус, Мак-Кормик и Рок – совершили такой радикальный прорыв – и без государственного финансирования, на сравнительно небольшие деньги. Процесс мог сорваться в любой момент. Если бы Пинкус не был уволен из Гарварда и не хотел так отчаянно заново выстроить свою репутацию и карьеру, если бы Сэнгер не пережила один из своих инфарктов или смирила бы свою ярость, когда вышла замуж и стала состоятельной, если бы муж Катарины Мак-Кормик не умер и не завещал ей необъятное состояние, если бы клинические испытания тянулись достаточно долго, чтобы американцы успели узнать о трагедии талидомида, тогда таблетка – «самый важный поворот истории со времен изгнания Адама и Евы из Рая», по словам президента Южной баптистской теологической семинарии Альберта Молера, и «центральное событие» нашего времени, по выражению писательницы Мэри Эберштадт, – могла бы так никогда и не родиться.

• • •

В тысяча девятьсот шестьдесят третьем году Джон Рок опубликовал книгу «Настало время», которую они с издателем описали как «попытку разрешить непрекращающиеся религиозные споры по поводу контроля рождаемости». Все больше католичек, не слушая папу, начинали принимать таблетки, и Рок верил, что церковь может одуматься и дать свое благословение. Яростные дебаты шли повсюду – от местных американских приходов до высших уровней Ватикана, от коктейльных вечеринок до теленовостей. Рок сделался самым известным лицом движения за реформы, и в начале шестидесятых казалось, что его взгляды могут одержать победу.

Вскоре после выхода его книги высшие иерархи католической церкви пригласили председателя Научно-исследовательского комитета «Планирования семьи» встретиться с ними в Ватикане. В кампусе Университета Нотр-Дам прошел еще один саммит, посвященный контролю рождаемости. В тысяча девятьсот шестьдесят четвертом году папа Павел VI попросил комиссию священнослужителей пересмотреть позицию Ватикана по предохранению. По просочившимся в журнал «Нешнл Католик Реджистер» протоколам заседаний было видно, что аргументы Рока набирают популярность среди членов комиссии, и большинство из них готовы были оставить выбор женщинам. Но папа, не убежденный ими, тянул время, и, пока он тянул, теологи указывали на дыры в аргументах Рока. Таблетка – не улучшение календарного метода, говорили они. Календарный метод подразумевает воздержание в те периоды, когда зачатие возможно, а таблетка просто убирает эти периоды. Большая разница.

Наконец, в шестьдесят восьмом году папа Павел VI выпустил энциклику Humanae Vitae[50], в которой ясно обозначил, что все искусственные способы предохранения противоречат учениям церкви. Папа потрудился над формулировками, понимая, без сомнения, что он рискует разойтись во мнениях с тысячами католичек, которые уже все для себя решили иначе. Он напирал на объединяющие качества супружества, называя оное «мудрым установлением Творца для воплощения в человечестве Своего замысла любви». Что до секса, писал папа, то он должен быть «всеохватен» – «особой формой личной дружбы, в которой муж и жена делятся друг с другом всем… с верой и верностью». Но, перебрав все пряники, он перешел к кнуту, говоря, что каждый акт соития должен «оставаться открыт для передачи жизни». Что означало: церковь не дозволит никаких действий до или после секса, нацеленных на предотвращение зачатия. Любое соитие, «намеренно лишенное плодов», писал он, «внутренне нечестиво».

Если разрешить секс для удовольствия, объяснял Павел VI, моральные стандарты неизбежно рухнут. Мужья потеряют уважение к женам. Жены потеряют уважение к мужьям. Начнет процветать неверность. Основы брачного союза ослабнут, возможно, катастрофично. Точно так же, говорил папа, если предохранение сделается признанным инструментом контроля размеров семьи, деспотические правительства могут этим воспользоваться, чтобы заставить людей воздерживаться от деторождения.

Декларация папы стала новой точкой отсчета: кто-то говорил, что церковь упустила возможность адаптироваться к современной этике, другие – что она выступила в защиту важных моральных и религиозных ценностей. Рок получил некоторую поддержку, когда сотни американских теологов выпустили заявление, в котором утверждали, что это конкретное решение папы не есть непогрешимое суждение и католики вправе с ним не соглашаться.

В тысяча девятьсот семьдесят втором году Рок ушел в отставку, продал дом в Бостоне и обосновался на ферме в Нью-Гэмпшире, где купался в речке, посасывал мартини перед камином и слушал пластинки с маршами Джона Филипа Сузы. «Г. Д. Сёрл» до конца его дней платил ему двенадцать тысяч долларов в год в качестве неофициальной пенсии и благодарности за его роль в истории эновида. Он дожил до девяноста четырех, но так и не успел увидеть, как церковь поменяла позицию. Одно из величайших разочарований его почти безоблачной жизни.

«Мне часто приходит в голову, Боже, какой же я счастливый, – говорил он в одном из последних интервью перед смертью в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году. – У меня есть все, чего я хочу. Я каждые двадцать минут принимаю дозу хладнокровия. И ничто меня не может обеспокоить».

• • •

Со времен своей поездки в Японию в пятьдесят пятом году, если не раньше, Пинкус себя плохо чувствовал. Он страдал от расстройства желудка. На фотографиях начала шестидесятых он бледен и измотан, мешки под глазами тяжелее обычного. В августе тысяча девятьсот шестьдесят третьего года его личный врач провел несколько исследований, показавших, что селезенка у Пинкуса увеличилась так, что заполнила собой всю левую верхнюю часть брюшной полости. Имелась гипертрофия простаты, лейкоцитоз, зашкаливающий тромбоцитоз. Врач счел, что это, скорее всего, рак костного мозга.

Пинкус не сознался коллегам в своем диагнозе, но и они, и друзья заметили, что ему недостает его обычной энергии и улыбчивости. Поползли слухи, что он болеет, но Пинкус все отрицал.

«Я здоровее, чем когда-либо за многие годы», – сказал он одному из коллег в шестьдесят шестом году и продолжал работать.

Таблетка оказалась величайшим событием его жизни. Он не уставал повторять, что не смог бы ничего сделать без Мак-Кормик, Сэнгер, Рока, М. Ч. Чжана, Эдрис Райс-Рэй и многих других. После того, как таблетка получила одобрение FDA в Соединенных Штатах, после того, как взлетели продажи, после того, как Пинкус начал читать письма от женщин, для которых эновид был точно услышанная молитва, его интерес ушел из чисто научного поля, – Пинкус уверовал в Таблетку и стал ее проповедником.

Исполнительный секретарь клиники «Планирования семьи» в Сент-Поле, штат Миннесота, написал ему, что «недавно повстречал женщину, которая сообщила, что расцеловала ваш портрет (в нашей местной газете) – настолько она вам благодарна. Первый год за восемь лет брака она не беременна».

Некоторые женщины жаловались на набор веса, другие на тошноту. У многих увеличилась грудь – настолько, что продажи лифчиков размера «C» с шестидесятого по шестьдесят девятый год выросли наполовину. Феминистка Глория Стейнем перешла с диафрагм на таблетки и написала об этом в журнал «Эсквайр». «Для начала, – говорила Стейнем, – это более эстетично, чем медицинские приспособления, а поскольку таблетка химически предотвращает овуляцию, ее прием никак не приурочен по времени к половому акту».

Остаток своих дней Пинкус посвятил усовершенствованию таблетки и распространению ее по миру – особенно в Азии, куда он часто ездил. Возможно, его болезнь была с этим как-то связана. Он знал точно, что ничего и близко такого масштабного уже не сделает.

Пинкус на своем изобретении заработал сравнительно немного – только зарплату от «Сёрла» и дивиденды от купленных акций. Но он никогда не жаловался: со времен детства в фермерской коммуне в Нью-Джерси деньги им не управляли. Он всегда вел жизнь, которая его устраивала, и занимался работой, о которой всегда мечтал. Важной работой, доказывающей мощь его ума, оставившей след в истории.

В шестьдесят первом году с помощью эновида предохранялись четыреста тысяч женщин. Годом позже это число удвоилось, затем выросло до 1,2 миллиона. К тысяча девятьсот шестьдесят четвертому «Сёрл» начал продавать «Эновид-Е» с дозой гормонов всего по 2,5 миллиграмма, что уменьшило цену для потребителей до 2,25 доллара и для многих убрало или снизило побочные эффекты. В шестьдесят пятом году более 6,5 миллиона американок сидели на таблетке, таким образом оказавшейся самой популярной формой предохранения в стране. Примерно в это время, когда таблетка стала настоящим феноменом, некоторые газеты начали писать ее с заглавной буквы «Т».

Вместе с успехом пришла критика. Родители, учителя и многие другие тревожились, что изобретение Пинкуса не только облегчает сексуальное удовольствие, но и распространяет хаос. О Таблетке говорят школьницы и студентки – «а многие и используют», – говорилось в статье журнала «Ю эс Ньюс энд Уорлд Рипорт» в шестьдесят шестом году. Там же было написано, что городские власти навязывают таблетку получателям социальных пособий. Журналисты беспокоились, что вскоре сексуальные ограничения уйдут в прошлое, секс упростится, станет рутинным, лишенным романтики, тайны и всех табу. «Станут ли сношения обычными и случайными – как у животных?» – спрашивал журнал, вторя опасениям, которые давно высказывала католическая церковь. Уже ходили слухи о «сексуальных клубах в старших классах», об обмене женами и «домохозяйках, зарабатывавших деньги проституцией – иногда с ведома и согласия мужей».

Студентки колледжей начали требовать, чтобы в медицинских центрах кампусов распространяли новый контрацептив. Один из гинекологов говорил, что «без малейших колебаний» выписывает таблетку восьми – десяти студенткам в месяц, замечая: «Лучше уж пусть у меня просят таблетку, чем аборт». В шестьдесят шестом году журнал «Кандид» попросил Пинкуса ответить на обвинения, что он «играет с жизнью женщин». Пинкус напомнил журналисту, что изобретал таблетку для женщин и по запросу женщин. В любом случае ни он, ни таблетка ни с чьей жизнью не играет. Наука – всего лишь инструмент. Люди используют его так, как пожелают. Более того, сказал он, перемены только начинаются. Скоро женщинам будет доступен другой препарат: его можно будет пить после секса, чтобы точно не забеременеть. Он назвал это таблеткой завтрашнего дня и уже начал обсуждать ее с французским ученым по имени Этьен Больё, которому предстояло на основе половых гормонов создать RU‐486 – так называемую таблетку для аборта. Она станет доступна во Франции в восемьдесят восьмом году, а в Америке – на двенадцать лет позже. Пинкус также предвидел, что детей для бесплодных женщин смогут вынашивать суррогатные матери. Словом, сказал он, достижения репродуктивной биологии стремительно изменят процесс производства человеческих существ. Но это не значит, что ученые играют с чужой жизнью – они просто исследуют возможности.

В шестьдесят пятом году Пинкус издал книгу, в которой описал главное дело всей своей жизни – «Контроль рождаемости», и посвятил ее миссис Стенли Мак-Кормик, «за непоколебимую веру в научные изыскания и неустанное пестование человеческого достоинства». В шестьдесят шестом году он продал свои акции «Сёрла», стоимость которых выросла к тому времени до двадцати пяти тысяч долларов (по сегодняшним деньгам сто восемьдесят тысяч). Летом шестьдесят седьмого года его мучили ужасные боли. Постоянно саднило в горле, ныл желудок.

Каждую минуту своих последних дней он старался проводить с женой. Когда Гуди оставался на ночь в больнице, Лиззи оставалась с ним.

Восемнадцатого июля Пинкус написал Катарине Мак-Кормик, резюмируя данные своих последних исследований и предлагая встретиться осенью. Кроме прочего, они с Мак-Кормик по-прежнему интересовались биологическим методом предохранения для мужчин. Месяцем позже, двадцать второго августа тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года, Пинкус скончался в возрасте шестидесяти четырех лет. «Великий и добрый человек», – гласит его надгробный камень.

• • •

Изобретение Пинкуса было все же связано с одной проблемой. Она состояла в том, что даже у образованных женщин временами возникали трудности с использованием таблеток. Молодые девушки не привыкли принимать лекарства каждый день. Иногда они забывали принимать таблетки, иногда теряли счет, сколько таблеток успели принять с начала менструального цикла. Мужчины нервничали и начинали напоминать своим подругам и женам о таблетках, а это вело к ссорам: мужчины подозревали, что женщины втайне пытаются забеременеть, а женщины – что партнеров больше заботит их сексуальная доступность, чем здоровье. После одной такой супружеской размолвки Дэвид П. Вагнер из города Женева в штате Иллинойс решил не оставлять дело полностью в руках своей жены Дорис. Вагнер взял лист бумаги и положил на туалетный столик. На листке он написал дни недели. Поверх каждого дня положил таблетку. Когда Дорис глотала таблетку, день недели открывался, и муж с женой могли быть уверены, что она ее приняла.

«Это сотворило с нашими отношениями чудо», – говорил Вагнер. Но однажды бумажка упала со столика и таблетки рассыпались. Вагнер – инженер-конструктор в «Иллинойс Тул Уоркс» – решил, что жене нужен более удобный контейнер для таблеток, и набросал эскиз таблетницы, которая одновременно была календарем. Разобрав какую-то детскую игрушку, он взял дрель и клейкую ленту и стал собирать коробочку из кусков прозрачного пластика.

В шестьдесят втором году он подал заявку на патент на круговой диспенсер для таблеток, а вскоре после этого навестил директора по рекламе компании «Сёрл» в находившемся неподалеку Скоки. Когда «Сёрл» не выразил интереса к его изобретению, Вагнер отправил модель в «Орто Фармасьютикалс», которая готовилась выпустить свою собственную противозачаточную таблетку. Первого февраля шестьдесят третьего года таблетка «Орто» появилась на рынке не во флаконе, а в красивом диалпаке, похожем на нечто среднее между фрисби и НЛО. Компания «Орто» на всех углах рекламировала новую упаковку, подчеркивая это отличие от продукта «Сёрла», который лидировал в отрасли с большим отрывом.

Прошло больше года с тех пор, как диалпак вышел в продажу. В шестьдесят четвертом году Вагнер получил свой патент, и они с адвокатом уведомили фармацевтическую компанию, что собираются защитить свои патентные права. «Орто» заплатил Вагнеру десять тысяч долларов взамен на обещание не подавать в суд. Вагнер вернулся к «Сёрлу», предложив еще раз рассмотреть его устройство: его оригинальный дизайн был лучше, чем у «Орто», и он помог бы «Сёрлу» уничтожить конкурентное преимущество, которое те могли получить благодаря упаковке. «Сёрл» объявил диспенсер всего лишь маркетинговой уловкой и снова отказался. Однако, когда в шестьдесят четвертом году компания выпустила «Эновид-Е», его упаковка отчетливо напоминала контейнер Вагнера. Вагнер и его адвокат снова подали жалобу. На сей раз компания согласилась заплатить ему авторские отчисления. В итоге он заработал, за вычетом расходов на юристов, около ста тридцати тысяч долларов – не только от «Сёрла», но и от других компаний, которые стали пользоваться его дизайном.

Благодаря характерной упаковке Таблетка стала одним из самых узнаваемых препаратов. Кроме того, изящный современный дизайн идеально ей подошел и прибавил популярности.

• • •

Катарина Мак-Кормик была слишком стара и изолирована в своем бостонском особняке, чтобы сознавать, насколько Таблетка изменила жизнь молодых женщин. Но, пожертвовав полтора миллиона долларов на новое женское общежитие в МТИ, она все же познакомилась с некоторыми девушками, выигравшими от ее щедрости и дара предвидения.

Мак-Кормик так же настаивала на своем участии в возведении общежития, как это случилось и с работой Пинкуса над таблеткой. Она хотела, чтобы в новом корпусе были здоровые условия для жилья – это помогло бы студенткам чувствовать себя удобно и безопасно в кампусе, где по-прежнему доминировали мужчины. Обсуждения проекта проходили у нее в гостиной. И хотя она страдала артритом и деменцией, но выходила к гостям в полном деловом облачении, вплоть до шляпы и перчаток.

Когда здание было открыто, Мак-Кормик предложила каждую неделю проводить в фойе чаепития, чтобы студентки общались. Она настояла, чтобы девушки приходили в шляпках. Перчатки – по желанию. Шел тысяча девятьсот шестьдесят третий год, когда такое требование могло показаться глупым – или, во всяком случае, потешным. Но студентки сделали из этого игру. Они появлялись в вычурных до абсурда шляпках, а на руки надевали бейсбольные перчатки или рукавицы-прихватки. Мак-Кормик аплодировала их творческому подходу.

Несколько лет спустя она согласилась оплатить дополнительное крыло для общежития. Мак-Кормик умерла двадцать восьмого декабря шестьдесят седьмого года, вскоре после торжественного открытия крыла. Здание назвали Холлом Стэнли Мак-Кормика.

• • •

– Я знала, что я права, – сказала Маргарет Сэнгер журналисту в шестьдесят третьем году, лежа на койке в доме престарелых. – Просто знала, и все.

Если б не это убеждение, все труды Сэнгер по поиску противозачаточной таблетки могли бы оказаться бесплодными. Но нельзя сказать, что Сэнгер оказалась права во всем. Таблетка действительно во многих смыслах освободила женщин. Она дала им больше власти над собственной половой жизнью, подарила возможность контролировать размер семьи. Открыла перед ними огромный ворох новых, невообразимых прежде возможностей. Но в том, что касается секса, на некоторых таблетка действовала прямо противоположно тому, о чем мечтала Сэнгер, – понижала либидо. Сэнгер надеялась сделать женатые пары счастливее, но с приходом таблетки количество разводов резко увеличилось. Сэнгер надеялась, что таблетка поможет женщинам выбраться из бедности и остановит стремительный рост населения – а на деле противозачаточные оказались гораздо популярнее среди состоятельных людей, чем среди бедных, и куда шире использовались в развитых странах, чем в развивающихся. В шестидесятом году в мире жило три миллиарда человек. Сегодня – около семи миллиардов.

Даже в Японии, где Пинкус и Сэнгер так упорно старались вызвать интерес к контролю рождаемости и где число абортов было одним из самых высоких в мире, правительство десятки лет отказывалось разрешать таблетку – из опасения, что она будет способствовать беспорядочным связям. Только в девяносто девятом году, после правительственного одобрения виагры, японские чиновники смягчились и легализовали противозачаточные таблетки. Сегодня во всем мире сторонники контроля рождаемости все так же хотят новых контрацептивов, которые окажутся более эффективны в развивающихся странах. Но они стоят перед лицом тех же трудностей, что и Сэнгер до встречи с Пинкусом, – включая недостаток энтузиазма со стороны больших фармацевтических компаний.

Сэнгер прожила достаточно, чтобы увидеть – таблетка оказалась не совсем волшебной. Но все же она успела увидеть, как контроль рождаемости стал базовым правом американских граждан. В тысяча девятьсот шестьдесят пятом году Верховный суд США, принимая решение по делу «Грисволд против Коннектикута», постановил, что, согласно Биллю о правах, каждый имеет право на неприкосновенность частной жизни и что использование средств контрацепции – частное дело и находится под защитой закона.

Через восемь месяцев после решения суда Сэнгер умерла, не дожив нескольких дней до восемьдесят седьмого дня рождения. Отдавая ей дань памяти, преподобный Мартин Лютер Кинг – младший назвал ее женщиной, «готовой принять оскорбления и насмешки, чтобы открыть миллионам известную ей правду». Джонас Солк написал, что «неконтролируемый прирост населения подобен болезни; лечение ее должно исходить от рода человеческого. Маргарет Сэнгер предвидела опасность и предложила выход».

Однако самые, быть может, сильные слова о жизни Сэнгер были сказаны в национальной католической еженедельной газете «Аве Мария», которая столько раз в прошлом устраивала ей разносы. В передовой статье говорилось, что Сэнгер «грезился мир, в котором все дети с самого рождения всегда накормлены, о них заботятся, их учат, их любят… Мало кто из нас так жестокосерден, чтобы не разделять эти грезы – что бы ни думали мы об отстаиваемых ею принципах или о средствах ограничения рождаемости».

• • •

В шестьдесят седьмом году журнал «Тайм» поставил Таблетку на обложку и написал, что «за каких-то шесть лет она изменила и раскрепостила сексуальную и семейную жизнь в большом и все еще растущем сегменте населения Соединенных Штатов. Со временем она это сделает во всем мире».

Отношение к сексу менялось стремительно, приводя одних в восторг, других в ужас. Таблетка не стала причиной этих изменений, но она им способствовала. Кроме Таблетки, действовало множество других сил. Афроамериканский автобусный бойкот в Монтгомери в Алабаме открыл новую эру гражданской активности. Когда в Конгресс был внесен закон о гражданских правах, феминистки добились поправки, запрещающей дискриминацию при приеме на работу по половому признаку. Вскоре после этого Бетти Фридан и другие феминистки основали Национальную организацию женщин (The National Organization for Women – NOW). Движение против войны во Вьетнаме заставило поколение переосмыслить методы политического и социального бунта и вновь открыть для себя силу масс, способную совершать изменения.

Все общественные движения шестидесятых были нацелены на освобождение, бросали вызов власти и ставили под сомнение условности. Так называемые «Всадники Свободы» рисковали арестами, борясь против сегрегации на Юге. Уличные беспорядки среди чернокожих взорвали район Уоттс в Лос-Анджелесе. В кампусах университетов вспыхивали антивоенные протесты. И в самой гуще этих движений были женщины – отчасти благодаря Таблетке. Они откладывали беременность, заканчивали колледжи, шли в юридические или медицинские школы, устраивались на работу, занимали важные должности в правительстве, становились лидерами в антивоенном движении, в борьбе за равноправие. Они стали зарабатывать больше денег, чем раньше.

В тысяча девятьсот семидесятом году среди первокурсников, изучавших право, женщин было десять процентов, и четыре процента женщин было среди студентов бизнес-школ. Через десять лет их стало уже тридцать шесть и двадцать восемь процентов соответственно. И происходило это не только благодаря женскому движению. Исследования гарвардской экономистки Клодии Голдин показали, что прямое действие оказала Таблетка. В штатах, которые снизили возраст доступа к контрацепции с двадцати одного до восемнадцати, женщины с большей вероятностью поступали в магистратуру и откладывали замужество. Голдин заключила, что Таблетка снизила для женщин цену стремления к карьере. Им больше не требовалось жертвовать социальной жизнью и перспективой замужества, чтобы продолжить образование или начать восхождение по карьерной лестнице. В другом исследовании экономист Марта Дж. Бейли из Мичиганского университета показала, что доступ к оральным контрацептивам поднял часовую оплату женщинам на восемь процентов и способствовал тому, что гендерный разрыв в заработках между девяностым и двухтысячным годами сократился на тридцать процентов.

В семидесятом году медианный возраст заключения брака среди выпускников колледжей был около двадцати трех. Пятью годами позже он вырос до двадцати пяти с половиной. И когда женщины все же выходили замуж и создавали семью, размер ее был обычно меньше, чем десятилетие тому назад. В шестьдесят третьем году восемьдесят процентов женщин с высшим образованием, некатоличек, хотели троих или больше детей. Десять лет спустя их уже было только двадцать девять процентов. В шестидесятом у обычной американки рождалось в среднем 3,6 детей. Через два десятка лет – уже меньше двух. В семидесятом году восемьдесят процентов женщин с маленькими детьми сидели с ними дома, и двадцать процентов – работали. Сейчас все точно наоборот.

• • •

В современном мире таблетки прописывают едва ли не чаще любых других препаратов. Их также очень много исследуют. В конце шестидесятых – начале семидесятых возникли опасения по поводу связанных с таблеткой рисков для здоровья (особое опасение вызывали возможные тромбы), и некоторые лидеры феминистического движения стали призывать женщин искать другие варианты. Продажи ненадолго упали. Однако в наши дни большинство исследователей пришли к заключению, что таблетки не только безопасны, но, возможно, приносят пользу и помимо контрацепции.

В две тысячи десятом году британские ученые опубликовали результаты сорокалетнего исследования «Смертность среди потребительниц противозачаточных таблеток», где показано, что женщины, принимавшие оральные контрацептивы, с меньшей вероятностью умирали от порока сердца, рака и других болезней. Исследование включало сорок шесть тысяч женщин и помогло снизить опасения по поводу высокого риска рака или инсульта. Женщины, принимавшие таблетки, умирали от любой причины на двенадцать процентов реже. «Многих женщин, особенно использующих первое поколение оральных контрацептивов, скорее всего, обнадежат наши результаты», – сказал Филип Хэннэфорд из Абердинского университета.

• • •

Когда Грегори Гудвин Пинкус начинал испытывать прогестерон на лабораторных животных в Вустерском фонде, когда собирал пожертвования, переходя от двери к двери, когда с трудом наскребал несколько десятков испытуемых, набрав их из пациенток местного гинеколога, он и мечтать не мог о клинических испытаниях для определения долгосрочных эффектов его таблетки, в которых в течение десятков лет будут наблюдаться десятки тысяч женщин.

Вустерский фонд – поддержанный, в частности, миллионом долларов, завещанным Мак-Кормик, продолжал свою работу в семидесятых, занимаясь женским здоровьем, и начал исследования, которые впоследствии привели к разработке тамоксифена – лекарства от рака груди.

Пинкус, Сэнгер, Мак-Кормик и Рок были бы, несомненно, рады узнать, что их детище продолжает помогать здоровью женщин, но без их целеустремленного руководства у фонда настали трудные времена, и в девяностых он слился с Медицинской школой Массачусетского университета.

Сегодня территория фонда в основном заброшена, не считая конференц-центра Хоагленда – Пинкуса, который университет до сих пор использует. Там установлена мемориальная доска, посвященная Хоагленду и Пинкусу за их «вклад в развитие науки… и совершенствование человечества».

• • •

Однажды осенним днем две тысячи одиннадцатого года, Лора Пинкус-Бернард, дочь Гуди, прошла по пустым коридорам увитого плющом здания, в котором когда-то работал ее отец, когда-то спал М. Ч. Чжан, где когда-то совокуплялись или пытались совокупляться животные, прежде чем отдать свои жизни науке. В здании никого не было, только какая-то женщина сидела за столом недалеко от входа и что-то набивала на компьютере.

Лора объяснила, кто она такая, и спросила, можно ли ей осмотреть здание. По узкой лесенке она вскарабкалась на чердак, осторожно пробралась через лабиринт щербатых комодов, старых столов, стульев и коробок, набитых блокнотами и отдельными листами бумаги с результатами давно позабытых экспериментов. Столы были дешевыми, небрежно собранными – фанерные столешницы на железных ножках, раскрашенных в розовый или нежно-зеленый. Мензурки и пробирки валялись повсюду – в коробках, на стойках, под вытяжками, – небрежно закрытые алюминиевой фольгой, точно их только что стерилизовали и они ждут, когда вернется экспериментатор и пустит их в дело.

Если Лоре и грустно было видеть созданное отцом учреждение в таком запустении, она этого не показала, проходя по скрипящим полам разваливающейся лаборатории. В воздухе плавали пылинки. На улице остановился школьный автобус, постоял и поехал дальше.

Как ни странно, этот старый дом был более подходящим мемориалом, чем конференц-центр на другом конце подъездной дороги. Даже в самом своем расцвете здание Вустерского фонда впечатления не производило. Оно, как и сам фонд, как и карьера его основателя, создавалось без всякого плана – чистейшая импровизация. Лора и другие свидетели изобретения Таблетки знали, что открытие вечно висело на волоске – и что состоялось оно главным образом благодаря мужеству и вере его творцов. То, что такая вещь, переменившая мир, была создана в такой дыре – если и не чудо, то лишь чуть-чуть до него не дотягивает.

Благодарности

Я благодарю всех, кто уделил время, знания и силы созданию этой книги. Дочь Грегори Пинкуса Лора Пинкус-Бернард поделилась семейными письмами и фотографиями, познакомила меня со многими коллегами своего отца и ездила со мной туда, где жил и работал ее отец. Рэйчел и Харт Эйкенбах поделились воспоминаниями о замечательном отце Рэйчел, докторе Джоне Роке. Сью и Уэс Диксон радушно приняли меня в своем доме и поведали чудесные истории об отце Сью, Джеке Сёрле. Кроме того, мне выпала удача взять интервью у Изабель Чжан, жены М. Ч. Чжана.

Сотни других людей щедро выделили время для разговоров со мной. Особые благодарности – без определенного порядка: Эстер Кац; Кэти Моран Хайо; доктору Генри Киркендаллу – младшему; доктору Леонарду Морcу; Алексу Сэнгеру; Глории Фельдт; Ларри Айзексону; Мерри Мэйзел; Роналду Ноткину; Эндрю Пинкусу; Дэвиду Пинкусу; Майку Пинкусу; Лео Латцу – младшему; Лексу Лалли; Джеффу Даттону; Ивлин Карет; Элизабет Рубин; Эрике Джонг; Хью Хефнеру; доктору Эдварду Э. Уоллоху; Рикардо Розенкранцу; Эллен Мор; Кристин Рейнхард; Тине Мерсье; Нине Шварц; Майклу Мошосу; доктору Тодду Хантеру; доктору Солу Лернеру; доктору Коджи Йошинаге; доктору Прентиссу С. Хиггинсу; доктору Джону Маккракену; доктору Натану Кейзу; Джуди Маккэнн; Барбаре Купфер; Лизе Галлардо и доктору Тору Педерсону.

Я твердо верю, что свои исследования необходимо выполнять самому. Но ученые пишут больше писем и прилежней ведут свои записи, чем гангстеры или спортсмены, о которых я писал до того, и поэтому мне понадобились дополнительные руки и глаза в архивах и библиотеках по всей стране. Я благодарен Лизе Эпплгейт, Нику Бруно, Лорен Дикинсон, Соне Гомез, Крису Хейденриху и Шону Циммеру за помощь в изысканиях. Особенное спасибо Циммеру – исследователю, редактору, фактчекеру, составителю таблиц и другу, – который работал со мной почти с самого начала проекта. Аяко Мие искала для меня документы, фотографии и газетные вырезки в Японии. При поисках в Пуэрто-Рико меня поддержали Майк Сото, Анабели Ривера, Даниэль Эпштейн, Тайлер Бриджес, Марисоль Луго Хуан и Диана Родригес.

Моя подруга Марси Бейли не только помогла мне перерыть библиотечные архивы в Массачусетсе, но и сопровождала меня в путешествии в Вустер, открывшем мне глаза на многое, вдумчиво комментировала мою рукопись и создала для меня в Бостоне домашний очаг вдали от дома. Мой двоюродный брат доктор Джерри Эйворн прочел рукопись и сделал несколько полезных предложений. Лесли Силвермэн, другой двоюродный брат, помог в исследованиях. Мой брат Мэтт Эйг и мои друзья Рэйчел Бэбкок, Пэт Бёрн, Лу Карлозо, Марк Каро, Джеймс Финн Гарнер, Боб Кейзел, Роберт Кёрсон, Рон Джексон и Джим Пауэрс постоянно поддерживали меня ободрениями и советами. Брайан Грули помог мне наметить путь повествования и следил, чтобы я не сбивался с курса. Лори Ротскофф тоже прочла ранний черновик и помогла глубже переосмыслить темы книги. Мой друг и бывший учитель Джозеф Эпштейн побуждал меня, как делал это последние тридцать лет, оттачивать литературное мастерство. Другие друзья-писатели, подававшие мне руку в пути, – Стивен Фрид, Луиз У. Найт, Глория Дилиберто, Т. Дж. Стайлз, Рэйчел Штейр, Джейн Ливи, Ребекка Склут, Чак Маккатчеон, Боб Спитц, Бен Кеслинг и Чарли Ньютон. За добрые советы я также благодарен Линде Гинзел, Боазу Кейсару, Саюри Хайакаве и Ричарду Тэлеру.

Моя подруга Сузи Такакс из книжного магазина «Бук селлар» в Чикаго убедила меня не отказываться от темы, когда я впал в сомнения. Другой чикагский книжный магазин, «Энэбриджед букс», снабжал меня отличными книгами. Спасибо также высокопрофессиональному персоналу «Бук столл» в Уиннетке, Митчелу Каплану из «Букс энд Букс» в Майями, Международной организации биографов и Тусонскому книжному фестивалю.

Джин Холберстэм щедро предоставила мне доступ к материалам, использованным ее покойным мужем, Дэвидом Холберстэмом, для книги «Пятидесятые». Моему другу Роберту Соломону спасибо за знакомство с миссис Холберстэм. Я в долгу у А. Дж. Бэйма за организацию интервью с Хью Хефнером. Благодарю Эрну Буффье, что предоставила кадры своей замечательной документальной ленты о Таблетке.

Кристен Мелди и доктор Стивен Сондхаймер прочли рукопись и убедились, что по научной части все в порядке, а Джек Кэссиди проверил все остальное. Все ошибки, что остались, – на моей совести, а не на их.

Я в долгу у библиотекарей и архивистов, а особенно у Джеффа Флэннери из Библиотеки Конгресса, где я долгие часы сидел, погруженный в стихи, письма и научные статьи Грегори Пинкуса. Я благодарю сотрудников Американского католического центра исследований истории в Католическом университете Америки, Чикагского исторического музея, Чикагской общественной библиотеки (особенно отделения Джона Мерло), архивов Университета Кларка, Медицинской библиотеки Каунтуэя в Гарвардском университете, библиотеки Университета Де Поля, Института имени Кинси в Индианском университете и Библиотеки Лилли там же, Библиотеки Ламара Сауттера в Медицинской школе Массачусетского университета, музея МТИ, Национальных архивов, Собрания Софии Смит в Смит-колледже, библиотек Университета Южной Калифорнии, Исторического общества Висконсина и Вустерского исторического музея.

Я благодарен авторам, исследовавшим тему контроля рождаемости до меня и вложившим в здание этой истории несколько важных камней. Вот кто выделил время и предложил личную помощь: Аннетт Б. Рамирез де Арейано, Лора Бригз, Эллен Чеслер, Эштер Кац, Маргарет Марш, Гей Тализ и Джеймс Рид. Вдобавок Лоретта Маклафлин и Леон Сперофф – биографы, соответственно, Джона Рока и Грегори Пинкуса – встретились со мной и дали доступ к своим исследовательским материалам, прочли мою рукопись и предложили прекрасные идеи.

Много пользы принесла мне работа исследовательской команды проекта «Бумаги Маргарет Сэнгер» Нью-Йоркского университета, опубликовавшей трехтомное издание бумаг Сэнгер и выпустившей двухсерийный микрофильм с документами коллекции Смит-колледжа.

Это моя первая книга для издательства «У. У. Нортон», и я благодарен за возможность поработать с такой талантливой и целеустремленной командой. Джон Глузман – идеал всего, чего автор может желать от редактора: четкий, дотошный и всегда побуждавший меня стремиться к совершенству. Спасибо Таре Пауэрз за тщательную корректуру и Дэвиду Хайу за изящный дизайн обложки. Спасибо также Джонатану Бэйкеру, Луиз Броккетт, Стиву Колке, Дрейку Макфили, Ингсу Лью, Жанин Лучиано, Нэнси Палмквист, Джесс Парселл, Дону Рифкину, Биллу Расину и Девону Зану из «Нортона».

Мой агент Дэвид Блэк твердо верил в меня – или, по крайней мере, в мое будущее – более десятка лет. Он и его коллеги из агентства Дэвида Блэка, особенно Антонелла Иннарино и Сара Смит, неустанно за меня болели.

Говорят, я слыхал, что писательство – дело одинокое, но для меня это не так. Меня баловали, вдохновляли, поддерживали и развлекали все три последних года работы над книгой – лучше, чем любой писатель мог бы мечтать. Спасибо за это моим родным. Мои родители, как и всю мою жизнь, побуждали меня работать как следует, следовать своей страсти и творить. Мои дочери Лиллиан и Лола заполняют каждый мой день смехом и позволяют взглянуть на мир через их широко распахнутые глаза. Мой партнер по тяжелой атлетике Джефф Шамс помогал мне, и буквально, и фигурально, оставаться сильным и воспринимать жизненные трудности в правильном свете. И наконец, моей жене Дженнифер Тэшер посвящена эта книга, я благодарен ей за все – за ее любовь, ее мудрость, ее бесконечную поддержку, не говоря о том, что она прочла эти страницы достаточно рано и удостоверилась, что плохих кусков больше никто не увидит. Мы прекрасная команда.

Комментарии

Повествование этой книги строится на первоисточниках: тысячах писем и научных отчетов, сотнях научных статей, еще сотнях газетных и журнальных статей, интервью с более чем ста людьми.

Основной массив документов был найден в архивах:

Библиотеки Конгресса, Вашингтон (The Library of Congress – LOC),

Собрания Софии Смит, Смит-колледж, Нортгемптон, штат Массачусетс (Sophia Smith collection – SSC),

Архиве медицинской школы Массачусетского университета, Вустер, штат Массачусетс (University of Massachusetts – UM),

Медицинской библиотеки Каунтуэя, Гарвардская медицинская школа (Countway’s library of medicine – CLM),

Библиотеки университета Южной Калифорнии, Особые собрания, Лос-Анджелес, штат Калифорния (University of Southern California – USC).

ГЛАВА ПЕРВАЯ

С. 7. Манхэттен, зима 1950. – Исследователи, включая автора этой книги, провели бессчетные часы, пытаясь определить точную дату первой встречи Пинкуса и Сэнгер. В письме к Сэнгер 1953 года доктор Абрахам Стоун упоминает встречу с Сэнгер и Пинкусом у него дома «два года назад». В книге «Гормональный квест» (The Hormone Quest), написанной при содействии Пинкуса, Альберт К. Мэйзел датирует эту встречу «зимним вечером 1950-го», что могло означать январь, февраль, ноябрь или декабрь. Но Пинкус в письме Элу Рэймонду из «Г. Д. Сёрла» от 17 февраля 1951 года упоминает недавнюю встречу со Стоуном, где они обсуждали новую программу исследований стероидных контрацептивов. Из их слов ясно, что встреча в Нью-Йорке произошла где-то той зимой, но в личных дневниках, календарях и переписке не содержится точной даты. Изучив источники и проанализировав расписания путешествий участников, я предположил, что историческая встреча, скорее всего, состоялась в декабре 1950-го.

С. 9. …«еврей – уличный боец»… – Телефонное интервью с доктором Енохом Каллоуэем, взятое автором, март 2013 года.

С. 9. …просьбу отклонили. – Письмо Пинкуса Х. Дж. Мюллеру от 11 мая 1942 года, Библиотека Лилли, Индианский университет, Блумингтон, штат Индиана.

С. 10. Можно такое сделать? – «Creator of The Pill Talks to “The Sun”», Sydney Sun, 9 января 1967 года.

С. 12. …на свежий воздух и свет разума? – James R. Petersen, The Century of Sex (New York: Grove Press, 1999), с. 201.

С. 13. …приступайте сейчас же. – Там же.

С. 13. …на своем «шевроле»… – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард, взятое автором, октябрь 2011 года.

С. 13. Просто я так езжу… – Там же.

С. 13. …размером с головку… – «Condom», New York Times Magazine, 7 июня 2013 года, https://www.nytimes.com/packages/html/magazine/2013/innovations-issue/#/?part=condom (по состоянию на 19.02.2014).

С. 14. …Домом престарелых леди… – Robert C. Achorn, «Scientists at Shrewsbury Aim at Healthier Life», Worcester Telegram, 3 сентября 1947 года, с. 1.

С. 14. …в две тысячи долларов в год… – Телефонное интервью с Изабель Чжан, взятое автором, июль 2013 года.

С. 14. …Христианской ассоциации молодых людей… – M. C. Chang, «Recollections of 40 Years at the Worcester Foundation for Experimental Biology», The Physiologist 28, номер 5 (1985), с. 400.

С. 14. …на бунзеновской горелке… – Телефонное интервью с Изабель Чжан, взятое автором, июль 2013 года.

С. 15. …в сорок седьмом году для одного важного эксперимента… – M. C. Chang, «Recollections of 40 Years at the Worcester Foundation for Experimental Biology», The Physiologist 28, номер 5 (1985), с. 401.

С. 17. …триста на дополнительные расходы. – Грегори Пинкус, 16 марта 1951 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 17. …но я тут же ответил “да”. – Неопубликованное интервью, Candide, Gregory Pincus Papers, LOC.

ГЛАВА ВТОРАЯ

С. 18. …страх перед воинствующим невежеством и предрассудками… – Mary Roach, Bonk (New York: W. W. Norton, 2008), с. 12.

С. 18. …глав, посвященных пенису и влагалищу… – Там же.

С. 22. …собственной сдержанности… – Malcolm Cowley, Exile’s Return: A Literary Odyssey of the 1920s (New York: Penguin, 1994), с. 23.

С. 22. …для излечения неврозов… – Christopher Turner, Adventures in the Orgasmatron (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011), с. 78–79.

С. 22. …усиленному слюноотделению. – Там же, с. 80.

С. 25. …была как доспехи… – Brett Harvey, The Fifties: A Women’s Oral History (New York: HarperCollins, 1993), с. 11.

С. 26. …20,3 года. – Отчет Бюро переписи населения США, 15 сентября, 2004, http://www.census.gov/population/socdemo/hh-fam/tabMS‐2.pdf (по состоянию на 18.02.2014).

С. 26. «Что такое колледж?..» – Elizabeth Siegel Watkins, On the Pill (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1998), с. 9.

С. 26. …дал бы мне спокойствие… – Harvey, The Fifties, с. 11–12.

С. 26. …боялась забеременеть… – Там же, с. 12.

С. 27. …новых способов, более удобных и эффективных… – Watkins, On the Pill, с. 11.

С. 27. …вопрос методов… – Birth Control Hearings before the Committee on the Judiciary, House of Representatives, 73rd Congress, 2d sess., H. R. 5978, 18–19 января, 1934 (Washington, D. C., 1934), SSC.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

С. 29. …теннис или шахматы… – Bernard Asbell, The Pill: A Biography of the Drug That Changed the World (New York: Random House, 1995), с. 124.

С. 29. …Победа! – Неопубликованное интервью, Candide, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 30. …больше денег… – Asbell, The Pill, с. 124.

С. 30. …изобрел какое-то хитроумное устройство. – Gregory Pincus, The Control of Fertility (New York: Academic Press, 1965), с. 6.

С. 30. …не сразу проявляющиеся физиологические последствия… – Там же, с. 6–7.

С. 30. …«башни из слоновой кости»… – Там же, с. 7.

С. 31. …мира, в котором живут. – Там же, с. 8.

С. 31. …при всем их тупоумии… – Matthew James Connelly, Fatal Misconception: The Struggle to Control World Population (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2008), с. 61.

С. 32. …пострашнее атомной бомбы… – «Creator of The Pill Talks to “The Sun”», Sydney Sun, 9 января 1967 года.

С. 33. …шерстопрядильные машины и электрические часы… – Polk’s Worcester City Directory (Detroit, MI: R. L. Polk and Company, 1954), с. 8–9.

С. 33. …Вустерской банковской компании… – Worcester Foundation annual reports and internal reports, Worcester Foundation Papers, UM.

С. 34. …опять просить у нас денег? – Недатированное письмо Грегори Пинкуса Альберту Рэймонду, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 35. …не слишком обеспеченной. – Там же.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

С. 36. …чтобы они и оказались той «волшебной пилюлей»… – Маргарет Сэнгер – Кларенсу Гэмблу, 15 августа 1939 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 37. Дорогая миссис Сэнгер! – Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 38. …открывая миру их ангельскую сущность. – «The Child Who Was Mother to a Woman», The New Yorker, 11 апреля 1927 года.

С. 38. Друзья его любили… – Там же.

С. 39. …клеймо общественного осуждения. – Margaret Sanger, The Autobiography of Margaret Sanger (Mineola, NY: Dover, 2004), с. 20.

С. 39. …заставить нас замолчать… – «The Child Who Was Mother to a Woman», The New Yorker, 11 апреля 1927 года.

С. 39. …своих старших сестер… – Ellen Chesler, Woman of Valor (New York: Simon & Schuster, 1992), с. 30.

С. 39. Чтобы в нем были романы… – David M. Kennedy, Birth Control in America (New Haven, CT: Yale University Press, 1970), с. 5.

С. 40. Проболела я два месяца. – Sanger, The Autobiography of Margaret Sanger , с. 57.

С. 40. …«сродни самоубийству»… – Margaret Sanger, My Fight for Birth Control (New York: Farrar & Rinehart, 1931), с. 31.

С. 41. …газетчики, художники… – William B. Scott and Peter M. Rutkoff, New York Modern: The Arts and the City (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1999), с. 81.

С. 41. …твердо держась корнями. – Запись в дневнике, 3–4 ноября 1914 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 41. …открытых и пылких пропагандистов плотской радости. – Peter Engelman, A History of the Birth Control Movement in America (Santa Barbara, CA: ABC–CLIO, 2011), с. 31.

С. 42. …«почти неимоверными». – Margaret Sanger, My Fight for Birth Control (New York: Farrar & Rinehart, 1931), с. 46–48.

С. 42. …к востоку от Бродвея… – «New York Wards: Population and Density, 1800–1910», Demographia.com, http://www.demographia.com/db-nyc-ward1800.htm (по состоянию на 19.02.2014).

С. 42. …сорок три квадратных метра. – «Manhattan’s Population Density, Past and Present», New York Times, 1 марта 2012 года.

С. 42. …на шестьдесят два процента… – «New York Wards: Population and Density, 1800–1910», Demographia.com, http://www.demographia.com/db-nyc-ward1800.htm (по состоянию на 19.02.2014).

С. 42. …бледные, забитые жены… – Маргарет Сэнгер – Джульет Барретт Рубли, 7 июля 1920 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 42. …заканчивалась абортом. – «The Question of Birth Control», Harper’s magazine, декабрь 1929 года, с. 40.

С. 43. …обувные крючки… – Margaret Sanger, My Fight for Birth Control (New York: Farrar & Rinehart, 1931), с. 47.

С. 43. …я заставлю себя услышать. – Там же, с. 56.

С. 43. …жестокую депрессию. – Chesler, Woman of Valor, с. 52.

С. 43. …горничная будет дома… – David Halberstam, The Fifties (New York: Random House, 1994), с. 283.

С. 44. …до 3,56 в тысча девятисотом. – Daniel Scott Smith, «Family Limitation, Sexual Control, and Domestic Feminism in Victorian America», Feminist Studies 1, номер 3–4 (1973): с. 40–57.

С. 45. …в двадцати четырех процентах случаев… – Controlling Reproduction, ред. Andrea Tone (Wilmington, DE: Scholarly Resources, 2001), с. 75.

С. 46. …кроме полного воздержания. – Там же, с. 81.

С. 46. …пили яды. – «Leeches, Lye and Spanish Fly», New York Times, 22 января 2013 года.

С. 46. …не только тела, но и души… – Chesler, Woman of Valor, с. 52.

С. 46. Ты любишь весь мир… – Билл Сэнгер – Маргарет Сэнгер, 6 февраля 1914 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 47. …посылать все к черту… – «The Aim», The Woman Rebel, март 1914 года.

ГЛАВА ПЯТАЯ

С. 49. …головой Олоферна. – «The Child Who Was Mother to a Woman», The New Yorker, 11 апреля 1927 года.

С. 49. …притягивало к женщине… – Arthur Calder-Marshall, The Sage Of Sex: A Life Of Havelock Ellis (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1959), с. 197–198.

С. 49. …всегда чудесный. – Henry Havelock Ellis, The New Spirit (London: Walter Scott, 1890), с. 129.

С. 49. …в порыв к величайшим свершениям… – H. G. Wells, The Secret Places of the Heart (New York: MacMillan, 1922), с. 250.

С. 51. …мастурбировал так одержимо… – Gay Talese, Thy Neighbor’s Wife (New York: Doubleday, 1980), с. 53.

С. 51. …иных публикаций непозволительного характера. – Раздел 211 Уголовного кодекса США, https://books.google.ru/books?id= 6cUZAAAAYAAJ&pg (по состоянию на 28.02.2014).

С. 51. …«полольщиком сада Господнего»… – Talese, Thy Neighbor’s Wife, с. 56.

С. 52. Ты для меня весь мир… – Ellen Chesler, Woman of Valor (New York: Simon & Schuster, 1992), с. 106.

С. 52. …Стюарт, один в школе-пансионе… – Там же, с. 107.

С. 52. …медитировать и мечтать. – Там же.

С. 53. …одолевали кошмары. – Там же, с. 134.

С. 53. Более точны были термины… – Peter C. Engelman, A History of the Birth Control Movement in America (Santa Barbara, CA: Praeger, 2011), с. 18.

С. 55. …какие раны зализывают… – «Mrs. Sanger Flays Mrs. Davis’ Plans», New York Tribune, 7 марта 1917 года; «Mrs. Sanger Free, Hailed as Heroine», New York Tribune, 6 марта 1917 года.

С. 55. …позволяют средства к существованию. – T. R. Malthus, An Essay on the Principle of Population (Cambridge: Cambridge University Press, 1992), с. 14.

С. 56. …я не выполняю долга жены. – Margaret Sanger, Motherhood in Bondage (Columbus: Ohio State University Press, 2000), с. 124.

С.57. Хотя его никто не избавляет от страданий… – Margaret Sanger, «Parent’s Problem or a Woman’s», Birth Control Review 3, номер 3 (1919): 6–7.

С. 57. Отношение церкви… – «The Question of Birth Control», Harper’s Monthly Magazine, декабрь 1929 года.

С. 57. …делающие жизнь достойной того, чтобы жить. – Там же.

С. 58. Некоторые условия она потребовала закрепить письменно. – Lawrence Lader, «Margaret Sanger: Militant Pragmatist Visionary», On The Issues Magazine, весна 1990 года, http://www.ontheissuesmagazine.com/1990spring/Spr90_Lader.php (по состоянию на 19.02.2014).

С. 58. …сад любви. – Controlling Reproduction, ред. Andrea Tone (Wilmington, DE: Scholarly Resources, 2001), с. 129.

С. 59. …величайшим приключением… – Lawrence Lader, «Margaret Sanger: Militant Pragmatist Visionary», On The Issues Magazine, весна 1990 года.

С. 59. …двести тридцать четыре клиники… – Там же, с. 134.

С. 60. …для отсева «непригодных». – Ellen Chesler, Woman of Valor: Margaret Sanger and the Birth Control Movement in America (New York: Simon & Schuster, 2007), с. 195.

С. 62. …прямо на задних сиденьях… – Jean H. Baker, Margaret Sanger: A Life of Passion (New York: Hill and Wang, 2011), с. 174.

С. 62. …чудовищное преступление… – «Archbishop Hayes on Birth Control», New York Times, 18 декабря 1921 года.

С. 62. …право на эту веру… – Набранный на машинке текст Маргарет Сэнгер, 20 января 1921 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 62. Как писала ее биограф… – Chesler, Woman of Valor, с. 470.

С. 63. …для удовлетворения настоятельнейшей человеческой потребности… – Andrea Tone, Devices and Desires: A History of Contraceptives in America (New York: Hill and Wang, 2001), с. 147.

С. 64. …созрела для тщательного исследования. – Маргарет Сэнгер – Катарине Декстер Мак-Кормик, 8 января 1937 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

С. 65. …минимум одна нежелательная беременность… – Brett Harvey, The Fifties: A Women’s Oral History (New York: HarperCollins, 1993), с. 92.

С. 66. …«современный, как само завтра»… – Betty Millburn, «A Witty Friend and A Gracious Hostess», Tucson Citizen, архивы Arizona Daily Star, без даты.

С. 66. …общалась с местной элитой… – Margaret Regan, «Margaret Sanger: Tucson’s Irish Rebel», Tucson Weekly, 11 марта 2004 года, http://www.tucsonweekly.com/tucson/margaret-sanger-tucsons-irish-rebel /Content?oid=1075512 (по состоянию на 20.02.2014).

С. 66. …выделив часть денег… – Madeline Gray, Margaret Sanger: A Biography of the Champion of Birth Control (New York: Richard Marek Publishers, 1979), с. 292.

С. 67. Прескотт С. Буш… – «Bush Family Planning», новостная рассылка проекта Margaret Sanger Papers, зима 2006/2007, номер 44, New York University, http://www.nyu.edu/projects/sanger/newsletter/articles/bush_family_planning.htm (по состоянию на 20.02.2014).

С. 67. …само себе мешая. – Маргарет Сэнгер – Катарине Декстер Мак-Кормик, 27 октября 1950 года, «Бумаги Маргарет Сэнгер», SSC.

С. 67. …с пометкой «конфиденциально»… – Маргарет Сэнгер – Кларенсу Гэмблу, датировано «суббота, октябрь, 1942», Архив Гэмбла, CLM.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

С. 69. Единственная наша обязанность… – Дневники Пинкуса, 19 сентября 1920 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 69. Величие – состояние духа… – Дневники Пинкуса, без даты, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 71. Такой красивый, что дыханье замирает… – Leon Speroff, M. D., A Good Man: Gregory Goodwin Pincus (Portland, OR: Arnica Publishing, 2009), с. 48.

С. 71. …рыдала перед сном… – Там же.

С. 72. Свободной синагоги рабби Стивена Уайза… – Алекс Пинкус, неопубликованное воспоминание, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 72. …взяла его в постель… – Там же.

С. 72. …той же радости… – Дневники Пинкуса, 20 января 1920 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 72. …воплощение всех наших идеалов… – Дневники Пинкуса, 7 марта 1920 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 72. …на которые раньше не обращал внимания… – Дневники Пинкуса, 27 января 1920 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 72. …«самое священное чувство на земле»… – Дневники Пинкуса, 8 января 1920 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 72. Моя привязанность… – Дневники Пинкуса, 21 марта 1920 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 73. Мне хватило глупости… – Грегори Пинкус – своей матери, письмо без даты, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 74. …работал посудомойщиком и официантом. – Дневники Пинкуса, 21 марта 1920 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 74. …автостопом вместо поезда. – Там же.

С. 74. Все мои мысли… – Элизабет Пинкус, неопубликованные воспоминания, семейный архив.

С. 75. …с чистой совестью и открытым сердцем. – Грегори Пинкус – своей матери, письмо без даты, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 76. …сигареты «Филип Моррис». – Speroff, A Good Man, с. 125.

С. 75. Член отращиваю… – Интервью с Джеффом Даттоном, взятое автором, октябрь 2011 года.

С. 75. Я – сексолог… – Speroff, A Good Man, с. 74.

С. 76. …эпицентром американского образования… – Richard Norton Smith, The Harvard Century (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998), с. 12.

С. 77. Какой способ предохранения… – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард, взятое автором, октябрь, 2011.

С. 77. …взять жизнь в свои руки… – Philip J. Pauly, Controlling Life: Jacques Loeb and the Engineering Ideal in Biology (New York and Oxford: Oxford University Press, 1987), с. 102.

С. 78. …обреченным на провал. – Грегори Пинкус, неопубликованная рукопись, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 79. …группы самоуверенных вундеркиндов. – Hudson Hoagland, Change, Chance and Challenge, неопубликованные воспоминания, UM.

С. 79. …одним из самых влиятельных психологов… – Pauly, Controlling Life, с. 191.

С. 79. …еле одобрили. – Там же.

С. 80. …применить эту технику оплодотворения in vitro к людям… – Там же.

С. 80. В Гарварде Бокановских двое… – «The Week In Science», New York Times, 13 мая 1934 года.

С. 81. …Эдисона от биологии. – Pauly, Controlling Life, с. 192.

С. 81. …заслуженную славу. – «Bottles as mothers», New York Times, 21 апреля 1935 года.

С. 82. «Мир без мужчин?» – «Manless World?», Racine Journal-Times, 15 апреля 1936 года.

С. 82. …1909 – человек. – Gregory Pincus, The Eggs of Mammals (New York: Macmillan, 1936), с. 8–9.

С. 83. Социальные последствия достижений доктора Пинкуса… – «Brave New World», New York Times, 28 марта 1936 года.

С. 84. …производить потомство без помощи мужчин. – «No Father to Guide Them», Collier’s, 20 марта 1937 года.

С. 85. …купить ей аспирин. – Enoch Callaway, Asylum: A Mid-Century Madhouse and Its Lessons about Our Mentally Ill Today (Westport, CT: Praeger, 2007), с. 18.

С. 86. …антипатия многих коллег к Крозье и его группе. – Hudson Hoagland, «Change, Chance and Challenge», неопубликованные воспоминания, UM.

С. 87. …огромные стволы деревьев… – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард, взятое автором, декабрь 2012 года.

С. 87. …нюхать содержимое… – «Biology Foundation Spawned in a Barn», Worcester Telegram, 8 июня 1952 года.

С. 87. …можно ли создавать в пробирках… – «Test Tube Ova Demonstrate Tendency of Reproduction», Jefferson City Post-Tribune, 28 апреля 1939 года.

С. 87. …исправило ошибку… – «Test Tube Furore Is Result of Omitted “Not”», Ogden Standard-Examiner (Utah), 19 мая 1939 года.

С. 88. Предварительные результаты были положительными… – G. Pincus and H. Hoagland, «Effects on Industrial Production of the Administration of Pregnenolone to Factory Workers, I», Psychosomatic Medicine 7, номер 6 (1945), с. 342–346.

С. 88. …на открытии… – Расшифровка интервью с Джозефом Гилдзихером, взятого Леоном Спероффом, октябрь 2007 года.

С. 88. …не может держать мальчика в школе… – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард, взятое автором, октябрь 2011 года.

С. 88. …о жилье, питании и одежде… – Там же.

С. 89. …в какое непрестанное испытание… – Там же.

С. 90. …сточный колодец в здании фонда… – «The Growth and Future of the Worcester Foundation: A Report to the Trustees», 1950, UM.

С. 90. …если вообще… – Там же.

С. 90. …бочонок с гвоздями… – Расшифровка интервью с Джеки Фосс, взятого Леоном Спероффом, май 2007 года.

С. 90. …мудрым и необходимым… – «The Growth and Future of the Worcester Foundation: A Report to the Trustees», 1950, UM.

С. 90. …стопками книг. – Телефонное интервью с Майклом Мошозом, взятое автором, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 91. Как в сумасшедшем доме. – Алекс Пинкус, неопубликованные воспоминания, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 92. «Серьезные вонючки»… – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард, взятое автором, июль 2013 года.

С. 92. …тридцать тысяч долларов… – Speroff, A Good Man, с. 117.

С. 93. …оплаченных из денег Вустерского фонда… – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард, взятое автором, июль 2013 года.

С. 93. …со стаканом скотча… – Интервью с Джеффом Даттоном, взятое автором, октябрь 2011 года.

С. 93. …с сигаретой в зубах. – Интервью с Изабель Чжан, взятое автором, июль 2011 года.

С. 93. …пощекотать. – Интервью с Джеффом Даттоном, взятое автором, октябрь 2011 года.

С. 93. …напоминала мне ведьму… – Расшифровка интервью с Майклом Бедфордом, взятого Леоном Спероффом, без даты.

С. 93. …пока Лиззи не остыла… – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард, взятое автором, июль 2013 года.

С. 94. …важный фактор. – Алекс Пинкус, неопубликованные воспоминания, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 94. …садиться за руль. – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард, взятое автором, июль 2013 года.

С. 94. …умела быть очень неприятной. – Расшифровка интервью с Джеки Фосс, взятого Леоном Спероффом, май 2007 года.

С. 94. …как только проснется. – David Halberstam, The Fifties (New York: Villard, 1993), с. 289.

С. 94. …большинство представлений проспал. – Там же.

С. 95. …часто разных цветов… – Расшифровка интервью с Джеки Фосс, взятого Леоном Спероффом, май 2007 года.

С. 95. …ставшего несокрушимым. – Oscar Hechter, «Homage to Gregory Pincus», Perspectives in Biology and Medicine 11 (Spring 1968): 367.

С. 95. Соврать ему не решался никто… – Интервью с Изабель Чжан, взятое автором, июль 2013 года.

С. 95. …привычно садился в первый ряд… – Sheldon Segal, «Gregory Pincus, Father of the Pill», Population Reference Bureau, http://www.prb.org/Publications/Articles/2000/GregoryPincusFatherofthePill.aspx (по состоянию на 18.02.2014).

С. 96. …умела держать Пинкуса в узде… – Там же.

С. 96. …как с императором. – Там же.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

С. 97. Миссис Стэнли – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, письмо от 27 октября 1950 года, Архив Маргарет Сэнгер, SSC.

С. 100. …прилюдно мастурбировал… – Armond Fields, Katharine Dexter McCormick: Pioneer for Women’s Rights (Westport, CT: Praeger, 2003), с. 150.

С. 101. …составляющие план битвы. – Там же, с. 177.

С. 102. …три больших кофра. – Там же, с. 181.

С. 102. …мягко сказано. – Там же, с. 213.

С. 103. …сто восемь тысяч долларов… – Некролог, Santa Barbara News-Press, 20 января 1947 года.

С. 104. …душеприказчицей по этому состоянию. – Fields, Katharine Dexter McCormick, с. 252.

С. 104. …включая тридцать две тысячи паев… – Там же.

С. 104. …ее муж умер в сорок третьем. – Ellen Chesler, Woman of Valor: Margaret Sanger and the Birth Control Movement in America (New York: Simon & Schuster, 2007), с. 399.

С. 104. …переведены на ее имя. – Там же.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

С. 105. …приводит меня в отчаяние. – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, письмо от 22 января 1952 года, Собрание Армонда Филдза, USC.

С. 106. …другими аналогами прогестерона… – «Report of Progress to: Planned Parenthood Federation of America, Inc.», 24 января 1952 года, LOC.

С. 106. …трудность состоит в том, чтобы убедить в верности самой идеи… – Уильям Фогт – Грегори Пинкусу, письмо от 21 апреля 1952 года, LOC.

С. 106. …на работу Пинкуса не повелись… – James Reed, From Private Vice to Public Virtue: The Birth Control Movement and American Society Since 1830 (New York: Basic Books, 1978), с. 341.

С. 107. …в отъезде по каким-то другим делам. – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, письмо от 20 июня 1952 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 108. …срочную необходимость. – «Общее содержание и результаты», Коллоквиум в «Арден-хаузе» по вопросам фертильности человека, 13–14 сентября 1952 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 108. …быстрее и проще? – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, письмо от 1 октября 1952 года, Собрания Армонда Филдза, USC.

С. 108. Когда не можешь подтолкнуть… – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, письмо от 15 марта 1953 года, Собрания Армонда Филдза, USC.

С. 108. …удастся навестить… – Маргарет Сэнгер – Катарине Декстер Мак-Кормик, письмо от 27 марта 1953 года, Собрания Армонда Филдза, USC.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

С. 110. …давно ушел за край. – Телефонное интервью с Сеймуром Либерманом, взятое автором, октябрь 2011 года.

С. 111. …таким скрупулезным… – Loretta McLaughlin, The Pill, John Rock, and the Church: The Biography of a Revolution (Boston: Little, Brown, 1982), с. 14.

С. 111. Дневник Рока за этот год… – Margaret Marsh and Wanda Ronner, The Fertility Doctor: John Rock and the Reproductive Revolution (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2008), с. 13.

С. 112. …он метался между двумя смотровыми… – Интервью с Рэйчел Эйкенбах, взятое автором, октябрь 2011 года.

С. 112. …доктор Рок. – Расшифровка интервью Лоретты Маклафлин, взятого Рэйчел Эйкенбах.

С. 112. …очень дурной ученый. – Там же.

С. 113. …если сделать его самоцелью… – James Reed, From Private Vice to Public Virtue: The Birth Control Movement and American Society Since 1830 (New York: Basic Books, 1978), с. 188.

С. 113. …водителем скорой помощи… – McLaughlin, The Pill, John Rock, and the Church, с. 17.

С. 114. …экстатической полноты. – John Rock, «Sex, Science and Survival», Eugenics Review 56, номер 2 (1964): 73.

С. 115. …«стыдная и порочная по сути своей»… – Janet E. Smith, Humanae Vitae: A Generation Later (Washington, DC: The Catholic University of America Press, 1991), с. 7.

С. 116. …за эту неоднозначную публикацию. – Leslie Woodcock Tentler, Catholics and Contraception: An American History (New York: Cornell University Press, 2004), с. 115.

С. 116. Наши люди показывают… – Там же, с. 77–78.

С. 117. …и оставаться католиком. – Маргарет Сэнгер – Мэрион Ингерсолл, письмо от 18 февраля 1954 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 117. …«реформированный католик»… – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, письмо от 21 июля 1954 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 118. …римский католицизм… – «Planed Fertility», Time, 9 февраля 1948 года.

С. 118. …смесь суеверий, науки и иносказаний. – John Rock and David Loth, «Birth Control Is Not Enough», Coronet, июнь 1950 года, с. 67–72.

С. 122. …обратить процедуру… – Marsh and Ronner, The Fertility Doctor, с. 131.

С. 122. …можно рассматривать как аномалию. – Elaine Tyler May, Barren in the Promised Land: Childless Americans and the Pursuit of Happiness (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997), с. 172.

С. 122. …стремление и потребность… – Там же, с. 153.

С. 123. …готовых на риск… – Marsh and Ronner, The Fertility Doctor, с. 154.

С. 123. …поговорили о работе. – Albert Q. Maisel, The Hormone Quest (New York: Random House, 1965), с. 119.

С. 124. …не повлечет мгновенной смерти. – Marsh and Ronner, The Fertility Doctor, с. 155.

С. 124. …ничего не обещал. – Расшифровка интервью с Луиджи Мастрояни, взятого Леоном Спероффом, без даты.

С. 124. …хотелось попробовать. – McLaughlin, The Pill, John Rock, and The Church, с. 109

С. 124. …пятьдесят миллиграммов прогестерона… – Laura V. Marks, Sexual Chemistry (New Haven, CT: Yale University Press, 2001), с. 93.

С. 125. …зачатие не может наступить… – Там же, с. 110.

С. 126. …с девятнадцати акций по цене 921,5 доллара. – П. И. Тиллмэн – Грегори Пинкусу, письмо от 16 июня 1953 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 126. …затвердевает в гранулу… – Грегори Пинкус – Элу Реймонду, письмо от 16 ноября 1953 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 126. …зеленый свет. – Эл Реймонд – Грегори Пинкусу, письмо от 12 ноября 1953 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 127. …не афишировать их участие… – Грегори Пинкус – Виктору Дриллу, письмо от 15 декабря 1954 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 127. …идти против Природы. – McLaughlin, The Pill, John Rock, and the Church, с. 111.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

С. 129. …полностью взять под контроль… – Albert Q. Maisel, The Hormone Quest (New York: Random House, 1965), с. 9.

С. 131. …образец всему миру для подражания. – Andrea Tone, Devices and Desires: A History of Contraceptives in America (New York: Hill and Wang, 2001), с. 208.

С. 131. …«цунами мужской похоти»… – Mary Louise Roberts, What Soldiers Do: Sex and the American GI in World War II France (Chicago, IL: University Of Chicago Press, 2013), с. 9.

С. 132. …медианный возраст, в котором женщина рожала первого ребенка… – «American Families: 75 Years of Change», Monthly Labor Review, Бюро статистики труда, март 1990 года, с. 7.

С. 134. Всем животным свойственно играть… – Beth Bailey, Sex in the Heartland (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999), с. 46.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

С. 136. …особых надежд… – Грегори Пинкус, «Отчет о ходе работы», 23 января 1953 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 136. …«патентуемым открытиям»… – Пол Хеншоу – Грегори Пинкусу, письмо от 26 января 1953 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 136. …прогрессивному мышлению… – Esther Katz, ред., The Selected Papers of Margaret Sanger, том 3 (Urbana: University of Illinois Press, 2010), с. 349.

С. 136. …такие условия… – Пол Хеншоу – Грегори Пинкусу, письмо от 26 января 1953 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 136. …вопрос запутанный… – Грегори Пинкус – Полу Хеншоу, письмо от 28 января 1953 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 137. …испытания на людях… – Пол Хеншоу – Грегори Пинкусу, письмо от 17 февраля 1953 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 137. …немножко ускорить… – Грегори Пинкус – Полу Хеншоу, письмо от 19 февраля 1953 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 138. …на тридцати – сорока женщинах. – Грегори Пинкус – «Планированию семьи», «Заявка на грант», 29 апреля 1953 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 138. …с точки зрения ваших ресурсов. – Грегори Пинкус – Полу Хеншоу, письмо от 30 марта 1953 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 139. Программы, призывающие к действию… – Gregory Pincus, The Control of Fertility (New York: Academic Press, 1965), с. 8.

С. 140. …встречались на полпути… – Расшифровка интервью с Луиджи Мастроянни, взятого Леоном Спероффом, без даты.

С. 141. …обе находились в Вустере… – «Dr. H. L. Kirkendall Dies in Worcester», Lowell Sun, 9 мая 1955 года.

С. 141. …между двумястами пятьюдесятью и тремястами в день… – Грегори Пинкус – Генри Киркендаллу, письмо от 30 апреля 1953 года, LOC.

С. 141. …просил отвезти их своего сына. – Интервью с доктором Генри Киркендаллом, взятое автором, 30 апреля 1953 года, LOC.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

С. 143. …и на чьей стороне. – Интервью с Расселлом Маркером, взятое Джеффри Л. Стручио, 1987 год (Филадельфийский фонд наследия химических наук, расшифровка записи № 0068).

С. 145. …тысяча восемьсот долларов в год… – Там же.

С. 146. …революционную работу. – Carl Djerassi, This Man’s Pill: Reflections on the 50th Birthday of the Pill (New York: Oxford University Press, 2001), с. 38.

С. 147. …занюханное бунгало». – Djerassi, This Man’s Pill, с. 43.

С. 147. В самых диких мечтах… – Andrea Tone, Devices and Desires: A History of Contraceptives in America (New York: Hill and Wang, 2001), с. 218.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

С. 149. …в длинной очереди машин. – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, письмо от 15 мая 1953 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 149. …влажный понедельник. – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, телеграмма «Уэстерн Юнион» от 1 июня 1953 года; «First Heat Wave Will End Today», Lowell Sun, 8 июня 1953 года.

С. 149. «То, что нужно». – Интервью с Изабель Чжан, взятое автором, июль 2013 года.

С. 149. …грант на 17,5 тысяч долларов… – Пол Хеншоу – Грегори Пинкус, письмо от 28 мая 1953 года, LOC.

С. 149. …чек на десять тысяч долларов… – Грегори Пинкус – Полу Хеншоу, письмо от 10 июня 1953 года, LOC.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

С. 151. …не делается ж ничего. – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, письмо от 27 декабря 1954 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 151. …каков объем проводимых испытаний. – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, письмо от 28 сентября 1953 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 151. …не намеревается спонсировать… – Маргарет Сэнгер – Катарине Декстер Мак-Кормик, письмо от 5 октября 1953 года, Собрание Армонда Филдза, USC.

С. 152. …уволен в результате борьбы за власть… – Маргарет Сэнгер – Мэрион Ингерсолл, 18 февраля 1954 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 152. …величайшей нужде всего движения… – Маргарет Сэнгер – Катарине Декстер Мак-Кормик, 5 октября 1954 года, Собрание Армонда Филдза, USC.

С. 152. …очаровательный человек… – Там же.

С. 152. …добиться результата… – Маргарет Сэнгер – Катарине Декстер Мак-Кормик, 12 октября 1953 года, Собрание Армонда Филдза, USC.

С. 153. …кажется, везет… – Грегори Пинкус – Элу Реймонду, письмо от 8 мая 1953 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 153. …показали себя лучше. – Расшифровка интервью Габриэля Бьяли, взятого Леоном Спероффом, август 2007 года.

С. 153. …восемь процентов всего дохода… – «Отчет к десятой годовщине», 1944–1954», Вустерский фонд экспериментальной биологии, Worcester, LOC.

С. 154. …около одной трети его годовой зарплаты… – Worcester Foundation for Experimental Biology Finance Committee Report, 3 ноября 1953 года, Worcester Foundation Papers, UM.

С. 154. …чувствую опустошенность… – Маргарет Сэнгер – Джульет Барретт Рубли, письмо от 26 января 1953 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 154. …до чего я могу дойти… – Там же.

С. 155. …никогда больше не выступать на публике. – Маргарет Сэнгер – Дороти Хэмилтон Браш, 14 января 1952 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 155. …уйти на пенсию… – Esther Katz, ред., The Selected Papers of Margaret Sanger, том 3 (Urbana: University of Illinois Press, 2010), с. 345.

С. 155. Чушь! – Маргарет Сэнгер – Руфусу Дэю – младшему, 6 декабря 1956 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 155. …развилась привычка. – Katz, The Selected Papers of Margaret Sanger, том 3, с. 319.

С. 155. …с твоей фиксацией на работе… – Дороти Хэмилтон Браш – Маргарет Сэнгер, письмо от 6 января 1953 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 155. …с рабским состоянием половины человечества… – Simone de Beauvoir, The Second Sex (New York: Random House, 2011), с. 766. Рус. изд.: Бовуар, Симона де. «Второй пол». СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2017. – Примеч. пер.

С. 156. …на изыскания и написание. – Маргарет Сэнгер – Джульет Барретт Рубли, письмо от 6 февраля 1953 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 156. …соединить наши усилия… – Fourth International Conference on Planned Parenthood, Report of the Proceedings, 17–22 августа 1953 года, Stockholm, Sweden (London: International Planned Parenthood Federation, 1953), с. 9.

С. 156. …когда люди сами хотели стерилизоваться… – Irene Headley Armes, «A Proposed Program of Research on the Status and Social Demand for Permanent Conception Control in the U. S. A, Fourth International Conference on Planned Parenthood, 17–22 августа 1953 года, Stockholm, Sweden.

С. 157. …благу как личности, так и общества. – Там же.

С. 157. Больше детей от тех, от кого надо… – «Intelligent or Unintelligent Birth Contol», Birth Control Review, май 1919 года, с. 12

С. 158. …как иммигранты запрашивают визы на въезд. – Речь Маргарет Сэнгер в Хэртфорде, Коннектикут, 11 февраля 1923 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 158. …не корми их правительство. – Маргарет Сэнгер – Катарине Декстер Мак-Кормик, 27 октября 1950 года. Собрание Армонда Филдза, USC.

С. 158. …должна быть привилегией, а не правом… – Katz, The Selected Papers of Margaret Sanger, том 3, с. 271.

С. 159. …консервативную программу социального контроля». – David M. Kennedy, Birth Control in America (New Haven, CT: Yale University Press, 1970), с. 121.

С. 160. Ничего физического между ними не происходило… – Lawrence Lader, «Margaret Sanger: Militant Pragmatist Visionary», On The Issues, Spring 1990, http://www.ontheissuesmagazine. com/1990spring/Spr90_Lader.php (по состоянию на 18.02.2014).

С. 160. Вспоминая прошлое, не могу припомнить момента, когда была бы счастлива… – Katz, The Selected Papers of Margaret Sanger, том 3, с. 333.

С. 160. …неугасимое пламя той силы, которая ведет вас? – Лоренс Лэйдер – Маргарет Сэнгер, письмо от 25 июля 1952 года, Margaret Sanger Papers, SSC; Katz, The Selected Papers of Margaret Sanger, том 3, с. 333.

С. 160. …в самом деле больной становишься. – Там же, с. 344.

С. 161. …ее пророком, ее движущей силой. – Lawrence Lader,The Margaret Sanger Story (New York: Doubleday, 1955), с. 340.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

С. 162. …шестьсот двадцать две тысячи долларов. – Bruce Crawford, Worcester Foundation for Experimental Biology Finance Committee Report, 16 октября, 1953, Worcester Foundation Papers, UM.

С. 162. …накладные расходы… – Там же.

С. 163. …выделив пятьдесят тысяч долларов. – Там же.

С. 164. …страстная и полная надежд… – Грегори Пинкус – Фрэнку Фримант-Смиту, 25 сентября 1953 года, LOC.

С. 164. …метаболизма стероидов. – «Synopsis of Worcester Foundation for Experimental Biology Research Projects», 1953–1954, Worcester Foundation Papers, UM.

С. 164. …новые исследования по контролю размножения. – «Minutes of the Tenth Annual Trustees Meeting of the Worcester Foundation for Experimental Biology», 12 июня 1954 года, Worcester Foundation Papers, UM.

С. 164. …в письме Мак-Кормик… – Маргарет Сэнгер – Катарине Декстер Мак-Кормик, письмо от 13 февраля 1954 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 164. …просто выразил надежду… – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, 17 февраля 1954 года, Собрание Армонда Филдза, USC.

С. 165. Я слегка потеряла терпение… – Там же.

С. 165. …ошибалась, считая иначе. – Там же.

С. 166. …первых испытаний на людях. – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, 13 ноября 1953 года, Собрание Армонда Филдза, USC.

С. 166. …забывают принимать препараты. – Там же.

С. 167. …произвести те же эксперименты в США было бы «чрезвычайно затруднительно». – Грегори Пинкус – Катарине Декстер Мак-Кормик, письмо от 5 марта 1954 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 167. …«несколько повышенное»… – Грегори Пинкус – Элу Рэймонду, 26 января 1954 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 168. …отчаянно жаждавшем более эффективных средств контроля рождаемости. – Annette B. Ramirez de Arellano, Colonialism, Catholicism, and Contraception (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1983), с. 108.

С. 168. …«интеллигентные овулирующие женщины»… – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, 21 октября 1954 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 169. …средняя мать Пуэрто-Рико рожала 6,8 детей… – Reuben Hill, J. Mayone Stycos, Kurt W. Black, The Family and Population Control (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1959), с. 13.

С. 170. …женщины были твердо намерены больше не рожать. – Расшифровка интервью с Эдрис Райс-Рэй, взятого Эллен Челсер, без даты, SSC.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

С. 171. …в автокатастрофах погибало в десять раз больше детей. – David M. Oshinsky, Polio: An American Story (Oxford, UK, and New York: Oxford University Press, 2005), с. 5.

С. 172. …на шестистах тысячах детей… – Там же, с. 199.

С. 173. …мировое население удвоится… – «There Won’t be Room to Breathe in 2023 If Birth-Death Rate Continues», Panama City News-Herald, 6 апреля 1953 года.

С. 173. …одной из наиболее перенаселенных в мире. – «Population Control in Puerto Rico: The Formal and Informal Framework», Law and Contemporary Problems 25, номер 3 (1960): 558–576.

С. 173. …заселен в двенадцать раз плотнее, чем США… —Там же.

С. 173. …почти каждый десятый… – «Flow of Puerto Ricans Here Fills Jobs, Poses Problems», New York Times, 23 февраля 1953 года.

С. 173. …на площади сто миль… – «Puerto Rico Faces Two Big Problems», New York Times, 27 июня 1954.

С. 174. …усилило скученность. – Там же.

С. 174. …меньше четырех. – P. K. Hatt, Backgrounds of Human Fertility in Puerto Rico (Princeton, NJ: Princeton University Press, 1952), с. 53, таблица 37.

С. 174. Так что хватит двоих. – J. Mayone Stycos, Family and Fertility in Puerto Rico (New York: Columbia University Press, 1955), с. 160.

С. 174. …социальная революция. – Там же, с. 159.

С. 175. Какое ж тут удовольствие… – Там же, с. 163–164.

С. 175. …нарочно вышли замуж за мужчин… – Там же, с. 164.

С. 176. …так или иначе предохранялись. – Там же, с. 217.

С. 176. …самолет домой в понедельник. – Annette B. Ramirez de Arellano, Colonialism, Catholicism, and Contraception (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1983), с. 146.

С. 176. …примерно в шестьсот долларов. – Там же.

С. 177. …«угрожает всему обществу»… – Stycos, Family and Fertility in Puerto Rico, с. 255.

С. 177. А то и другое сразу – не выйдет. – Расшифровка интервью с Эдрис Райс-Рэй, взятого Эллен Челсер, без даты, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 178. Ей порекомендовали диафрагму. – Расшифровка устного рассказа Эдрис Райс-Рэй, выполненная Джеймсом Ридом, март 1987 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 178. …стали откровением. – Расшифровка интервью с Эдрис Райс-Рэй, взятого Эллен Челсер, без даты, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 178. …мне такой жизни было мало. – Там же.

С. 178. …и чем-нибудь помочь другим женщинам… – Там же.

С. 178. …переехала с дочками в Сан-Хуан… – Там же.

С. 179. …они не делают ничего. – Эдрис Райс-Рэй – Уильяму Фогту, 10 декабря 1953 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 179. У нас сто шестьдесят клиник… – Там же.

С. 180. …«ищет хоть кого-нибудь». – Расшифровка интервью с Эдрис Райс-Рэй, взятого Эллен Челсер, без даты, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 180. Открываются колоссальные возможности… – Эдрис Райс-Рэй – Грегори Пинкусу, письмо от 6 марта 1954 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 181. Только пять не ощутили побочных эффектов. – Записка, озаглавленная «Pseudopregnancy Data», 15 июня 1954 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 181. …собрать группу из пятидесяти женщин. – Грегори Пинкус – доктору Мануэлю Фернандезу Фастеру, письмо от 19 октября 1954 года, LOC.

С. 181. …в худшем случае неудобна… – записка Грегори Пинкуса от 1 ноября 1954 года, John Rock Papers, CLM.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

С. 184. По словам ее дочери Тины Мерсье. – Телефонное интервью с Тиной Мерсье, взятое автором, апрель 2013 года.

С. 185. За глаза… – Телефонное интервью с доктором Енохом Кэллоуэем, взятое автором, март 2013 года.

С. 186. …один пациент обезглавил другого… – «12-State Alarm For Worcester Mental Patient Who Axed Inmate», Lowell Sun, 22 июля 1943 года.

С. 186. …которым никакие наши усилия не помогали». – Enoch Callaway, Asylum: A Mid-Century Madhouse and Its Lessons about Our Mentally Ill Today (Westport, CT: Praeger, 2007), с. 6.

С. 187. …испражняясь и мочась, где застанет позыв. – Там же, с. 9.

С. 187. …выдирая себе волосы от злости. – Там же, с. 8.

С. 187. Я невольно представлял себе… – Там же, с. 9.

С. 188. …о которых сейчас и подумать нельзя… – Телефонное интервью с доктором Енохом Кэллоуэем, взятое автором, март 2013 года.

С. 188. Хотим уведомить директоров… – Оскар Резник – Грегори Пинкусу, без даты, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 189. …лечения мужской гомосексуальности. – Andrea Tone, ред., Controlling Reproduction (Wilmington, DE: Scholarly Resources, 2001), с. 220.

С. 189. …были так же психотичны… – «Field Study with Enovid as a Contraceptive Agent», ERW, Proceedings of a Symposium on 19-Nor Progestational Steroids, 118, Searle Research Laboratories, 23 января 1957 года.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

С. 190. …ему, Року, этот стиль не нравится. – Интервью с Рэйчел Эйкенбах, взятое автором, октябрь 2011 года.

С. 191. Но по поводу более долгих сроков… – Loretta McLaughlin, The Pill, John Rock, and The Church: The Biography of a Revolution (Boston: Little, Brown, 1982), с. 111.

С. 191. …дает информацию точную и реалистичную. – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, 19 июля 1954 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 191. …Пинкус и Рок отказались. – Margaret Marsh and Wanda Ronner, The Fertility Doctor: John Rock and the Reproductive Revolution (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2008), с. 158.

С. 191. …«ради какого-то абстрактного исследования». – Там же, с. 159.

С. 191. Что случилось с тобой… – Маргарет Сэнгер – Абрахаму Стоуну, письмо от 2 марта 1954 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 193. …полезного для практики знают огорчительно мало. – Там же, с. 169.

С. 193. …главный выступающий – католик? – Уинифилд Бест – Джону Року, письмо от 9 марта 1954 года, Winfield Best, John Rock Papers, CLM.

С. 193. …важности проблемы роста мирового населения. – Джон Рок – Уинифилду Бесту, письмо от 11 марта 1954 года, John Rock Papers, CLM.

С. 195. Два больших шага должна сделать женщина… – David Halberstam, The Fifties (New York: Villard Books, 1993), с. 591.

С. 196. …и мыть посуду, и всегда при этом оставаться желанной. – Marlene Dietrich, «How to Be Loved», Ladies’ Home Journal, январь 1954 года.

С. 196. …все делать вместе. – «Listen, Marlene!», Ladies’ Home Journal, апрель 1954 года.

С. 196. …за кулисами политических кампаний. – Joanne Meyerowitz, ред., Not June Cleaver: Women and Gender in Postwar America, 1945–1960 (Philadelphia, PA: Temple University Press, 1994), с. 250.

С. 197. …старое противоречие снимается. – James R. Petersen, The Century of Sex: Playboy’s History of the Sexual Revolution, 1900–1999 (New York: Grove Press, 1999), с. 233.

С. 197. Вообще я в этих сексуальных делах плохо разбираюсь… – J. D. Salinger, The Catcher in the Rye (Boston: Little, Brown, 1951), с. 63–64. Рус. изд.: Сэлинджер, Дж. Д. «Над пропастью во ржи». М.: Издательство «Эксмо-Пресс», 2013.

С. 198. …крутил роман с медсестрой… – Gay Talese, Thy Neighbor’s Wife (New York: Doubleday, 1980), с. 50.

С. 198. …звонок из гражданского суда. – Там же, с. 72.

С. 198. …рос быстрее тиражей прочих американских журналов. – Там же, с. 73.

С. 199. …если можно подавить овуляцию… – Грегори Пинкус – Маргарет Сэнгер, письмо от 31 марта 1954 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

С. 200. …ошалелый, но невредимый. – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, письмо от 1 февраля 1955 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 200. …поймать попутку до Бостона. – Там же.

С. 201. …готовая нести напитки. – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард, взятое автором, октябрь 2011 года.

С. 201. …отказались поставлять химикат… – Маргарет Сэнгер – Катарине Декстер Мак-Кормик, 22 апреля 1954 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 201. …как и почему этот препарат действует. – Margaret Marsh and Wanda Ronner, The Fertility Doctor: John Rock and the Reproductive Revolution (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2008), с. 170.

С. 202. …ставит под серьезное сомнение… – Эл Реймонд – Грегори Пинкусу, письмо от 3 января 1955 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 202. …отправлять его [норэтинодрел] вам без этикетки… – Там же.

С. 202. …не хотели, чтобы менструация беспокоила их… – Расшифровка интервью с Энн Меррилл, взятого Леоном Спероффом, май 2007 года.

С. 203. …предложат студенткам участвовать… – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, 1 февраля 1955 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 204. Лора была поражена и очарована. – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард, взятое автором, октябрь 2011 года; David Halberstam, The Fifties (New York: Villard Books, 1993), с. 604.

С. 204. …принимать пациенток и проводить эксперименты. – Armond Fields, Katharine Dexter McCormick: Pioneer for Women’s Rights (Westport, CT: Praeger, 2003), с. 268.

С. 204. …Мак-Кормик была настолько уверена в успехе… – Катарина Декстер Мак-Кормик – Брюсу Кроуфорду, 5 января 1955 года, Worcester Foundation Papers, UM.

С. 205. …вдобавок к двадцати тысячам… – Катарина Декстер Мак-Кормик – Хадсону Хоагленду, 13 августа 1954 года, Worcester Foundation Papers, UM.

С. 205. …из-за недостатка средств. – Катарина Декстер Мак-Кормик – Брюсу Кроуфорду, 5 января 1955 года, Worcester Foundation Papers, UM.

С. 206. …перебои в снабжении продовольствием… – «60,000,000 Buyers to Enter Market», New York Times, 15 марта 1955 года.

С. 206. «Дети, дети, дети – 4 000 000 проблем». – «Washington: Babies, Babies, Babies – 4,000,000 Problems», New York Times, 27 февраля 1955 года.

С. 207. …по-настоящему и с пользой для людей. – «San Juan Talks Open on Birth Control Theme Held Key to Caribbean Problems», New York Times, 13 мая 1955 года.

С. 208. Я на такую работу ни за какие деньги не соглашусь… – «The Plight of the Young Mother», Ladies’ Home Journal, февраль 1956 года, с. 107.

С. 208. …если это можно назвать отпуском. – Там же.

С. 209. …в частном порядке и без лишнего шума… – «Scientists Near Goal in Finding Simple Birth Control Method», Middleboro Daily News (Kentucky), 14 июля 1955 года.

С. 209. …от проекта к проекту… – Ellen Chesler, Woman of Valor: Margaret Sanger and the Birth Control Movement in America (New York: Simon & Schuster, 2007), с. 437.

С. 209. …Пятой Международной конференции… – Там же.

С. 210. Если бы только эти испытания не тянулись так отчаянно долго! – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, письмо от 1 февраля 1955 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

С. 211. …его не беспокоило. – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард, взятое автором, июль 2013 года.

С. 212. …«он это учтет при выставлении оценок». – Дэвид Тайлер – Грегори Пинкусу, письмо от 8 июля 1955 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 212. …«дела не будет». – Дэвид Тайлер – Грегори Пинкусу, письмо от 14 июня 1955 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 213. …который принимала от бессонницы. – Jean H. Baker, Margaret Sanger: A Life of Passion (New York: Hill and Wang, 2011), с. 285.

С. 213 …мне вообще ничего не нужно. – Маргарет Сэнгер – Джульет Барретт Рубли, письмо от 13 февраля 1955 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 214. …«открыло вены грусти»… – Ellen Chesler, Woman of Valor: Margaret Sanger and the Birth Control Movement in America (New York: Simon & Schuster, 2007), с. 415.

С. 214. …более шестисот тридцати восьми тысяч легальных абортов… – «Mrs. Sanger’s Visit Excites Japanese», New York Times, 10 ноября 1952 года.

С. 214. …спрос на аборты пойдет вниз. – «Foreword», Fifth International Conference on Planned Parenthood, Report of the Proceedings (Tokyo), октябрь 1955 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 214 …«более научные» названия. – Маргарет Сэнгер – Катарине Декстер Мак-Кормик, письмо от 13 апреля 1955 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 214. …прогестероновыми морскими свинками». – Там же.

С. 215. …ему явно очень необходима. – Там же.

С. 215. Выглядит совсем неплохо… – Margaret Marsh and Wanda Ronner, The Fertility Doctor: John Rock and the Reproductive Revolution (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2008), с. 170.

С. 216. …из испытаний в Пуэрто-Рико вышло… – Грегори Пинкус – Катарине Декстер Мак-Кормик, письмо от 1 октября 1955 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 216. …по дороге из Шрусбери в Сан-Хуан. – Грегори Пинкус – Сельсо Гарсие, письмо от 23 июня 1955 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 217. …«очень мало данных, о которых есть смысл докладывать»… – Грегори Пинкус – Дэвиду Тайлеру, 22 июня 1955 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 217. …счета за покупки отправлялись Мак-Кормик. – Assorted receipts, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 218. …мебель у своего дяди в Монреале. – Assorted receipts, Worcester Foundation Papers, UM.

С. 218. …и на грядущие поездки. – Катарина Декстер Мак-Кормик – Брюсу Кроуфорду, 12 июля 1955 года, Worcester Foundation Papers, UM.

С. 218. …работа над таблеткой остановится хоть на минуту. – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, письмо от 29 июня 1955 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 219. Говоришь с молодыми студентками… – «Margaret Sanger Thinks Crusading Spark Dampened», Oxnard Press Courier, 10 мая 1955 года.

С. 219. …за улучшение условий для женщин в тюрьмах. – Там же.

С. 219. …после конференции в Японии. – Beryl Suitters, Be Brave and Angry: Chronicles of the International Planned Parenthood Federation (London: International Planned Parenthood Federation, 1973), с. 132.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

С. 221. …две тысячи гражданских… – National World War II Museum, http://www.nationalww2museum.org/learn/education/for-students/ww2-history/ww2-by-the-numbers/world-wide-deaths.html (по состоянию на 18.02.2014).

С. 221. …проявлением колониальной самонадеянности… – John Dower, Embracing Defeat: Japan in the Wake of World War II (New York: W. W. Norton & Company, 1999), с. 23. Рус. изд.: Дауэр, Джон У. «В объятиях победителя». М.: Издательский дом «Серебряные нити», 2017.

С. 221–222. …куртизанок, проституток, маркитанток и жен-прислужниц. – Michael Hoffman, «Revolution Was in the Air During Japan’s Taisho Era», Japan Times, 29 июля 2012 года, http://www.japantimes.co.jp/life/2012/07/29/general/revolution-was-inthe- air-during-japans-taisho-era-but-soon-evaporated-into-the-statusquo/#.UwdeDpGuPk4 (по состоянию на 20.02.2014).

С. 222. …смены по тринадцать часов. – Дневник Сэнгер, 1922 год, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 222. …яркое и долгое впечатление. – Ellen Chesler, Woman of Valor: Margaret Sanger and the Birth Control Movement in America (New York: Simon & Schuster, 2007), с. 365.

С. 222. …нелегальный препарат для аборта… – Carolyn Eberts, «The Sanger Brand: The Relationship of Margaret Sanger and the Pre-War Japanese Birth Control Movement», Master’s Thesis, Bowling Green State University, 2010.

С. 223. …никаких священников… – Margaret Sanger, My Fight for Birth Control (New York: Farrar & Rinehart Incorporated, 1931), с. 254.

С. 223. …число абортов в стране резко выросло… – Sheila Matsumoto, «Women in Factories» in Women in Changing Japan, ред. Joyce Lebra, Joy Paulson, Elizabeth Powers (Boulder, CO: Westview Press, 1970), с. 56.

С. 223. …стерилизаций в сорок девятом году… – Yoshio Koya, Pioneering in Family Planning (Tokyo: Japan Medical Publishers, 1963), с. 63.

С. 224. …во всех других приспособлениях. – «Birth-control Pill Reported by Expert», Pasadena Independent, 19 октября 1955 года.

С. 224. …таблеткой надежды на чудо. – «Foreword», Fifth International Conference on Planned Parenthood, Report of the Proceedings (Tokyo), октябрь 1955 года, SSC.

С. 225. …пожаловался на проблемы с желудком… – Записная книжка Лоры Пинкус-Бернард, семейный архив Пинкусов.

С. 225. …ощущает Японию как родную для себя страну. – Заголовок недоступен, Mainichi Shimbun, 24 октября 1955 года.

С. 225. …были не готовы говорить на прошлых конференциях. – Заголовок недоступен, Asahi Shimbun, 24 октября 1955 года.

С. 226. …сейчас такое соединение неизвестно. – Paul Vaughan, The Pill on Trial (New York: Coward-McCann, Inc., 1970), с. 32–33.

С. 226. …понадобится время на доказательство… – Расшифровка интервью с Джуди Маккан, взятого Леоном Спероффом, май 2007 года.

С. 227. …«неизбежное зло». – Vaughan, The Pill on Trial, с. 42.

С. 227. До тех пор пока мы не узнаем больше… – Там же, с. 33.

С. 227. Другого такого настолько уверенного в себе человека я в жизни не знала… – Лора Пинкус-Бернард, электронное письмо автору от 1 сентября 2013 года.

С. 228. Сейчас мы не можем на основании наших наблюдений… – Vaughan, The Pill on Trial, с. 33.

С. 228. …насколько нам хотелось бы. – Там же, с. 34.

С. 229. …нужны доказательства получше… – Там же.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

С. 231. …волшебство и тайна нашего времени… – Грегори Пинкус – Херманну Джозефу Мюллеру, Hermann Joseph Muller Papers, Lilly Library, Indiana University, Bloomington, Indiana.

С. 231. …примерно наравне с мужчинами… – «Women’s Vote: The Bigger Half?» New York Times Magazine, 21 октября 1956.

С. 232. …«Злая-Как-Черт». – «Letters to Geraldine», Oakland Tribune, 3 ноября 1955 года.

С. 232. …хотя награда получилась не из лучших. – Там же.

С. 233. Пусть кто-нибудь расскажет этой юной леди… – «Letters to Geraldine», Oakland Tribune, 8 декабря 1955 года.

С. 233. …кто-то назвать меня грешницей… – Там же.

С. 233. Я готова была все на свете оттрахать… – David Dalton, Piece of My Heart: The Life, Times and Legend of Janis Joplin (New York: St. Martin’s Press, 1985), с. 147.

С. 233. …от этих крысиных бегов и от участи домохозяйки. – Marge Piercy, «Through the Cracks: GrowingUp in the Fifties», Particolored Blocks for a Quilt (Ann Arbor: University of Michigan Press, 1982), с. 155–156.

С. 234. …«тверд и готов». – Grace Metalious, Peyton Place (New York: Julian Messner, 1956), с. 124.

С. 234. …двадцать девятый американец. – Там же, с. 8.

С. 234. …где-то что-то происходит. – Там же, с. 9.

С. 235. …взят под строжайший карантин. – Там же, с. 14.

С. 235. …для пропаганды сексуального просвещения. – Linda Gordon, The Moral Property of Women: A History of Birth Control Politics in America (Urbana: University of Illinois Press, 2007), с. 255.

С. 236. …которые хотят перемен. – «The Attitude of the Roman Catholic Church», Internal Memo, International Planned Parenthood Federation, 28 февраля 1955 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 236. …выражение природного и божественного закона. – John T. Noonan, Contraception: A History of Its Treatment by the Catholic Theologians and Canonists (Cambridge, MA: Harvard University Press), с. 467.

С. 237. …на двадцать процентов больше. – Leslie Woodcock Tentler, Catholics and Contraception: An American History (Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004), с. 133.

С. 237. …уютное будущее на земле. – Там же, с. 132.

С. 238. …решил результаты не публиковать. – Там же, с. 200.

С. 238. …перестали регулярно исповедоваться и причащаться. – Там же, с. 135.

С. 238. …отчаянные и неудачные попытки… – Анонимное письмо редактору, Liguorian 48, номер 10 (1960): 39.

С. 238. Церковь учила меня… – Интервью с Лореттой Маклафлин, взятое автором, октябрь 2011 года.

С. 238. …пренебрежением… – Там же.

С. 239. …действуют ли препараты. – Katharine Dexter McCormick, «Notes on Conversation with John Rock», 9 января 1956 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 239. Моя церковь может намного больше, чем вы думаете. – Loretta McLaughlin, The Pill, John Rock, and the Church, (Boston: Little, Brown, 1982), с. 142.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

С. 240. Нужен был новый подход. – Katharine Dexter McCormick, «Notes on Conversation with Dr. Pincus», 5 марта 1956 года, Armond Fields Collection, USC.

С. 241. Я сперва побаивалась… – Расшифровка интервью с Эдрис Райс-Рэй, взятого Эллен Челсер, SSC, без даты.

С. 241. …так обаятелен и уверен в себе… – Там же.

С. 241. …церкви в это дело ни за каким чертом соваться не надо. – Там же.

С. 242. …за месяцы работы никуда не переедет. – Эдрис Райс-Рэй – Грегори Пинкусу, письмо от 17 апреля 1956 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 242. …контролировать размер семьи. – Edris Rice-Wray, «Field Study with Enovid as a Contraceptive Agent», Proceedings of a Symposium on 19-Nor Progestational Steroids, 79, Searle Research Laboratories, 23 января 1957 года.

С. 243. Разговоры с матерями… проходили очень легко… – Эдрис Райс-Рэй, речь перед Шведским королевским эндокринным обществом, 9 марта 1962 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 243. …из-за религиозного запрета. – Там же.

С. 243. …с ума сходят, так хотят уже получить таблетку. – Эдрис Райс-Рэй – Грегори Пинкусу, 17 апреля 1956 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 244. Мы полагаем… – Loretta McLaughlin, The Pill, John Rock, and the Church (Boston: Little, Brown, 1982), с. 122.

С. 245. …вспоминал он в одном интервью годы спустя… – Там же, с. 123.

С. 245. …просто-напросто полностью неправильны. – «Recent Progress in Hormone Research», Proceedings of the Laurentian Hormone Conference, том 13, (New York: Academic Press Inc., 1957), с. 340.

С. 245. …более высоких форм развлечений. – McLaughlin, The Pill, John Rock, and the Church, с. 45.

С. 246. …плюхнулись голыми в бассейн. – Там же.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

С. 247. Тогда все и задвигалось. – Маргарет Сэнгер – Катарине Декстер Мак-Кормик, письмо от 12 декабря 1956 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 247. …заговор молчания нарушен. – Там же.

С. 248. …с дайкири в постели. – Madeline Gray, Margaret Sanger: A Biography of the Champion of Birth Control (New York: Richard Marek Publishers, 1979), с. 429.

С. 248. …уложили спать. – Там же, с. 428.

С. 248. …биологическую свободу и развитие женщин. – Маргарет Сэнгер – доктору Кеннету Роузу, письмо от 20 августа 1956 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 248. …это бессмысленное «Федерация планирования семьи». – Там же.

С. 249. …это будет сенсация. – Интервью с Джеффом Даттоном, взятое автором, октябрь 2011 года.

С. 249. До вашего ответа… – Пегги Блейк – Грегори Пинкусу, письмо от 28 июля 1956 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 249. …практически убеждает его… – Грегори Пинкус – Пегги Блейк, письмо от 2 августа 1956 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 250. Я была готова убить любого… – Пегги Блейк – Грегори Пинкусу, письмо от 4 августа 1956 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 250. …терять на этом деньги. – Там же.

С. 250. …начинайте новый флакон. – Edris Rice-Wray, «Field Study with Enovid as a Contraceptive Agent», Proceedings of a Symposium on 19-Nor Progestational Steroids, 79, Searle Research Laboratories, 23 января 1957 года.

С. 250. …все таблетки сразу. – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард, взятое автором, июль 2013 года.

С. 251. Женщина, одетая медсестрой… – Статья в El Imparcial, перевод на англ. Эдрис Райс-Рэй, 21 апреля 1956 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 251. …страдал от неприятных побочных эффектов. – Айрис Родригес – Грегори Пинкусу, письмо от 8 мая 1956 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 251. …двадцать от изначальных ста… – Грегори Пинкус – Катарине Декстер Мак-Кормик, письмо от 11 октября 1956 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 252. …вас уважают, но опасаются. – Эдрис Райс-Рэй – Грегори Пинкусу, письмо от 20 декабря 1956 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 252. …придется его бросить. – Там же.

С. 252. Мы только скажем… – Айрис Родригес – Грегори Пинкусу, письмо от 8 мая 1956 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 252. …нельзя ли им тоже. – Расшифровка интервью с Эдрис Райс-Рэй, взятого Эллен Челсер, SSC, без даты.

С. 252. …обращаются ко мне, когда я их навещаю… – Там же.

С. 253. …«это зрелище оказалось весьма убедительным для их соседок»… – Celso-Ramуn Garcia, M. D., «The Early History of Oral Contraceptives», черновик речи, John Rock Commemorative Symposium, 21 октября 1980 года, CLM.

С. 253. …из-за невыносимости побочных эффектов. – Грегори Пинкус – Катарине Декстер Мак-Кормик, письмо от 11 октября 1956 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 253. …через семнадцать дней… – Edris Rice-Wray, «Field Study with Enovid as a Contraceptive Agent», Proceedings of a Symposium on 19-Nor Progestational Steroids, 79, Searle Research Laboratories, 23 января 1957 года.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

С. 256. Секс до свадьбы? – Интервью со Сью Диксон, взятое автором, июнь 2013 года.

С. 256. Я повез ее на охоту в Мичиган… – Интервью с Уэсом Диксоном, взятое автором, июнь 2013 года.

С. 258. …любил рисковать… – Интервью со Сью Диксон, взятое автором, июнь 2013 года.

С. 259. …такой процент прибыли… – William I. Latourette, «More Wonder Drugs», Barron’s National Business and Financial Weekly, 28 апреля 1958 года, с. 11.

С. 259. …на двадцать шесть миллионов… – «Container Corp. Sets 2 Records», New York Times, February 3, 1956, с. 31.

С. 259. Это были муж Сью – Уэс Диксон… – «Searle Aide Promoted to Overseas Unit Post», New York Times, 12 января 1956 года.

С. 259. Я? – Интервью со Сью Диксон, взятое автором, июнь 2013 года.

С. 260. …«социологические последствия» таблетки… – Celso-Ramуn Garcia, M. D., «The Early History of Oral Contraceptives», черновик речи, John Rock Commemorative Symposium, 21 октября 1980 года, CLM.

С. 260. …жертвовал деньги на контроль рождаемости… – Loretta McLaughlin, The Pill, John Rock, and the Church (Boston: Little, Brown, 1982), с. 135.

С. 261. …не упоминать в статье… – Эл Рэймонд – Грегори Пинкусу, письмо от 4 октября 1957 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

С. 263. …«повышенной эмоциональной возбудимости пуэрториканок»… – Annette B. Ramirez de Arellano, Colonialism, Catholicism, and Contraception (Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1983), с. 116.

С. 264. …на обучение врачей работе с ним. – Там же, с. 117.

С. 264. «O, doctora, opéreme»… – Расшифровка интервью с Аделин Сэттертуэйт, взятого Джеймсом Ридом, Schlesinger-Rockefeller Oral History Project, июнь 1974 года.

С. 264. …она не делала операцию. – Там же.

С. 264. …едва было место «протиснуться пешеходу». – Кларенс Гэмбл – Маргарет Сэнгер, письмо от 13 марта 1957 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 264. …если предохраняются. – Расшифровка интервью с Аделин Сэттертуэйт, взятого Джеймсом Ридом, Schlesinger-Rockefeller Oral History Project, июнь 1974 года.

С. 265. …шейка матки выглядит раздраженной. – Аделин Сэттертуэйт – Кларенсу Гэмблу, письмо от 2 декабря 1959 года, Clarence Gamble Papers, CML, Harvard.

С. 266. За время 1279 циклов… – Nelly Oudshoorn, Beyond the Natural Body (London and New York: Routledge, 1994), с. 132.

С. 267. …появлялись дети… – Albert Q. Maisel, The Hormone Quest (New York: Random House, 1965), с. 46.

С. 269. …тащиться в ванную за диафрагмой. – Loretta McLaughlin, The Pill, John Rock, and the Church (Boston: Little, Brown, 1982), с. 138.

С. 269. …взяв под свой контроль цепь поставки. – Грегори Пинкус – Джеку Сёрлу, 29 января 1957 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 269. …некоторых новых гормональных продуктов. – J. G. Searle, Annual Meeting of Stockholders, 26 апреля 1958 года, расшифровано Worcester Foundation records, UM.

С. 269. …Джерасси подталкивал «Парк-Дэвис»… – Carl Djerassi, This Man’s Pill (Oxford, UK: Oxford University Press, 2001), с. 54.

С. 270. …«мелочевкой». – Там же.

С. 270. …совершенно неизвестную в смысле общественного мнения территорию. – Paul Vaughan, The Pill on Trial (New York: Coward-McCann, Inc., 1970), с. 49.

С. 270. …физиологического контроля рождаемости. – «Contraceptive Pill?», Time, 5 мая 1957 года, с. 83.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

С. 272. «Наделенные, согласно поверью, магической силой». – Suzanne White Junod, Lara Marks, «Women’s Trials: The Approval of the First Oral Contraceptive in the United States and Great Britain», Journal of the History of Medicine and Allied Sciences 57, номер 2 (2002): 127.

С. 273. ПРЕДЛАГАЮ ЗАКРЫТЬ РОТ. – Грегори Пинкус – Джону Року, письмо от 26 июня 1957 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 273. …«блестящей и усердной» работы… – «New Hope for Childless Women», Ladies’ Home Journal, August 1957, с. 46.

С. 273. …не сотрудничала с автором. – А. С. Уинтер – Эдварду Тайлеру, письмо от 6 августа 1957 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 274. …только врачам Западного побережья. – Грегори Пинкус – Маргарет Сэнгер, 22 июля 1957 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 274. …любой врач может выписать… – Там же.

С. 275. Хотя у нас нет сомнений… – Там же.

С. 275. …решил побаловать себя. – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард и Джеффом Даттоном, взятое автором, октябрь 2011.

С. 277. …при краткосрочном применении с этой целью он безопасен. – Suzanne White Junod, Lara Marks, «Women’s Trials: The Approval of the First Oral Contraceptive in the United States and Great Britain», Journal of the History of Medicine and Allied Sciences 57, номер 2 (2002), с. 117–160.

С. 278. Умоляю, пожалуйста, помогите… – Письмо Грегори Пинкусу от 31 октября 1957 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 278. Спасите мою замужнюю дочь… – Письмо Грегори Пинкусу от 21 июня 1957 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 278. Мне совершенно необходима ваша помощь… – Письмо Грегори Пинкусу, без даты, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 279. …сильное оружие. – Телефонное интервью с Хью Хефнером, взятое автором, февраль 2012 года.

С. 279. Не помню… – Там же.

С. 279. …бесплатной рекламой». – McLaughlin, The Pill, John Rock, and the Church (Boston: Little, Brown, 1982), с. 139.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

С. 280. Добрый вечер… – Расшифровка интервью с Маргарет Сэнгер, взятого Майком Уоллесом, цит. по Esther Katz, ред., The Selected Papers of Margaret Sanger, том 3 (Urbana: University of Illinois Press, 2010), с. 423

С. 280. …необычно теплый и влажный… – «Weather Man Slips Up on Ice Skating in City», New York Times, 22 сентября 1957 года.

С. 280–281. …навязчивый, непочтительный и зачастую… – Mike Wallace, Between You and Me (New York: Hyperion, 2005), с. 2.

С. 281. …бесстрашным оводом… – Там же, с. 136.

С. 281. Я хотел бы спросить вас вот о чем… – Расшифровка интервью с Маргарет Сэнгер, взятого Майком Уоллесом, цит. по Katz, ред., Selected Papers of Margaret Sanger, том 3, с. 432

С. 283. Очень жаль… – Письмо к Маргарет Сэнгер от 21 сентября 1957 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 283. Но она прочла колонку… – Madeline Gray, Margaret Sanger: A Biography of the Champion of Birth Control (New York: Richard Marek Publishers, 1979), с. 435.

С. 283. …похоти и животных совокуплений. – Там же.

С. 283. …р.-к. церковь становится все более наглой… – Там же.

С. 284. Если женщина принимает лекарство… – John T. Noonan, Contraception: A History of Its Treatment by the Catholic Theologians and Canonists (Cambridge, MA: Harvard University Press), с. 461.

С. 285. …и к идеальному здоровью или к идеальному зрению. – Там же, с. 463.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

С. 286. Мне это показалось очень странным… – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард, взятое автором, июль 2013 года.

С. 286. La señora de las pastillas… – Там же.

С. 287. Многие из них так никогда и не вышли замуж официально. – Там же.

С. 288. …не могли выполнить местные медицинские сотрудники. – Расшифровка интервью с Аделин Сэттертуэйт, взятого Джеймсом Ридом, Schlesinger-Rockefeller Oral History Project, июнь 1974 года.

С. 288. …высокий процент безграмотных среди гаитянок… – Laura V. Marks, Sexual Chemistry (New Haven, CT: Yale University Press, 2001), с. 104.

С. 289. …следующая самая большая категория, гели и диафрагмы… – Robert Sheehan, «The Birth Control ‘Pill’», Fortune, апрель 1958 года, с. 222.

С. 289. …для вас не новости… – А. С. Уинтер – Грегори Пинкусу, письмо от 29 декабря 1958 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

С. 290. …использование любых препаратов, лекарственных средств или приспособлений… – Journal of the American Institute of Criminal Law and Criminology, том 10, с. 53.

С. 290. …«выставлять, продавать, прописывать, поставлять»… – Fred Kaplan, 1959: The Year Everything Changed (Hoboken, NJ: John Wiley & Sons, 2009), с. 226.

С. 292. Не знаю, одобрите ли вы… – Margaret Marsh, Wanda Ronner, The Fertility Doctor: John Rock and the Reproductive Revolution (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2008), с. 213–214.

С. 292. Эновид – искусственный гормон… – Там же, с. 214.

С. 293. …снять все теологические возражения… – Bernard Asbell, The Pill: A Biography of the Drug That Changed the World (New York: Random House, 1995), с. 154.

С. 294. …чикагская полиция нравов… – Gay Talese, Thy Neighbor’s Wife (New York: Doubleday, 1980), с. 126

С. 294. …дала фармацевту рецепт на эновид. – Катарина Декстер Мак-Кормик – Грегори Пинкусу, письмо от 3 августа 1959 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 295. …у них могут быть неприятности. – Paul Vaughan, The Pill on Trial (New York: Coward-McCann, Inc., 1970), с. 50.

С. 295. …у значительного числа индианок, китаянок и так далее. – Robert Coughlan, «World Birth Control Challenge», Life, 23 ноября 1959 года, с. 170.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

С. 298. …поддерживать уровень профессиональных знаний. – Subcommittee of the House Committee on Government Operations, Hearing on False and Misleading Advertising (Prescription Tranquilizing Drugs) 85 Cong. 2d (Washington, D. C., 1958), с. 150, 226.

С. 299. …ожидал рождения своего десятого ребенка. – Loretta McLaughlin, The Pill, John Rock, and the Church (Boston: Little, Brown, 1982), с. 144.

С. 299. …принимать их начнут все подряд… – Там же, с. 143–144.

С. 300. …политической и экономической доминации коммунистов. – President’s Committee to Study the United States Military Assistance Program, Letter to the President of the United States from the President’s Committee to Study the United States Military Assistance Program and the Committee’s Final Report (Washington, D. C.), 17 августа 1959, с. 94–98.

С. 300. Не могу даже представить себе вопрос… – Matthew Connelly, Fatal Misconception (Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2008), с. 187.

С. 301. …не смог бы доказать, что она при артрите не помогает. – McLaughlin, The Pill, John Rock, and the Church, с. 141.

С. 302. Мы никак не спешили… – Там же, с. 142.

С. 302. …«неполной и неадекватной». – Паскуале де Феличе – Уильяму Кроссону, письмо от 25 сентября 1959 года, John Rock Papers, CLM.

С. 303. …ясно и четко прописали основное действие препарата»… – Margaret Marsh, Wanda Ronner, The Fertility Doctor: John Rock and the Reproductive Revolution (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2008), с. 219.

С. 303. …«светилом мира гинекологии»… – McLaughlin, The Pill, John Rock, and the Church, с. 143.

С. 303. …велик ли ваш опыт работы с гинекологическим раком… – Там же, с. 142.

С. 303–304. …вопрос казался де Феличе обоснованным и важным. – Там же, с. 143.

С. 304. …всего троих врачей… – Там же.

С. 305. …шестидесяти одному акушеру-гинекологу… – Записка FDA, 11 мая 1960 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 305. …включил в число экспертов… – Marsh, Ronner, The Fertility Doctor, с. 220.

С. 305. …некогда автор шуток для Граучо Маркса… – Paul Vaughan, The Pill on Trial (New York: Coward-McCann, Inc., 1970), с. 52.

С. 306. …сращения половых губ и гипертрофированный клитор. – Там же.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

С. 309. …триста тысяч человек. – James R. Petersen, The Century of Sex: Playboy’s History of the Sexual Revolution, 1900–1999 (New York: Grove Press, 1999), с. 264.

С. 309. …результат опроса Института Гэллапа… – George Gallup, «Facts on Birth Control? A Loud ‘Yes’», Ogden Standard-Examiner, 17 февраля 1960 года, с. 3.

С. 309. …вызвало протесты в кампусе… – «Sympathy for Ousted Prof – But That’s All», Mt. Vernon Register-News, 12 апреля 1960 года, с. 8.

С. 310. Контроль рождаемости и предохранение… – Margaret Sanger, «Population Planning», New York Times, 3 января, 1960, с. E8.

С. 311. …ни контроля рождаемости, ни иностранной помощи. – «Kennedy Renews Bid on Primaries», New York Times, 4 января 1960 года, с. 1.

С. 311. Вы молоды… – Маргарет Сэнгер – Джону Ф. Кеннеди, письмо от 11 января 1960 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 311. …начал испытывать прогестины на мужчинах… – Gregory Pincus, The Control of Fertility (New York: Academic Press, 1965), с. 191.

С. 311. …она успела отдать ему сто пятьдесят две тысячи долларов… – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, 2 января 1960 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 312. Проводившие эксперимент врачи… – Seth S. King, «British Find Birth-Control Pills Cause Too Many Side Effects», New York Times, 31 марта 1960 года, с. 41.

С. 312. Не опасайтесь множить… – “Pope, in Palm Sunday Homily, Makes Plea For Large Families,” New York Times, 11 апреля 1960 года, с. 1.

С. 312. …иерархи Ватикана все более беспокоились… – John T. Noonan, Contraception: A History of Its Treatment by the Catholic Theologians and Canonists (Cambridge, MA: Harvard University Press), с. 490.

С. 312. …теологи вроде Рейнгольда Нибура… – Там же.

С. 312. …«готов объявить ему войну»… – Джон Рок – Уильяму Кроссону, письмо от 18 апреля 1960 года, John Rock Papers, CLM.

С. 312. По крайней мере двое врачей… – Записка от У. Х. Кессиника – члену комиссии FDA Джорджу П. Лэррику, 11 мая 1960 года, John Rock Papers, CLM.

С. 313. …«возможные возражения некоторых общественных сил»… – Там же.

С. 313. …«насколько они могли сказать». – Там же.

С. 313. …звонил Паскуале де Феличе… – Уильям Кроссон – Паскуале де Феличе, письмо от 7 апреля 1960 года, CLM.

С. 314. …в тот же день написали и отправили в FDA письмо… – Там же.

С. 314. Решение одобрить препарат принято в связи с тем, что он безопасен… – «U. S. Approves Pill for Birth Control», New York Times, 10 мая 1960 года.

С. 315. …действует на яичники так же… – «Birth Control Pills Approved as Being Safe», Denton Record-Chronicle, 16 мая 1960 года, с. 12.

С. 315. Его дочь не помнит, чтобы отец отреагировал на эту новость. – Лора Пинкус-Бернард, интервью, взятое автором, июль 2013 года.

С. 316. Ну, людям, я бы сказал… – David M. Oshinsky, Polio: An American Story (Oxford, UK, and New York: Oxford University Press, 2005), с. 211.

С. 316. Не забывайте… – «The New Pill for the Morning After» Sydney Sun, 10 января 1967 года.

С. 317. …«опустить все минусы… – Elizabeth Siegel Watkins, On the Pill (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1998), с. 36.

С. 318. …ОСВОБОЖДЕННАЯ… – Там же, фотография.

С. 319. …выросли на сто тридцать пять процентов… – «G. D. Searle & Company», International Directory of Company Histories, 1996, Encyclopedia.com, http://www.encyclopedia.com/doc/1G2–2841600069.html (по состоянию на 12.12.2013).

С. 319. Сейчас я занимаюсь вот чем… – Катарина Декстер Мак-Кормик – Маргарет Сэнгер, письмо от 15 июня 1960 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 320. …распространение вазэктомии среди мужчин… – Armond Fields, Katharine Dexter McCormick: Pioneer for Women’s Rights (Westport, CT: Praeger, 2003), с. 296.

С. 320. …воевала со своей зависимостью… – Ellen Chesler, Woman of Valor (New York: Simon & Schuster, 1992), с. 458.

С. 320. Никто по тебе скучать не будет… – Барбара Бенуа – Маргарет Сэнгер, письмо от 18 июля 1960 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 320. …неуправляемого дрейфа в сторону смерти. – Дороти Браш – Стюарту Сэнгеру, письмо от 26 декабря 1963 года, Margaret Sanger Papers, SSC.

С. 320. …«правительственных и иных денег»… – Маргарет Сэнгер – Грегори Пинкусу, письмо от 14 июня 1960 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 322. Иерархи церкви противостоят таблетке… – John Rock, «We Can End the Battle Over Birth Control», Good Housekeeping, июль1961 года, с. 44.

С. 322. В один из вечеров, перед ужином… – Интервью с доктором Эдвардом Э. Уоллохом, взятое автором, апрель 2013 года.

С. 322. …сорвал цветок. – Там же.

С. 322. …стал танцевать… – Там же.

ЭПИЛОГ

С. 324. …со времен изгнания Адама и Евы… – Russell Shorto, «Contra-Contraception», New York Times Magazine, May 7, 2006, http://www.nytimes.com/2006/05/07/magazine/07contraception.html?pagewanted=all (по состоянию на 18.02.2014).

С. 325. …«центральное событие»… – Mary Eberstadt, Adam and Eve After the Pill (San Francisco, CA: Ignatius Press, 2012), с. 11.

С. 325. …непрекращающиеся религиозные споры… – John Rock, The Time Has Come (London: The Catholic Book Club, 1963), непронумерованная страница.

С. 325. …большинство из них готовы были оставить выбор женщинам. – «Margaret Sanger is Dead at 82», New York Times, 7 сентября 1966 года, с. 1.

С. 326. …«всеохватен»… – Robert McClory, Turning Point (New York: Crossroad, 1995), с. 139.

С. 326. …«внутренне нечестиво»… – Там же.

С. 326. «Г. Д. Сёрл» до конца его дней платил ему двенадцать тысяч долларов… – Margaret Marsh, Wanda Ronner, The Fertility Doctor: John Rock and the Reproductive Revolution (Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2008), с. 282.

С. 327. Мне часто приходит в голову, Боже… – «Doctor Rock’s Magic Pill», Esquire, декабрь 1983 года.

С. 327. …рак костного мозга… – Доктор Роберт Саломон – Грегори Пинкусу, письмо от 3 сентября 1963 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 327. Я здоровее, чем когда-либо… – Dwight J. Ingle, Gregory Goodwin Pincus: A Biographical Memoir (Washington, D. C.: National Academy of Science, 1971), с. 238.

С. 328. …расцеловала ваш портрет… – Письмо Грегори Пинкусу от 24 апреля 1962 года, Gregory Pincus Papers, LOC.

С. 328. Феминистка Глория Стейнем… – Gloria Steinem, «The Moral Disarmament of Betty Coed», Esquire, сентябрь 1962 года, с. 98.

С. 329. …домохозяйках, зарабатывавших деньги проституцией… – «The Pill: How It Is Affecting U. S. Morals, Family Life,” U. S. News & World Report, 11 июля 1966 года, http://www.pbs.org/wgbh/amex/pill/filmmore/ps_revolution.html (по состоянию на 18.02.2014).

С. 329. Лучше уж пусть у меня просят таблетку… – Там же.

С. 330. …и посвятил ее миссис Стенли Мак-Кормик… – Gregory Pincus, The Control of Fertility (New York: Academic Press, 1965).

С. 330. …выросла к тому времени до двадцати пяти тысяч долларов… – Leon Speroff, M. D., A Good Man: Gregory Goodwin Pincus (Portland, OR: Arnica Publishing, 2009), с. 271.

С. 330. …старался проводить с женой. – Интервью с Лорой Пинкус-Бернард, взятое автором, июль 2013 года.

С. 331. …сотворило с нашими отношениями чудо… – Интервью с Дэвидом Вагнером, взятое Патрисией Госсел, январь 1995 года; David Wagner Collection; Division of Science, Medicine, and Society; National Museum of American History, Smithsonian Institution; Washington, D. C.

С. 332. …около ста тридцати тысяч долларов… – Там же.

С. 332. …в полном деловом облачении… – Armond Fields, Katharine Dexter McCormick: Pioneer for Women’s Rights (Westport, CT: Praeger, 2003), с. 297.

С. 333. Я знала, что я права… – Lloyd Shearer, «Margaret Sanger: Fifty Years of Crusading», Parade Magazine, 1 декабря 1963 года, с. 6.

С. 334. …готовой принять оскорбления и насмешки… – Esther Katz, ред., The Selected Papers of Margaret Sanger, том 3 (Urbana: University of Illinois Press, 2010), с. 491.

С. 334. …неконтролируемый прирост населения… – Там же.

С. 334. …грезился мир… – John Reedy, «Margaret Sanger, 1884–1966, R. I. P.», Ave Maria, 24 сентября 1966 года, с. 5–6.

С. 335. …за каких-то шесть лет… – «Freedom From Fear», Time, 7 апреля 1967 года.

С. 336. …Таблетка снизила для женщин цену стремления к карьере… – Claudia Goldin and Lawrence F. Katz, «The Power of the Pill: Oral Contraceptives and Women’s Career and Marriage Decisions», Journal of Political Economy 110, номер 4 (2002), с. 730–770.

С. 336. …гендерный разрыв… – Martha J. Bailey, Brad Hershein, and Amalia R. Miller, «The Opt-In Revolution? Contraception and the Gender Gap in Wages», 13 мая 2012 года, http://www-personal.umich.edu/~baileymj/Opt_In_Revolution.pdf (по состоянию на 16.02.2014).

С. 337. …первое поколение оральных контрацептивов… – Michelle Fay Cortez, «Birth-Control Pills Cut Cancer, Lengthen Women’s Lives in Study», Bloomberg News, 11 марта 2010 года, http://www.bloomberg.com/apps/news?pid=newsarchive&sid=amLgSVxKl4zw (по состоянию на 16.02.2014).

Избранная библиография

Allyn, David. Make Love, Not War. Boston: Little, Brown, 2000.

Asbell, Bernard. The Pill: A Biography of the Drug That Changed the World. New York: Random House, 1995.

Bailey, Beth. Sex in the Heartland. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1999.

Baker, Jean H. Margaret Sanger: A Life of Passion. New York: Hill and Wang, 2011.

Briggs, Laura. Reproducing Empire. Berkeley: University of California Press, 2008.

Brynner, Rock and Trent, Stephens. Dark Remedy. New York: Basic Books, 2001.

Callaway, Enoch. Asylum: A Mid-Century Madhouse and Its Lessons about Our Mentally Ill Today. Westport, CT.: Praeger, 2007.

Carpenter, Daniel. Reputation and Power. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010.

Chesler, Ellen. Woman of Valor: Margaret Sanger and the Birth Control Movement in America. New York: Simon & Schuster, 1992.

Connelly, Matthew. Fatal Misconception: The Struggle to Control World Population. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2008.

Critchlow, Donald T. Intended Consequences. Oxford: Oxford University Press, 1999.

Diamond, Jared. Why Is Sex Fun? New York: Basic Books, 1997.

Dietz, James L. Economic History of Puerto Rico. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1986.

Djerassi, Carl. This Man’s Pill: Reflections on the 50th Birthday of the Pill. Oxford: Oxford University Press, 2001.

Eberstadt, Mary. Adam and Eve After the Pill. San Francisco, CA: Ignatius Press, 2012.

Engelman, Peter C. A History of the Birth Control Movement in America. Santa Barbara, CA: Praeger, 2011.

Escoffier, Jeffrey. Sexual Revolution. New York: Thunder’s Mouth Press, 2003.

Fields, Armond. Katharine Dexter McCormick: Pioneer for Women’s Rights. Westport, CT: Praeger, 2003.

Foucault, Michel. The History of Sexuality. Volume 1. New York: Vintage Books, 1990.

Gordon, Linda. The Moral Property of Women: A History of Birth Control Politics in America. Urbana: University of Illinois Press, 2007.

Grant, Linda. Sexing the Millennium. New York: Grove Press, 1994.

Gray, Madeline. Margaret Sanger: A Biography of the Champion of Birth Control. New York: Richard Marek Publishers, 1979.

Halberstam, David. The Fifties. New York: Villard Books, 1993.

Harvey, Brett. The Fifties: A Women’s Oral History. New York: HarperCollins, 1993.

Hatt, Paul K. Backgrounds of Human Fertility in Puerto Rico. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1952.

Hill, Reuben и др. The Family and Population Control. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1959.

Hilts, Philip J. Protecting America’s Health. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 2003.

Katz, Esther, ed. The Selected Papers of Margaret Sanger. Volume 3. Urbana: University of Illinois Press, 2010.

Kennedy, David M. Birth Control in America. New Haven: Yale University Press, 1970.

Lader, Lawrence. The Margaret Sanger Story. New York: Doubleday, 1955.

Lepore, Jill. The Mansion of Happiness: A History of Life and Death. New York: Vintage Books, 2012.

Lerner, Max. America as a Civilization. New York: Simon & Schuster, 1957.

Maisel, Albert Q. The Hormone Quest. New York: Random House, 1965.

Marks, Laura V. Sexual Chemistry. New Haven, CT: Yale University Press, 2001.

Marsh, Margaret, and Wanda Ronner. The Fertility Doctor: John Rock and the Reproductive Revolution. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 2008.

May, Elaine Tyler. America and the Pill. New York: Basic Books, 2010.

McLaughlin, Loretta. The Pill, John Rock, and the Church: The Biography of a Revolution. Boston: Little, Brown, 1982.

Metalious, Grace. Peyton Place. Boston: Northeastern University Press, 1999.

Meyerowitz, Joanne, ed. Not June Cleaver: Women and Gender in Postwar America, 1945–1960. Philadelphia: Temple University Press, 1994.

Noonan, John T., Jr., Contraception: A History of Its Treatment by the Catholic Theologians and Canonists. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1965.

Oshinsky, David M. Polio: An American Story. Oxford: Oxford University Press, 2005.

Oudshoorn, Nelly. Beyond the Natural Body: An Archaeology of Sex Hormones. London: Routledge, 1994.

Petersen, James R. The Century of Sex: Playboy’s History of the Sexual Revolution, 1900–1999. New York: Grove Press, 1999.

Pincus, Gregory. The Control of Fertility. New York: Academic Press, 1965.

Pincus, Gregory. The Eggs of Mammals. New York: Macmillan, 1936.

Ramirez de Arellano, Annette B. Colonialism, Catholicism, and Contraception. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1983.

Reed, James. From Private Vice to Public Virtue: The Birth Control Movement and American Society Since 1830. New York: Basic Books, 1978.

Roach, Mary. Bonk. New York: W. W. Norton & Company, 2008.

Rock, John. The Time Has Come. London: Catholic Book Club, 1963.

Sanger, Margaret. The Autobiography of Margaret Sanger. Mineola, NY: Dover, 1971.

Smith, Janet E. Humanae Vitae: A Generation Later. Washington, D. C.: Catholic University of America Press, 1991.

Speroff, Leon. A Good Man: Gregory Goodwin Pincus. Portland: Arnica Publishing, 2009.

Stycos, J. Mayone. Family and Fertility in Puerto Rico. New York: Columbia University Press, 1955.

Suitters, Beryl. Be Brave and Angry: Chronicles of the International Planned Parenthood Federation. London: International Planned Parenthood Federation, 1973.

Talese, Gay. Thy Neighbor’s Wife. New York: Doubleday, 1980.

Tentler, Leslie Woodcock. Catholics and Contraception: An American History. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004.

Tone, Andrea. Devices and Desires: A History of Contraceptives in America. New York: Hill and Wang, 2001.

Tone, Andrea, ed. Controlling Reproduction. Wilmington, DE: Scholarly Resources, 1997.

Vaughan, Paul. The Pill on Trial. New York: Coward-McCann, 1970.

Villee, Claude A., ed. Control of Ovulation. Oxford: Pergamon Press, 1961.

Watkins, Elizabeth Siegel. On the Pill: A Social History of Oral Contraceptives, 1950–1970. Baltimore, MD: Johns Hopkins University Press, 1998.

Wood, Clive, and Beryl Suitters. The Fight for Acceptance: A History of Contraception. Aylesbury, UK: Medical and Technical Publishing Co., 1970.

Zuckerman, Solly. Beyond the Ivory Tower. London: Scientific Book Club, 1970.

Примечания

1

Ларкин Филип (1922–1985) – британский поэт и писатель. Annus Mirabilis – «Год чудес» (лат.). – Примеч. редакции.

2

Маркс Джулиус Генри «Гра́учо» (1890–1977) – американский актер, комик, участник комик-труппы, известной как «Братья Маркс». – Здесь и далее внутри текста примеч. пер. за исключением случаев, оговоренных особо.

3

Goody (Гуди) здесь означает «Хороший парень». – Примеч. ред.

4

I Love Lucy – американский комедийный телесериал, выходивший на канале Си-би-эс с октября 1951 по май 1957 года.

5

Makepeace A. W., Weinstein G. L.and Friedman M. H. The Effect of Progestin and Progesterone Ovulation in the Rabbit // American Journal of Physiology. July 1937, 119 (3), p. 512–516.

6

Мастерс Уильям (1915–2001), Джонсон Вирджиния (1925–1913) – пионеры исследования сексуальных реакций человека, диагностики и лечения сексуальных расстройств и дисфункций, работавшие совместно с 1957 года до 1990-х.

7

Oἶστρος (греч.) – страсть, неистовство, ярость.

8

Ревир Пол (1734–1818) – герой Американской революции, прославившийся своей знаменитой скачкой, когда мчался предупредить мятежников о наступлении английских войск.

9

Грейбл Бетти (1916–1973) – американская актриса, танцовщица и певица; Уильямс Эстер (1921–2013) – американская пловчиха, актриса и сценаристка, звезда «водного мюзикла» 1940–1950-х годов, прозванная Американской Русалкой и Русалкой Голливуда.

10

Ротари-клуб – нерелигиозная неполитическая благотворительная организация, ставящая себе целью объединение профессионалов и бизнесменов для осуществления гуманитарных проектов.

11

В книге дальше написано, что спрос на «джу-джу императора» неимоверно вырос: иметь большую семью захотел каждый.

12

Переиначенная в Injuresoul фамилия Ingersoll.

13

Love’s Coming-of-Age: A Series of Papers on the Relations of the Sexes (1896) – дословный перевод «Совершеннолетие любви: серия статей об отношениях полов», сборник, посвященный равенству полов и освобождению женщин; Карпентер Эдвард (1844–1929) – английский поэт, философ, сторонник социалистической идеи, один из первых поборников прав гомосексуалов.

14

Хейвуд Уильям Дадли «Большой Билл» (1869–1928) – североамериканский леворадикальный профсоюзный лидер, один из основателей международного профсоюза «Индустриальные рабочие мира».

15

Липпман Уолтер (1889–1974) – американский политический обозреватель, первым ввел термин «холодная война».

16

Дома социального призрения – благотворительные учреждения в бедных районах, где добровольцы из среднего класса предлагали малоимущим присмотр за детьми, образование, медицинские и другие услуги для повышения качества жизни.

17

«Онайда» – христианская коммуна, основанная Джоном Хамфри Нойесом (1811–1886) в 1848 году в Онайде, штат Нью-Йорк. В коммуне верили, что второе пришествие уже состоялось в 1970 году новой эры, поэтому Тысячелетнее царство люди могут воплотить в жизнь сами.

18

Drysdale George. The Elements of Social Science (1861).

19

Бёркхардт Дюбуа Уильям Эдвард (1868–1963) – афроамериканский общественный деятель, панафриканист, социолог, историк и писатель.

20

Middletown означает небольшой американский городок. Типичным таким городком был Манси, где проводили свои исследования социологи муж и жена Роберт Стаутон (1892–1970) Линд и Хелен Меррелл Линд (1894–1982).

21

Проект «Манхэттен» – кодовое название программы США по разработке ядерного оружия, осуществление которой началось 13 августа 1943 года.

22

Гэмбл Кларенс (1894–1966) – наследник компании «Проктер энд Гэмбл», евгеник, основатель благотворительной компании «Патфайндер Интернешнл».

23

Перевод М. Донского.

24

Русский аналог этой игры – «Эрудит». – Примеч. ред.

25

Игра слов: Thinkers – мыслители, Stinkers – вонючки. – Примеч. ред.

26

Рок (Rock) – скала (англ.).

27

Эндометрий (лат. endometrium) – внутренняя слизистая оболочка тела матки, выстилающая ее полость.

28

Шапка Дэви Крокетта – шапка из шкуры и меха енота, изначально атрибут коренных американцев. Позднее стала ассоциироваться с Дэви Крокеттом (1786–1836) – американским народным героем, солдатом и политиком, титулованным при жизни как Король Дикого фронтира.

29

Флинн Эррол (1909–1959) – голливудский актер австралийского происхождения, кинозвезда и секс-символ тридцатых-сороковых годов.

30

Либераче Владжу Валентино (1919–1987) – прославленный американский пианист, певец и шоумен.

31

Флапперы (англ. flappers) – прозвище эмансипированных девушек 1920-х годов.

32

Голова чернокожего (исп.).

33

Рубли Джульет Барретт (1875–1966) – американская суфражистка, защитница контроля рождаемости и кинопродюсер.

34

Бовуар Симона де (1908–1986) – французская писательница, представительница экзистенциальной философии, идеолог феминистского движения.

35

Перевод Е. Орловой, И. Малаховой, А. Сабашниковой.

36

От англ. fart – пукать, и blower – хвастун.

37

«Новобрачные» (The Honey-mooners, 1951–1955) – классический американский комедийный сериал, созданный комиком Джеки Глисоном (1916–1987), который также исполнил в нем роль молодого мужа Ральфа Крэмдена. Роль жены, Элис Крэмден, исполнила Одри Медоуз (1922–1996).

38

Перевод Р. Райт-Ковалевой.

39

Братья Уилбур (1867–1912) и Орвилл (1871–1948) Райт предприняли несколько неудачных попыток, прежде чем 17 декабря 1903 года им удалось совершить первый в мире управляемый полет на аппарате тяжелее воздуха с двигателем внутреннего сгорания.

40

Имеется в виду городской парад с большим количеством падающей с домов нарезанной бумаги; изначально использовалась тикерная лента – лента тикерного аппарата, телеграфом передававшего котировки акций.

41

Cheaper by the Dozen (1950), режиссер Уолтер Лэнг (1896–1972).

42

Цервикальная слизь заполняет цервикальный канал – канал шейки матки, соединяющий полость матки и влагалище

43

Гершвин Джордж (1898–1937) – американский композитор и пианист, создатель успешных бродвейских мюзиклов, работавший в паре с братом, Айрой Гершвином (1896–1983), который писал тексты к его постановкам.

44

Паркс Роза Луиза (1913–2005), Кларк Септима Пойнсетт (1898–1987), Бейкер Элла Джозефин (1903–1986) – афроамериканские общественные деятельницы, активистки движения за права чернокожих граждан США.

45

О доктор, прооперируйте меня (исп.).

46

Антациды (от др. – греч. ἀντι – против и лат. acidus – кислый) – лекарственные препараты, нейтрализующие соляную кислоту, входящую в состав желудочного сока.

47

off-label use (англ.).

48

Тализ Гэй (род. 1932) – американский журналист и писатель, во многом сформировавший жанр литературной журналистики в 1960-х годах.

49

Фармакопея – свод обязательных правил, которыми руководствуются при изготовлении, проверке, хранении и назначении лекарственных препаратов.

50

Полное название Humanae vitae tradendae munus gravissimum… – «Важнейший дар передачи человеческой жизни…» (лат.).

Content

Джонатан Эйг
Рождение таблетки
Как четверо энтузиастов переоткрыли секс и совершили революцию

Глава первая Однажды зимним вечером

Глава вторая Краткая история секса

Глава третья Спонтанные овуляции

Глава четвертая «Послать все к черту»

Глава пятая Любовница и боец

Глава шестая Испытания на кроликах

Глава седьмая «Я – сексолог»

Глава восьмая Светская львица и секс-маньяк

Глава девятая Один спекулятивный вопрос

Глава десятая Эффект отскока

Глава одиннадцатая Что заставляет петуха кукарекать?

Глава двеннадцатая Испытания под прикрытием

Глава тринадцатая Cabeza de negro

Глава четырнадцатая Дорога в Шрусбери

Глава пятнадцатая Утомленная и угнетенная

Глава шестнадцатая Неприятности с женщинами

Глава семнадцатая Выходные в Сан-Хуане

Глава восемнадцатая Женщины из дома умалишенных

Глава девятнадцатая Тяжелые дни Джона Рока

Глава двадцатая Просто, как аспирин

Глава двадцать первая Крайний срок

Глава двадцать вторая Таблетка надежды на чудо

Глава двадцать третья Надежда для отчаявшихся

Глава двадцать четвертая Испытания

Глава двадцать пятая «Розовые пилюли папы Пинкуса» для «планирования семьи»

Глава двадцать шестая Крупная ставка Джека Сёрла

Глава двадцать седьмая Рождение таблетки

Глава двадцать восьмая «Наделенные, согласно поверью, магической силой»

Глава двадцать девятая Двойное следствие

Глава тридцатая La señora de las pastillas

Глава тридцать первая Неожиданный продавец

Глава тридцать вторая «Совершенно другое дело»

Глава тридцать третья Развязка

Эпилог

Благодарности

Комментарии

Избранная библиография

Примечания