Мандалян Элеонора Александровна

Анатомия зла

Элеонора Мандалян

Анатомия зла

научно-фантастический роман

(который уже завтра может стать реальностью)

ГЛАВА 1

Клиника Гроссе возвышалась на холме, хорошо просматриваясь со всех сторон. Сверкающая белизна камня придавала ей нарядный, обманчиво-праздничный вид. Однако, используй архитектор в облицовке не белый мрамор, а, скажем, серый базальт или кирпичную кладку, и здание тотчас обрело бы облик мрачной средневековой крепости. Подобные ассоциации навевали узкие длинные, как прорези бойниц, окна, закругленные полубашнями углы и глухая каменная ограда по периметру холма с внушительными чугунными воротами.

В ясные предзакатные часы взгляды горожан невольно обращались в сторону холма – лучи заходящего солнца, отражаясь от стен и окон клиники, создавали иллюзию, будто здание объято багряным пламенем – зрелище впечатляющее и зловещее одновременно.

Сравнительно недавно объявившись в здешних местах, Гроссе выкупил пустынный, мирно зеленевший холм, обнес его забором и без промедлений приступил к строительству. Экскаваторы с натужным ревом и лязгом вгрызались в недра холма, зарываясь все глубже и глубже. Иногда окна ближайших домов звенели от взрывов. Многотонные самосвалы, груженые землей и дробленой скальной породой, нескончаемой вереницей тянулись вниз по заново проложенной дороге.

"Метро они там прокладывают что ли", – дивились местные жители.

Следующие несколько месяцев с холма продолжал доноситься шум не прекращаемых ни днем, ни ночью работ, но снаружи по-прежнему ничего не было видно. Ни одному любопытному не удавалось проникнуть за строго охраняемую глухую ограду строительной площадки. Горожанам оставалось только гадать, что вызревает там, у них над головами, и добрым ли будет это соседство.

Наконец на фоне неба начали одна за другой появляться сваи каркаса, затем перекрытия этажей. Трескучие вспышки сварщиков, бесшумно сколь-зящие стрелы подъемных кранов, поток тяжело груженых стройматериалами грузовиков. Такое фундаментальное, а главное загадочное строительство в здешних местах было в диковину. Если не считать даунтауна, подпиравшего небеса дюжиной добротных небоскребов, то остальные дома – жилые и офисные, представляли собой бесхитростные постройки в один, два, в лучшем случае три этажа. Бесчисленные же магазинчики, облеплявшие центральные улицы, вообще не имели никакой архитектуры – этакие безликие коробочки с лжекрышей со стороны фасада, которые можно было различить или запомнить разве что по вывескам.

Правда скудность архитектуры с лихвой восполняли деревья самых причудливых форм и очертаний, демонстрирующие не только замысловатое сплетение ветвей, но и змеиную пластику корневищ, выползавших из-под земли.

Благодаря идеальной чистоте и обилию зелени этот провинциальный калифорнийский городок в целом выглядел вполне уютным и даже милым. Стройные ряды пальм, гордо раскинувших на монументальных прямых постаментах роскошные, как страусиное оперенье, кроны. Магнолии, сжимавшие в лакированных ладошках большие белые, словно отлитые из воска цветы. Изысканно-высокомерные кипарисы, романтически растрепан-ные лиственницы, грациозно, будто для поцелуя, протягивающие свои длинные, ажурные ветви, в которых по ночам иногда тревожно и гулко ухали филины. Грязнухи платаны – постоянная головная боль садовников, круглый год ронявшие свои жесткие, будто судорогой сведенные пятерни. Сочная, ухоженная зелень газонов, регулярно обновляемые клумбы и цветочные бордюры вдоль домов.

И вот в это идиллически-скучноватое царство нежданно негаданно вклинился Эрих Гроссе, никому здесь дотоле неизвестный, и развернул кипучую деятельность. Когда здание было наконец готово, он оснастил его самой современной медицинской аппаратурой и тщательно подобрал штат высококвалифицированных специалистов, приглашенных из разных городов и штатов.

Так возникла "Клиническая больница ортопедии и травмотологии", мгновенно ставшая местной достопримечательностью, восторженные отзывы о которой распространились по всему графству. О ее главе и владельце заговорили как о хирурге-чудотворце, которому любые трудности по плечу. Несмотря на то, что оплата за лечение и уход значительно превышала общепринятые стандарты, люди, оказавшись в беде, стремились попасть именно к Гроссе. Они верили, что он и только он может помочь им.

У себя в клинике Эрих Гроссе был царь и бог. Его воля выполнялась беспрекословно. Его слово, даже один только взгляд или жест были законом. Стерильная чистота, идеальный порядок, педантичная точность во всем – таковы неукоснительные правила для всех без исключения, от санитаров до врачей.

Гроссе был высок ростом, подтянут, возможно, излишне худощав. Жесткие волосы цвета темной охры, поседевшие на висках, успели основательно отступить по краям лба, отмеченного парой глубоких, несимметричных морщин. Асимметрия вообще была особенностью его лица – будто Творец, не слишком тщательно пригнавший друг к другу правую и левую половины, слегка сдвинул их вдоль оси. Но именно эта оплошность или уловка господняя придавала ему особый шарм и притягательность.

Легкая сутулость и привычка неожиданно резко поворачивать голову делали его похожим на орла или ястреба. Сходство усиливалось холодным блеском желто-серых прозрачных глаз, круглых и хищно-злобных в минуты гнева, которые вонзались в провинившегося острыми сверлами зрачков, буравя его, казалось, по самый гипофис. Он был энергичен и необычайно подвижен. Его устремленная вперед фигура с хлопающими позади, словно крылья летучей мыши, полами халата казалось могла возникать одновремен-но сразу повсюду.

В известной мере полагаясь на свой отлаженный до автоматизма персонал, Гроссе обычно ограничивался консультацией и распоряжениями или брал на себя только самую ответственную, самую сложную часть операции. Так маститый художник, поручая написание задуманной им картины талантливым и доверенным ученикам, прежде чем поставить под ней свою подпись, наносит на полотно последние, самые эффектные и самые значительные мазки.

Однако сегодняшний случай не вписался в привычный сценарий, и Гроссе, практически собственноручно, от начала до конца провел две тяжелейшие операции – на двух параллельных столах. Провожаемый восхищенными взглядами сотрудников, он, усталый и опустошенный, но довольный собой, покинул, наконец, операционную и укрылся в своем кабинете. Здесь, вместе с забрызганным кровью халатом, он скинул с себя не только напряжение трудного дня, но и все, что предшествовало этому моменту.

Солнце за окном, утомленное как и он дневной работой, тяжело клонилось к закату. Но Солнцу, как и ему, не приходилось рассчитывать на отдых. По ту сторону горизонта их обоих ждали не менее важные дела.

Прикрыв глаза, Гроссе прислонился к прямой жесткой спинке кресла, сохранявшей вертикальное положение его позвоночника. Несколько минут полной физической, умственной и эмоциональной релаксации заменят ему ночной отдых. То был даже не сон, а кратковременное погружение в транс с помощью медитации, практикуемой им уже многие годы.

...Оживленные голоса и шаги в коридоре возвестили об окончании рабочего дня. Хозяин клиники открыл глаза. Солнце, будто гигантский комар, налившийся человеческой кровью, лишь ненамного успело приблизиться к горизонту, но он уже снова был бодр и полон энергии. Пробудили его от короткого забытья не столько шумы за дверью, сколько тревожные мысли. Пальцы нервно забегали вдоль края стола, будто ощупывая его. Замерли на миг. Хищно метнулись к селектору, вонзившись в одну из черных клавиш.

- Ну? – нетерпеливо оборвал он ответивший ему голос. – Что скажете на этот раз? Опять ничего!?! Вы спятили!.. Что?... Но клиент не может ждать. Не имеет такой возможности. И я тоже. Вам это отлично известно... Меня не интересует, где и как вы его достанете. Я плачу вам за работу, а не за отговорки. – Выругавшись, Гросс прервал разговор.

Стремительно покидая кабинет, он едва не налетел на высокую тощую брюнетку – старшую медсестру клиники, которая попыталась его удержать.

- Оставь меня, Клара. Не до тебя, – раздраженно отмахнулся он и, пройдя мимо, направился к выходу.

Холл первого этажа, облицованный армянским вулканическим туфом пастельно-лиловых тонов и декорированный редкостными растениями и скульптурой, мало походил на больничное помещение. У дверей толпился дневной персонал клиники. Спускаясь по широким мраморным ступеням, Гроссе бросил хмурый взгляд на пеструю группу людей – без медицинских халатов и колпаков они представлялись ему частью уличной толпы. Завидев шефа, сотрудники с почтительной поспешностью расступались. Казалось, не успей они сделать это, он пройдет сквозь них, как нож сквозь масло.

Провожаемый досадливым взглядом старшей медсестры сквозь окно второго этажа, Гроссе проследовал через парк к своей машине, сел за руль и с такой силой вдавил педаль газа, что открывавший ему ворота охранник едва успел отскочить в сторону. Нет, он никуда не спешил. Никто нигде не ждал его. Ему просто нужно было как-то избавиться от раздражения.

Выруливая на трассу, по касательной огибавшую принадлежавший ему холм, Гроссе невольно зажмурился. В глаза ударило кровавое зарево заката, отраженное его клиникой.

Возвращаться на какую-нибудь пару часов домой не хотелось, и он решил поужинать в кегельбане, излюбленном клубе местной аристократии.

Седовласый швейцар улыбнулся приветливо и раболепно. Снизу доносился привычный стук тяжело катящихся шаров. Не страдая спортивным рвением, Гроссе, прошел сразу в ресторан, заранее раздражаясь от навязчивой угодливости метрдотеля Тома, который тотчас к нему и подскочил.

- Добрый вечер, мистер Гроссе! Ваши посещения – великая честь для нашего клуба.

Стараясь подавить в себе брезгливость, Гроссе буркнул в ответ что-то нечленораздельное.

- Боюсь, сэр, сегодня у нас слишком людно и слишком шумно, – с сокрушенным видом сообщил Том. – Но для вас у меня всегда найдется укромное местечко.

Сизо-черный, до неприличия грузный метрдотель повел его вглубь зала, пыхтя и булькая при каждом шаге, как закипающий котел. Окинув присутствующих мрачным взглядом, Гроссе отвесил общий поклон. Все лица, как по команде повернувшиеся в его сторону, были ему хорошо знакомы.

- Вот это сюрприз! Поглядите-ка, кто пожаловал! Наш бесподобный чудо-доктор собственной персоной! – сочным баритоном прогудел один из них, поднимаясь ему навстречу.

Это был Майкл Уилфорд, местный король недвижимости, которому принадлежала добрая половина всех жилых многоэтажек города, сдаваемых в наем. Гроссе ответил ему вялой улыбкой, подумав с досадой, что ему придется теперь весь вечер, насилуя себя, делать хорошую мину при плохой игре.

А Майкл тем временем уже крепко сжимал его руку, дыша в лицо винными парами.

- У нас тут небольшое семейное торжество, – объяснил он, пытаясь скрыть неловкость от того, что Гроссе не был заранее предусмотрен в числе приглашенных. – Отмечаем день рождения Николь. Жены, знаете ли, ну никак не желают обходиться без нашего внимания. – Короткий смешок повидимому означал, что мужская половина компании не поощряет подобные притязания.

Обычно добродушное и привлекательное лицо Майкла выглядело сейчас глуповатым из-за кукольно округлившихся синих глаз и яркого румянца, выдававшего количество выпитого виски. Его мощная, некогда атлетическая фигура с годами основательно оплыла жирком, что делало его похожим на откормленного циркового медведя, которого насильно заставляют ходить на задних лапах.

- Я всего лишь заскочил перекусить, – пробормотал Гроссе. – Так что лучшее, что вы можете сделать, это не обращать на меня внимания.

Он избегал шумные семейные торжества, раздражаясь или скучая от их фальшиво-показной напыщенности. И меньше всего был настроен на такое сегодня, поскольку был измотан и зол. Ему хотелось одного – чтобы его оставили в покое.

- Хорошо-хорошо, дружище, – тотчас согласиться Майкл. – Здесь, в уголке, под пальмой, вас никто не потревожит. Но, имейте ввиду, вы – мой гость. И позвольте мне навязать вам наше праздничное меню. Том! – поспешил он окликнуть топтавшегося за его спиной метрдотеля: – Повторяю специально для тебя: мистер Гроссе сегодня мой гость.

Когда Уилфорд вернулся на свое место к общему столу, Гроссе подозвал Тома и, отстраняясь как можно дальше от угодливо нависшей над ним лоснящейся черной глыбы, сказал, доставая бумажник:

- Окажи мне любезность, приятель. Пошли кого-нибудь за цветами для миссис Уилфорд. Я бы не возражал против лиловых орхидей. – В подкрепление своей просьбы он небрежно бросил на стол стодолларовую купюру. – Думаю, этого будет достаточно.

- Я сбегаю сам с превеликим удовольствием, – тотчас откликнулся Том и с неожиданным для его габаритов проворством устремился к выходу. Ему предоставлялась редкая возможность услужить такой знаменитой и всеми почитаемой персоне, как доктор Гроссе, и он ее не упустил.

Прерванная появлением нового лица беседа за общим столом возобновилась. Мужчины снова принялись обсуждать достоинства и недостатки последних марок дорогих автомобилей. Гроссе рассеянно цеплял вилкой и отправлял в рот листья крест-салата, упругие побеги спаржи, белесые нити проросших зерен, щедро сдобренные его любимым дрессингом blue cheese.

- Прежде спорили о породистых скакунах, – насмешливо заметила Николь, виновница торжества. – А теперь вот самозабвенно копаются во внутренностях железных погремушек. Брали бы пример с нашего милейшего доктора. Уж он наверняка не стал бы растрачивать себя на пустые споры.

- Конечно не стал бы, – недобрым тоном отозвался Хауард, бывший начальник полиции. – Милейшему доктору это ни к чему. В его стойле и так дремлет с полдюжины самых породистых погремушек.

- Ненавижу машины, – сказала одна из дам. – Они лишили нас живого общения с природой, которую мы теперь созерцаем не иначе как сквозь тонированные стекла своих автомобилей.

- Душечка, я приглашаю вас на уикенд к себе на виллу, – послышался голос другой дамы с противоположного конца стола. – Мы совершим с вами верховой экскурс в природу.

Склонившись над тарелкой ниже, чем положено по этикету, Гроссе сосредоточенно расправлялся со стейком, из которого сочилась кровь при каждом вторжении ножа.

Долли Браун, приятная брюнетка средних лет, облокотясь о спинку своего стула, некоторое время в пол-оборота наблюдала за ним. И наконец прокомментировала:

- Ваш вид, Эрих, навел меня на блестящую мысль. – Она выдержала паузу в расчете на то, что доктор проявит интерес к ее «блестящей мысли», но поскольку никакой реакции не последовало, продолжила: – Вы с таким завидным аппетитом поглощаете свой стейк, что мне захотелось видеть вас как можно чаще на наших семейных трапезах – в качестве стимулирующего средства для детей. Крошки так привередливы в еде.

- Благодарю. Не имел бы ничего против. Тем более что пресная стряпня моей экономки мне порядком надоела, – пробурчал Гроссе с полным ртом, не переставая жевать. Он даже не счел нужным парировать явную издевку.

Раздосадованная Долли, весьма болезненно реагировавшая на любые проявления невнимания к собственной персоне – даже от такого дикаря как Гроссе – отвернулась, передернув холеным мраморным плечиком.

Дамы заговорили о детях, об извечных проблемах воспитания. Гроссе, который скучал все более, устремил отсутствующий взгляд в черное окно. Посланному за цветами Тому давно уже следовало бы вернуться, но Гроссе успел забыть и про черного метрдотеля, и про цветы, и про виновницу торжества, которой они предназначались. Не замечал он и лукаво-досадливых взглядов, украдкой посылаемых ему Николь из-под искусно подкрашенных ресниц. Он вообще не замечал женщин, если не считать Клары. Но Клара – статья особая. Женщины, равно как и мужчины, интересовали его лишь в одном качестве – горизонтально лежащими на операционном столе с напрочь отключенным сознанием, когда власть его над их распростертыми телами была безграничной.

Несмотря на то, что в нем было больше загадочности и мрачной замкнутости, чем обаяния, именно это его полное безразличие раззадоривало и притягивало представительниц противоположного пола, провоцируя их на безрассудства в стремлении, хотя бы из спортивного интереса, завоевать эту неприступную крепость, проникнуть в ее потаенные глубины.

- Почему не в духе, дружище? – подсел к Гроссе Эдмонд Браун, крупный биржевой маклер. – Неудачная операция?

- Неудачная? – фыркнул Гроссе. – Напротив. Сегодня я доволен собой, как никогда. Пришлось заниматься не то мозаикой, не то ювелиркой. Можно сказать, перекроил заново двух незадачливых влюбленных, в пылу страсти чуть не предавших себя самосожжению.

На одутловатом лице Брауна отразилось сострадание.

- Что, сильно обгорели? Бедняги. Совсем, небось, молодые.

- Обоим нет еще и двадцати.

Браун зацокал языком.

- Что же теперь с ними будет? Обезображенные тела и лица на всю оставшуюся жизнь?

- Обижать изволите, сэр. Если уж я за что-то берусь, то полумер не терплю. Или вы забыли, что человеческую кожу я давно уже выращиваю рулонами. Почти полностью поменял им шкурки, заново вылепил лица. Еще несколько косметических операций, и все будет в ажуре.

- Потрясающе, Эрих! Я всегда говорил, что ты гений.

- Кто бы отказался. Более того, я не просто гений, а гений всех времен и народов, – без намека на юмор заявил Гроссе: – Только Тсс! – он приложил палец к губам, – об этом пока никто не знает... Пока!

- Вот тут я не могу с тобой согласиться. Мы все об этом знаем, – возразил Браун.

- Нет, не знаете, – сокрушенно помотал головой Гроссе. – Да и что вы вообще обо мне знаете. Чтобы вспарывать четвероногим и двуногим кишки, особой гениальности не требуется. Гений обитает не в кончиках пальцев, а вот тут, – он постучал себя по голове.

- Полностью с тобой согласен. Одного понять не могу, что ты с таким талантищем делаешь в нашей дыре. – И, заметив, что жена прислушивается к их разговору, Браун сказал ей: – Попомни мои слова, Долли, об Эрихе Гроссе еще заговорит весь мир.

- Не исключаю такую возможность, дорогой. Но при условии, что он научится вести себя с дамами. – Долли не упустила случая уколоть Гроссе.

- Ради того, чтобы столь заманчивые предсказания сбылись, обязуюсь принять к сведению ваши замечания, мэм. Кстати, вам очень идет палевый цвет.

- О-о! Какой прогресс! – вскричала обезоруженная дама. – Браво, Эрих! Вы прямо на глазах делаете успехи.

- Я хочу выпить за тебя, дружище! – Эдмонд потянулся за бокалом.

Но Гроссе перехватил его руку.

- А вот пить тебе не надо.

- Я и сам знаю, что не надо, да тормоза иногда подводят.

- Мой тебе совет, не шути с этим.

- Ерунда, – отмахнулся тот, но пить не стал.

Добряк Браун, обладавший качествами, которых у самого Гроссе не было и в помине, вызывал в нем почти симпатию и даже уважение. Хотя и то, и другое Гроссе считал бесполезной шелухой надуманных человеческих отношений.

На балюстраде появились музыканты, и несколько минут спустя по залу разлились звуки танго. Гости оживились. Небольшая площадка в центре зала начала заполняться танцующими парами. Воспользовавшись тем, что его оставили в покое, Гроссе взялся за зубочистку.

Браун с явной неохотой уступил настойчивости супруги и, тяжело поднявшись, присоединился к остальным. Профессиональным взглядом присматриваясь к его медлительным движениям, к пергаментно-желтому цвету лица, Гроссе бесстрастно размышлял о том, что Эдмонда не мешало бы подлатать, что он мог бы кое-что ему предложить, пока еще не слишком поздно, если бы не одно существенное «но». А именно – то обстоятельство, что они... знакомы. Потому как со знакомыми он ни в какие сделки не вступает. Таково его железное правило.

Музыка смолкла. Пары возвратились на свои места. С улицы донеслись истошные крики, визг тормозов, свист, топот бегущих ног. Все, разом притихнув, напряженно прислушивались к происходящему снаружи. Два официанта, менявшие сервировку к десерту, забыв о своей работе, застыли на месте. Глаза Гроссе, разом окаменев, не мигая, смотрели в одну точку. А шум на улице все нарастал. Похоже, там собиралась целая толпа, и все кричали одновременно.

- Мы так и будем сидеть, как истуканы, в полном неведении? – первой не выдержала Долли. – Может послать кого-нибудь, чтобы узнали, в чем там дело?

- Не волнуйтесь. Сейчас все организуем! – С видом большого начальника поднялся из-за стола Хауарт. – Том!.. Где Том? Куда, черт подери, он запропастился? Эй, парни! Где ваш метрдотель? – накинулся он на официантов.

- Здесь я, сэр, здесь.

Заполнив собою весь проем, в дверях стоял Том. Его лицо, обычно жирно лоснящееся, как зрелая маслина в масле, сейчас больше походило на китайский, бледно-фиолетовый баклажан. Его дрожащие, такие же бледные и такие же фиолетовые пальцы сжимали букет лиловых орхидей, придававших еще большую нелепость всему его облику.

- То-ом!? – взревел Хауард. – Что все это значит?

Ничего не выражающий взгляд Гроссе переместился на метрдотеля и снова окаменел.

- Похитили сына тетушки Бетси, – объявил фиолетовый Том таким тоном, будто вся эта элита должна была знать, кто такая "тетушка Бетси". – Она рвет на себе волосы и голосит на всю улицу. – Он умолк, но его огромные, рыхлые, похожие на оладьи, губы продолжали шевелиться.

- Почему ты решил, что кого-то похитили? – спросил Хауард строго.

- Жена аптекаря, сэр, видела через окно, как перед перебегавшим дорогу Джо резко затормозил серый "Мерседес" с погашенными фарами, как из него выскочили двое верзил и, схватив мальчишку, насильно запихнули его в машину. На крики жены аптекаря сбежалась вся улица. Она говорит, что этот дьявольский "Мерседес" возник из ниоткуда и в никуда провалился. Никто даже не успел заметить, в каком направлении он скрылся. Это ужасно. – Грузный Том, постепенно снова превращавшийся в зрелую маслину, раскачивался из стороны в сторону, как маятник старинных часов, и все повторял: – Ужасно... ужасно...

- А мальчонка был маленький что ли? – уточнил Хауард.

- Нет, сэр. Почти уже взрослый. Неделю назад мы справили его семнадцатилетие, – закатывая голубые белки, отозвался Том. – Он ведь вроде как племянник мне.

- "Вроде как" или племянник?

- Ну-у, понимаете, тетушка Бетси, как ее все зовут, моя двоюродная сестра. А вот отца Джо никто никогда и в глаза не видел. Вот и выходит, что "вроде как".

- Да кому же мог понадобиться какой-то безродный бедняк, почти ребенок? – возмутился Эдмонд Браун.

Белки Тома гневно сверкнули из оливковой черноты:

- Так ведь с бедняка-то спросу меньше. Он шума не поднимет. Он все стерпит. До него никому нет дела.

- Чертовщина какая-то! – Майкл Уилфорд, казалось, разом протрезвел. Ему невольно подумалось о сыне-подростке, который, к счастью, хоть и далеко не бедняк, но тоже не застрахован от подобной напасти. – Человека хватают, как бродячую собаку, на глазах у всех, и хоть бы что! Куда смотрит наша полиция? – вопрос был недвусмысленно адресован Хауарду.

- Вот именно, Сэм, куда? – поддержала мужа Николь, чей взгляд время от времени возвращался к орхидеям, застрявшим в дверях.

Том бессознательно прижимал их к своему необъятному животу. О нем уже, казалось, все забыли. Кроме Гроссе. Он поманил метрдотеля пальцем, и когда тот подошел, пальцем же указал ему на цветы. Пробормотав невнятные извинения за задержку, Том положил букет на свободный стул рядом с Гроссе и полез было в карман за сдачей.

- Не делай глупостей, приятель. Мы в расчете, – остановил его Гроссе.

- Милая миссис Уилфорд, – оправдывался между тем Хауард, – как вам должно быть известно, я уже скоро тому два года как отошел, по состоянию здоровья, от дел. И подобные происшествия касаются меня столько же, сколько и всех вас.

С улицы донесся всплеск женских рыданий.

- Это Бетси! – шумно вздохнул Том. – Бедняжка. Джо был ее единственной надеждой и опорой. Очень славный и тихий был мальчик. Я знал его с детства.

- Что ты заладил "был" да "был"! – возмутился Браун. – Может его дружки куда увезли. Может он вернется домой на рассвете – пьяный вдрызг или обкуренный, но живой и невредимый.

- Нет, сэр, не вернется, – убежденно возразил Том.

- К сожалению, он прав, – поддержал метрдотеля Хауард. – Это уже не первый случай, когда в нашем городе крадут людей. И никто из них, увы, не возвращался.

- Право же, друзья, – неожиданно вмешался Гроссе, вставая. – Какое все это имеет отношение к сегодняшнему торжеству и к нам с вами? Пусть полиция позаботится о порядке в городе. Мы ведь все равно ничем не можем помочь. Так зачем же портить леди праздник, который случается лишь раз в году. – Подхватив со стула букет цветов, он подошел к миссис Уилфорд и церемонно вручил его: – Примите мои поздравления, милая Николь.

Зардевшись от смущения и удовольствия, она поймала Гроссе за руку.

- А я все гадала, когда Том объявился с орхидеями, от кого они могут быть. Признаюсь честно, Эрих, от вас такого подвига я уж точно не ожидала. А посему вы заслуживаете награды... Майкл, душечка, дай знак музыкантам, пусть играют. Наш доктор, как всегда, прав. Какое нам, в сущности, дело до уличных происшествий.

Еще полчаса назад Гроссе ни за что не поверил бы, что кто-то может заставить его танцевать. Он и припомнить-то не смог бы, когда подобной бессмыслицей занимался последний раз. Но Николь, не выпуская его руки, уже направилась к танцевальной площадке. Вынужденно следуя за ней, он обозревал золотистую гладкую кожу и пуговки позвонков в глубоком вырезе искристого изумрудного платья, изящную, увитую розовым жемчугом шею, пирамиду кокетливых локонов и маленькую аппетитную родинку чуть пониже крохотного уха.

Николь была миловидной шатенкой, добравшейся до той возрастной грани, на которой женщина предпочитает задерживаться как можно дольше. Ей нравилось казаться шаловливой и беспечной, ребячливо-капризной и непременно неотразимой. Своим откровенным заигрыванием она не раз озадачивала нелюдимого и замкнутого Гроссе.

- Не могу поверить в свою удачу, – щебетала Николь. – Я танцую с Эрихом Гроссе! С самым непробиваемым мужчиной из всех, кого я когда-либо встречала.

- Уж не хотите ли вы сказать, любезная Николь, что вам доставляет удовольствие общество такого несносного старого брюзги, как я? – в тон ей поинтересовался Гроссе, механически переставляя ноги и почти не слушая музыку. На его, обычно плотно сжатых губах появилось подобие улыбки.

- Не кокетничайте, Эрих, – томно шепнула она ему в самое ухо – так, чтобы он ощутил ее горячее дыхание. – Вы обаятельнейший мужчина, полный волнующей загадочности. А мы, женщины, обожаем, когда нас интригуют. От предвкушения чего-то вкусненького у меня прямо-таки начинают чесаться коготки. – Чтобы не быть голословной, она мягко вонзила длинные ногти в его плечи.

Семнадцать... семнадцать, – размышлял Гроссе, улыбаясь своей партнерше. – Кажется можно позволить себе одну спокойную ночь.

ГЛАВА 2

Клара нажала на кнопку седьмого этажа и только тогда заметила, что она в кабине не одна. Это был сосед по дому, которого она видела от силы один-два раза, но который, как и все в доме, прекрасно знал, что она не последнее лицо в престижной и знаменитой Клинике на Холме.

- Добрый вечер, мэм, – поздаровался сосед и, помявшись, добавил: – У меня к вам огромная просьба. Умоляю, не откажите. Поверьте, я не позволил бы себе беспокоить вас по пустякам.

Она подняла на него вопросительный и далеко не дружелюбный взгляд.

- У сына второй день высокая температура и сильные боли в животе. Просто не знаем, что делать. Если бы вы согласились осмотреть его, я был бы вам безмерно благодарен.

- Раз уж вы знаете меня, то знаете наверное и то, что я не врач, а всего лишь медсестра, – холодно отозвалась Клара.

- При вашем-то стаже и опыте какое это имеет значение, – поспешил заверить ее сосед. – Мне кажется, медицинские работники, постоянно имеющие дело с больными, могут поставить диагноз лучше и точнее любого врача.

Мужчина умоляюще сложил руки лодочкой. Клара возвращалась с работы злая и усталая. Ей не терпелось добраться до своей берлоги, чтобы побыть одной. Лифт остановился на седьмом этаже. Двери разъехались. Во взгляде соседа застыли тревога и разочарование.

Не сказав ни слова, она осталась в лифте.

- О, благодарю вас, мисс! Вы так добры.

Она сосредоточенно смотрела себе под ноги. За долгие годы общения с Эрихом Гроссе, Клара, вольно или невольно, переняла многие его манеры, особенно – в обращении с пациентами и их родственниками.

Мальчик лежал в испарине, ослабевший от перепадов температуры, и время от времени икал, что явно причиняло ему сильную боль. Взгляд затуманенный, отсутствующий. Клара присела на край постели, сжала двумя пальцами его влажное запястье – нитевидный лябильный пульс едва прощупывался. Подняла веко, осмотрев глазное яблоко, затем попросила открыть пошире рот и заглянула в горло. И наконец, откинув одеяло, обследовала живот. Он был тугой и вздутый, как барабан. Даже от легких прикосновений ее пальцев мальчик корчился и стонал. Клара поднялась.

- Его нужно срочно госпитализировать, – жестко сказала она.

- Вы уверены? – встревожилась мать ребенка.

- Абсолютно.

- Но...

- Если мои слова вызывают у вас сомнения, зачем было меня звать.

- Не обижайтесь на нее, мэм, – поспешил вмешаться отец. – Конечно же мы верим вам. Но, видите ли... больница... Это так неожиданно.

- Советую поторопиться, если не хотите потерять сына. – Клара направилась к двери.

Муж с женой переглянулись. В глазах обоих застыл панический страх.

- Куда же вы? – прошептала женщина севшим голосом. – Останьтесь с нами хоть немного.

- У вас нет времени заниматься гостями. Звоните в "скорую". Ребенку необходима срочная операция. И не вздумайте заставлять его есть или пить. Единственное, что вы можете сделать до приезда бригады, это положить ему на живот лед. Всё.

Мужчина вышел за ней на площадку, по дороге роясь в бумажнике. У самого лифта она обернулась, бросив брезгливо-презрительный взгляд на деньги, зажатые в его руке, и зло процедила:

- Немедленно уберите это.

С виноватой поспешностью он засунул обе руки в карманы, сбивчиво бормоча слова извинений и благодарности. И под конец снова спросил:

- Это действительно так серьезно?

- Я ведь ясно сказала: ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНО.

- Но все-таки, что с ним?

- Перитонит. Поторопитесь.

Едва шагнув в лифт, она поспешила нажать на кнопку своего этажа. Захлопнувшаяся дверь надежно отгородила ее от дебильно застывшего лица.

И почему слабые духом люди так легко теряют голову, - подумалось ей. – Причем именно тогда, когда от них требуется особая собранность и быстрота реакции.

История с мальчиком, благополучный исход болезни которого был более чем сомнителен, ее не занимала. С проблемами жизни и смерти она сталкивалась ежечасно на протяжении многих лет. Клара работала старшей медсестрой со дня основания Клиники. Но этим отнюдь не ограничивались ее обязанности и полномочия. Она была доверенным лицом самого Гроссе, причем единственным и бессменным.

Оказавшись наконец в своей квартире, она тщательно протерла руки медицинским спиртом и только после этого подошла к холодильнику. Пока в тостере-овене запекался обед – замороженный полуфабрикат из Trader Joe’s, Клара сбросила одежду, засунув ее в стиральную машину, быстро приняла душ и, завернувшись в махровый халат, пристроилась на высоком неудобном табурете у стойки бара, заменявшей ей кухонный стол.

Медленно, без аппетита пережевывая кусочки мяса, тушеного с шампиньонами, брокколи и спагетти, она так же лениво и без настроения перебирала в памяти события минувшего дня. Сегодня ей пришлось заменять Гроссе во второй операционной, выполняя в основном роль надзирателя, а потом ассистировать ему во время долгой и нудной «реконструкции» двух обгоревших влюбленных. Теперь они, спеленутые бинтами, словно коконы, долго еще будут беспробудно спать, не зная, что лежат в одной палате, на соседних кроватях, что оба остались живы. Много дней пройдет прежде чем снимут первые повязки. А потом вторая операция, третья, пока не вернется окончательно человеческий облик. Только вот знакомиться им предстоит заново.

Снизу донесся вой сирен, оборвавшийся где-то совсем рядом.

Должно быть прибыла "Скорая помощь" со свитой из пожарной и полицейской машин. Надеюсь, парню удастся выкарабкаться, - подумала Клара и тотчас забыла о нем.

На душе не проходила горечь от мимолетной встречи с Гроссе в коридоре, после операций. Он отмахнулся от нее с оскорбительным раздражением, как от надоедливой нищенки, и пролетел мимо. Она знала причину, знала, что усталость тут не причем. И все же... Ему следовало быть с нею помягче.

Подобрав с дивана полусевшую трубку радиотелефона, Клара набрала его домашний номер.

- Мистера Гроссе нет дома, – ответил ей неприветливый, почти враждебный голос, мгновенно выродившийся в короткие гудки.

Мерзкая старуха! – Клара в сердцах швырнула трубку обратно на диван. – Отлично знает мой голос, и никогда даже не поздоровается.

Звонить ему на мобильный было бесполезно, он никогда его не брал, да Клара и не собиралась с ним говорить. Ей только нужно было знать, где он. Ее мучило странное беспокойство, очень похожее на ревность, хотя она отлично понимала, что ревновать его нелепо и абсурдно.

В комнату с тягучей медлительностью вползали сумерки, растворяя в себе очертания предметов и ее самою, но включать свет Клара не стала. К чему? Так редко выпадала возможность побыть наедине с собой, со своими мыслями и чувствами, с самым дорогим ее сокровищем – воспоминаниями.

Тесная, погруженная в полумрак комната вдруг заиграла, заискрилась мирриадами солнечных зайчиков, скачущих по неспокойной воде. Океан, могучий и вечный, разлегся у ее ног, играя кружевом прибоя, облизывая утопающие в тропической зелени берега. Непроходимые заросли гигантских кактусов, усеянных съедобными плодами. Слоновые пальмы, чьи толстые, короткие стволы и впрямь походили на ноги слонов. Идиллически живописные улицы Лас-Пальмаса, оранжевые от мандарин, свисающих над самой головой. Материализованный библейский рай на погрязшей в грехах Земле! И посреди этого рая черноволосая девочка-подросток, смотрящая на мир широко распахнутыми глазами в радостном предвкушении грядущих чудес.

О, эти дни, проведенные с родителями на Канарах, Клара запомнила на всю жизнь. Пестрые попугаи, обезьянки, полосатые бурундучки, свободно разгуливающие под ногами. Приветливый, сказочно-добрый мирок, где даже хищные звери не водятся. Мирок, символ которого преданнейший друг человека – собака. Ее скульптурные изображения во всем многообразии собачьих пород попадались повсюду.

И, как полная неожиданность, среди всей этой лубочной доброты фантастически-мистический "злодей" – дерево Дракона! Причудливое, нелепое корненогое существо. Густо разветвляющийся ствол был похож на пучки гигантских сарделек или обрубков узловатых пальцев, покрытых не корой, а гладкой, мертвенно-серой кожей. Обрубки увенчаны метелками жестких, узких и длинных листьев. Корни этого растительного вампира, начинавшиеся где-то высоко над землей, вертикально устремлялись вниз. Впечатлительная девочка живо представила себе, как они со зловещей жадностью впиваются в почву, вытягивая из нее все соки, превращая их в обрубки ветвей, в остроконечные листья-ножи.

Какой-то местный житель, желая удивить заинтересовавшуюся деревом чужестранку, достал складной перочинный ножик и у нее на глазах сделал надрез в коже-коре. Из раны засочилась смола, но не золотистая, как она ожидала, а темно-красная. Смола или кровь? Клару передернуло от суеверного страха. Она осторожно потрогала порез – ее руки окрасились. Переполнившись через край, "кровь" тонкой струйкой стекала вниз по стволу. Что это?! Шутки природы или дерево-хищник?

Местный житель рассказал любознательной девочке о старинном предании, согласно которому дерево Дракона впервые выросло на том месте, где в единоборстве со слоном пролилась кровь дракона. Жители Канар считают, что его красная смола целебна. Но Клара упрямо видела в нем только дерево-монстра. Долго еще оно будоражило потом ее воображение, являясь даже в ночных кошмарах.

По иронии... а может по предостерегающему знаку судьбы, именно у этого дерева она впервые повстречала юношу, которому предначертано было стать ее идолом и проклятьем, ее роковой неизбежностью и проводником в ад.

Юноша был высок и строен, с надменным мужественным лицом и отсутствующим взглядом холодных желто-серых глаз. Казалось, он излучал таинственную, загадочную и оттого притягательную силу.

Разглядывая дерево Дракона, юноша разумеется даже не заметил черноволосой загорелой девочки, не сводившей с него зачарованного взгляда. Она и сама не могла бы предположить тогда, что, повзрослев, разыщет его, более того – изучит ради него медицину...

Клара открыла глаза. В комнате было абсолютно темно, она так и не зажгла света. Он не позвонил. А это означало, что ей предоставляется редкая возможность выспаться. Не снимая халата, она свернулась калачиком на диване, натянув до самых бровей шерстяной плед, и мгновенно уснула.

Разбудил ее звонок в дверь. Буквально скатившись на пол, Клара вскочила, едва не потеряв со сна равновесие, и бросилась в переднюю. К ней никто никогда не звонил и не стучался. Это мог быть только один человек – Гроссе. Но и он никогда не появлялся в ее квартире спозаранку. Может что-то стряслось в клинике?

Растрепанная, заспанная и босая, она распахнула дверь.

На лестничной площадке стоял вчерашний сосед с огромным букетом темно-красных роз и смущенно улыбался.

- Ради Бога, извините за мое самовольное вторжение. Я знаю, что вы рано убегаете на работу, и боялся не застать вас.

- Что теперь вам от меня нужно? – Клара недовольно хмурилась, прикрывая рукой зевок и не обращая внимания на цветы.

- Я... мы с женой только хотели выразить вам свою огромную признательность. Сыну сделали ночью операцию. Хирург сказал, что если бы мы опоздали хотя бы на два часа, было бы уже поздно.

- Ну вот и хорошо. Как он сейчас?

- Еще толком не отошел от наркоза. Но операция прошла удачно.

- Рада слышать. Извините, я спешу. – Она собралась захлопнуть дверь.

- Мэм! Пожалуйста, примите от нас хотя бы эти цветы. – Сосед смотрел на нее умоляюще.

- Ладно. Давайте. Будьте здоровы.

Забрав из его рук букет, который ей пришлось удерживать двумя руками, Клара ногой захлопнула дверь. Вернувшись в комнату, она бросила цветы на журнальный столик и, опустившись перед ними на корточки, пыталась сообразить, что с ними делать.

Розы были свежайшие. Они источали нежный аромат, уносивший ее куда-то в прошлое. Почувствовав в ногах онемение, Клара села в кресло, продолжая недоуменно-задумчивым взглядом изучать букет, как давно забытого нежданного гостя. Только сейчас она сообразила, что у нее нет в доме ни одной вазы. Потому что никому никогда не приходило в голову дарить ей цветы.

ГЛАВА 3

День начался как обычно. В обязанности Клары входило следить за младшим медицинским персоналом клиники, за содержанием больных, за тем чтобы предписания врачей выполнялись неукоснительно, своевременно и точно. При этом под контролем у нее оказывались и сами врачи, которым она без стеснения могла сделать замечание, а то и отчитать. Для всех она была тенью Гроссе, орудием Гроссе, соглядатаем Гроссе. Ее боялись не меньше, чем самого хозяина. Но если его, боясь, боготворили, то ее скорее ненавидели. Саму же Клару меньше всего волновали эмоции и отношение к ней коллег по работе. Для нее важны были не сами люди, а то, чем и как они занимаются, как справляются со своими обязанностями.

Ее сухая высокая фигура, полностью лишенная каких-либо женских признаков, возникала перед испуганно замиравшими сестрами и санитарами казалось из ниоткуда, причем всегда в неподходящий момент. Тяжелый взгляд ее въедливо прищуренных черных глаз мало кто мог выдержать. Из-за этой ее привычки постоянно щуриться никто даже не догадывался, что у их старшей медсестры потрясающей красоты глаза. Клара для всех была личностью без пола и возраста. При ее без малого сорока, одинаково справедливым было бы сказать, что ей "где-то под тридцать" и что ей "давно уже пора в тираж". Когда же у нее бывало, как сегодня например, плохое настроение, по всей клинике из уст в уста объявлялось "штормовое предупреждение".

Большую часть дня Клара, как обычно, провела подле Гроссе – совещания, обход стационарных больных, прием новых... Но ни разу их взгляды не пересеклись. Даже отдавая ей поручения или выслушивая ее отчеты, он смотрел либо в сторону, либо сквозь нее. И то, как реагировала на это Клара, персонал клиники ощущал на собственной шкуре.

Он вызвал ее к себе в кабинет по селектору только к концу рабочего дня. С недобро поджатыми губами она молча остановилась на пороге.

- Пообедаем вместе, – не предложил он, а отдал распоряжение, точно таким тоном, каким во время операций деловито ронял: "Скальпель" или "Тампон".

- Где? – Ее глаза вспыхнули.

- Я не очень тебя разочарую, если скажу: здесь?

- ...Не очень.

- Тогда сообрази что-нибудь по-быстрому. У нас впереди трудная ночь.

- Ты хочешь сказать, что нашел донора? – бесстрастным тоном поинтересовалась Клара, но лицо ее разом посерело, как небо перед дождем.

- Угу, – нарочито небрежно буркнул он. – Так что не будем терять время. Я жду, возвращайся скорее.

Оставшись один, Гроссе снял халат, швырнув его в корзину, и сел в кресло, машинально теребя ворот тонкого шерстяного свитера. Свитера и пуловеры он неизменно предпочитал сорочкам, независимо от времени года.

Нынешний день мало чем отличался от вчерашнего и от всех предыдущих. И это было нормально. Он всю жизнь работал на износ, но вовсе не потому, что не думал о себе. Напротив, именно потому, что думал о себе и только о себе. Он походил на бегуна на длинной дистанции, перед которым маячила одна-единственная цель: любой ценой добежать до финиша, до заветной черты. Только целью этой он ни с кем, даже с Кларой, не делился.

- А теперь спать! – приказал себе Гроссе, прикрывая глаза.

Внешне он походил на человека, пребывающего в глубокой задумчивости или слушающего в наушники классическую музыку, но никак не на спящего. И тем не менее его отдых был куда полнее и продуктивнее любого сна. Он погасил мысли, как гасят зажженную сигарету о край пепельницы, и погрузился в блаженную пустоту. Полный покой, полная прострация.

Четверть часа спустя Гроссе пробудил свой мозг, мысленно представил себя бодрым и отдохнувшим, прошелся по кабинету. Кабинет был светлый, просторный и неуютный. Ни одного лишнего предмета, только самое необходимое: громоздкий стол, кресло с высокой спинкой и жесткими подлокотниками, обычный стул для посетителя, стеллажи с медицинской литературой – длинная внушительная вереница томов, солидно поблескива-ющих позолотой.

Кларе пора бы уже вернуться. Бросив нетерпеливый взгляд на часы, он достал из сейфа две папки в пластиковых переплетах. На одной значилось: "Реципиент Р.О.", на другой – "Донор (Р.О.)". Разложив перед собой содержимое обеих папок, Гроссе еще раз тщательно сверил показатели кардиограмм, электроэнцефалограмм, результаты радиоизотопных и изо-иммунологических исследований, антигенных свойств совместимости крови, резус-фактор и прочее. Данные донора, как он и ожидал, были великолепны, а главное по всем параметрам подходили реципиенту.

За дверью послышался слабый шорох. Поспешно захлопнув папки, Гроссе прикрыл их газетой. В дверь постучали: три быстрых удара и один после паузы. Сразу успокоившись, он впустил Клару и, запирая за ней дверь, не приминул упрекнуть:

- Чего ты там возилась?

- Руки были заняты. – Она положила на стол две пенопластовые коробки.

Он тут же открыл свою:

- Со вчерашнего дня ничего не ел.

На лице Клары промелькнула материнская озабоченность.

- Приступай же. – Он подтолкнул к ней вторую коробку. – Не будем терять время.

- Я совсем не вижу тебя последнее время, – пожаловалась она.

- Разве? А мне казалось, мы видимся круглосуточно.

- Ты понимаешь, что я имею ввиду.

- За столько лет могла бы привыкнуть, – пробурчал он с набитым ртом.

Клара еще некоторое время молча стояла у стены, наблюдая за тем как он ест, и не спешила разделить с ним эту трапезу на ходу. Потом опустилась на стул для посетителей, откинула пластиковую крышку и поморщилась от ударившего в нос сладковатого запаха китайских пряностей.

В кабинете Гроссе было установлено два селектора. Один – белый, с серыми клавишами, легально соседствовал с городскими телефонами, факсом, принтером и компьютером на приставном столике. Другой – красный, с черными клавишами, был скрыт от посторонних глаз в нише стенного шкафа, и в отсутствие хозяина всегда находился на запоре. Сейчас он стоял открытым, и когда на нем вспыхнул крохотный зеленый огонек, Гроссе тотчас нажал на клавишу.

- Сэр, у нас все готово. Ждем дальнейших указаний, – доложил голос из динамика.

- Состояние донора? – продолжая жевать, деловито осведомился Гроссе.

- Как обычно в таких случаях. Напуган. Неспокоен. Я бы сказал, истеричен.

- Куда же, черт возьми, смотрит Гретта?!

- Гретта неотлучно при нем.

- Тогда почему донор нестабилен?

- Может, инъекцию транквилизатора, сэр?

- Не говорите глупостей! Вы же знаете, я не признаю искусственных торможений перед трансплантацией. Расскажите-ка лучше, как вы его откопали.

- Три года назад ему удаляли аппендикс, сэр. Его данные среди прочих нам удалось обнаружить в картотеке Благотворительной Городской Больницы. Они вполне соответствовали искомым. Остальное, как говорится, дело техники. – Голос в динамике заговорщически хмыкнул.

- Кстати о "технике". Ваши парни вели себя, как последние идиоты, и едва все не провалили. А поскольку такую роскошь, как риск, я позволить себе не могу, то в их услугах я больше не нуждаюсь. Так что можете подыскать им работу более соответствующую их умственным данным.

Отключившись от собеседника, Гроссе нажал на соседнюю клавишу и потребовал:

- Меня интересует реципиент Р.О. Доложите.

- Состояние больного, сэр, мягко говоря, неудовлетворительно, –последовал ответ.

- Это мне и без вас известно, – оборвал говорившего Гроссе. – Его психический настрой?

- ...Он требует вас, сэр. Бранится. Угрожает.

- Бранится, говорите, – недобро хмыкнул Гроссе. – Ничего. Успокоим. Я к нему зайду.

Задвинув красный селектор в нишу и защелкнув полированную панель над ним, Гроссе обернулся к Кларе, сверля ее испытующим взглядом.

- Ты, кажется, нервничаешь?

- С чего бы? – огрызнулась она.

- Эмоции нужно держать на коротком поводке, – мрачно бросил он, вставая. – Ты поела?

- Да, Эрих. – Она тоже поднялась. Содержимое ее коробки осталось нетронутым.

Он уже направился было к двери, но, передумав, вернулся, подошел вплотную к Кларе и, положив руки ей на плечи, медленно, внушительно произнес:

- Посмотри мне в глаза, девочка. Расслабься, успокойся и соберись. Мне нужна помощница без эмоций и нервов, без излишних размышлений. Или ты нуждаешься в искусственном отключении всего этого балласта?

Клара ответила ему колючим, отчужденным взглядом, тем взглядом, которого так боялся весь обслуживающий персонал. Гроссе тотчас пошел на попятную.

- Ну-ну, – сказал он примирительно и потрепал ее, как непослушного ребенка, по щеке. – С чего ты вдруг раскисла? Не впервой ведь.

Клара выпрямилась, внутренне подобралась, обратив свою душу в плотный, бесчувственный комок, а взгляду придав холодную гроссовскую непроницаемость. За годы, проведенные подле него, она с успехом переняла многие его привычки, манеры и повадки.

- Я готова, Эрих.

- Вот и умница. Тогда вперед! – Он бросил взгляд на часы. – Проверь дверь стационара.

- Я сама заперла ее, когда шла сюда.

- Ты уверена?

Абсолютно.

- И все же проверь еще раз.

Пожав плечом, но ничего не возразив, Клара исполнила его наказ. Его осторожность казалась ей чрезмерной и даже излишней, поскольку здесь он был в своих владениях, здесь все подчинялось ему одному.

В это время суток клиника полностью пустела. Оставался только ночной персонал стационара, которому строго-настрого запрещалось покидать свои рабочие места до окончания дежурства, то-есть до утра.

Передав Кларе две пластиковые папки, Гроссе запер сейф и красный селектор, а затем и дверь кабинета. И хотя в коридоре административного отделения, как он знал, никого быть не могло, он внимательно прислушался и только после этого сделал Кларе знак головой, приглашая следовать за ним.

Они направились в противоположный от выхода конец коридора, который заканчивался глухой стеной. По крайней мере, так считали работники клиники. Сунув руку в карман, Гроссе наощупь нажал на кнопку миниатюрного дистанционного управления, и кусок стены беззвучно исчез, обнажив темный проем.

Несмотря на то, что Клара казалось бы пользовалась неограниченным доверием своего любовника и шефа, личного кода от потайного хода у нее не было, а следовательно воспользоваться им самостоятельно она не могла.

Как только они шагнули в проем, стена со зловещим шорохом задвинулась, заняв прежнее место.Слепой мрак поглотил их на каких-нибудь несколько секунд, показавшихся ей, как всегда, вечностью. Неподвижно застыв в этом тесном глухом тамбуре, она чувствовала себя беззащитной, пойманой в ловушку, заживо замурованной в собственный страх.

Прямоугольник света от услужливо распахнувшихся дверей лифта ударил в глаза, как избавление. Клара поспешно шагнула в кабину, зная наперед, что ее спутник, ничего ей не объясняя, нажмет на кнопку "6". Подъемник медленно падал, унося свою ношу в подземную часть здания.

Всякий раз оказываясь в этом лифте, Клара подавляла в себе шальное желание опередить руку Гроссе и нажать на какую-нибудь иную кнопку в длинной веренице номеров, чтобы узнать, что находится на тех, других этажах. Однажды она даже отважилась спросить его об этом. Неопределенно пожав плечом, он буркнул в ответ: "Считай, что ничего". Конечно же она ему не поверила, но знала, что настаивать бесполезно.

- Меня всегда мутит в этой проклятой шахте, – пожаловлась Клара, сглотнув набежавшую слюну.

- Надо было поесть со мной, а не изображать из себя египетскую мумию, тогда бы не мутило, – равнодушно прокомментировал он.

Лифт остановился, оборвав падение. Они вышли в квадратный серый холл. Враждебная, многопудовая тишина опечатала уши, сдавила грудь. Клара понимала, это всего лишь нервы, плод ее воображения, но ничего не могла с собой поделать.

ГЛАВА 4

Родители Клары были состоятельными, праздными людьми. Они жили всегда в свое удовольствие – много путешествовали, увлекались спортивными играми и шумными развлечениями. Клара явилась их единственной данью обществу и, своего рода, бесплатным приложением в поездках и увеселениях.

Отцовского состояния, полученного им по наследству, вполне хватило бы на то, чтобы обеспечить дочери столь же безоблачное существование. Но Клара распорядилась своей судьбой иначе. Мать была шокирована ее внезапным увлечением медициной. Шприцы, клистиры, больничное судно! Это так не эстетично, – ужасалась она, брезгливо морща изящный носик. Отец, предпочитавший любому ремеслу аристократическую отрешенность, был до глубины души оскорблен: Подумать только! Наша дочь проведет жизнь в белом халате. И не врачом даже, а плебейкой-медсестрой! Что будут думать о нас наши друзья!

К тому же Клара не желала и слышать о замужестве. Мать, никогда не пользовавшаяся ее доверием, терялась в догадках. Когда же стало известно о ее связи с Эрихом Гроссе, в семье разыгралась настоящая трагедия, окончившаяся для Клары полным разрывом с родителями.

Стыдясь своих острых лопаток и локтей, длинных суховатых ног и низкого голоса, она с детства считала себя этакой ошибкой природы, начисто лишенной женской привлекательности. Она приучила себя к мысли, что внимание мужчин ей не грозит. Но это ее ничуть не расстраивало, поскольку завоевать ей предстояло лишь одного-единственного мужчину, независимо от его собственного желания. Клара была упряма и умела добиваться своего любой ценой. Если уж она ставила перед собой цель, то все остальное просто переставало существовать. Как перестали существовать отец с матерью, попытавшиеся встать на ее пути.

Вооружившись необходимыми знаниями и медицинским дипломом, она переехала в город, где обосновался Гроссе, узнала о нем все, что можно было узнать, изучила его распорядок дня, маршрут передвижения по городу. Ей было известно не только где он работает, но и где живет, с кем общается, в какие лаборатории и библиотеки ходит, какие книги заказывает.

И в один прекрасный день перешла к решительным действиям. Подкараулив его в коридоре Университета, Клара дерзко преградила ему дорогу. Конечно, она могла бы попытаться тронуть его сердце откровенным признанием в своей самоотверженной... точнее будет сказать – целеустремленной любви. Но она лишь заявила, что желает работать с ним.

Он взглянул на нее удивленно и свысока:

- Почему именно со мной, молодая леди?

- Потому что в этом я вижу смысл всей своей жизни, – без обиняков ответствовала девушка.

Он удивился еще больше.

- Вот как? Вы меня почти забавляете.

- Не вижу ничего забавного, – жестко отрезала Клара. – Я согласна на любые условия. Согласна исполнять любые поручения. Любую, даже самую неблагодарную работу. Вы найдете в моем лице свою верную тень и свое орудие.

Гроссе разглядывал странную особу с любопытством и недоверием, а мысли его вторым планом прокручивались, как пленка в ускоренном темпе, просчитывая варианты и возможные ситуации. Таких предложений и в такой необычной форме ему еще никто не делал. Что ж, пожалуй, преданный фанатик мог бы и впрямь ему пригодиться. Сощурившись, он не без издевки спросил:

- А если потребую невозможного?

- Для меня не существует невозможного, – опрометчиво заявила Клара.

По тонким губам Гроссе скользнула усмешка.

- Не зарекайтесь. Когда-нибудь вы можете об этом сильно пожалеть. Невозможное существует.

- Повторюсь: не для меня. Я знаю о вас всё, Эрих.

В устремленном на нее взгляде еле уловимой тенью промелькнуло сомнение... или тревога. У молодого Гроссе в ту пору уже были свои тайны.

- Допустим, всего вы знать не можете, – нащупывая почву, осторожно проговорил он.

- Это и не обязательно. Мне известно главное.

Он медленно пошел вдоль коридора, миновав лабораторию, в которую направлялся. Понимая, что он обдумывает сейчас нежданно свалившееся на него предложение, взвешивая все за и против, она молча пошла рядом.

Впервые судьба предоставляла ей возможность разговаривать с ее кумиром, видеть его так близко, что можно было разглядеть крохотный шрам на его щеке. Вот он, сказочный юноша со сказочных островов! Память, бережно хранившая дорогой сердцу образ, как боль, как рану, как вечный стимул, помогла сопоставить тот образ с новым, повзрослевшим Гроссе. Гроссе – ученым. Гроссе – загадкой. За десять лет, прошедших с их первой встречи, если это можно было назвать встречей, он успел утратить юношескую свежесть и чистоту. Рядом с ней шел зрелый, самодостаточный мужчина со следами хронического недосыпания на усталом лице и упрямой складкой, преждевременно отметившей его высокий лоб. Все это делало его в ее глазах еще более притягательным и желанным. Что видел перед собой он, глядя на нее, ее мало волновало.

Клянусь, я разгадаю тебя! – пообещала себе Клара. – Твой мир станет моим миром. Твоя жизнь – моей жизнью.

Он остановился. Его пристальный взгляд пронизывал ее насквозь. Казалось, он только сейчас пытается ее по-настоящему увидеть. Сразу всю. Целиком. Снаружи и изнутри. Такой взгляд выдержать нелегко. Но она выдержала. Какой же предстала перед ним двадцатипятилетняя Клара в тот памятный для нее день? Длинноногим существом с неразвитыми формами, с прямыми, черными, как вороново крыло, волосами и с прекрасными темно-карими глазами, влюбленно и требовательно устремленными на него? Назойливо-настойчивой и хрупкой одновременно? Безоглядно летящим на пламя его свечи мотыльком, не ведающим, что творит?

- Что ж, возможно вы мне и пригодитесь, – наконец пробормотал Гроссе, устало отводя взгляд.

Он даже не спросил, а что, собственно, она умеет делать. В тот период его меньше всего интересовали ее способности в медицине. Если что и нужно было Гроссе, так это надежный человек, на которого в определенной степени можно положиться. Кто знает, может само провидение посылало ему это странное создание, утверждавшее, будто ради него готово на все. Врожденное чутье, редко его подводившее, подсказывало – в искренность этой девушки можно верить.

И все же, взяв Клару под свою опеку, он долго, придирчиво присматривался к ней, изучал, наводил справки – о ее прошлом, о ее родителях, о пристрастиях и образе жизни. Слишком велик был риск, чтобы поверить случайному человеку на слово.

В те годы Гроссе с головой был погружен в исследовательскую работу. Ставил опыт за опытом, терпел неудачи и снова экспериментировал, но о результатах и своих победах не спешил известить ученый мир, не рассказывал о них на университетских семинарах, не публиковал статей в научных журналах. Даже ближайшие коллеги толком не знали, чем конкретно он занимается и к чему стремится. Но это не мешало Гроссе поддерживать тесные контакты с видными учеными-медиками, нужными ему по работе. Он имел свободный доступ в самые секретные лаборатории, занимался хирургической практикой под руководством светил хирургии. Часто выезжал в Европу. Одного у него никогда не было – друзей. И объяснял он это тем, что не может позволить себе такую роскошь, поскольку ему не хватает времени на себя самого и даже на сон.

Клара все безропотно и терпеливо сносила. Она всегда была под рукой и постепенно сумела-таки стать необходимой ему. Он проникся к ней определенным доверием. Ведь она без слов угадывала его желания и нужды, всегда готова была выполнить любое поручение, оказать любую услугу. Он сам не заметил, как привык к ней, вернее – к ее присутствию в его жизни и работе. И все же круг ее обязанностей и полномочий был строго ограничен. Она знала ровно столько, сколько он разрешал ей знать. Так прошел год.

Однажды... было уже далеко за полночь, Гроссе диктовал Кларе результаты своих научных изысканий в области пересадки искусственно выращенной кожи при ожогах и прочих травмах. Она никогда не роптала, не жаловалась на усталость и перегрузки, но тут вдруг решительно отодвинулась от компьютера и развернулась на вертящемся кресле лицом с Гроссе.

- Послушайте, Эрих, вы когда-нибудь вспоминаете о том, что вы – не только ученая биомашина, но и мужчина?

От неожиданности он растерялся, не сразу найдясь, что ответить.

- Вы, кажется, переутомились, Клара.

- Я задала вопрос и хочу услышать ответ, – своим низким грудным голосом потребовала она.

- А почему, черт возьми, я должен отвечать?! – вспылил он.

- Неужели за год бескорыстной верной службы я не заслужила права даже на вашу искренность?

- Как отличный, преданный работник, безусловно. Но...

- Не как преданный работник, а как преданная женщина, – поправила она его. – Я женщина, Гроссе! Вы никогда этого не замечали?

Наверное впервые в жизни он смутился.

- Признаться честно, не замечал.

- Я настолько непривлекательна?

- Напротив. Мне нравится ваша энергичность, напористость, целеустремленность, умение понимать меня с полуслова... Мне нравятся ваши глаза, – подумав, добавил он.

- И только?

- Ах, милая Клара, не будем терять время на глупости. Давайте продолжим работу.

С юных лет, с тех пор, как Гроссе впервые познакомился с научными записями отца, он был одержим тайной идеей, заслонившей и заместившей все прочие радости жизни. Из года в год он набирался знаний и опыта, неуклонно продвигаясь к намеченной цели. Ни на что другое у него просто не оставалось времени. Не было и женщинам места в его жизни. По его глубокому убеждению, единственное, к чему они стремятся, это завладеть мужчиной, его мыслями и чувствами, его временем и свободой, и конечно его деньгами.

Клара не в счет. Надежный, способный работник, можно даже сказать, незаменимый. Этакое бесполое существо с определенными странностями и своенравным жестким характером, что вполне его устраивало. И вдруг это существо ни с того, ни с сего заявляет, что оно – женщина!

- Вы работаете день и ночь, не щадя ни себя, ни меня, – продолжала наступать Клара. – Работаете как одержимый. Неужели для вас не существует в жизни ничего, кроме работы?

- Нет, Клара, не существует. Жизнь слишком коротка, чтобы размениваться. А успеть нужно так много.

- Но это же противоестественно! Если вы, конечно, нормальный мужчина, а не машина, скрывающаяся за человеческим обликом. Вы нормальный мужчина, Эрих?

- Боже, о чем мы говорим! – возмутился шокированный Гроссе.

- О чем? По-моему самый подходящий разговор между мужчиной и женщиной глубокой ночью. Однако вы не ответили.

- Неужели это так интересно?

Обжигающим долгим взглядом она заглянула в его покрытые ледяной коростой глаза и вкрадчиво прошептала:

- Да, Эрих. Безумно интересно.

Ее чувственный, исполненный желанием голос, ее огромные, влажно мерцавшие глаза странным образом взволновали Гроссе. Мощная, жаркая волна обволокла тело, затуманила мысли. Он растерянно пробормотал:

- Что вы делаете со мной, Клара. Мне нужна ясная голова...

- Ясная голова нужна днем, Эрих.

От ее шелестящего шепота стало горячо и неспокойно внутри. Он не понял, как и по чьей инициативе Клара очутилась в его объятиях. Шквал налетел, подмял под себя обоих, перевернул все вверх дном, сдавил дыхание, смешал мысли, расплавил сердце...

Потом в комнате было темно и тихо. Гроссе лежал обнаженный, боясь пошевелиться – сковывало странное ощущение теплого женского тела, прильнувшего к нему.

Как могло с ним такое произойти? Он, привыкший все вымерять и просчитывать, тщательно взвешивать и продумывать каждый шаг, вдруг потерял контроль над собой. Нежданно негаданно перед ним распахнулось блаженство, о котором он, как выяснилось, даже не подозревал. И это в его-то годы! Он был ошеломлен. Обескуражен, подавлен.

Клара молчала, довольная и счастливая. За год, проведенный подле Гроссе, она уже хорошо его изучила и, отлично понимая его состояние, предпочитала не мешать его поискам компромисса с самим собой. Теперь она знала наверняка, что была его первой женщиной.

Но Клара рано торжествовала победу. Слова роман, любовь меньше всего могли охарактеризовать отношения, возникшие между ними. Да, он допустил ее до своего тела, возможно даже по-своему привязался к ней. Но и только. С восходом солнца Гроссе снова превращался в ученого-маньяка, а Клара – в его подручную. Она чувствовала, как мало места отведено ей в его мыслях, в его сердце, в его жизни. Но вынуждена была довольствоваться и этими крохами, потому что понимала, иначе он не может. Ее ничуть не унижала роль вечной любовницы, она знала, что еще до встречи с ней Гроссе был раз и навсегда повенчан с одной лишь Медициной. Главное свершилось – она заставила его увидеть в себе женщину и разбудила в нем мужчину. Она

сумела доказать, что необходима ему, что нет на свете человека более преданного и верного, чем она.

Пожалуй, самым счастливым периодом ее жизни было время строительства Клиники. Она радовалась уже тому, что он взял ее с собой, не спрашивая зачем, ни минуты не колеблясь, потому что ей было безразлично, где они обитают – в центре мира или на самом его краю, лишь бы всегда видеть его рядом, знать, что он нуждается в ней.

Гроссе купил добротный особняк на окраине города, в котором тотчас и поселился, ничего в нем не ремонтируя и не меняя. Дом был в хорошем состоянии: высокие потолки, украшенные лепниной, просторные комнаты, громоздкая, старомодная мебель. В экономки он взял прежнюю хозяйку особняка – стареющую, разорившуюся аристократку, ворчливую, подозрительную зануду и скупердяйку, по привычке продолжавшую считать этот дом, со всем его содержимым, своим. Такая покупка оказалась для Гроссе весьма кстати – не пришлось тратить драгоценное время на благоустройство и поиски прислуги.

Клара же сняла себе первую попавшуюся квартирку в многоэтажном доме, куда заезжала на несколько часов в сутки, чтобы поспать, да и то не каждый день. Бывало Гроссе оставался у нее на ночь, не замечая, как и она, аскетической убогости обстановки. Бывало, Клара, заработавшись с ним допоздна, засыпала в его постели, к великому неудовольствию экономки, с демонстративно поджатыми губами подававшей им наутро завтрак.

Женщины с первого взгляда возненавидели друг друга и даже не пытались этого скрывать.

Впрочем, поводов для раздражения Кларе и так хватало. Она не могла понять, почему Гроссе, с его незаурядным умом и талантом, решил вдруг обосноваться в третьесортном провинциальном городишке, где не было ни университетов, ни научных лабораторий, на заре их альянса постоянно отнимавших его у нее. Правда, и здесь он умудрялся вести вторую, не имевшую к Кларе отношения, жизнь, довольно часто отлучаясь из города и даже не предупреждая ее об отъезде. Иногда он отсутствовал сутки, иногда неделю. В бессильной ярости Клара готова была грызть стены своей на редкость неуютной квартиры (ей даже в голову не приходило сделать ее более обжитой). Но Гроссе встречала неизменной улыбкой, не желая досаждать ему своей любовью.

Позднее Клара благословляла те дни, когда Клиника не начала еще функционировать, когда они с Гроссе с утра и до позднего вечера торчали на строительной площадке. Благословляла за то, что пребывала в наивном неведении, не подозревая, что ее ждет, что уготовила ей жестокая Судьба в лице ее обожаемого кумира.

Это началось вскоре после торжественного открытия Клиники на Холме, когда однажды вечером перед ней впервые разверзлась черная пасть потайного хода. Посвящение в новую жизнь для Клары оказалось равносильным стихийному бедствию, катастрофе, самоубийству.

Он отвел ее в свой подземный кабинет, разительно отличавшийся от строгого кабинета наземного, усадил напротив в мягкое кресло и выложил все начистоту. К тому времени он уже прекрасно знал, что Клара изменит скорее себе, чем ему. Но, на всякий случай, все же напомнил о честном своем предупреждении в день их первого знакомства, когда она так безоглядно рвалась служить ему.

В лице Клары не было ни кровинки. Она долго надсадно молчала, силясь осознать, переварить услышанное, мгновенно просчитывая в уме все возможные варианты своего ответа и их последствия, и наконец в муках родила зловещее "Да". Гроссе не ошибся, она предпочла предать себя.

Клара не только не порвала с ним, но стала его первой помощницей, точнее будет сказать, сообщницей. За отвратительную сделку с собственной совестью Клара возненавидела... о, нет, не его – себя! Но об этом знала она одна. Отныне непробиваемая маска холодной отчужденности с сурово сомкнувшимися на переносице черными бровями стала ее вторым лицом.

ГЛАВА 5

Как-то, придя домой и бросив взгляд на радиотелефон, Клара очень удивилась, увидев, что ее, обычно бездействующий, автоответчик мигает. Она нажала кнопку, чтобы прослушать message, и вздрогнула от звука такого близкого и так настойчиво изгоняемого из сердца и памяти голоса. Звонила мать.

"Клара! Застать тебя дома не представляется возможным. Немедленно позвони мне. Это очень срочно. Не уверена, что ты еще помнишь наш номер, поэтому напоминаю..."

К тому времени прошло уже лет пять, как она работала и жила с Гроссе. И все эти годы родители полностью игнорировали ее.

Она взглянула в окно. На горизонте уже занималась заря. Значит, там – на Восточном побережье, раннее утро. И хоть Клара знала, что родители любили подолгу нежиться в постели, она не стала ждать и набрала их номер.

Мать ответила заспанным голосом. Но явно тотчас проснулась, как только поняла, с кем говорит.

- У вас все в порядке, мама?

- Ах, Боже мой, конечно нет!

- Что случилось? Как папа?

- Если хочешь застать его в живых, вылетай немедленно, – последовал безо всякой подготовки жесткий совет.

- Он болен?

- А зачем, по-твоему, я тебя ищу. Хотя... ты слишком ясно дала нам понять, что тебя совершенно не интересует, живы мы или нас давно уже нет.

- Ну, это у нас, кажется, взаимное. Ты можешь мне вразумительно объяснить, что с папой?

- Могу. Но не по телефону.

Клара долго еще машинально прижимала к уху трубку, не обращая внимания на короткие гудки. О чем она думала? Что чувствовала? Тревогу, беспокойство, душевную боль? Ни то, ни другое, ни третье. Ее заботило лишь одно – что она скажет Гроссе, как оставит на несколько дней клинику и его. Ведь это будет ее первая отлучка.

Несколькими часами позже, глядя на круто взбитую перину облаков, подстилавшую брюхо самолета, Клара вспоминала годы, проведенные в семье, свое детство и юность. Отец и мать не были плохими родителями. Они никогда ни в чем ей не отказывали. А главное она могла распоряжаться собой и своим временем, по той простой причине, что родителям было не до нее. Ведя светский образ жизни, они не очень интересовались внутренним миром своей единственной дочери.

Когда же она влюбилась в Гроссе и, вопреки требованиям родителей, последовала за ним, они вычеркнули ее из своей жизни, ответив полным забвением. Клара не простила им этого и знала, что не простит никогда. И все же не смогла себя заставить проигнорировать зов матери.

Клара попросила таксиста остановиться за полмили от дома, чтобы пройтись пешком по своим воспоминаниям. Огромный родительский дом, запечатлевшийся с детства как празднично-нарядный, наполненный смехом и голосами множества гостей, сейчас, сквозь сетку оголившихся ветвей, показался ей зябко съежившимся и даже унылым. Возможно причиной тому были деревья. За время ее отсутствия они выросли вдвое, став выше дома.

Что-то далекое и забытое шевельнулось в душе Клары. Здесь, на этой скамейке они часто сидели с бонной. На той аллее она упала с лошади, сломав ребро. А потом, повзрослев, с удовольствием предавалась верховой езде...

У этого фонтана, в котором сейчас плавали желто-рыжие кленовые листья, она любила сидеть с книжкой. А вот и их зеленые часовые - две голубые ели по обе стороны от парадного подъезда. Помнится, они были с нее ростом. А теперь, вон, надо задрать голову, чтобы увидеть их макушки.

Клара отыскала взглядом окно своей комнаты на втором этаже. Оно было плотно занавешено. Впрочем, занавешены были все окна в доме. На ее звонок вышла горничная – незнакомая, чужая женщина.

- Здравствуйте. Вам кого?

Вот так, милая, - усмехнулась про себя Клара. – В родительском доме тебя спрашивают: Вам кого?

- Я Клара, – сухо сказала она. – Где мои родители? В спальне?

- Да, мэм. Добро пожаловать. – Горничная была явно смущена, но это не помешало ей с любопытством уставиться на вновьприбывшую. – Могу я вас проводить?

- Не надо, – отрезала Клара, направляясь к широкой лестнице, ведущей на второй этаж.

Стук ее каблуков о белый мрамор ступеней гулко разносился по всему дому, оповещая отца и мать о прибытии дочери.

Клара остановилась на пороге родительской спальни, той самой спальни, в которую с раннего детства ей запрещалось заходить. Это была огромная светлая комната с тремя окнами и старомодной вычурной мебелью.

Среди горы подушек желтым пятном выделялось сморщенное старческое лицо. На одеяле покоились две такие же желтые высохшие руки. Мать сидела в глубоком кресле, обтянутом белой кожей – постаревшая и располневшая. Если бы Клара встретила родителей где-нибудь в другом месте, не исключено, что она бы их просто не узнала.

Не здороваясь и не улыбаясь, она молча смотрела на этих двух стариков, будто заново знакомилась с ними. Они, в свою очередь, изучали ее с той же смесью любопытства и отчуждения.

- Ну, что же ты застряла в дверях? Проходи, – первой не выдержала мать. – Не бойся, отец еще жив. Ты не опоздала.

Бросив на нее укоризненный взгляд, Клара подошла к кровати, склонилась над отцом. Но не поцеловала его, а лишь накрыла ладонью его холодную, сухую, как древний пергамент, руку.

- С чего это ты вздумал хандрить, Dad? – Она все-таки улыбнулась.

- Так ведь время уже. – Он тоже попытался улыбнуться. – Рад тебя видеть, дочь. Нам с матерью очень тебя не хватало.

Напряжение наконец разрядилось. Общение обещало быть мирным, даже семейным.

- Ну а теперь скажите, что с папой ничего страшного, что вы нарочно это придумали, чтобы заманить меня... домой, – потребовала Клара, сама не веря тому, что говорит, поскольку все поняла с первого взгляда.

- Рады бы, – мрачно отозвалась мать. – Но он действительно серьезно болен. Врачи дали ему неделю, от силы две на то, чтобы успеть привести в порядок свои дела.

Клара промолчала. Все, что она могла бы в этой ситуации сказать, прозвучало бы фальшиво.

Больной прикрыл веки. Глубоко запавшие, будто провалившиеся в глазницы глаза, почти лишенный растительности, обтянутый сморщенной кожей череп – этакая распеленутая египетская мумия.

- Пойдем в столовую, – предложила мать. – Ты наверняка голодна с дороги. А он пусть отдохнет... Honey, попытайся поспать немного.

- А разве еще не время сделать морфий? Без этого я не усну, – не открывая глаз, умоляюще пробормотал он.

- Нет, honey. Ты же знаешь, следующий укол на ночь.

- Ради такого случая можно бы сделать и исключение! – с неожиданным раздражением накинулся он на жену. – Или ты хочешь, чтобы я запомнился дочери корчащимся и скулящим от боли?

- Хорошо, хорошо, Стэнли. Я поговорю с сиделкой. Только, умоляю, не нервничай.

За обедом Клара упрекнула мать:

- Почему ты ничего не сказала мне, когда у него это только начиналось? Гроссе делает чудеса, вытаскивая людей с края могилы. Он мог бы...

- Не смей упоминать при мне этого имени! – гневно выкрикнула женщина, и все ее три подбородка заходили ходуном, как студень на подносе нерадивой служанки. – Даже ценой собственной жизни отец не принял бы помощь от этого выродка. И от тебя тоже, потому что ты путаешься с ним.

- Опять за старое! Ты для этого вызвала меня сюда, мама? – Клара отшвырнула с колен салфетку, намереваясь покинуть стол.

Женщина крепко ухватила ее за руку, силой удерживая на месте.

- Извини. Я не хотела. Вырвалось. Не время сейчас для ссор и обид.

Семейная трапеза закончилась в полном молчании. Поднимаясь из-за стола, мать сухо спросила:

- Наверное хочешь отдохнуть с дороги? Твоя комната ждет тебя. Надеюсь, не забыла, где она находится?

- К сожалению, у меня слишком мало времени. Завтра я должна буду вернуться. Так что отдохну в самолете.

- Как!? Уже завтра?.. Впрочем, другого от тебя я и не ждала. Что ж, наверное ты сама знаешь, что делаешь.

- Я могу побыть с отцом?.. Если, конечно, он захочет.

- Можешь. Только постарайся его не раздражать. Из-за этих ужасных, мучительных болей он легко выходит из себя. А я пока прилягу. Кажется, давление опять подскочило.

Они так и не спросили друг друга, как каждой из них жилось все эти годы. Клара поймала себя на мысли, что не только не соскучилась по матери, но и уже тяготится ею, мечтая поскорее уехать.

Отец лежал в той же позе, на спине. Его широко открытые глаза бездумно смотрели в потолок. Рядом – не на белом кожаном кресле хозяйки, а на обычном стуле, дремала сиделка. Клара тронула ее за плечо.

Сиделка вскочила, виновато моргая.

- Мне уйти, мэм?

Клара кивнула, и когда женщина закрыла за собой дверь, заняла ее место.

Теперь взгляд больного был устремлен на дочь. А она сидела, глядя в пол, не зная, о чем говорить.

- Ты хоть довольна своей жизнью? – неожиданно спросил отец. – Я хотел бы знать, оправдалась ли в твоих собственных глазах жертва, которую ты принесла на алтарь своей любви. Ты понимаешь, о чем я говорю.

Клара укрылась под ресницами от его пытливо-насмешливого взгляда. Что она могла ответить. Что ее жизнь сплошной кошмар? Что она изнывает, умирая каждый день, от конфликта с самой собой? Что она любит монстра в облике человеческом?

- Нет, папа, недовольна, – холодно призналась Клара. – Но обсуждать эту тему мы с тобой не будем, ладно.

- Помоги мне сесть, – попросил он. – Я хочу лучше видеть тебя.

Клара подложила еще пару подушек под голову больного и, приподняв его за плечи, помогла принять полусидячее положение. Она обратила внимание, что отец стал легким, как ребенок.

- Оказывается, подводить итог собственной жизни – занятие довольно интересное. – Тон был будничным, почти равнодушным, как если бы он говорил о чем-то несущественном. Но Клара понимала, это напускное. – Вот лежу на этом супружеском троне и год за годом листаю странички нашей семейной летописи.

- Что ж, тебе действительно есть, что вспомнить, – отозвалась Клара, как могла, дружелюбно.– Вы прожили с мамой интересную, веселую жизнь. Такое не каждому удается.

- Увы, всему приходит конец. Думаю, она тоже не долго протянет. Здоровье у нее никудышное, да и возраст... К великому нашему сожалению, у нас нет других детей. – О, он меньше всего был расположен ее щадить. –Так что, все наше состояние по закону должно перейти к тебе.

Клару коробили эти разговоры, хотя они были абсолютно естественны в положении отца. Ей хотелось сказать ему что-то теплое, поддержать его, ободрить, но слова почему-то застревали в горле.

- Мне ничего не нужно, папа! У меня все есть, – только и сказала она.

- Не притворяйся. Я знаю о тебе гораздо больше, чем ты думаешь. Но мною руководит вовсе не забота о твоем будущем, которое ты сама убила, а нежелание пустить по ветру то, чем мы владеем. А ты – наша единственная и прямая наследница. Мое завещание нотариус огласит после моих похорон. Разумеется, в нем заранее оговорено, что, пока твоя мать жива, все останется без изменений.

- Папа! Давай поговорим о чем-нибудь другом.

- Я буду говорить о том, Клара, что для меня сейчас важнее всего! – Он возвысил голос. – Итак, в своем завещании я предусмотрел один пункт. И хотел бы, чтобы ты услышала о нем от меня лично, а не постфактум, через нотариальный бланк. Ради этого твоя мать, по нашему обоюдному решению, и вызвала тебя сюда.

Сощурясь, Клара бросила на него быстрый, проницательный взгляд. Значит, ни мать, ни отец и не собирались искать с ней примирения, даже перед лицом смерти. Тогда чего же они от нее хотят?

- Но сначала я расскажу тебе одну страшную историю, – начал отец усталым, надтреснутым голосом, глядя мимо нее куда-то в стену. – Не выдуманную, не из фильма ужасов, а самую настоящую... Хотя, как человек грамотный, ты должна знать все это не хуже меня. Речь пойдет о мистической тайной организации, величавшей себя "Аненербе". Тебе знакома такая?

- Отец, ты собираешься прочесть мне лекцию о нацизме? Сейчас?! – поразилась Клара.

- Именно о нацизме и именно сейчас. А ты, как хорошо воспитанная девочка, будешь сидеть и слушать своего умирающего отца. И стараться не перебивать его. Потому как сил у меня осталось не так уж много.

Клара нахмурилась, закусив губу.

- Возомнив себя прямыми наследниками древней Атлантиды, – начал он, – нацисты собирали по всему свету доказательства избранности арийской расы и, соответственно – ущербности всех прочих рас, неарийских. Полсотни научно-исследовательских институтов Аненербе перелопатили ради этой идеи тонны рукописной макулатуры – рунические письмена, зороастрийские монускрипты, санскритские трактаты и прочие. Со Второй Мировой Войной их поиски доказательств... стали куда более конкретными, а главное – наглядными...

От волнения или от жестоких болей отец тяжело дышал. Приступы сухого лающего кашля мешали ему говорить, но он упрямо продолжал, задавшись целью высказаться до конца.

- По распоряжению Гиммлера аненербовцы приступили к, так называемым, антропологическим исследованиям. Звучит безобидно, не правда ли. И вполне научно. На практике же это были зверские массовые убийства и бесчеловечные опыты над людьми... – Он опять закашлялся. – Будь добра, подай мне с тумбочки стакан воды...

Старик отпил пару глотков, перевел дух и снова заговорил:

– Бесперебойными поставщиками человеческого сырья для них были концлагеря. С их помощью нацисты создали огромную антропологическую коллекцию черепов и скелетов всех существующих рас... в том числе и арийской. Для столь возвышенной цели они не жалели даже представителей собственной элиты. Да и как иначе можно доказать преимущества арийского черепа над неарийским!– саркастически добавил он. – Ведь истина познается в сравнении... Наиболее характерные и типичные экспонаты для будущей коллекции отбирались в лагерях заранее. Их фотографировали, записывали с немецкой педантичностью все необходимые данные, и только после этого умершвляли особым путем, дабы не повредить коллекционное сырье. Затем головы отделяли от туловища и в специальных жестяных жбанах с консервирующим раствором доставляли в институты Аненербе, где уважаемые ученые мужи их тщательно изучали и классифицировали...

- Папа! – взмолилась Клара. – Зачем ты мне все это рассказываешь?

- Наберись терпения, я еще не кончил, – потребовал больной, сверкнув слезящимися глазами. – Исследовательская деятельность в Аненербе, как и всё в фашистской Германии, была поставлена на широкую ногу. Особенно старался Страсбургский университет анатомии, специально по такому случаю созданный. Война, порождавшая ощущение вседозволенности и безнаказанности, давала нацистам уникальную возможность эксперименти-ровать не на лабораторных крысах и кроликах, а непосредственно на человеке.

Они измывались над живыми людьми, кромсали и перекраивали их плоть, создавали чудовищных гибридов. Им, видите ли, было крайне необходимо проверить на подопытных военнопленных воздействие смертельных ядов, предельно низких температур или безвоздушного пространства, определить болевые пороги и пределы возможностей человеческого организма в экстремальных состояниях. Они хладнокровно наблюдали сквозь смотровые окна барокамер за предсмертными муками несчастных, длившимися иногда часами. И совершали эти зверства не маньяки-убийцы, не шизофреники-садисты, а высококвалифицированные ученые. Врачи, дававшие клятву Гиппократа! – Голос больного фальцетом взвился ввысь и оборвался.

Некоторое время он лежал, не двигаясь, с закрытыми глазами. Кларе показалось даже, что отец уснул или, хуже того, умер. Она сидела, боясь шелохнуться, боясь окликнуть его. Наконец, он резко открыл глаза и снова заговорил:

- Одним из таких врачей-оборотней был некто Макс Отто, хирург и многообещающий ученый Страсбургского университета анатомии – родной отец Эриха Гроссе! – Сделав выразительную паузу, он наблюдал за реакцией дочери, пытаясь угадать, явилось ли услышанное для нее откровением. – За сотни замученных и садистски умершвленных людей Макс Отто был приговорен к смертной казни и закончил жизнь на виселице.

- Папа, ты заблуждаешься! – воскликнула Клара. – Эрих никак не может быть сыном нациста. Тогда ему должно было бы быть сейчас уже под шестьдесят лет. Я правда не видела его паспорта, но знаю... в первую очередь по его внешнему виду, что ему не больше сорока. То есть, когда он родился, твоего Макса Отто уже не было в живых.

- Мои сведения абсолютно достоверные и переубедить меня невозможно. Так что ты лучше проверь свои.

Клара не стала возражать умирающему.

- Я не знаю и не желаю знать, чем конкретно, как врач, занимается Эрих Гроссе. Но верю в поговорку, что яблоко от яблони не далеко падает. На нашу беду и к нашему великому позору, наша единственная дочь стала любовницей и сподвижницей сына нацистского преступника.

Клара хранила молчание.

- Мы не смогли воспрепятствовать этому. И вот сейчас, находясь одной ногой в могиле, я предпринимаю последнюю попытку помешать тебе замарать нашу кровь, наше имя. В моем завещании оговорено, что ты сможешь вступить в права наследования лишь при одном неприложном условии: если не станешь матерью ребенка, рожденного от Эриха Гроссе.

Презрительная улыбка тронула губы Клары.

- Вам с мамой никогда не удавалось заставить меня смотреть на мир вашими глазами. Просчитались вы и на сей раз. Я ведь ясно сказала, что мне ничего от вас не нужно. А следовательно и условия твои, отец, теряют всякий смысл.

Теперь они молчали оба. Мучительно долго. И умирающий наконец сумел понять, что не с того конца искал пути воздействия на дочь. Он заговорил вдруг совсем другим тоном – мягким, любящим, почти молящим:

- А если я, безо всяких условий, попрошу тебя исполнить последнюю волю отца? Неужели ты откажешь мне, дочка?

- Мне нет нужды давать тебе обещания, – ответила она сухо. – У меня никогда не будет от него ребенка. Гроссе бесплоден. Он сам сказал мне об этом. Так что ты можешь быть абсолютно спокоен.

Больной удовлетворенно кивнул:

- Что ж, спасибо и на том. А теперь, извини. Я ужасно устал. Уходя, попроси поскорее придти сиделку.

Неделю спустя Кларе пришлось вторично посетить родительский дом, на сей раз в черном одеянии.

Дни складывались в месяцы, а Клара все не решалась задать Гроссе мучивший ее вопрос. Но как-то раз, когда они отдыхали за ланчем, в промежутке между двумя дневными операциями, она все-таки рискнула:

- Эрих, заранее извини меня, но мой отец перед смертью сказал мне странную вещь. И я хотела бы понять, откуда у него была такая уверенность.

- О чем ты? – с полным ртом спросил Гроссе, недовольный тем, что ему мешают есть.

- Он сказал... еще раз извини, что ты сын... нацистского преступника Макса Отто.

Вздрогнув, он перестал жевать, сверля ее недобрым изучающим взглядом, словно решая для себя, как правильнее поступить – ответить или выставить ее за дверь. И наконец с пафосом изрек:

- Мой отец был патриотом и выдающимся ученым Третьего Рейха. А кем его окрестило быдло, которому не дано было понять величия и тайного смысла осуществляемых нацизмом преобразований, меня не волнует.

Клара даже рот открыла от удивления.

- Эрих, но ведь этого не может быть!

- Не может быть чего?

- Элементарная арифметика. Когда его... когда его казнили, тебя еще не было на свете.

Гроссе передернуло от ее слов, но он не подал виду.

- А разве ты знаешь сколько мне лет? – с усмешкой спросил он. – Разве ты когда-нибудь меня об этом спрашивала?

- ...М...можно спросить сейчас?

- Считай, что спросила. Так вот, мне уже пятьдесят пять, моя девочка.

- Не-ет, – Клара отвергающе замотала головой. – Ты шутишь.

- Это что-нибудь для тебя меняет? – прищурясь, поинтересовался он.

- Конечно нет. Просто я не могу поверить.

Перед ее мысленным взором всплыли Канарские острова. Получается, что там, у дерева Дракона, она впервые встретила не юношу, а зрелого мужчину, которому уже тогда было за сорок. Да как же такое возможно? Клара не могла даже решить для себя, что на нее подействовало сильнее – его гнилые корни или его возраст.

- Ладно, – сдержанно проговорила она, взяв себя в руки. – Есть много на свете людей, выглядящих намного моложе своих лет. Это только делает тебе честь... Со вторым смириться будет труднее.

- Это с чем же ты пытаешься смириться? – выкрикнул он, задиристо и агрессивно, заставив Клару испуганно съежиться. – Да ты сначала дотянись до этих людей. До моего отца.

- Уж не хочешь ли ты сказать, что гордишься им, что нацизм был для человечества не бедствием, а благом? – тотчас ощетинилась Клара.

- Смотря для какой его части. Конечно не для той, ущербной и убогой, что подлежала чистке, что дрожала от животного страха на операционных столах, в концлагерях и в камерах крематориев. Как дрожат ежедневно на бойнях сотни тысяч коров, овец и свиней, обреченных на заклание. Но разве думает всемогущий хомо сапиенс об их страхах и предсмертных муках, когда любуется в мясной лавке аппетитной вырезкой, ребрышками, окороками, когда, подоткнув под жирный подбородок салфетку, вооружается ножом и вилкой в предвкушении сочного бифштекса? Для апологетов Третьего Рейха истребляемые ими дворняжки рода человеческого были даже не домашней скотиной, а мусором, засоряющим Землю, оскверняющим высокое звание Человек. Они не сомневались, что совершают благое дело, поскольку действовали по космической подсказке.

- По какой подсказке!?

- Самые продвинутые и способные парапсихологи, экстрасенсы, медиумы, контактеры, телепаты и ясновидящие осуществляли для Рейха спиритические выходы на внеземных Неизвестных, или, как они их еще называли – на "Умы Внешние" – из созвездия Плеяд.

- И что же, эти "внешние" приказывали им истреблять миллионы ни в чем не повинных землян!? – возмутилась Клара. – Да твои нацисты были элементарными садистами. Или перепрограммированными зомби. Не может ведь человек, находящийся в здравом уме, творить такое. Если они и вступили с кем-то в сговор, то уж наверняка не с Высшим Космическим Разумом, который есть Любовь и Добро, а с самим Сатаной.

- Дорогая, есть в мире закономерности, недоступные для понимания обычного смертного. Войны, эпидемии, моры, стихийные бедствия – все это, регулируемое свыше, самоочищение планеты от излишков и мусора. Так ураганный ветер валит в лесу сухостой, расчищая дорогу молодой здоровой поросли. Одной из подобных чисток явилась Вторая Мировая Война. Нацизм был лишь орудием Космических Сил. Но орудием не слепым, не пассивным, а самоуправляемым! И в этом его уникальность.

Отодвинув тарелку с недоеденным ланчем, Гроссе поудобнее устроился в кресле. Его холеные аристократические руки, как львиные лапы Сфинкса, гордо покоились на подлокотниках, голова откинулась назад, нацелившись на Клару острым подбородком, а взгляд как бы обратился внутрь себя.

- Ты даже представить себе не можешь, какая грандиозная работа проводилась в недрах тайных обществ нацизма. Концлагеря, крематории, нагнавшие страха на весь мир, это лишь та незначительная, черная часть работы, без которой нельзя было обойтись. "Акт творения не завершен, – гласила Доктрина Третьего Рейха. – Космический дух еще не отдыхает. Будем же внимательны к его призывам, передаваемым богами нам, жестоким магам, пекарям, месящим кровоточащее и слепое человеческое тесто! Печи Аушвица – это ритуал."

Да, концлагеря с их крематориями были ритуальными жертвенниками зарождающейся религии боголюдей, – с пафосом вещал Гроссе. – Более того – учебным полигоном будущего устройства мира, которое они со всей тщательностью разрабатывали и готовили. Такие лагеря планировалось иметь повсюду для избавления от некачественного, второсортного человеческого сырья, превращения его в удобрение, в питательную среду для взращивания истинных представителей нордической расы.

Клара смотрела на него с ужасом, не веря своим ушам. Собственно, он не говорил ничего для нее нового. Но ее поражало то, как он об этом говорил.

- Увы, мир не заметил главного – глубинной эзотерической сущности нацизма, его вселенской миссии. Третий Рейх просуществовал всего дюжину лет, но ни до, ни после него история не знала такого грандиозного, так тщательно продуманного и спланированного процесса преобразования человечества. Причем осуществляемого не мессией-одиночкой, а целым государственным аппаратом, действовавшим в содружестве с политиками, военными, учеными и мистиками, как единый, слаженный организм! Все идеи, все действия нацизма зарождались в недрах их тайных обществ: "Господа Черного камня", "Черные Рыцари", "Черное Солнце", "Туле", "Вриль". И конечно "Черный орден СС".

– Я тоже кое-что знаю об этом. Что нацисты, например, позаимствовали свою бредовую идею о преемственной связи арийцев с мифической Атлантидой у Блаватской, из ее "Тайной Доктрины", – ввернула Клара. – Ну и какие же идеи посещали те бесчисленные черные братства?

- Они призваны были обеспечить господство арийской расы на всех уровнях – от физического до метафизического, внеземного. А руководил этим рейхсфюрер Гиммлер! Главный маг-практик нацизма. Ах, как он руководил!

Гроссе воздел глаза к потолку.

- Я мечтал бы оказаться одним из двенадцати рыцарей Внутреннего Малого Круга Черного ордена СС! Восседать в построенном Гиммлером Замке Вебельсбург за 35-метровым столом, на персональном дубовом троне с серебряной именной табличкой. Посвящение в рыцари сопровождалось торжественным обрядом вступления на "сверхчеловеческий" путь. Звучит? А знаками отличия членов тайного капитула "СС" были ритуальный кинжал и серебряное кольцо с черепом и рунической символикой.

– Тебе не кажется, что все это смахивает на детские игры? Ритуалы, обряды, символика, таинственность, псевдостаринные замки, – мрачно усмехнулась Клара. И сама же себе возразила. – О, нет, если это и были игры, то далеко не детские. Сектантский промысел сатанистов – вот что это было!

Гроссе лишь обдал ее сочувственно-презрительным взглядом. Он явно получал удовольствие от этой темы и от самого звучания милых его сердцу названий и символов.

Но Клара еще не услышала желаемого ответа на итересовавший ее вопрос. Гроссе ничего не сказал об экспериментах Аненербе. Ей хотелось посмотреть, какую мистическую базу подведет он под них.

- Я не о ритуалах и замках спрашивала тебя, а о том, чем занимались научно-исследовательские институты Аненербе.

- Им дано было задание найти источники особых, запредельных знаний – оккультных, мистических, космических, называй как хочешь, с помощью которых можно было бы создать богочеловека, обладающего сверхсилой, сверхсознанием. А заодно разрабатывали всевозможные виды оружия – от атомного до психотропного. Последнее – для манипулирования действиями людей через их психику. Чтобы добиться желаемых результатов, нужны были эксперименты, и не только с грубым физическим телом, но и на более тонком - ментальном, психическом, клеточном, генетическом - уровне, меняющем саму сущность человека и его структуру. Как ты не можешь понять! Они лепили, творили, выковывали – да, порой в муках – два принципиально новых типа человека: человека-хозяина, полубога и человека-робота. Зомби, если желаешь. И я горжусь... Слышишь, горжусь тем, что мой отец был в авангарде этих беспрецедентных космически-политических преобразований человечества. И сожалею, что они оказались временно преостановленными.

- Временно?!

- Разумеется временно. Не думаешь же ты, что все эти колоссальные наработки канули в лету, растворились в воздухе, ушли в песок. Что целая армия беззаветно преданных своему делу фанатиков с окончанием войны перестала существовать...

После этой беседы Клара осталась озадаченной и еще более сбитой с толку, чем до нее. Гроссе, вопреки ее ожиданиям, не только не опроверг выдвинутые против его отца обвинения в прямой причастности к деяниям нацистов, не только не стыдился своей преступной наследственности, но напротив – бравировал ею, преподнося идеи нацизма чуть ли не как свои собственные. Что это, терялась она в догадках – самозащита или убеждения?

ГЛАВА 6

От стены отделилась безмолвная фигура дежурного. Они прошли мимо, не взглянув на него.

Узкие, такие же серые, как холл, коридоры с редкими, наглухо закрытыми дверями петляли и разветвлялись справа и слева от них.

Здесь, в недрах невинно зеленеющего холма, гордо выставлявшего на всеобщее обозрение белокаменное детище Гроссе, притаилась другая клиника – подземная, о существовании которой никто даже не подозревал. У подземной клиники меж тем был свой, тщательно засекреченный персонал, своя клиентура, свои ученые и уникальные специалисты. И над всем этим так же безраздельно царил Гроссе.

Обе клиники причудливым образом дополняли и поддерживали друг друга. Нижняя сотнями невидимых нитей сплеталась с Верхней, пользуясь ее лабораториями, ее богатым практическим и экспериментальным опытом, результатами научно-исследовательских работ. "Клиническая больница ортопедии и травмотологии" трудилась в поте лица, являясь своеобразным полигоном, опытной базой для своей конспиративной сестры, составляя с ней единое, неразделимое целое, о чем никто из ее действующих лиц даже не подозревал.

Под видом благотворительности в нее попадал незначительный процент бедняков, безработных, людей, потерпевших жизненное крушение. Поистине манной небесной бывали для Гроссе несостоявшиеся самоубийцы, одинокие бродяги, одним словом – «отбросы общества», которыми никто уже не интересовался. Те из них, кто не успел еще окончательно разрушить свой организм, а следовательно представлял определенную «сырьевую» ценность, исчезали бесследно в стенах клиники. Фальшивые медицинские свидетельства, констатирующие смерть, вполне устраивали местные власти.

Но, к великому неудобству Гроссе, на бесперебойность, а главное – на качественность подобного "сырья" рассчитывать не приходилось. А потому в исключительных случаях он вынужден был идти на риск, прибегая к гангстерским методам, которые в принципе были противны его природе. Грубая работа вступала в противоречие с его представлениями о себе и своей роли в мировой науке. Но на помощь приходил неизменный девиз: Великие цели требуют великих жертв.

Разумеется, потайной ход, которым пользовался исключительно Гроссе со своей помощницей, не был единственным каналом связи между двумя клиниками. Основное сообщение осуществлялось через подвальные этажи Верхней клиники, где находились подсобные помещения и паркинги. Отсюда, в наглухо закрытых машинах "Скорой помощи", можно было ввести и вывести все, что угодно и кого угодно.

Стальные, пуленепробиваемые ворота с кодированными запорами вряд ли могли возбудить чье-либо любопытство или подозрение, поскольку с наружной стороны они ничем не отличались от множества других ворот и дверей, ведущих на склады, в мастерские, в раздевалки и офисы для работников гаража и так далее. Заведующий паркингом – доверенный сотрудник Нижней клиники, бдительно охранял подступы к ней.

- Зайдем на минутку к донору, хочу на него взглянуть, – сказал Гроссе, толкнув одну из глухих, никак не обозначенных дверей.

Клара нехотя шагнула за ним следом и остановилась в тени бетонной ниши, заранее зная, как будет развиваться гроссовский фарс и не желая принимать в этом участия.

В небольшой унылой комнате, где всю мебель составляли кровать, тумбочка да пара стульев, находились двое: пожилая женщина в белом халате и чернокожий подросток в полосатой пижаме. Он сидел на подушке больничной койки, обхватив руками острые коленки, и при виде вошедших затравленно уставился на них, часто моргая. Как дикий звереныш в клетке, которому безумно хочется убежать, да некуда. Женщина, вскочив со стула, замерла в подобострастно-выжидательной позе.

- Hi, Joe, – приветствовал пленника Гроссе, таким тоном, будто они были знакомы всю жизнь и лишь вчера расстались.

В ответ паренек только крепче сжал зубы, тщетно пытаясь унять их лихорадочную дробь.

- Тебе холодно? Никак простудился? – В голосе незнакомца озабоченность. Он протянул руку ко лбу пленника.

Тот отпрянул и, прижав подбородок к груди, еще чаще захлопал ресницами из-под черного облака буйно вьющихся волос.

- Ты боишься меня?! – искренне удивился Гроссе.

- Джо, доктор всего лишь хочет узнать, нет ли у тебя температуры, – вмешалась пожилая медсестра. – Врачей бояться не следует.

Ее подопечный лишь переводил взгляд с заботливого доктора на скрывавшуюся в тени неподвижную фигуру женщины, еще глубже забившись в угол постели.

- Не дури, Джо, – одернул его Гроссе тоном школьного наставника. – Я пришел, чтобы обследовать тебя: измерить давление, пульс, выслушать легкие и сердце. Это займет всего несколько минут и, как ты понимаешь, совсем не больно.

- А чего ради вы должны меня обследовать?! – взвизгнул юнец, и голос его сорвался. Влажные колечки волос налипли на высокий, округлый лоб, бледно-сиреневые, по-детски оттопыренные губы дрожали, а глаза, из-за фосфоресцировавшей голубизны белков, светились на черном фоне лица, как болотные огни среди ночи. – Зачем меня схватили? Зачем привезли сюда? Кто вы? Что вам надо? Вы хотите убить меня? Но за что? Что я вам сделал? – Подросток перешел на крик. Он был близок к истерике.

"Сиделка" приняла позу боевой готовности. Гроссе молча пережидал, когда иссякнет этот каскад выплеснувшихся эмоций и слов.

- Отпустите меня! На что я вам? У меня ж ничего нет. Я хочу жить... – На последней фразе пленник сорвался и как-то сразу обмяк. Его большущие глаза наполнились слезами. Всхлипывая и шмыгая приплюснутым ноздрястым носом, он, теперь уже жалобно, продолжал подвывать: – Ну пожалуйста, дяденька, не убивайте меня. Очень вас прошу...

Перед Гроссе сидел большой, долговязый ребенок, насмерть перепуганный, готовый в любую минуту разреветься и завопить во все горло: "Ма-ма!!!"

- С чего это ты взял, дуралей, что тебя хотят убить? – Голос Гроссе стал отечески-укоризненным. Он опустился на край постели, прикрыл ладонью холодную от пота, нервно вздрагивающую руку паренька, которую тот не успел отдернуть, и заговорил доверительно и участливо, глядя ему в глаза: – Понимаешь ли, весь фокус в том, что ты, дружок, болен. Мы не сказали тебе этого сразу, чтобы не напугать. А получилось кажется наоборот. Ты на горячую голову нафантазировал себе черт знает что.

Придуманный на ходу довод был мало убедителен, но запуганный, одуревший от страха юнец уцепился за него, как тонущий – за спасательный круг. От Гроссе не ускользнули искорки совсем уже другой тревоги, промелькнувшие в его глазах.

- Гретта! – обратился от к сиделке, – Дайте-ка сюда результаты анализов больного.

Мальчик настороженно наблюдал за обоими. В нем и впрямь затеплилась надежда.Выходит он попал в руки доброжелателей, а не злодеев, и все не так уж пугающе безнадежно.

Клара продолжала стоять на том же месте, прямая и неподвижная, будто проглотила кол или окаменела.

Гретта протянула Гроссе несколько отпечатанных лабораторных бланков. Он пробежал их взглядом и с озабоченным видом покачал головой.

- Вот видишь, Джо, я так и думал. Мои опасения подтвердились.

- Но у меня ничего не болит...

- Пока не болит! Тебе удалили аппендикс, не так ли? – Гроссе отметил изумление в глазах мальчика и удовлетворенно продолжил: – Больница была скверная. Они занесли тебе в рану инфекцию, в результате которой развился гнойный процесс. И теперь не только твое здоровье, но и твоя жизнь под угрозой.

Глаза парнишки совсем округлились, а шоколадного цвета радужка слилась с расширившимися зрачками, отчего на врача-спасителя смотрели сейчас две черные, бездонные дыры.

- И что теперь со мной будет? – еле слышно пролепетал он.

- Все будет Окэй, если доверишься мне. Одна очень маленькая, совсем легкая операция, и ты снова здоров. Снова на воле, со своими друзьями и с мамой, которая шлет тебе поклон и просит быть благоразумным и мужественным, как настоящий мужчина. Ведь ты ее единственная опора и надежда.

- Как!? Вы знаете мою маму?! – вскричал Джо. – Это правда? Вы видели ее? И она знает, где я?

- Глупыш. А разве могло быть иначе? Тетушка Бетси и твой дядя Том сами обратились ко мне за помощью. Кому ж, как не им, знать о твоем недуге. Тебя увезли силой, уж ты не обессудь. Они уверяли, что добровольно в больницу ты не пойдешь.

- И то верно. Не пошел бы. – Магические имена "Бетси" и "Том" сделали свое дело. Лицо пленника прсветлело, насколько позволял черный с сизым отливом цвет его кожи. Утихла дрожь. После пережитых волнений и самых страшных предчувствий он согласен был на любую операцию, лишь бы живым вернуться домой.

- Мама непременно придет навестить тебя. Возможно даже я разрешу ей остаться, чтобы ухаживать за тобой. Если, конечно, ты будешь умницей.

Он послушно кивнул, и на лице его появилось подобие улыбки.

- Так как, Джо, доверишься мне? Будешь делать все, как я скажу?

- Да, доктор, – пролепетал полностью укрощенный подросток.

- Вот и договорились. А теперь ты пойдешь за тетей Греттой. И помни, операция совсем легкая и не опасная. Пустяковая, можно сказать. Ты ничего даже не почувствуешь, обещаю тебе... Гретта, приступайте.

Ободряюще похлопав парня по мокрому от пота плечу, Гроссе вышел из палаты, брезгливо обтерев об себя руку. Маска доброго доктора мгновенно слетела с его лица, уступив место привычной холодности.

Клара последовала за ним. Не глядя на нее, он свернул в отсек для пациентов, разительно отличавшийся от безликих серых коридоров, через которые они только что прошли. Здесь зловещую мрачность глухих стен смягчали деревянные панели с цветными репродукциями, а в дубовые двери больничных палат были врезаны окошки, задернутые изнутри занавесками.

- Ты отправляйся в операционный отсек, – приказал Гроссе Кларе. – Лично проверь, все ли готово к трансплантации, и жди меня в донорской. А я наведаюсь к реципиенту. Этот тоже там по-своему с ума сходит. Прямо беда с ними. Превратили меня в сюсюкающую няньку, – ворчливо пожаловался он, но не получил от Клары сочувствия.

Ничего ему не ответив, она молча продолжила путь.

Задумчиво и мрачно посмотрев ей вслед, Гроссе постучался в одну из палат и, не дожидаясь ответа, по-хозяйски распахнул дверь. В большой просторной комнате было светло, как днем, от скрытых в панелях неоновых светильников. Мягкая, удобная мебель, настенный телевизор, письменный стол с компьютером, широкая полностью механизированная кровать – не кровать, а целый агрегат, при необходимости превращавшаяся в кресло, каталку, операционный стол.

- Хэлло, сэр! – Голос Гроссе снова бодр и дружелюбен. – Как спалось?

- И вы еще спрашиваете. – Худосочный человек с морщинистым, болезненным лицом с трудом сдерживал раздражение. – Присаживайтесь, доктор. Чего-нибудь прохладительного? – Он потянулся к бару-холодильнику.

- Не беспокойтесь, – остановил его Гроссе. – Лучше без проволочек перейдем к делу.

- Без проволочек, говорите? – Передразнил его желчный старик. – Вы тут вероятно забыли, что я человек занятой, что у меня каждая минута деньги, что я не имею ни права, ни возможности так расточительно обращаться со своим временем.

Гроссе холодно выслушал отповедь и попытался прояснить клиенту ситуацию:

- К сожалению, у нас пока нет инкубатора для выращивания доноров. Мы зависим от случая. А случай, увы, не всегда работает на нас. Для того, чтобы как можно скорее решить ваши проблемы, нам пришлось пойти на дополнительный риск, что в нашей работе крайне нежелательно. Кстати, это найдет отражение в вашем счете. Ну а что касается вашего драгоценного времени, так, смею заверить, что если бы сейчас вы не теряли его здесь – у меня, то в очень скором будущем его не осталось бы вовсе. – В стальных глазах Гроссе вспыхивали недобрые желтые искорки, никак не вязавшиеся с его нарочито любезным тоном.

- Вы жестоки, – пробормотал клиент, поморщившись.

- Как врач, я обязан говорить вам правду. Результаты сканирования подтвердили мои опасения: опухоль злокачественная. А это, мой друг, как понимаете, конец. – Он сделал выразительную паузу, поудобнее устроился в кресле и продолжил: – Однако, к счастью, лимфатические узлы пока не содержат включений, а тумор целиком локализован в печени. Это позволит нам удалить печень тотально, заменив ее донорской. Надеюсь, вам не надо объяснять, с чем на сегодняшний день сопряжено трансплантирование живого, жизненноважного человеческого органа?

- Потому-то я и обязался перевести на ваш счет астрономическую сумму, – колюче парировал больной, обозначенный в досье, как "реципиент Р.О."

- Астрономическая сумма, как вы изволили выразиться, плата не только за мое мастерство и мой риск, но, в первую очередь, это плата за вашу жизнь, – напомнил Гроссе. – Или вы оцениваете ее дешевле?

- Не будем ссориться, – пошел на попятную "Р.О." Из заносчивого желчного бизнесмена он разом превратился в трясущегося за свою жизнь больного.

Сколько раз доводилось Гроссе наблюдать подобные превращения: болезнь, поразившая тело,попутно разъедает самоуверенность, высокомерие, спесь. Люди, привыкшие властвовать и повелевать, привыкшие верить во всемогущество денег, вдруг с ужасом осознают, что пред ликом смерти они столь же наги и беспомощны, как и любой, самый ничтожный бедняг.Правда всей своей врачебной практикой Гроссе доказывал обратное. Если некто располагал необходимыми средствами, он брался возродить угасающую в его теле жизнь. О, он отлично знал, каким жалким и сговорчивым становится человек, едва учуяв запах смерти. Не там, не на поле брани и не в экстремальной ситуации, где разум и врожденный инстинкт самосохранения подменяет аффект, а здесь – в гнетущей тиши больничной палаты. Знал и, пользуясь этим, умело манипулировал своими пациентами.

- Мы приступаем к операции через полчаса, – буднично-небрежным тоном сообщил он и, как бы вскользь добавил: – Разумеется, если вы не задержите нас.

- Я?! Вас? Вы шутите, доктор? – Больной казался растерянным и обрадованным одновременно. – Чем же я могу вас задержать, когда...

- Небольшая формальность.

- Я к вашим услугам, доктор.

- Согласно нашему договору, вы обязуетесь сохранять полнейшую тайну относительно всего, что связано с намеченной трансплантацией, в чем дадите мне сейчас расписку.

- Сейчас? Прямо перед операцией? – удивился больной. – Неужели нельзя...

- Нельзя, – сухо отрезал Гроссе. – С этим вопросом мы должны покончить до операции. Таково мое неприложное правило.

- Но, насколько я помню, в разговоре с вашим доверенным лицом о расписке не было и речи, – запротестовал тот. – Расписка это документ. Улика.

- Совершенно верно. Наше стремление оградить себя от всякого рода неожиданностей вполне естественно. В случае, если у вас возникнет желание поделиться с кем-либо о том, как и где вам помогли исцелиться, мои люди, в первую очередь, постараются лишить вас того, что сегодня я намерен вам подарить...

- Вы хотели сказать продать, – не удержался от замечания Р.О.

Гроссе лишь презрительно скривил губы и продолжал тоном человека, чувствующего себя хозяином положения:

- Кроме того, документ, который вы сейчас напишете, немедленно будет предан огласке, и вас, естественно, обвинят в соучастии, поскольку в документе будет ясно обозначено, что мы действовали с вашего ведома и согласия. Однако, – тон Гроссе смягчился, став почти дружелюбным, – я ни на минуту не сомневаюсь, что до подобных мер дело не дойдет. Что у вас хватит благоразумия и элементарного чувства признательности к своим спасителям. А следовательно никто никогда не узнает о существовании этого документа.

Больной медлил с ответом. И как бы между прочим спросил:

- Ну а если бы я передумал и отказался от ваших услуг?

По непроницаемому лицу Гроссе скользнула зловещая улыбка.

- Позвольте ответить вопросом на вопрос: А как бы вы поступили на моем месте в подобном случае?

Почувствовав, как лоб его покрывается холодной испариной, Р.О. поспешно сказал:

- Давайте сюда ваш документ.

Гроссе вытащил из нагрудного кармана сложенный вчетверо листок и развернул перед ним отпечатанный на компьютере текст.

- Перепишите это собственной рукой и поставьте подпись и дату. Что у вас там есть из прохладительных напитков? В горле пересохло.

- Кока-кола? Апельсиновый сок? Содовая? – с не ускользнувшим от Гроссе заискиванием тотчас перечислил Р.О.

- Я бы выпил тоник без ничего.

- Скажите, доктор, каков процент риска во всей этой затее? – подавая ему пузатую бутылочку, поинтересовался больной.

- Минимальный, – не задумываясь, ответил Гроссе. – Не больше, чем при обычной аппендэктомии.

- Пытаетесь успокоить? – Больной уже сидел перед чистым листом бумаги с ручкой наизготове.

- Видите ли, несовместимость тканей донора и реципиента, опасность отторжения имплантированного органа, как проблема, для меня давно перестала существовать. Приступайте, пожалуйста, и побыстрее. Мы попусту теряем время. А время – самая дорогая вещь на свете... после жизни, разумеется. Время и жизнь! Пожалуй, это одно и то же. Время это живая ткань Жизни.

Взяв с тумбочки книгу, Гроссе рассеянно просматривал ее, пока Р.О., сутуло склонившись над столом, переписывал печатный текст.

- Не забудьте поставить подпись и дату, – напомнил он.

Пододвинув к нему расписку, больной встал, нервно прошелся по комнате. Гроссе перечитал написанное им и, спрятав в карман оба листка, направился к двери.

- Сейчас за вами придет сестра, – бросил он уже через плечо. – И. верьте мне, у вас нет причин для беспокойства. Я работаю без брака.

Он вышел, не закрыв двери, так как сотрудница уже ждала в коридоре.

ГЛАВА 7

Хирургическое отделение, помимо операционной, имело три предоперационных помещения. Одно выполняло свое прямое назначение – подготовку хирургов и их ассистентов к предстоящей операции. Два других предназначались для реципиента и его донора.

Клара поджидала Гроссе в донорской. Он вошел, как всегда, стремительно, бросив на нее быстрый сканирующий взгляд.

- Можно начинать, сэр, – отрапортовала она. В такие минуты между ними не существовало близости.

- Контейнеры с консервантами?

- Доставлены, сэр. – Она заставила голос звучать деловито и ровно. Но, не удержавшись, спросила: – Разве они нам понадобятся? Почему бы не ограничиться одной печенью? А на ее место вшить что-нибудь из законсервированных отходов – печень прошлогоднего реципиента С.Т., например. Молодой крепкий организм парня сумел бы побороть цирроз. – Клара отчетливо читала нетерпение и недовольство на лице Гроссе, но, не желая отступать, продолжала: – Есть ведь и другой вариант: оставить парню кусочек его собственной печени, и тогда у обоих печень отросла бы до нормальных размеров.

Выстрелив в нее испепеляющим взглядом из-под насупленных бровей, Гроссе хрипло рявкнул:

- Ради чего? Ты полагаешь возможным отпустить его на волю?

- Н...не обязательно. Вы...Ты сам говорил, что живые органы надежнее и сохраннее консервированных. Он мог бы жить в клинике... пока.

- Тешишься самообманом? Думаешь, если, по-страусиному, сунуть голову в песок, можно спрятать и все остальное? Ты сделала свой выбор. Вот и придерживайся его. И не морочь мне голову сентиментальным нытьем перед самой операцией.

Он раздраженно прошелся по комнате, сжимая и разжимая кулаки. Остановился перед нею, перекатывая вес тела с пятки на носок и обратно, и наконец сказал:

- Нужно быть круглой дурой, Клара, чтобы не понимать, что участь донора, попавшего сюда, заранее предрешена, что обратного пути для него нет и быть не может. И все же клянчишь невозможного. Ладно, пусть будет по-твоему. Я сохраню ему жизнь... в том виде, в каком сочту нужным. – Он как-то странно – зловеще и загадочно усмехнулся.

Сговорчивость не в характере Гроссе, и Клара не поверила ему. Но благоразумно предпочла промолчать. Впрочем одного ее вида оказалось достаточно, чтобы он вспылил.

- Я устал от увещеваний. Донора успокаивай, реципиента уговаривай. Вот только тебя мне и не хватало.

Обиженно поджав губы, она отвернулась.

Помещение для доноров преследовало тайную цель – скрыть свое назначение, обмануть бдительность жертвы. Обычная мебель, на стенах несколько отвлекающих гравюр фривольного содержания. Передвижной столик с медикаментами скрыт за китайскими расписными ширмами.

Джо привели именно сюда. Он остановился посреди комнаты, пугливо озираясь по сторонам и крепко, по-детски держась за руку Гретты, будто она могла защитить, уберечь от щемящей сердце неизвестности. Очевидная умственная недоразвитость этого чернокожего парнишки облегчала задачу его вольным и невольным палачам.

- Иди сюда, мой мальчик. – Голос Гроссе снова журчал, как ласковый ручей. – И помни, мама просила тебя быть мужественным.

Неохотно отпустив руку Гретты, пленник шагнул вперед.

Женщина отвернулась, но Клара успела заметить слезы, блеснувшие в ее глазах. Заметил и всевидящий Гроссе.

- Вы свободны, сестра. Сегодня вы мне больше не понадобитесь. Отдыхайте. – Он взглядом проводил ее до дверей и только после этого обратился к парню: – Джо, слушай меня и делай, что я тебе скажу.

Кларе неоднократно доводилось быть свидетелем, более того – испытывать на собственной шкуре способность Гроссе подчинять себе чужую волю. И все же каждый раз она с внутренним содрогаганием наблюдала этот зловещий ритуал.

- Сними одежду и ляг на тахту.

- Как, совсем раздеться? – Парнишка стыдливо покосился на Клару.

- Она врач, Джо. А врачей не стесняются. Ну же, не задерживай меня, поторапливайся. Чем скорее мы начнем, тем скорее все кончится.

Стараясь не смотреть на Клару, Джо стащил с себя несложную больничную одежду и лег на жесткий топчан, прикрытый красочным покрывалом с длинной бахромой.

- Умница. А теперь расслабься, дыши ровно и постарайся думать о чем-нибудь хорошем. Например о том, как ты скоро встретишься с мамой и с друзьями. Тебе сделают сейчас один маленький укольчик в руку, и ты уснешь.

- И ничего не буду чувствовать?

- Ровным счетом ничего. А когда проснешься в своей палате, все будет уже позади. И мы вместе посмеемся над твоими страхами.

Джо доверчиво улыбнулся и прошептал:

- Спасибо, доктор.

- Литический коктейль номер три, – скомандовал Гроссе, не отрывая взгляда от мальчишеского, словно вырезанного из черного дерева, лица.

Шприц еле заметно вздрагивал в руке Клары, когда она искала вену, стараясь не замечать устремленных на нее, тревожно застывших глаз.

Парнишка уснул мгновенно, как и обещал ему Гроссе, ничего не почувствовав. И уже никогда – Клара в этом не сомневалась – ничего не почувствует.

- Неужели нельзя обойтись хотя бы без этих ужасных спектаклей, – сдавленно прошипела она, глядя на распростертое полудетское тело, на ребра и тазовые кости, резко выступавшие из-под лоснящейся кожи цвета хорошо прожаренного кофейного зерна. На его впалый, упругий живот, который через несколько минут будет безжалостно вспорот...

- Меня удивляют твои дилетантские вопросы, – огрызнулся Гроссе. – Ты прекрасно знаешь, что когда человек нервничает, в кровь выбрасывается огромное количество гормонов. А мне нужны высококачественные органы и чистая, спокойная кровь. Вот для чего я устраиваю все эти спектакли.

Гроссе нажал на скрытую в панели кнопку и отдал распоряжение явившемуся на зов санитару перевезти усыпленного донора в операционную.

ГЛАВА 8

На краю отвесной скалы сидел юноша. Ровный загар покрывал его, хорошо развитое, мускулистое тело. Юношу вполне можно было бы принять за бронзовое изваяние, если бы не длинные, выгоревшие на солнце волосы, бьющиеся на ветру. Его пальцы машинально барабанили по переплету лежавшей на коленях книги, а тоскующий взгляд был устремлен к далекому горизонту.

Могучий океан, подобно фантастическому гигантскому спруту облапивший добрую половину планеты, мирно плескался где-то глубоко внизу. Там, под неприступной, вертикально уходящей вверх стеной, острые гребни скал угрожающе торчали из воды, полностью обнажаясь в часы отлива. А если океан штормило, волны, натыкаясь на них, разбивались в пыль, вихрясь и пенясь. Не то что корабли, даже лодки не рисковали приближаться к этим диким и опасным местам. Разве что усатый и самодовольный морской лев выберется на скалы со своим гаремом погреться на солнышке, да где-то вдалеке вскинет хвост до нелепости огромный хозяин глубин – голубой кит. В остальном же, насколько мог видеть глаз, океан казался неизменным, как может быть десятки, сотни тысяч лет назад, когда людей на Земле еще не было вовсе. Впрочем, иногда на горизонте белела движущаяся точка идущего своим курсом теплохода, а небо оглашалось ровным рокотом пролетавшего в вышине самолета. Но для юноши эти знаки так и оставались лишь точками и рокотом.

Долгие часы проводил он на своем излюбленном посту. Размышлял, читал, наблюдал за облаками, непрестанно менявшими формы и очертания, всматривался в океан. О, он до слез, до боли в глазах мог глядеть на искрящуюся рыбьей чешуей океанскую кожу. Но не потому, что так сильно любил природу и не потому, что больше нечем было заняться. Далеко не всегда юноша бывал так задумчив и тих. В минуты отчаяния он метался подобно штормовой волне, заблудившейся в лабиринте скал. Он готов был рвать на себе волосы, выть диким зверем, крушить все подряд или... или броситься вниз, на те самые острые скалы, чтобы раз и навсегда покончить с этим кошмаром. Возможно, он так бы и поступил, если бы не хрупкая надежда, что все еще может измениться, что его пожизненному заточению придет когда-нибудь конец.

Но сейчас, глядя вдаль, юноша думал о романе, который лежал у него на коленях, о героях, описанных в нем, об их образе жизни и судьбах. И больше всего – о героине – яркой стройной брюнетке с жарким взглядом и порывистыми движениями. Властная, темпераментная, загадочная, она живо представала в его воображении. Именно такую женщину мог бы он полюбить. Только такую! Все прочие, из других романов: белокурые, хрупкие, капризные и жеманные, мечтательные, изнеженные и романтичные, не трогали, не волновали его. А эта! Откладывая книгу, он мысленно дорисовывал ее образ, облекая его в плоть и кровь, наделяя конкретными чертами характера. Она являлась ему во сне. И была так реальна, что он протягивал руку, чтобы коснуться ее лица, ее тела. А она улыбалась ему, и в ее огромных черных глазах он читал ответную страсть. Но сон таял вместе с рассветом, и юноша в бессильной ярости неистово колотил кулаками подушку.

В детстве Джимми читал ему сказки – про эльфов, фей, огнедышащих драконов, про говорящих животных, про злых и добрых, но непременно всесильных волшебников, способных мановением руки творить чудеса – объясняя, что все это выдумки, что на самом деле они не существуют. Теперь юноша вырос и сам читает книги про таких же людей, как он и Джимми. И не только про таких. Например романы об инопланетянах, обладающих суперразумом и, непохожими на человеческие, телами. О кровожадных клыкастых вампирах, живущих столетиями и питающихся человеческой кровью. Об оборотнях, в полнолуние превращающихся в свирепых волков, пожирающих людей. О восставших из могил покойниках, зомби, духах и привидениях, о ведьмах и колдунах, обладающих сверхестественной силой, способных летать по воздуху и убивать на расстоянии. О биороботах, которых не сразу отличишь от обычного человека, и так далее и тому подобное. Нет, Гроэру было не под силу самостоятельно определить, чему можно верить, а чему нет, кто из них существует на самом деле, а кто – всего лишь плод чьего-то богатого воображения. Хотя... если даже кто-то все это и выдумал, значит существует, по крайней мере, тот самый кто-то!

В жизни юноши было только два человека – Джимми и Учитель. Учителя он видел редко и совсем ничего о нем не знал. А Джимми, как он сам объяснил, был его опекуном. Они безвыездно жили вдвоем на вилле, ведя натуральное хозяйство: скотина, птица, рыба в маленьком искусствен-ном пруду, огород, фруктовый сад. Всем заправлял неутомимый опекун, трудившийся с восхода солнца и до заката. Юноша лишь изредка и весьма неохотно помогал ему, отговариваясь тем, что такая работа его не увлекает. За неимением ничего более интересного, он отдавал предпочтение бассейну, спортивной площадке и библиотеке.

Библиотека! Источник страданий и единственная его отдушина. Ведь именно из книг узнавал он о жизни людей, об их взаимоотношениях, об их чувствах, мыслях, поступках. И конечно – о любви. Если даже обычному человеку, живущему среди себе подобных, книжная жизнь кажется увлека-тельнее и насыщеннее его собственной, то для личности, изолированной от этого общества, она приобретала поистине волшебное звучание.

Вся реальная жизнь юноши начиналась и кончалась высокой каменной стеной, опоясывающей виллу с трех сторон; четвертая обрывалась непреодолимой пропастью у подножья океана. У него было только две возможности заглянуть за пределы отведенного ему пространства: одна – океан, другая – небо. Небо являлось ему то бездонно голубым, то нежно-розовым на закате, то причудливо-облачным, дразнящим ускользающими зыбкими очертаниями неведомых существ, то хмурым и мрачным в дни непогоды.

Не часто оно бывало добрым и нежным, как сейчас, ласкающим тело, лицо и волосы. Обычно оно палило зноем, и тогда его излюбленный выступ скалы превращался в раскаленную сковороду, на которой Джимми поджаривал рыбу. Очень редко небо посылало чистые прохладные струи дождя, которые могли вдруг превратиться в сплошную водяную лавину, грозящую затопить их по самую крышу. Случалось, над головой плясали и ветвились слепящие глаза зигзаги, со зловещим треском вспарывающие черноту туч, и тогда ему казалось, что небесные опоры вот-вот рухнут, раздавят их вместе с домом и садом. В такие минуты ему хотелось упасть на колени и на четвереньках заползти в какую-нибудь щель, чтобы спрятать там голову и тело от гнева разбушевавшейся стихии.

Небо, как и океан, как и все, что по ту сторону стены, оставалось для него недосягаемым и непостижимым. Манящим и пугающим.

Внезапный порыв ветра ворвался в сад, запутался в заломленных ветвях, заставив их стонать и беспорядочно биться, хлопая в зеленые ладошки. Спина водяного гиганта, сразу озябнув, покрылась рябью. Мысли юноши были далеко, а продубленая ветром и солнцем кожа не ощущала холода. Он круглый год ходил босиком и избегал одежды. Если бы не Джимми, упрямо сохранявший приобретенные некогда привычки, он не носил бы и шорты.

Из-под куста розмарина вылез заспанный Тим – нелепое и жалкое существо, вечно пребывавшее не в духе. Еще весной его привез на виллу Учитель. Тщедушное тело, покрытое короткой черно-пегой шерстью, венчала большая, кудластая голова. Тим никогда не играл, не резвился. Старался держаться в сторонке, находя уединенные закутки. А если голод и заставлял его появиться, то жалобно поскуливал, вертя головой, будто в уши ему попала вода или заполз жук. Он много спал, мало и неохотно ел, иногда сутками не подходя к миске. И тогда Джимми забрасывал свои дела и возился с собакой, как с малым ребенком.

"Только попробуй сдохнуть, скотина ты этакая, – ворчал он. – Или не понимаешь, что я за тебя в ответе?"

Но сегодня плохое настроение было не у Тима, а у юноши. Он зло оттолкнул пытавшегося улечься у его ног пса, и тот, обиженный, убрался восвояси.

Юношу мучили навязчивые мысли. Жажда общения жила в нем, как язва, постоянно ноющая, кровоточащая, разъедавшая изнутри. Он должен был понять, почему его изолировали от людей, почему посадили за высокую глухую ограду. Его терзали сотни вопросов, так и остававшихся без ответа.

- Джимми! Где ты, Джимми?.. – В приступе отчаяния юноша вскочил. Забытая книга упала в траву, да так и осталась там лежать.

- Что случилось, мой мальчик? – тотчас отозвался встревоженный голос.

А минуту спустя по садовой дорожке, среди буйно разросшихся кустарников и фруктовых деревьев уже семенил плотный человек средних лет в переднике поверх закатанных до колен выцветших джинсов.

- Что случилось, Гро? – повторил он, запыхавшись.

- Не знаю, – растерянно пробормотал юноша, отворачиваясь.

- Но ты кричал. Ты звал меня, – настаивал опекун. Его лицо, заросшее дикой щетиной, выглядело взволнованным. – Тебя что-нибудь напугало?

Джимми разговаривал с юношей, как с ребенком, как делал это уже много лет, ухаживая за ним. И тот, не зная другого обращения, принимал его как должное.

- Я... я только хотел спросить, почему так давно нет Учителя. По-моему ему пора уже быть.

- Он приедет на днях, – мягко отозвался Джимми, вытирая передником загрубевшие руки. – Зачем он тебе? Разве нам вдвоем плохо?

- Зачем? – Юноша задумался на минуту, хмуря густые, отливавшие золотом брови. – Не знаю. Когда его нет, мне тревожно. Одиноко, неуютно. Я... я хожу, как потерянный.. Когда он приезжает, мне не становится легче. Но я немного успокаиваюсь.

- Ты скучаешь по нему, мой мальчик.

- Скучаю?.. – Он снова задумался, вслушиваясь в себя, и убежденно ответил:. – Нет, не думаю. Вот ты, Джимми, добрый, простой... доступный. А с ним... Иногда я боюсь его. Иногда ненавижу. Но, знаю, что без него не могу. Странно, правда?

- Да-а, очень странно, – согласился Джимми, задумчиво качая головой.

- Понимаешь, я должен выяснить, откуда он приезжает и куда уезжает каждый раз.

- Куда? – Джимми почесал затылок, чтобы выиграть время. – Ясное дело, куда – к себе на виллу.

- А почему он не живет на нашей? Разве здесь мало для всех места?

- Видишь ли... у него там дела.

- Какие?

- Ты же знаешь, Гроэр, он работает.

- С кем? – И, не дав Джимми ответить, резко выкрикнул: – С людьми? Он работает с людьми! Верно?

- Ну откуда же мне знать, сынок, сидя безвылазно здесь.

- Ты должен сказать мне правду! Я требую! – Дрожащие пальцы юноши вцепились в ворот ковбойки опекуна с таким ожесточением, что пуговицы с треском разлетелись. Ковбойка распахнулась, обнажив грубый белый шрам, начинавшийся чуть ли не у подбородка и исчезавший за поясом джинсов. К счастью, вышедший из себя юноша ничего не заметил.

- Не дури, Гро! – В гневе сорвав с себя его руки, Джимми поспешно запахнул ковбойку. Но тут же успокоился и ласково поправил упавшие на глаза юноши волосы. – Что ты хочешь от меня, мой мальчик? – устало проговорил он. – Тебе нужно поменьше читать эти проклятые книжки. Побольше заниматься физическим трудом. Тогда у тебя не останется время на праздные размышления. Мне одному трудно управляться с хозяйством: следить за скотиной, возделывать землю, стряпать, стирать. А ты совсем не помогаешь мне, Гроэр.

Юноша не слушал его упреков. Он думал о своем, поджав губы, нахмурив брови.

- Я хо-чу к лю-дям, – упрямо заявил он.

- Дались же тебе эти люди! – вздохнул Джимми. – Думаешь, среди них нам жилось бы лучше? Да мы здесь с тобой, почитай, в раю. Сами себе хозяева. Делаем что хотим. Ни в чем не нуждаемся. Все, что нам нужно, у нас есть. Прекрасный дом с видом на океан, прекрасный сад. Свое хозяйство. Ни перед кем... кроме Учителя, не отчитываемся. Спим вволю. Едим вволю. Что же еще?

- По-твоему я всю жизнь должен есть, спать и плевать в небо, да? Я хочу жить так, как живут в книгах.

- На твое счастье, ты совсем ничего не знаешь про внешнюю жизнь, сынок. Иначе поумерил бы свой пыл.

- Так расскажи мне! – оживился Гроэр. – Я давно прошу тебя об этом.

- Там, куда ты так стремишься, нужно зубами выгрызать себе место под солнцем. За все платить – деньгами, нервами, здоровьем, честью... а то и собственной жизнью. Нужно с утра до ночи батрачить, неважно даже, на хозяина или на себя, главное – до седьмого пота. Иначе просто пропадешь.

- Ах, про все это я сотни раз читал, – отмахнулся юноша. – Но я читал и другое. О военных подвигах, например. О завоеваниях и победах.

- Это когда таких вот, как ты, молодых и здоровых, не понюхавших еще настоящей жизни, используют в качестве пушечного мяса, отправляя на верную смерть, – вставил Джимми.

- О спортивных состязаниях, – не слушая его, продолжал Гроэр.

- Ну да, когда из миллионов посвятивших себя спорту неудачников на поверхность выскакивает один. Хватает все лавры и бешеные бабки, а потом на одном из состязаний ломает себе хребет, или в расцвете лет тихо сходит на нет, и все о нем тотчас забывают.

- О клубах, игорных домах, ресторанах и дискотеках. О танцах с девушками под джаз и поцелуях в лунную ночь. О работе, наконец, которая становится смыслом твоей жизни, – мечтательно перечислял юноша. – Ведь все это существует, правда?

- Нет, Гро. Для нас не существует. – Джимми ссутулился, помрачнел, сразу став похожим на старика.

- Что значит для нас? Что ты хочешь этим сказать?

- А то, дружок, и значит, что это не они, а мы с тобой не существуем. Понимаешь, нас нет, и баста. – В голосе Джимми звучали гнев, раздражение и горечь.

- То-есть как? – Гроэр был озадачен, сбит с толку. – Но ведь мы же есть.

- Нет, Гро, для них нас нет. А следовательно, их нет для нас.

- Не понимаю. Ничего не могу понять. – Гроэр наморщил лоб, пытаясь разобраться в услышанном. – Ты совсем меня запутал.

- А тебе и не положено понимать! – с досадой выкрикнул Джимми. – Тебе нужно прилежно заниматься физическими упражнениями, хорошо питаться и всегда быть здоровым. Главное – всегда быть здоровым. Больше от тебя ничего не требуется.

- Ты говоришь обо мне так, будто я – тот бычок в загоне, которого ты собираешься заколоть.

От упрека, легкомысленно брошенного Гроэром, Джимми похолодел. Он обхватил юношу заскорузлыми руками и крепко прижал к себе.

- Не говори так, мальчик мой, умоляю тебя. Никогда так не говори. Ты ведь знаешь, кроме тебя у меня нет никого в целом мире. Я вынянчил тебя, Гро. Ты мне как сын. – Он затих на минуту и снова с жаром повторил: – Никогда не говори.

- Я человек, Джимми, понимаешь, хочешь ты этого или нет. – Юноша высвободился из его объятий. – Я не могу не думать.

Ветер меж тем все усиливался. Собиравшиеся отовсюду облака еще сияли круто вздыбленными белоснежными спинами, но их обращенные к земле подбрюшья уже наливались свинцовой тяжестью. Океан, похитив у неба клочья облаков, украсился ими. Растрепанные кроны деревьев смешались в одну колышущуюся, тревожно гудящую массу. Прямо на глазах земля окутывалась преждевременными сумерками.

- Сейчас польет, – заметил Джимми, бросив взгляд на почерневшее небо. – Хорошо бы не попугал, а по-настоящему. Земля давно дождя просит. Пойдем-ка в дом. Простудишься.

Гроэр позволил увести себя. Забытая им книга с девушкой его грез осталась лежать у обрыва.

- И хватит бегать голышом, – заботливой нянькой ворчал Джимми. – На-ка вот, надень свитер.

Гроэр машинально оделся.

- Не забудь вымыть руки. Мы садимся ужинать. Кажется, я вовремя успел все приготовить.

Джимми был искуссным кулинаром. Он любил покушать сам и от души потчевал своего подопечного. Их кухня располагалась за домом, в саду. Райский климат Калифорнии позволял находиться на воздухе круглый год. Пожалуй, только дождь и мог загнать их раньше времени под крышу. Но это не в счет, поскольку случался он крайне редко. И сегодня был именно тот, редкий день.

Они уже заканчивали вечернюю трапезу, когда разбухшие и отяжелевшие небеса разродились неистовым ливнем. На террасу вбежал промокший Тим.

- Где тебя носит, бездельник? – накинулся на него Джимми. – Изволь-ка поесть. Вторые сутки к миске не подходишь.

Пес сунул лохматую морду в миску, нехотя принюхался и, виновато покосившись на Джимми, попятился. Доплелся до подстилки, положил голову на мокрые грязные лапы и покорно стал ждать, когда его выбранят.

Пока Гроэр сидел, хмуро глядя перед собой, Джимми обтер мокрого пса тряпкой, собрал и перемыл посуду, вытер стол, расставил все по местам.

Дождь тщетно рвался внутрь сквозь крышу, превратив ее в грохочущий барабан. Ему ничего не оставалось, кроме как обтекать сплошным потоком стены и запотевшие стекла.

Джимми подумал о том, что работы ему теперь прибавится – выправлять размытые дорожки, расчищать грязь, собирать и сжигать поломанные ветки. Но вслух сказал только:

- Ну и льет. Природа на осенний лад настраивается. Да и то, пора уж.

Гроэр всегда удивлялся, как удается его опекуну определять времена года. Сам он в них абсолютно не разбирался. Может эти самые сезоны и существовали, но отличались они друг от друга весьма символически, если круглый год можно было купаться в бассейне и круглый год днем ходить босиком. Правда к "зиме" ночи становились не только длиннее, но и холоднее, и Джимми включал автономное отопление или зажигал камин. Последнее больше для уюта, объяснял он. Часть деревьев в саду – тех, что родом из средней полосы, исправно скидывала на пару месяцев листву, сохраняя приобретенные их предками привычки, но в конце февраля уже покрывалась цветами. Зато другая часть – та, что вечнозеленая, и не думала оголяться. В результате у Гроэра и создавалось обманчивое ощущение неизменности, застойности времени, состоящего из одного сплошного лета.

Другое дело Джимми. Как человек куда более искушенный, он не только определял времена года по солнцу, по деревьям – следя за их ростом, цветением и созреванием плодов, но и вел счет дням. На задней стене дома, над кухонной плитой, куда Учитель никогда не наведывался, он с первого года пребывания здесь делал ежедневные зарубки, и после каждых 30 или 31 оставлял паузу. Когда таких ежемесячных зарубок набиралось 12, он процарапывал крестик. Вот по этим самым крестикам и определял Джимми, сколько зим и весен прошло со дня его добровольного заточения, какой сейчас год и сколько им обоим лет.

- Лето-осень-зима-весна, потом снова лето и снова осень, – мрачно ворчал юноша, глядя в никуда. – И так всю жизнь, да, Джимми?

Джимми промолчал. Он не сомневался, что всю жизнь так не будет. На всю жизнь пусть не рассчитывает.

- Шел бы ты спать, сынок, – немного погодя посоветовал он. – Под шум дождя хорошо спится.

- Под такой-то грохот? Скажешь тоже.

- Скоро утихнет. Тропические ливни буйные, да быстро выдыхаются.

- Нет. Спать я не хочу. Лучше почитаю.

Гроэр не знал, что такое телевизор, радио, компьютер и даже телефон. Единственным источником информации для него были книги. Он с детства привык к такому образу жизни, потому что другого не видел... Но пришло время, когда, читая, он начал анализировать свое положение и понял, наконец, что с ним что-то не так.

Его опекун – дело другое. Тот явно знал многое, да предпочитал помалкивать. Гроэру никак не удавалось его разговорить, выведать, как он жил раньше, чем занимался, имел ли когда-нибудь жену, детей, и это его злило.

С шумом отодвинув тяжелый стул, он поднялся и побрел к винтовой лестнице, ведущей на второй этаж. Выщербленные деревянные ступени тоскливо поскрипывали под его босыми ногами.

Джимми молча смотрел ему вслед, дивясь про себя, когда успел его подопечный вырасти, когда превратился в хорошо сложенного взрослого мужчину. Сначала видна была вся фигура юноши, потом от плеч и ниже, потом только ноги. Ноги тоже исчезли, а Джимми все смотрел на обшарпанные ступени. Сколько лет они поднимаются и спускаются по ним? Без малого уже двадцать. Считай, целая жизнь! Крошке Гро не было и года, когда их поселили на этой вилле... Когда их здесь заточили.

Казалось, еще вчера он носился по саду, как дикий волчонок, все круша и ломая или, затихнув вдруг, куда-то надолго исчезал. Огрызался, зубоскалил, не слушался, капризничал, с большой неохотой позволяя обнять и приласкать себя. Но чаще ходил за Джимми по пятам, наблюдая за тем, как тот работает, ставил его в тупик своими внезапными расспросами, за которыми всегда скрывался подвох.

Как-то, ему тогда было лет девять, Гроэр нашел себе новое занятие – "охоту". К их искусственному пруду повадились слетаться дикие пеликаны. Повидимому выслеживать да вылавливать рыбу из морских глубин дело хлопотное и не всегда успешное. А тут, вот она – готовенькая, заманчиво серебрится в неглубоком пруду. Бывало рассядуться на берегу пернатые лентяи с умильными физиономиями, развесив свои клювы-мешки, и косят голодный глаз на откормленные спинки форели. Джимми возмущался, нервничал, пытался гонять их, размахивая руками. А Гроэр без лишнего шума смастерил втихомолку рогатку собственной конструкции, набрал целый пакет мелких камушков и, спрятавшись спозаранку в кустах, принялся обстреливать непрошенных гостей. Пеликаны погоготали, похлопали недовольно крыльями да и убрались восвояси. Правда на следующий день, как ни в чем не бывало, явились снова и снова получили отпор, поскольку Гроэр уже был на своем посту. А одного ему даже удалось забить насмерть. Такая игра – кто кого – продолжалась довольно долго и оставалась для мальчонки самым азартным занятием до тех пор, пока пеликаны не поняли, что тут им ничего не светит.

И вот наконец Гроэр вырос. Хорошо это или плохо? Ответ мог быть только один: хуже некуда.

Пальцы Джимми привычным движением скользнули под рубашку, нащупали ненавистный шрам – причину всех его бед и злоключений. Шрам жег. Клеймом горел на груди, предательски просвечивал сквозь рубашку. По крайней мере так ему казалось.

Порывы ветра швыряли упругие веревки дождя в окно, расплющивая их в причудливые студенистые узоры, будто по стеклу проползла гигантская скользкая улитка. Джимми завернулся в огромный плащ, накинул на голову капюшон и, подхватив фонарь, вышел в сад. Грозно провисшее небо обрушилось на него водяной лавиной, вдавило босые ноги в раскисшую холодную землю. Осторожно ступая, чтобы не поскользнуться, он двинулся вперед. Солнце, укутанное толстым одеялом туч, с трудом освещало землю призрачным предзакатным светом.

Обойдя дом по периметру, Джимми обследовал все водосточные трубы. Убедившись, что ни одну не забило палой листвой, он проверил стоки, выковыривая из них сучки, песок и мелкие камни. В огороде вихрящийся поток пробил брешь в грядке с помидорами, завалил несколько кустов и принялся размывать следующие. Джимми понимал, что бороться сейчас с этой напастью бесполезно и, махнув рукой, повернул обратно.

Проходя мимо глухих ворот, сделанных из листового крашеного железа, приваренного с двух сторон к металлической раме, он остановился. - Чем портить мне грядки, лучше бы размыло эти чертовы ворота да унесло их в океан, – проворчал он, осуждающе покосившись на небо.

Фокус заключался в том, что ни у него, ни тем более у его подопечного не было ключей от ворот. Для обоих ворота были продолжением глухой стены. Открыть их мог только один человек, вместе с воротами державший на запоре их судьбы.

Гроэр остановился посреди узкой длинной комнаты со скошенным потолком, в углы которой уже прокралась подгоняемая непогодой ночная тьма. Большие окна во всю длину стены выходили в сад. В обычные дни отсюда хорошо просматривался океан. Но сейчас по стеклам сплошной стеной сбегала вода. Шум ливня здесь, под самой крышей, был трудно переносим. Казалось, он отбивал дробь не по черепице, а по барабанным перепонкам. Однако, как и пророчил всезнайка Джимми, постепенно дождь начал утихать, и Гроэр тотчас забыл о нем, но продолжал стоять посреди комнаты, сжимая и разжимая кулаки и уперев взгляд в невидимого противника, который все отчетливее проступал из глубины темнеющего окна. Ночное окно служило единственной возможностью для обитателей виллы увидеть свое отражение, поскольку в доме не было зеркал. И Гроэр толком даже не знал, каков он, как выглядит, какого цвета у него глаза.

Библиотека. Его единственная отрада. Все здесь было знакомо до противного. Нестройные вереницы книг на длинных стеллажах, которые он знал едва ли не наизусть. Пятна чернил на рассохшихся досках длинного стола – свидетельство занятий малолетнего Гроэра с Джимми, когда тот усердно обучал его математике и грамоте. Капли воска. Случалось, они оставались без света, и тогда в ход шли свечи. Подпаленные углы стола, борозды от перочинного ножика – следы мальчишеских шалостей. Сколько Гроэр помнил себя, столько помнил эту библиотеку. Не счесть часов, проведенных под ее косой крышей.

Стоило ему подняться сюда, и в памяти всплывало всегда суровое, отчужденно-холодное лицо Учителя. Собственно он его и не забывал. И вовсе не потому, что любил или скучал по нему. Этот человек сидел где-то в глубинах его естества как заноза, как кость, от которой невозможно избавиться. Как невозможно избавиться от самого себя, даже если себя ненавидишь. Это мучило Гроэра, раздражало. От детства остались окрики, пристальный, изучающий взгляд и непреодолимая воля Учителя – тяжелая, как каменная глыба, обесцвечивающая и вдавливающая в землю зеленые побеги его порывов.

Мальчик-Гроэр безуспешно пытался понять: почему Учитель не умеет улыбаться, почему, если пристально на него смотреть, отводит взгляд. Но он уже давно привык, что ни один из его вопросов не находит ответа, что с ним считаются не больше, чем с Тимом и с предшественниками Тима, такими же нелепыми четвероногими тварями, не желавшими ни бегать, ни играть. Если бы он был Тимом, его, наверное, удовлетворило бы это сытое, ленивое существование, о котором толковал Джимми. Спасибо книгам, рассказавшим ему о нем самом!

Пройдясь взглядом по переплетам, решая, какую из них выбрать, он вдруг вспомнил, что та, которую он еще не дочитал, осталась мокнуть под проливным дождем. Первым побуждением его было бежать к обрыву. Ведь гибнет не книга, а черноволосый объект его тайных желаний. Гроэр иронически усмехнулся. Мечты и желания, сказал он себе, живут не на мертвых страницах книг, а в его голове. И погибнуть они могут лишь, когда он им это разрешит.

Он направился в дальний конец библиотеки и, как пять, как десять лет назад, на полпути в нерешительности замер, будучи не в силах преодолеть запрет. Там, за стеллажами стоял массивный красного дерева секретер с придвинутым к нему стулом. Это было единственное место в библиотеке, куда он не имел права подходить. Секретером мог пользоваться только один человек – Учитель, в отсутствие которого он всегда бывал на запоре. Давно известно, что ничто так не притягивает воображение, не разжигает любопытство, как запретный плод.

Гроэр сделал еще несколько неуверенных шагов и остановился перед секретером, круто выпятившим собранную из узких планок грудь. Протянув руку, юноша осторожно коснулся его отполированной поверхности. Затем уперся обеими ладонями в выгнутую створку и подтолкнул ее вверх. Она не поддалась. Как не поддавалась все предыдущие годы. Он знал, что ему ничего не стоит поддеть ножом примитивный замок и вскрыть тайник. Знал он так же и то, что в один прекрасный день непременно сделает это.

ГЛАВА 9

- Мы готовы, сэр, – доложил ассистент. – Аппаратура подключена. Можно начинать.

- Отлично-отлично, приступаем.

Сейчас Гроссе и Клара удивительным образом походили друг на друга. Оба собраны, деловиты, спокойны, как могут быть спокойны только очень уверенные в себе люди. Шапочки и маски почти целиком скрывали их лица. Одинаковым движением подняв затянутые в резиновые перчатки руки, они вошли в операционную.

Там, на расстоянии полутора метров друг от друга, на столах лежали два тела, густо оплетенные сетью датчиков, шлангов, проводов. Одно юное и стройное, другое обвислое, бледное.

Интересно, – подумалось Кларе, – знает ли этот чванливый "Р.О.", что будет носить в себе печень чернокожего парня.

В подземной операционной просторно и торжественно. Непривычно лишь отсутствие окон – ничего, кроме стен, выложенных белым кафелем. Искусственный свет, льющийся неизвестно откуда, равномерно освещает помещение.Тихо и монотонно жужжит система кондиционирования воздуха.

Над обоими операционными столами большие бестеневые лампы c вмонтированными в них кинокамерами и специальными микроскопами на шарнирах. Камеры транслируют ход операции на мониторы, а микроскопы используются при нейрохирургических операциях.

Вся вспомогательная аппаратура с многочисленными приборами, которой управляет единый электронный мозг – компьютер, и которую обслуживает один-единственный оператор, отделена стеклянной стеной.

Компьютер, подключенный к оперируемому, стоит на страже его жизнедеятельности, чутко реагируя на любые, даже самые незначительные изменения. Он не только своевременно сигнализирует об опасности, но и принимает необходимые меры, автоматически дозируя те или иные препараты, в том числе и анестезирующие смеси, подаваемые через специальные катеторы, введенные в кровеносные сосуды. Компьютер же обеспечивает искусственное дыхание и кровообращение при временно отключенных легких и сердце, следит за гемодинамикой, биохимическими показателями, кислотнощелочным равновесием и так далее.

Пока донор и реципиент спят глубоким наркотическим сном, разноцветные лампочки приборов горят ровным немигающим светом, тихонько вздрагивают стрелки, по зеленоватым экранам осциллографов бегут светящиеся зигзаги и кривые. Гулко разносятся усиленные тахометрами удары двух сердец – четкие, ритмичные.

- Уберите тахометр донора, – приказал Гроссе оператору. – Он меня сбивает.

Глаза Клары в обрамлении шапочки и маски сузились и застыли.

Гроссе занял исходную позицию у стола реципиента. Доктор Хилл, хирург-дублер – у стола донора.

- Приступаем одновременно, – бросил ему через плечо Гроссе.

Хирургические сестры подкатили к ногам партнеров стеклянные столики.

Гроссе всегда помогала одна и та же сестра по имени Милдред – относительно молодая, неприятного вида женщина с вытянутым, как у крысы, лицом, будто она постоянно к чему-то принюхивалась. Сходство дополняли маленькие, круглые, настороженно блестевшие глазки, которые, казалось, находились в непрерывном, автономном движении. Эти глазки успокаивались и благоговейно, не моргая, замирали лишь когда в поле их зрения попадал ее босс и владыка. У Милдред имелись свои основания для слепой преданности ему: с некоторых пор в ее интересах было держаться подальше от законопослушного общества и его карающих структур. Именно такую возможность предоставил ей Гроссе, предложив работу и убежище в своем строго засекреченном подземном мире.

- Скальпель! – Он деловито скользнул взглядом по обработанному сестрой операционному полю.

Милдред протянула ему лазерный "нож", который он – по привычке ли или из желания сохранить ритуал – продолжал величать скальпелем.

Отработанным до автоматизма движением Гроссе уверенно вел лазерный луч вдоль тела больного. Края рассекаемого кожного покрова расползались в стороны без единой капли крови. Следующим движением он вскрыл мышцы – от грудины до пупка. Клара подцепила их стальными крючками и растащила в стороны. Ее взору предстала синюшно-багровая печень. Она молча указала Гроссе на белесые точки и тяжи, проступавшие на поверхности. Он лишь самоуверенно хмыкнул, что должно было означать: а кто в этом сомневался.

- Остается только удивляться, как эта развалина до сих пор жива.

Под "развалиной" подразумевался реципиент Р.О.

Гроссе подсунул обе руки под пораженную печень, погрузив их во внутренности вспоротой брюшины чуть ли не по локоть.

Клара изо всех сил старалась подавить подкативший к горлу приступ тошноты. А чем, собственно, ремесло хирурга отличается от ремесла мясника, – не в первый раз уже подумалось ей, – и тот, и другой имеют дело с кровью и мясом.

Гроссе отсепаровывал печень, а Клара накладывала зажимы на сосуды и протоки, соединявшие ее с организмом больного. Наконец он извлек вышедший из строя орган – отечный, уплотненный, и с брезгливой гримасой швырнул его в лоток, прокомментировав:

- Отдашь собакам, и те есть не станут.

- Вакуум-отсос! – потребовала Клара, не глядя протянув к Милдред руку.

В нескольких шагах от них идентичная операция производилась над обездвиженным, безликим отныне донором, которого еще недавно звали Джо, сыном Бетси.

Пока Клара водила трубкой отсоса по зияющей пустотой брюшной полости реципиента, Гроссе, повернувшись к ней спиной, наблюдал за работой на соседнем столе.

- Ну? Чего вы там возитесь? – нетерпеливо подстегнул он хирурга-дублера.

- Трансплант готов, сэр, – отозвался доктор Хилл.

Его ассистент протянул Кларе тяжелый лоток. Нежно-фиолетовая упругая печень Джо блестела будто лакированная.

- Великолепный экземпляр! – удовлетворенно отметил Гроссе. – Жаль, клиент не видит. Впрочем, мы покажем ему ее на мониторе.

- Такой печени любой позавидует, – поддакнул дублер.

Очнувшись от невольного любования "подарком" несчастного Джо, Гроссе заторопился:

- Хилл, продолжайте извлечение остальных органов, но держите его на искусственном жизнеобеспечении, он мне еще понадобится... Роджер! – окликнул он оператора, внимательно следившего за показателями приборов за стеклянной перегородкой.

- Слушаю вас, сэр, – отозвался голос из динамика.

- Подготовьтесь к замене крови реципиента донорской.

- В каких дозах, сэр?

- Полностью. Непременно полностью. Его кровь ни к черту не годится.

- Уже приступаю, сэр.

Укладывая печень донора в брюшину реципиента, Гроссе молча протянул руку. Милдред тотчас подала специальный аппарат – изобретение самого Гроссе, используемый в клинике вместо скобок, шовного материала и иглы. С помощью этого аппарата стенки сосудов и протоков вплотную пригонялись друг к другу, и клейкая биосмола покрывала края срезов, становясь с ними одним целым.

- Убрать зажимы! – приказал Гроссе, устало распрямляя спину и наподдав указательным пальцем край шапочки, съехавшей на лоб.

Едва Клара сняла зажим с артерии, рука Гроссе, лежавшая поверх новой печени реципиента, ощутила легкий толчок от устремившегося в нее потока крови.

Роджер доложил, что показатели реципиента в пределах нормы.

Покончив с нейрохирургическими манипуляциями, Гроссе критически оглядел вскрытую брюшную полость, ощупал соседствующие с печенью органы, без лишних церемоний передвигая и разминая их удивительно гибкими и быстрыми, как у музыканта, пальцами.

- Всю эту рвань не мешало бы тоже отправить в лоток, – проворчал он. – Но мы с ним об этом не договаривались. Обойдется пока и такими. Клара, зафиксируешь печень, закроешь полость, – бросил он небрежно своей ассистентке, даже не взглянув на нее, и перешел к опустошенному телу Джо.

- Вы закончили? – деловито осведомился он у Хилла. – Хочу немного поколдовать с живым мозгом.

- Позвольте мне вам ассистировать, – попросил тот. – Наблюдать, как вы работаете, помогать вам истинное наслаждение. Мой помощник отлично справится с контейнерами и без меня.

Гроссе смерил его оценивающим взглядом и после недолгого колебания согласился.

- Надеюсь, ваш помощник не забудет, что сердце и легкие мы сепарируем единым блоком и помещаем в общий контейнер? – на всякий случай напомнил он.

- Обижаете, мистер Гроссе, – с легкой досадой отозвался доктор Хилл.

Это был невысокий плотный человек на шестом десятке лет, с кривым, должно быть еще в молодости сломанным носом. Стоило кому-нибудь взглянуть на него в упор, и его глаза цвета хаки начинали беспорядочно метаться, как дикие зверьки в норке под внезапным светом фонаря. Слушая собеседника или получая от босса задание, он делал вид, что внимательно разглядывает что-то, все равно где – на стене ли, на собственных башмаках. Поначалу эта его странность выводила Гроссе из себя. Но в конце концов он научился ее просто не замечать. Хилл был первоклассным хирургом, безропотно согласившимся за весьма умеренную плату замуровать себя в подземной клинике, и это было главным.

Хирургическая сестра Хилла подала Гроссе лазерный нож. Он рассек горло донора, обнажив гортань, дыхательные пути, артерии и вены.

Не дожидаясь указаний, Хилл с помощью микроскопа подсоединил к голове искусственные кровеносные сосуды.

Их деловитая профессиональная сосредоточенность внешне ничем не отличалась от сосредоточенности обычных ученых, экспериментирующих на живой плоти во благо человечества и науки. Бесчисленное количество беззащитных четвероногих мучеников, у которых никто не спрашивал разрешения и согласия, были распяты и препарированы на таких же столах. Им кромсали внутренности, чтобы узнать, как они функционируют, их заражали страшными смертельными болезнями, чтобы научиться с этими болезнями бороться. И никто из благородных, всеми почитаемых экспериментаторов не заглядывал или старался не заглядывать в глаза своих жертв, в бессловесной муке вопрошавших: За что? Что я вам сделал плохого, люди?

Точно такой же, только двуногий экспонат лежал сейчас выпотрошен-ным на операционном столе, и у него тоже забыли спросить, а хотел ли он поделиться с ними своими внутренностями. Своей жизнью.

- Подключаю аппарат экстракорпорального кровообращения, – доложил Роджер, следивший за их действиями через монитор. – Готово. Система работает.

- Переворачивайте, – распорядился Гроссе.

С помощью специальной установки тело плавно перевернули вниз лицом. Гроссе обнажил основание черепа... Ощутив на себе тяжелый взгляд Клары, он отложил лазерный нож и, шагнув к столу реципиента, бросил через плечо дублеру:

- Хилл! Вскрывайте пока турецкое седло. Я сейчас вернусь.

- Все в порядке, сэр, – сухо отрапортовала Клара. – Пациента можно забирать.

- Молодец. Идем.

Он вывел ее в предоперационную.

- На сегодня все, Клара. Джек проводит тебя наверх. Отправляйся домой и попробуй немного поспать.

- А ты? – колюче поинтересовалась она.

- Задержусь. Есть еще дела.

Клара не стала упрекать его в обмане, высказывать никому уже не нужные сожаления по поводу безжалостной расправы, в общем-то, с совершенно чужим ей парнем. Она знала, что только разозлила бы Гроссе. К тому же это был не первый и не последний донор в их секретной практике. Ей и вправду хотелось домой. Хотелось покоя. И полного забвения, хотя бы на несколько часов.

Где-то там, далеко наверху, должно быть уже брезжил рассвет над мирно дремлющими садами и улицами, над платанами, кипарисами и пальмами, на которые ей никогда не хватает времени даже взглянуть.

ГЛАВА 10

Джимми-таки удалось уговорить своего подопечного помочь ему ликвидировать последствия вчерашнего ливня. Они трудились с раннего утра. Правда, возиться с превратившейся в грязь землей Гроэр наотрез отказался, но зато с удовольствием собирал поломанные ветки и сжигал их, устроив в дальнем углу сада знатный костер.

Солнце, снова безраздельно царившее на небосводе, с медлительной торжественностью уже повернуло в сторону Запада, когда Гроэр и Джимми одновременно уловили шум мотора, нарушивший сонную тишину умиротворенной природы. Едва заслышав мучительно знакомый звук, оба бросились к воротам, спеша и толкая друг друга. Сколько помнил себя Гроэр, они поступали подобным образом всякий раз, когда приезжал Учитель, превратив эту, казалось бы бессмысленную суетливость почти в ритуал.

Затаив дыхание, Гроэр ждал, как волшебства, того краткого мига, когда ворота сами собой бесшумно разъедутся. От нетерпения и волнения у него пересыхало во рту. Еще минута... еще секунда... Вот оно! Нет, не Учителя, не его машину искал страждущий взгляд юноши. Он летел дальше – к дикому скалистому плато, раскинувшемуся по ту сторону ворот, по ту сторону плена. Но видение бывало столь мимолетным, что его никогда не удавалось рассмотреть в деталях. Ворота, едва пропустив внутрь машину, так же быстро и бесшумно смыкались, и взгляд юноши, полыхнувший отчаянием и восторгом, уткнувшись в железную преграду, снова тускнел.

Открылась и захлопнулась дверца. Гроэр отступил на несколько шагов назад, опасливо косясь на железного зверя, с детства вселявшего в него мистический страх. Как-то, лет десять назад, дождавшись когда Учитель поднимется в библиотеку, мальчик Гроэр приник расплющенным носом к окну его четырехколесной диковины, с любопытством разглядывая салон, приборы, руль, мягкие кожаные сиденья. Его внимание привлекли два непонятного назначения выступа, торчавшие по бокам машины, как ушки морского льва. Заглянув в один из них, Гроэр, холодея от ужаса, увидел живые глаза Учителя, в упор смотревшие на него. Но ведь он – Гроэр это точно знал – в тот момент находился в доме, на втором этаже! Весь дрожа, мальчик бросился наутек, спрятался в кустах и просидел там до тех пор, пока вездесущий Джимми не отыскал его и не выволок силой.

Опекуну пришлось изрядно потрудиться, чтобы выяснить причину столь странного поведения. Когда же он понял, что всему виной обыкновенное зеркало, в которое Гроэр заглянул впервые в жизни, он принял единственно разумное решение ничего ему не объяснять.

Гроэр вырос. Но детский страх по-прежнему сидел в нем. Ничто не могло заставить его приблизиться к машине, которую стережет сам дух Учителя.

Прибывший расправил затекшие плечи, хрустнул суставами, разминая пальцы, окинул скучающим взглядом кроны ухоженных фруктовых деревьев и только после этого соизволил заметить две неподвижно застывшие фигуры.

- С приездом, сэр! – подобострастно приветствовал его Джимми. – А мы вас заждались.

- Чем порадуете? – не прореагировав на приветствие, поинтересовался тот.

- Все в порядке, сэр. Все живы-здоровы.

- Вот и хорошо, – удовлетворенно кивнул Учитель и, заметив собаку, жавшуюся к ногам Джимми, спросил: – А этот как? Что-то он мне не нравится.

- Честно говоря, мне тоже, сэр. Плохо ест, много спит. Вялый какой-то.

Тим, явно понимавший, что речь идет о нем, переводил напряженно-испуганный взгляд с одного на другого, отчего венчик из длинной шерсти, торчавшей во все стороны на его макушке и наполовину скрывавший бело-коричневые пуговки глаз, смешно шевелился.

Учитель наклонился и, не обращая внимания на мелкую дрожь, мгновенно охватившую тщедушное тельце собаки, по-хозяйски ощупал ее шею. Тим замер, будто прикосновение это его разом парализовало, устремив умоляющий взгляд на Джимми. Учитель между тем сунул руку под его переднюю лапу – сердечко, скрытое тонкими ребрами и тощей шкурой, несколько секунд билось об его ладонь частыми короткими толчками.

- Ничего страшного. Просто хандрит и трусит... Чем собираешься меня кормить?

- На ваш выбор, сэр, – тотчас оживился Джимми. – Могу зажарить на вертеле цыпленка, могу сварить отменную уху.

- Так ведь цыпленок твой наверняка еще бегает?

- Бегает, сэр.

- Не годится. Пока ты его отловишь, пока свернешь шею, ощипешь да выпотрошишь, я умру с голоду. Давай уж лучше уху. Только, будь добр, поторопись. Времени у меня в обрез. И не забудь опорожнить багажник. Там, как всегда, продукты и кой-какая новая одежда для вас. Надеюсь, я ничего не упустил.

- Вы очень добры к нам, сэр.

Покончив с собакой и с заказом, "сэр" обернулся наконец к юноше, неподвижно стоявшему рядом все это время.

- Привет, Гро. Ты плавал сегодня в бассейне?

Юноша отрицательно мотнул головой. Длинные, выгоревшие на солнце волосы упали ему на глаза, сверкавшие опасливой преданностью дикого зверя.

- Значит составишь мне компанию. Хочу искупаться с дороги, пока Джимми будет возиться с обедом.

Он не просил, не предлагал. Он отдавал команду, и это бесило Гроэра, судорогой сводя ему челюсть. И одновременно вселяло щенячью радость. Учитель-хозяин изъявил желание отдохнуть и развлечься в его обществе, что случалось с ним крайне редко.

Джимми, стоя с сачком в руке и забыв в эту минуту, что ему следует спешить, задумчиво наблюдал за ними:

Господи, до чего ж похожи! Одно лицо, одна фигура, одни манеры. И даже мимика. Если бы не разница в возрасте, их вполне можно было бы принять за близнецов. Поразительно. Непостижимо.

Он не переставал удивляться их сверхестественному сходству с тех пор, как его подопечный вырос, догнав Гроссе комплекцией и ростом. А это был именно он, грозный Эрих Гроссе, их хозяин и властелин, поскольку всё здесь, включая юношу и его опекуна, принадлежало ему.

Рядом с домом – добротным, но ни разу не ремонтировавшимся с тех пор, как Гроссе его приобрел, он построил спортивную площадку и бассейн, чтобы Гроэр мог полноценно расти и развиваться. Продолговатое овальное зеркало бассейна в обрамлении сочной зелени лужайки занимало всю южную часть территории, перекликаясь голубизной с небом и океаном. Деревянный стол с парой стульев под полосатым, изрядно выцветшим тентом и душевая с полотенцами и махровыми халатами предназначались явно не для юноши и его опекуна, поскольку те никогда ими не пользовались.

Стянув с себя пуловер, Гроссе скинул туфли и носки, затем брюки, и под конец трусы, аккуратно все развесив на спинке стула. Гроэр, в миг избавившийся от шорт, которые остались валяться прямо на земле, стоял нагишом, терпеливо дожидаясь, когда Учитель покончит с раздеванием. Теперь их сходство стало еще разительнее. Только если тело одного покрывал красивый бронзовый загар, то другой был неприлично бел. Если одного, помимо молодости, отличала хорошо развитая мускулатура и прямая осанка, то другой выглядил рядом с ним хиловатым и чуточку сутулым.

С каким-то особым – жадным – удовольствием разглядывал Гроссе тело юноши, налитое молодостью и силой, отмеченное непринужденной раскованностью и грацией.

- Наперегонки? – с невинным видом предложил Гроэр.

- Шельмец, – снисходительно фыркнул Учитель. – Ты барахтаешься в этой луже целыми днями. Надо бы еще, чтоб ты не победил.

Он подошел к краю бассейна, слегка присев, отвел назад руки и, резко взмахнув ими, нырнул в воду вниз головой. Гроэр нырнул следом и, меря взбудораженную поверхность мощными сильными гребками, в считанные минуты оказался у противоположного борта. Гроссе плыл неторопливым, размеренным брасом, забирая воздух открытым ртом и выдыхая его под водой. Посреди бассейна он остановился, перевернулся на спину и так замер, раскинув руки, покачиваясь на воде и глядя в фиолетово-синее небо. Он отдыхал. И отдых этот доставлял ему удовольствие.

Наплававшись, они уселись рядышком на край бассейна, одинаково опираясь на ладони и болтая в воде ногами. Гроссе закрыл глаза, подставив лицо и тело солнцу. Гроэр искоса смотрел на него, испытывая необъяснимое, радостно-болезненное успокоение от столь близкого присутствия этого, отнюдь не располагавшего к добрым чувствам, человека.

Не поворачивая головы и не открывая глаз, Гроссе спросил:

- Как ты себя чувствуешь, Гро?

После слишком долгой заминки юноша отозвался, и тон его был задиристым:

- Учитель, почему вы всегда, сколько я себя помню, задаете мне один и тот же вопрос? Почему каждый раз, приезжая к нам, щупаете мой пульс, прослушиваете сердце и легкие, измеряете давление, заглядываете в уши и в рот? Со мной что-нибудь не так? Я болен?

- Нет, мой мальчик, к счастью, ты абсолютно здоров, – не меняя позы, отозвался Гроссе. – И я хочу, чтобы так было всегда. Поэтому я и слежу за твоим здоровьем.

- Но за здоровьем Джимми-то вы не следите. А он намного старше меня.

Гроссе открыл наконец глаза и внимательно посмотрел на него.

- Слушай, а ведь ты прав! – Он шлепнул себя по голому бедру и, пропустив мимо ушей реплику относительно Джимми, весело сказал: – Ты здоровый, полный бурлящих сил парень. Это же видно невооруженным глазом. Дурацкая врачебная привычка.

- Врачебная? – Гроэр сделал стойку, ловя его, что называется, за язык. – Вы – врач, Учитель?!

- Ну... допустим. И что? Для тебя это что-нибудь меняет?

- Многое.

- Например?

- Вы лечите больных?

- Угу.

- Это ваша работа?

- Угу.

- ...Спасибо. Я узнал то, что хотел.

- Что именно? – не понял Гроссе.

Юноша не успел ответить. На дорожке, ведущей к бассейну, появился Джимми. Деликатно стараясь не смотреть на обнаженного хозяина, он издали сообщил, что обед подан.

- Ну наконец-то! – обрадовался Гроссе, далеко не с такой легкостью, как Гроэр, поднимаясь на ноги.

Подхватив со стула полотенце, он долго и тщательно растирался им, делая заодно массаж. Заметив, что обитатели виллы не спускают с него глаз, весело усмехнулся:

- Ну чего уставились на пару? Могу я, черт возьми, хоть раз в жизни расслабиться, отключиться от бесконечных забот. Почувствовать себя человеком!

Накинув на голое тело махровый халат и сунув ноги в пляжные шлепанцы, Гроссе направился к дому. Гроэр, как всегда не вытираясь, натянул на себя шорты и последовал за ним.

На патио их ждал с деревенским размахом накрытый стол. Рядом с привезенными Гроссе деликатесами Джимми выложил продукты собственного изготовления – овечий сыр, соленые помидоры и огурцы, фаршированный овощами перец, вареные яички, молодой лук и чеснок.

Они ели с жадностью, нагуляв в бассейне аппетит. А Джимми смотрел на них и улыбался, довольный что его стряпня пришлась им по вкусу. И все выглядело так мирно, так по-семейному, что на глазах у него навернулись слезы.

Украдкой бросал взгляды на Учителя и Гроэр, которому тоже не часто доводилось видеть его в таком хорошем настроении. Он даже подумал, что мог бы полюбить этого человека, если бы тот... позволил.

- Очень вкусно, Джимми. Ты молодец! – похвалил Гроссе.

- Спасибо, сэр, – расплылся в улыбке польщенный опекун. – Я старался. Выпьете парного козьего молочка на десерт?

- Парного? Козьего? Так ведь гадость, небось, несусветная?

- Ну что вы, сэр. Очень полезная штука.

- А! Была не была. Наливай. Попробуем. – Осушив стакан, он даже причмокнул от удовольствия и, обтерев губы полотняной салфеткой, попросил: – Гро, сбегай-ка за моей одеждой.

Тотчас поднявшись, Гроэр направился к бассейну. Глядя ему в спину, Гроссе задал опекуну свой неизменный вопрос:

- Как он?

Джимми знал, хозяина интересует только здоровье и душевное состояние мальчика. Да, собственно, это и есть самые важные вещи для человека – его здоровье и душевное состояние.

- Он в порядке, сэр. Здоровье, аппетит, психика – все на месте, – почти автоматически отозвался опекун, произносивший одну и ту же фразу уже много лет. Но, помедлив, добавил: – Вот только...

- Что только? – тотчас насторожился хозяин.

- Его настроения... Он слишком много думает и задает слишком много вопросов... Мне становится с ним все труднее. Я теряюсь и не знаю, что отвечать.

Гроссе прищурясь смотрел на опекуна, что-то прикидывая в уме или пытаясь глубже проникнуть в смысл услышанного. Наконец сказал:

- Потерпи еще немного. Уже скоро... – И голос его прозвучал резко и сухо.

- Нет-нет! – испугался Джимми. – Вы меня не так поняли, сэр. Трудно бывает только иногда. – Теперь он говорил извиняющимся, заискивающим тоном: – Он хороший послушный мальчик. Просто очень любознательный. Так ведь это естественно – в его-то возрасте. В его... положении... – Джимми запнулся и умолк под свинцовым взглядом хозяина.

Вернулся Гроэр с охапкой одежды в руках и, опустив ее на стул, выжидательно посмотрел на Учителя.

- Ну чего уставились? – рассердился тот. – Дадите вы мне спокойно одеться? И вообще. Займитесь своими делами. А я с часок поработаю в библиотеке и отчалю.

Джимми тотчас бросился убирать со стола, гремя посудой и размышляя над тем, почему так резко испортилось настроение хозяина. А Гроэр, раздосадованный грубостью Учителя, зашагал прочь по дорожке в сторону океана. Облокотившись о выступ скалы, на котором любил восседать, как на троне, он устремил задумчивый взгляд вдаль, туда, где смыкались небо с водой. Ветерок играл его влажными волосами, приятно обвевая лицо.

Но расслабиться не удавалось. Он знал почему. Пока Учитель здесь, на вилле, он не сможет ни о чем другом думать кроме него. Вот сейчас, натянув свой неизменный пуловер и брюки, он, скрипя ступенями, поднимается в библиотеку. Поудобнее усаживается за свой секретер. Отпирает его. Поднимает крышку. Достает с полок... что? Книги? Журналы? Блокноты? Гроэр много раз пытался подглядеть, что делает Учитель, сидя за секретером – читает, пишет, думает. Но сквозь щелочку в двери ему была видна только спинка стула, плечи и его склоненная голова. А подкрасться поближе он не рисковал.

- Это твое любимое местечко. Верно?

От неожиданности юноша вскинулся и отпрыгнул, как застигнутый врасплох зверь.

- Кажется, я напугал тебя. Уж извини, – усмехнулся Учитель.

Как удалось ему приблизиться так неслышно? Гроэр обладал острым слухом и улавливал обычно даже то, чего не мог слышать Джимми. А тут...

- Подумал, не стоит садиться за работу сразу после обеда и, вот, набрел на тебя, – явно слукавил Гроссе.

И снова тот же странный взгляд, устремленный на юношу – этакое ностальгическое самолюбование. Его хорошо развитое, лоснящееся от загара тело здесь – на фоне океана и неба, выглядело особенно эффектно. Широкие плечи, узкий таз, крепкие стройные ноги. А ястребиные глаза, в обрамлении бронзовых скул, сверкали как начищенное серебро. Отдельные пряди волос на солнце совсем выгорели, красиво контрастируя с теми, что сохранили свою охристую окраску.

- Вот уж никогда не подумал бы, что длинные волосы могут мне пойти, – произнес вдруг Учитель поразившую Гроэра фразу. – Во времена моей молодости носили короткие стрижки. – Он провел рукой по своим изрядно поредевшим волосам.

В его взгляде читалась целая гамма недоступных пониманию Гроэра чувств – здесь было любование молодостью, зависть к этой молодости и в то же время самодовольное спокойствие человека, стоящего перед зеркалом. Только зеркалом не простым, а волшебным.

Заметив в траве разбухшую от дождя книгу, он наклонился, поднял ее, прочитал название и укоризненно заметил:

- Разве с книгами так обращаются, Гро?

- Я не хотел. Я забыл ее здесь вчера. А потом пошел дождь. Но я ее высушу.

- Не трудись. Ничего уже не исправишь.

Размахнувшись, Гроссе с мальчишеским задором швырнул книгу вниз с обрыва.

У Гроэра перехватило дыхание. Он приник к краю скалы, заглянул вниз. Океан, приняв крохотный растерзанный дар, играя, перекидывал его с волны на волну. Его черноволосая мечта совершила прыжок, на который сам он так и не отважился. Она обрела свободу! Или нашла свою смерть?..

Гроссе с любопытством наблюдал за ним.

- Что так взволновало тебя, Гроэр?

- Теперь она наверняка погибнет, – отключенно проговорил он.

- Тебе так жаль эту книгу?

Поняв, что высказал свои мысли вслух, юноша смутился. Властная холодность Учителя – диктатора и надсмотрщика, была между ними единственной формой общения и отнюдь не располагала к откровению. Сегодня Учитель был непохож на себя. В его поведении затеплилось что-то более человечное. Но эта перемена скорее настораживала, чем радовала юношу. Он, так же как и Джимми, угадывал за ней подвох. Поэтому Гроэр лишь плотнее сжал упрямые тонкие губы.

Но Гроссе не отступал:

- Как часто ты здесь бываешь?

- Каждый день.

- Почему? Любишь смотреть на океан?

- Ага... – попытался солгать Гроэр. И тут его прорвало: – Нет! Не люблю. Ненавижу океан! Ненавижу эти скалы, эту дурацкую слепую стену, этот опостылевший дом! Ненавижу вас! И все, что лишает меня свободы. Прихожу сюда с единственной надеждой... – Задохнувшись от возбуждения, от собственной дерзости, юноша умолк.

Гроссе молча ждал. Его бледное, застывшее лицо походило сейчас на посмертную маску.

- ...с надеждой, что когда-нибудь, – набрав, как перед прыжком в воду, полные легкие воздуха, продолжил Гроэр, – хоть один из проплывающих вдали кораблей забредет сюда по ошибке или услышав мой зов, заметит меня и спасет... Случается ведь такое в ваших книжках. – Он в упор смотрел на Учителя, изо всех сил стараясь не отвести, не опустить взгляда, не позволить ему в очередной раз одержать верх над собой.

- Все еще веришь в добрые сказки, малыш? – совсем не гневно, даже скорее грустно усмехнулся тот.

- Нет, – парировал Гроэр. – Я верю в сказки про злых волшебников, которые все могут, для которых не существует ни запретов, ни ограничений, которым подчиняются люди и стихии.

- Вот это по нашему, – одобрительно кивнул Гроссе. Прищурясь, он изучал Гроэра-бунтаря, как вирус под микроскопом.

О чем он думал в этот момент? О собственной молодости? О том, что был таким же упрямым и неукротимым? Что всю жизнь шел напролом и побеждал? Всегда и во всем побеждал! Под натиском его сокрушительной воли отступали любые преграды. Как же должно быть непосильно трудно удерживать эту лавину в себе, не давать ей выхода.

Гроссе сочувственно, почти ласково похлопал Гроэра по плечу:

- Ничего, малыш, это бывает... Это пройдет... Прости. Мне искренне жаль.

Нет, на сей раз Гроссе не лицемерил, не актерствовал и не лгал. Он глубоко сострадал участи юноши, но, увы, ничего не мог изменить. Или не хотел, что для него было равнозначно.

– Пожалуй, обойдусь сегодня без библиотеки, – принял решение он, бросив взгляд на коснувшееся горизонта солнце. – Поздно уже. На днях приеду снова, останусь на ночь, и мы с тобой вволю наговоримся. Обещаю.

ГЛАВА 11

Комната, отведенная для Учителя, была смежной с его спальней, и каждый день, проходя мимо плотно закрытой двери, Гроэр на всякий случай дергал бронзовую ручку, хотя знал наверняка, что дверь заперта. Ключ от нее находился в общей связке у опекуна, с которой тот никогда не расставался. Джимми время от времени отпирал дверь, чтобы прибрать спальню хозяина, но Гроэру с раннего детства запрещалось туда заходить. Конечно ему удалось и не раз подкараулить момент, когда Джимми отпирает дверь, и заглянуть внутрь. Это была точно такая же – неинтересная, даже скучная – комната, как и его собственная, и он не мог понять, почему нужно держать ее на запоре.

Сам Учитель примерно раз в месяц, оставался на вилле на ночь. Просидев допоздна в библиотеке, за таинственным секретером, он шел спать. И всякий раз Гроэр слышал из своей спальни, как щелкает ключ в замочной скважине, поворачиваемый изнутри. Чего боится Учитель, от кого запирается, если на вилле никого, кроме них троих, нет? Что он скрывает там такое, что ему видеть не положено?

Неутоленное любопытство и разыгравшееся воображение не давали Гроэру покоя. Он строил планы, как проникнуть в запретную спальню: взломать замок или подкараулить, когда Джимми войдет туда, чтобы сменить постельное белье, и ударить его чем-нибудь тяжелым по голове. Но так ведь можно, не рассчитав силы, и убить. Кто ж тогда будет ухаживать за ним? Да и от Учителя при таком повороте событий пощады уже не жди. Проще всего, конечно, было выкрасть связку ключей, когда Джимми, втихомолку напившись перед сном, крепко уснет. А может спуститься по веревке с крыши? Гроэр знал, что окна во всем доме никогда не запираются. В основном Джимми – любитель свежего морского воздуха, держит их открытыми, прикрывая лишь от сильной жары или непогоды... Окно! Конечно же окно!

Приняв окончательное решение, Гроэр спустился в сад, прошелся по посыпанной морской галькой дорожке, изучая расположение окон – своего и Учителя. Никакого карниза под ними не было. Зато их разделял простенок шириной всего в один фут. И оба окна как раз были настежь открыты.

План созрел сам собой. С трудом дождавшись, когда солнце утонет в океане, погрузив небо и землю в густой мрак, он пожелал Джимми спокойной ночи и поднялся наверх. Плотно прикрыл за собой дверь спальни, разобрал на всякий случай постель, скинул сабо, чтоб не шумели, и на цыпочках подкрался к окну.

В саду все было тихо. Вытянутый прямоугольник света лежал на дорожке. Значит, Джимми уже у себя. Вдоль стены дома шел широкий газон, на котором неутомимый опекун развел цветущие кустарники рододендрона и кустарникоподобные цветы "райской птицы". Так что если он промахнется и вывалится в сад, то падать будет не слишком больно.

Гроэр сел на подоконник – лицом в комнату, и, изображая из себя пропеллер, с мальчишески-залихватским вывертом развернулся вокруг собственной оси, одновременно перекинув ноги за окно и обхватив обеими руками наружный простенок между окнами. Нога, не окончившая еще вращательного движения, зацепилась пяткой, как крюком, за подоконник соседней спальни. Один пружинистый прыжок, и он в заветной комнате.

Включив настольную лампу на тумбочке у кровати, Гроэр, с громко бьющимся сердцем, принялся осматривать все вокруг, хотя осматривать-то как раз было и нечего. Кровать, тумбочка, туалетный стол с табуретом, кресло, стенной шкаф, в котором висели шорты, несколько сорочек, тренировочный костюм, теплый бархатный халат и куртка. В ванной тоже ничего интересного обнаружить не удалось.

Заскучав, Гроэр плюхнулся на постель.

Посижу пару минут и обратно, – решил он, не желая признаться себе, что так упорно стремился попасть в спальню Учителя не столько из любопытства, сколько просто потому, что это его спальня.

Гроэр, сам не замечая того, как верный пес широко раздувал ноздри, едва уловив запах Учителя, следы его присутствия, жаждал прикоснуться к тому, к чему прикасался он, познать то, что знал он. Вот и сейчас, сидя на кровати, на которой, пусть редко, но спал Учитель, он испытывал странное, необъяснимое волнение. И умиротворение одновременно. Будто постель Учителя была и его постелью.

Но тут с ним начало происходить нечто уж совсем непонятное. Закружилась голова. Спутались мысли, а потом и вовсе пропали, как в черную яму провалились. Он даже не почувствовал, как опрокинулся навзничь, да так и остался лежать поперек кровати. Странные, необъяснимые видения наполнили его черепную коробку – люди, города, животные... Поскольку он не знал и мира реального, то не смог бы определить, из какого времени и каких мест отаковали его теснившие друг друга образы.

А когда открыл глаза, за окном уже светало. Он сел, тупо глядя в одну точку и пытаясь осмыслить, что же такое с ним было. На обычный сон вроде бы не похоже. Все еще находясь во власти увиденного, Гроэр перебрался тем же путем в свою спальню и постарался уснуть...

На следующий день он снова проник в спальню Учителя, прошелся по комнате, внимательно прислушиваясь, снова заглянул в стенной шкаф и в ванную, подергал дверь, ведущую в коридор. Дверь, естественно, была заперта.

Гроэр в задумчивости опустился на кровать. И стоило ему немного расслабиться, как он явственно ощутил постороннее присутствие в своей голове. Волоски на руках и груди предательски зашевелились, а по спине пробежал холодок.

- Что за чертовщина! – выругался он вслух. – Кто тут прячется? А ну выходи!

Никто, вопреки его ожиданиям, не вышел, не заерзал, не засопел. Тишину нарушало лишь учащенное дыхание самого Гроэра да гулкие, тревожные удары сердца в его груди.

Опустившись на четвереньки, он заглянул под кровать – никого. Раздраженно огляделся по сторонам. Снова обшарил стенной шкаф. Скудная мебель и четыре стены не оставляли места для потайных уголков... Тумбочка! Он не заглядывал только в нее. Но там мог спрятаться разве что Тим.

Гроэр со скрипом открыл рассохшуюся дверцу. Свет ночной лампы, стоявшей сверху, не мог проникнуть внутрь. Из темной глубины что-то зловеще и угрожающе блеснуло – будто два холодных голубоватых глаза. Он испуганно отскочил, ногой захлопнув тумбочку.

Но любопытство взяло верх. Держа лампу в одной руке, Гроэр снова осторожно приоткрыл дверцу. В следующую минуту, отставив лампу, он запустил обе руки в тумбочку. Его ладони мягко скользнули по округлой, холодной и удивительно приятной на ощупь поверхности таинственного предмета. Поднатужившись, Гроэр вытащил его и поставил на пол рядом с собой, озадаченно разглядывая странную диковину.

Предмет, в свою очередь, не менее пристально смотрел на Гроэра. Это был великолепно выполненный хрустальный череп в натуральную величину, сверкавший, как огромный бриллиант. Гроэр провел ладонью по макушке – даже человеческая кожа не могла бы быть более гладкой. Засмотревшись на двойной ряд ровных, искристых зубов, он коснулся пальцем нижней челюсти и тотчас отдернул руку. Челюсть задвигалась, как живая, мягко раскачиваясь и щелкая хрустальными зубами. Глазницы черепа, каким-то хитроумным образом преломляя свет, отражали сразу всю комнату и застывшего на четвереньках юношу.

Может Гроэр слишком долго, слишком пристально всматривался в этот идеально обработанный кусок хрусталя, а только ему вдруг почудились перекошенные отчаянием и страхом человеческие лица, языки пламени над стенами круглого, как торт, сказочно прекрасного города, огромная, вздыбленная волна и бегущие в панике люди... Видение сопровождалось и слуховыми галлюцинациями. Он услышал холодящий душу нарастающий утробный гул, идущий из самых недр земных, топот бегущих ног, вопли и крики. Огромная мутная волна, ощетинившаяся обломками строений и корнями деревьев, выплеснулась из черепа, заполнив собою всю комнату.

Гроэр в ужасе зажмурился, ожидая, что она раздавит его, вмажет в стену и вместе с останками взорвавшегося дома выбросит с высокой скалы прямо в океан. Но ничего такого не произошло. Напротив, все разом стихло. Он открыл один глаз, потом второй. Хрустальный череп, затухая, лишь слабо мерцал. Гроэр схватил его и, засунув назад, в тумбочку, поспешно захлопнул дверцу. Он поспешил убраться восвояси, и всю оставшуюся часть ночи ломал голову, что бы это могло значить.

ГЛАВА 12

Хотя связка ключей от дома всегда лежала в бардачке машины, Гроссе, измотанный за день до изнеможения, ленился слазить за ними. И экономка, зная его нетерпеливый нрав, спешила сама, едва заслышав шорох шин на подъездной дорожке, распахнуть перед ним парадные двери.

- А не то начнет так барабанить, что сбежится вся округа, – ворчала она себе под нос, возясь с замысловатыми запорами, врезанными заново по распоряжению нового хозяина. – Принесла ж его нелегкая в такую рань.

С одной стороны, она люто ненавидела Гроссе за то, что он завладел всем ее имуществом, за то, что почта и биллы приходили теперь не на ее, а на его имя. С другой стороны, она была ему безмерно благодарна. Ведь он позволил ей остаться, а главное – сам бывал дома крайне редко. Именно это последнее обстоятельство создавало в ее воображении иллюзию, будто ничего не изменилось, будто все здесь, как прежде, принадлежит ей. Дом и сад, с выращенными ее руками цветами, являлись ее единственными, не материальными уже, а духовными ценностями. У этой стареющей и одинокой женщины просто не было другого пристанища. Не было других ценностей.

По характеру она как нельзя лучше соответствовала своему хозяину. Оба нелюдимые, неразговорчивые, замкнутые. Поэтому ни один из них не обременял себя пустословием и не тяготился молчанием другого.

- Добрый вечер, сэр. Я не ждала вас так рано.

С несвойственной ей проворностью женщина едва успела отскочить в сторону, чтобы не быть сбитой с ног. Стремительность его походки каждый раз заставала ее врасплох.

- Не волнуйтесь, Айрис, я ужинаю сегодня не дома.

Еще больше ссутулив и без того сутулую спину, экономка, шаркая шлепанцами, отправилась на кухню, недовольно бормоча:

- Как будто нельзя было меня об этом предупредить. Для кого ж я полдня проторчала у плиты...

Неожиданно влетев следом за ней на кухню, Гроссе швырнул на стол двадцатидолларовую купюру.

- Что это, сэр? – недоуменно осведомилась женщина с затаенным страхом в подслеповатых глазах.

Больше всего на свете она боялась, что в один прекрасный день этот самодур ее рассчитает, что было бы для нее равносильно стихийному бедствию.

- Сделайте одолжение, Айрис, купите себе новые домашние туфли. А эти выкиньте в мусорный бак, ко всем чертям!

- Чем же вам так не угодили мои тапочки? – с плохо скрываемой агрессией в голосе поинтересовалась старая дама.

- Они елозят вслед за вами по полу, как брюхо удава по песку, и действуют мне на нервы.

Он покинул кухню так же стремительно, как и вошел, оставив экономку с открытым ртом.

В этот вечер Гроссе был приглашен на ужин к Браунам. Он пытался отказаться, но Долли попросила расценивать это, как просьбу об одолжении.

Приняв душ и побрившись, Гроссе включил своего неизменного Вагнера и некоторое время стоял посреди просторной гардеробной, размышляя, что лучше надеть. Его выбор пал на светло-бежевый шелковый костюм. К нему вполне подошла бы кофейного цвета сорочка с бежевым галстуком, но Гроссе, раздраженно дернув шеей, остался верен себе, предпочтя сорочке такого же цвета пуловер.

Покончив с туалетом, он направился в гараж, где снова замешкался, на сей раз пытаясь решить, который из автомобилей больше гармонирует с цветом его костюма. Жемчужная Alfa Romeo показалась ему наиболее подходящей.

Экономка, следившая из окна кухни за тем, как отъезжает Гроссе, облегченно вздохнула, прошлась по всем комнатам, зажигая везде свет, затем включила в гостиной телевизор и, развалившись в кресле, блаженно улыбнулась. Она снова была хозяйкой.

Нарядный трехэтажный дом Браунов стоял посреди сочно зеленевшей лужайки в обрамлении пышно цветущих розовых кустов и экзотических "райских птиц". Миновав кирпичные столбики, украшенные фигурками гипсовых львов, больше похожих на гибрид кошки с собакой, Гроссе въехал на выложенную каменной плиткой площадку для машин, где только что припарковался перламутрово-серебристый Dodge. Майкл и Николь прибыли одновременно с ним.

Майкл как всегда шумно приветствовал "дорогого доктора". Лицо Николь тронула разочарованно-кислая улыбка, когда крепостеподобный гений едва коснулся холодными пальцами ее протянутой для поцелуя руки. Ведь именно она внушила Долли мысль пригласить Гроссе на ужин. Букет великолепных орхидей и их танец на дне ее рождения не давали ей покоя.

Брауны заказали кэтринг в тайском ресторане, и целая бригада широколицых узкоглазых официантов, облаченных в стерильно белые халаты и высокие колпаки, обслуживала гостей, предлагая свои, неизвестно из чего приготовленные блюда.

Долли, встречавшая готей у парадных дверей, взяла Гроссе под руку и с видом радушной хозяйки ввела его в дом. Но от Гроссе не ускользнуло тревожное напряжение, застывшее в ее глазах. Эдмонд сидел, размазавшись по креслу, как полупустой мешок, и с виноватым видом приветствовал гостей.

- Ему сегодня нездоровится, – словно оправдываясь за мужа, шепнула Долли. – Последнее время он стал часто жаловаться, что ноги не держат.

- Сколько ему?

- Пятьдесят четыре.

- Рановато.

Усаживаясь на предложенное место, Гроссе брезгливо поморщился, заглянув в свою тарелку. Он должен был видеть и знать, что ест. К тому же похожие на петрушек официанты, суетливо снующие вокруг стола, действовали ему на нервы.

Беседа сладилась не сразу. Гроссе понимал, что со своей неприветливо-постной физиономией не вписывается ни в одну компанию. Но он ведь ни к кому и не напрашивался. И если им взбрело в голову его пригласить, так пусть на себя и пеняют.

Однако тема, затронутая за столом, неожиданно оказалась его темой, и с этой минуты уже не нужно было клещами вытягивать из него слова. Речь зашла о полубандитских молодежных организациях, именующих себя нео-нацистами. Долли тревожилась за безопасность своих детей, а Николь – за сохранность своей новенькой BMW. Но Гроссе придал вдруг этому явлению совсем иной оттонок.

- Нео-нацисты, – проворчал он себе под нос, не поднимая взгляда от тарелки, – придурковатые ублюдки, играющие в "разбойников" или в "войну". Они способны лишь на мелкое хулиганство. Тогда как подлинные нацисты – жрецы своего учения, ушли в ледовое подполье, где накапливают силы в ожидании удобного момента, чтобы в один прекрасный день гигантским, всесокрушающим китом снова всплыть на поверхность.

Забыв про еду, все повернулись к Гроссе, с испуганным недоумением уставившись на него.

- Мы не ослышались, дружище? – с недожеванным куском мяса за щекой спросил Майкл.

- Вам что-нибудь говорит название ОДЕССА? – вопросом на вопрос ответил Гроссе.

- Мне говорит! – тотчас отозвалась Николь. – В Штатах есть такой город. Кажется, евреи-эмигранты из России назвали его так в память о своем родном городе.

- Возможно, – с нарочито скучающим видом кивнул Гроссе. – Но я имею ввиду не город, а орден "ODESSA" – Organization der Entlassene SS Angehorige – современную, строго засекреченную, функционирующую среди нас нацистскую организацию преемников СД и "Черного ордена СС".

- В жизни не слышал про такую, – пожал плечами Майкл.

- И не должны были слышать. Время еще не пришло. Штаб-квартира организации, занимающаяся "мирскими" делами, до 1975 находилась в Мадриде. Куда они перебазировались потом, уточнять не будем. Ее мощная агентурная сеть Die Spinne – "Паук" – подобно интернету, опутала уже весь мир. "ODESSA" сильна не только своей супер-секретностью. В ее финансовую реку широкими потоками вливаются капиталы крупнейших концернов, фирм и заводов, соответствующих тайных организаций разных стран мира. Оставаясь невидимкой, "ODESSA" контролирует торговлю оружием, наркотиками, драгоценными камнями, изготовление фальшивых денежных знаков и документов, банки и нефть в мировой экономике. Более того, она напрямую связана с мировым терроризмом.

- Какие страшные вещи вы говорите, Эрих! – всплеснула холеными ручками Николь.

Тайские официанты, к тому времени исчерпавшие свой ассортимент блюд, неподвижно стояли вдоль стены. Большинство из них не знало и двух слов по-английски, но один явно навострил уши, превратив свои глаза в две амбразурные щели. Подозвав к себе старшего, Долли отпустила всю бригаду.

Не выносивший присутствия посторонних Гроссе облегченно вздохнул.

- Не трусьте, леди и джентельмены, – сказал он, обежав насмешливым взглядом растревоженные лица сотрапезников. – Ядро современного, основательно трансформировавшегося нацизма, пережившего свое второе зачатие, пока что медленно вызревает вдали от ваших уютных, теплых спален – под вечными льдами холодной Антарктиды.

- Так вы верите и в эту сказку! – рассмеялся Майкл, откидываясь на спинку стула и радуясь тому, что уличил доктора-всезнайку в несерьезности. – На южном полюсе может обитать только один народ – пингвиний. Да еще несколько временных научно-исследовательских станций.

- Постойте, а какая может быть связь между нацизмом и этим жутким, скованным вечными льдами материком? – воскликнула Николь. – Сделайте одолжение, объясните мне кто-нибудь.

- Доктор пытается убедить нас, дорогая, что нацистский Паук отложил свои ядовитые личинки под ледяной шляпкой планеты.

- Но это же все равно, что построить дом в холодильнике! – Николь выразительно поежилась. – Что они там потеряли?

- Спросите лучше, что они там нашли, – поправил ее Гроссе. – Во-первых они уверены, что под тысячелетними льдами скрывается легендарная Атлантида – прародительница арийской расы. Во-вторых, там находятся самые богатые на планете залежи урана. А в-третьих, ученые "Аненербе" обнаружили на южном полюсе планеты трансмерное окно.

- Что обнаружили?

- Пространственно-временной канал связи с Космосом.

- И что же, несчастные аненербовцы, стуча зубами, сидят на льдине – в позе падмасаны, и вызывают на связь инопланетян? – фыркнула Долли.

- Зачем же на льдине. В 1938 году отправленная Гитлером экспедиция обнаружила глубоко подо льдами целую систему соединенных между собой пещер с теплым воздухом. И нацисты принялись за строительство подземного... вернее – подлёдного города, назвав его Новая Швабия или База 211. Пять лет велось это строительство. Пять лет курсировали между Германией и Антарктидой немецкие суда – научно-исследовательский корабль "Швабия", гигантские субмарины, 35 субмарин личного «Конвоя Фюрера», подлодки класса "U".

- Курсировали для чего? – не поняла Долли.

- На "Швабии" на "Базу 211" доставлялась всевозможная техника и в первую очередь – горнопроходческое оборудование. Затем они принялись перевозить на землю Королевы Мод тысячи военопленных. Им нужны были рабочие руки. Ученых и специалистов разных областей. Лучших своих представителей с семьями – генофонд чистой расы. И когда в апреле 45-го, сфальсифицировав собственную смерть с помощью двойника, Гитлер бежал в Антарктиду вместе с Евой, Мюллером и Борманом, их встретил уже вполне комфортабельный, прекрасно оборудованный город с готовыми заводами и научными лабораториями.

- Дорогой вы наш Эрих, – с удрученным видом прогудел Майкл. – Мы безгранично доверяем вам, как виртуозному специалисту в своей области. Но, увы, согласиться с тем, что вы рассказываете, невозможно. Масса подобных версий-легенд со времен войны гуляет по свету. Да только ни одна из них до сих пор не подтвердилась.

Гроссе уперся в одутловатое лицо Уилфорда, принявшее мальчишески-задиристое выражение, холодной сталью бесстрастных глаз:

- Единственное, что я могу сделать в подтверждение своих слов это отослать вас к нашему правительству... если конечно оно пожелает поделиться с вами своей секретной информацией. Там могли бы рассказать вам, как в 1946–47 годах Трумэн пытался ликвидировать "Базу 211", направив в земли Королевы Мод целую боевую эскадру – авианосец с военными летательными аппаратами, субмарину и четырнадцать судов с огромным количеством провианта и боеприпасов. Экипаж насчитывал четыре тысячи человек. Руководил секретной операцией High Jump сам адмирал Ричард Бэрд.

- Ну и? Ликвидировал? – не без ехидства поинтересовался Майкл.

- Они скоропостижно вернулись обратно, понеся значительные потери, – с похоронным видом ответил Гроссе. – Как потом докладывал на секретном заседании Бэрд, их атаковали дискообразные летательные аппараты, на огромной скорости выныривавшие прямо из-подо льда. Вслед за ними военно-морская разведка Чили направила туда же свою экспедицию. Назад она не вернулась. Десять лет спустя уже Эйзенхауэр попытался добраться до таинственного пристанища нацистов, и снова экспедицию возглавил адмирал Бэрд. Бедняга нашел свою смерть во льдах Антарктиды при загадочных, заметьте, обстоятельствах.

- А не сами ли нацисты, постыдно проигравшие войну, распростра-няют эти легенды? – заметил до сих пор хранивший молчание Эдмонд.

- Я мог бы согласиться с вами, друг мой, – отозвался Гроссе, – если бы... если бы не повидал Новую Швабию собственными глазами.

Все присутствующие воззрились на него.

- Этого не может быть, Эрих! – ощутив пьянящий аромат приключений, вскричала Николь. – Как, что и когда вы видели? Вы обязаны нам рассказать!

- Как и когда – останется моей тайной, – ответил ей Гроссе. – Ваше право верить или не верить мне. – А увидел я удивительный город будущего, равного которому нет нигде на Земле. Полные рыбы тихие, незамерзающие озера с пресной водой, беззвучно текущие реки, каменные дворцы из природных скал, фантастической, неземной архитектуры, железные и автомобильные дороги, стартовые площадки-космодромы для летающих дисков, заводы, лаборатории, научно-исследовательские институты. Я увидел море электрического света, искусственно выращенные сады. И всюду трудились люди. Множество людей.

- Какие сады, Эрих! На Антарктиде ведь собачий холод! – напомнила Долли.

- Конечно. На поверхности. А город этот укрыт колоссальным куполом льда, толщиной этак мили в полторы. Вулканическая деятельность в недрах Антарктиды подогревает под ледниками землю и озера, создавая уникальные, прямо-таки райские условия для жизни. Ледяное "небо" над головой надежно защищает от снегопадов, ветров, буранов и зимней стужи, а главное – от непрошенных вторжений!.. Однако, что-то я разговорился сегодня. Лучше скажите нам, хозяюшка, что будут подавать на десерт.

Николь смотрела на Гроссе с восхищением, как на сказочного героя, вышедшего живым из огня.

Переваривая шокирующую информацию вместе с экзотической трапезой, Уилфорды и Брауны вышли в сад.Эдмонд остановился на полпути, тяжело опустившись на скамейку. Его мучила одышка.

Гроссе присел рядом, цепко ухватив тремя пальцами его запястье.

- Твои легкие и сердце, старина, ни к черту не годятся. Тебе надо срочно от них избавляться.

- Очень удачная шутка, – обиделся Эдмонд.

- А я и не думал шутить. В Нью-Йорке есть клиника, в которой уже начали осваивать трансплантацию легких и сердца единым блоком.

- Знаю. Мы с Долли интересовались. Для этого нужно становиться на очередь и ждать годами. Боюсь, что у меня просто нет в запасе столько времени.

- Возможно, возможно, – рассеянно проговорил Гроссе. – Не опускай руки, старина. Ищи варианты. Ищи хирурга, который согласится взять тебя вне очереди. Это твой единственный шанс.

Подошедшая Долли нервно прислушивалась к их разговору.

- Эрих, – вмешалась она, и в голосе ее прозвучал укор. – Зачем кого-то искать, когда у нас есть вы – наш друг и великолепный хирург.

- Милая Долли. – Гроссе обратил к ней скорбное лицо. – У меня, как вам известно, клиника ортопедии и травмотологии. Я не занимаюсь трансплантацией внутренних органов. Но даже если бы и рискнул сделать исключение, то тоже не обошелся бы без донорских органов, которых у меня, увы, нет.

- Да-да, Эрих, я понимаю, что сморозила глупость. Извините. Здоровье Эдмонда последнее время постоянно держит меня в напряжении. Иногда я просто теряю голову. Пойдемте в дом. Десерт уже на столе.

ГЛАВА 13

Прохладный ночной воздух, вытеснивший дневной зной, струился с балкона. Комната была погружена во мрак. Единственный источник света – бронзовый торшер в стиле ампир, в виде обнаженного сатира с абажуром в вытянутой руке – выхватывал из темноты лишь часть дивана да круглый ломберный столик.

Ненавязчиво плыла по комнате музыка Вагнера. По непонятной для Клары причине, Гроссе слушал только Рихарда Вагнера, отдавая особое предпочтение опере "Риенци". Реже ее сменяла "Гибель богов" или "Нюрнбергские мейстерзингеры".

Упершись подбородком в ладони, Клара неотрывно смотрела на своего кумира и повелителя, упиваясь теми редкими, быстротечными минутами, когда он безраздельно принадлежал лишь ей, ей одной.

С каким нетерпением, с какой неистовой страстью – вдвойне мучительной от необходимости подавлять и скрывать ее – ждала Клара этих скупых даров судьбы. Так нищенка радуется каждой монетке, со звоном ударяющейся в протянутый ею, всегда полупустой жбан, а потом, длинными одинокими ночами вновь и вновь перебирает дрожащими пальцами свои жалкие сокровища.

Они вдвоем! Только он и она. (Экономка, укрывшаяся в своей коморке не в счет.) Не за операционным столом, не в его кабинете с неугомонными телефонами и селекторами, а здесь – в его доме, в его гостиной с тяжелыми бархатными гардинами, персидскими коврами, интимно приглушенным светом торшера и ароматом роз, цветущих под балконом. Это ли не апогей блаженства, ради которого можно пожертвовать чем угодно! Даже собой. В такие минуты все ее душевные терзания и ужасы их совместной работы отступают на задний план, попросту переставая существовать.

Всего полчаса назад ее тело было целиком в его власти. О, он мог делать с ним что угодно, не спрашивая ее согласия, как не спрашивает доноров, отнимая у них жизни. Но после каждой их близости Клара не переставала удивляться этому необъяснимому контрасту между Гроссе-ученым, Гроссе-хирургом, наконец Гроссе-монстром и Гроссе-любовником. Если первые три ипостаси представляли собой сплав энергии, безжалостной воли и холодного расчета, то в последней он был на редкость неумелым и нерешительным, как подросток, впервые познающий женщину. Они вместе уже почти пятнадцать лет. Он давно мог бы не только привыкнуть к ней, но и пресытиться. К счастью, не происходило ни того, ни другого. Секс, по-видимому, являлся единственной сферой, в которой он не чувствовал уверенности в себе. И для Клары это было своего рода компенсацией.

Едва улеглись страсти и сердце снова вошло в свой обычный ритм, он поднялся с дивана, тут же натянув на голое тело тончайшей шерсти пуловер и домашние спортивные штаны.

Перевернувшись на живот и подперев голову руками, Клара осталась лежать на диване. Ей нравилось созерцать своего возлюбленного именно в таком качестве – сытым и удовлетворенным. Ей нравилось, как он сидит в свободной, непринужденной позе. Нравилась орлиная сосредоточенность его глаз, зорко и пристально всматривающихся в одному ему доступные дали. И неважно, что глаза эти смотрели уже мимо нее. Главное, чтобы он был, как сейчас, всегда рядом.

А Гроссе в данный момент занимали куда более трезвые мысли. И несмотря на то, что именно Клара являлась главным объектом его сложных психологических выкладок, размышления эти не имели ничего общего с чувственным томлением, одолевавшим его партнершу.

- Э-эрих, – не выдержав наконец затянувшегося молчания, мягко напомнила о себе она. – Ты опять ускользаешь от меня.

Он не ответил, лишь скользнул по ней рассеянным взглядом. Отсветы абажура, падавшие на его застывшее лицо, придавали ему сходство с бронзовым сатиром.

- Иногда я чувствую себя такой уставшей, будто мне уже сто лет, – пожаловалась Клара. – Скажи, Эрих, я нужна тебе?

- Ты единственный человек в мире, который мне действительно нужен, – отозвался он, продолжая смотреть в пустоту. И в голосе его не было ни тени иронии.

- Тогда почему ты всегда так суров со мной?

- Всегда ли? – Он соизволил сконцентрировать на ней свой взгляд. – Тебе было плохо в моих объятиях? Или они тоже показались тебе суровыми?

- Нет, Эрих. Не показались. Но именно после них я чувствую себя особенно неуютно, когда все остальное время ты смотришь сквозь меня.

- Клара, дорогая! Тебе ли не знать, как выматывает меня работа – и физически, и морально.

- Знаю, Эрих. Конечно знаю. И пытаюсь разделить с тобой все тяготы, насколько хватает моих сил. И даже сверх того. Но, видишь ли, сложность в том, что кроме коллеги я еще и женщина. Любящая женщина, Эрих! Надеюсь, ты сумел заметить, что я люблю тебя?

- Не беспокойся. Я знаю это со времен всемирного потопа, – с усталой задумчивостью подтвердил он. – Пятнадцать лет! Целая жизнь. Или один миг. Безумно много. И ничтожно мало. Впрочем, для одной женщины однозначно многовато. Особенно если учесть, что скоро ты начнешь стареть. – Теперь он смотрел на нее с веселой иронией. – По-моему, самое время разменять тебя на две по двадцать.

Она напряглась от его недоброй шутки и даже побледнела. Но он не мог этого заметить, так как свет торшера не попадал на ее лицо. Клара села, спустив ноги с дивана и завернувшись в плед.

- Скоро, говоришь? Я удивляюсь, как до сих пор еще не превратилась в древнюю старуху. Я чертовски устала, Эрих. Устала от работы, от вечного страха и угрызений совести, которые особенно выматывают по ночам. Ничего не могу с собой поделать, уж извини. Я устала любить! Да-да, Гроссе. Любить тебя это сущая мука.

- Ты хочешь сказать, что устала от меня? Это что-то новенькое. – Он всматривался в нее долгим изучающим взглядом. Но что он мог увидеть. Увы, в ней не было уголка – ни на теле, ни в душе, которого бы он не знал. Так, по крайней мере, ему казалось.

Вот она, вся здесь: едва обозначенная грудь, под которой ничего не стоит прощупать ребра, узкие плечи, высокая жилистая шея. Ее руки, с тонкими, как у музыканта, пальцами – нервные, подвижные, быстрые над операционным столом и такие требовательные, волнующие и нежные в минуты близости, умеющие пробудить в нем самые затаенные желания и чувства.

Он попытался вспомнить, была ли она и прежде такой худой. Но память хранила лишь тепло ее тела,так шокирующе нежданно прильнувшего к нему в ту памятную первую ночь.

Ему нравились ее полные губы, удивительно чувственные для такого сухого желчного существа. Днем она обводила их темно-красной помадой. Но и сейчас они казались сочной спелой ягодой или каплей крови. Ее глаза! Они обладали таинственной, магической силой и, словно два больших мохнатых зверя, жили самостоятельной жизнью на ее лице. Стоит вглядеться в них попристальнее, и они тотчас начинают затягивать, засасывать тебя, как ночная топь, как черные дыры Вселенной, стремясь поглотить целиком.

Но нет, ему это не грозило. Он знал, ей никогда не завладеть им, не победить. Воля против воли. Фанатизм против фанатизма. К чаше его весов добавлялось и то, чего не было у нее – жестокость. Именно жестокость давала ему надежную защиту и преимущества в их затянувшемся поединке.

- Устала любить? – Он вперил в нее пронзительный взгляд из под прищуренных век. И подозрительно осведомился: – Может тебе нужен кто-то другой?

Его допрос не имел ничего общего с ревностью, а страх лишиться ее преданности – с любовью. Но она этого пока не понимала.

- Да как ты мог такое подумать! – Она сползла с дивана на ковер. Порывисто обвила руками его колени, прижалась к ним щекой. Но время для ласк определял Гроссе, и она не посмела даже коснуться его губами. – Я хочу только чуточку больше тепла. Видишь, я не говорю: любви. Хотя бы тепла.

Он разжал ее руки, резко поднялся и, не сказав ни слова, вышел на балкон.

Балкон парил над потонувшим во мраке и оттого казавшимся бездонным садом. Сонный ветер чуть слышно шелестел острыми листами бамбука, заставляя постанывать их тонкие, гибкие, трущиеся друг о друга стволы. Траурной вуалью стелились под лунным ликом облака.

Безмятежное спокойствие ночи раздражало Гроссе не меньше притязаний Клары. Наверное потому, что сам он был навсегда лишен покоя, лишен роскоши обыкновенных человеческих отношений, потребности в близком человеке. Любой, так называемый, близкий человек, по твердому его убеждению, есть не что иное как кандалы на личной свободе. Независимость – вот что ценил он превыше всего. Люди нужны были ему лишь как вспомогательный материал, как средство для достижения намеченных целей. Да, он может, не отягощая себя угрызениями совести, отнять у человека все самое дорогое – свободу, будущее, семью, даже жизнь, но никогда ни за кем не признает права на себя. Пусть каждый отстаивает свои права сам. Пусть защищается от чужого самоуправства... если может. Это не его проблемы.

Мир изначально жесток, и не он его придумал. В нем побеждает и царствует сильнейший. Так было всегда. Так будет. Ураганы, землетрясения, торнадо сметают с лица земли все живое, рушат человеческие постройки, не спрашивая на то разрешения. Такова психология и право стихии. Сильный хищный зверь пожирает слабого. Разве думает лев, преследуя оленя, что у его жертвы есть подруга, возможно детеныши, есть законное право на жизнь. Какое ему дело до всей этой дребедени, когда его желудок пуст. Он живет и действует по правилам сотворившей его природы.

Сильные государства завоевывают слабые. Люди истребляют себе подобных сотнями тысяч... миллионами, топчут чужую религию, культуру. Такова коллективная психология человечества. Сильная личность подминает под себя слабую, травоядную, диктует ей свою волю, заставляет служить себе, уничтожая морально, а если нужно, то и физически. И в этом заключена индивидуальная психология двуногого зверя по кличке homo sapiens – апогея божественного промысла. Сила... сила... сила – везде и во всем. И жестокость. Если целые цивилизации не слишком пеклись о гуманности и добродетели, так стоит ли ему задумываться над этим. Разве у него мало других забот.

Он – человек Будущего. От таких, как он, зависит завтрашний день всего человечества. Бери выше – всей планеты! Он рожден для великих свершений. И никто не вправе вставать у него на пути. Этот мир придуман для него и ему подобных – сильных, умных, энергичных. Более того, мир заинтересован в таких, как он. Поскольку в них и только в них залог его прогресса и выживания.

Он сам себе бог, сам себе идол и сам судья. Все, что не работает на эту идею, он отметает или безжалостно топчет. А все, что работает, столь же безжалостно использует. Клара до сих пор не растоптана и не отметена лишь потому, что нужна ему. О, она даже не подозревает, до какой степени нужна ему! Однако удерживать ее в определенных рамках, на определенной дистанции – дело нелегкое и хлопотное, даже для него.

- Запомни раз и навсегда... – Не оборачиваясь, Гроссе знал, что Клара стоит рядом, за его спиной. – Я отдаю тебе себя настолько, насколько могу отдать. И не требуй большего. Ты знаешь, другой женщины у меня не было и нет. Свою интимную жизнь я делю с тобой. Более того, я делю с тобой и свою деловую жизнь. А это, согласись, уже extra bonus! Все остальное принадлежит науке и лично мне.

Обогнув ее, он вернулся в комнату, допил свой виски. Кутаясь в плед, Клара продолжала стоять на пороге балкона, в обрамлении темно-бордовых складок гардин, как богородица без младенца.

Он протянул ей ее бокал:

- На, выпей. Расслабляет нервы.

Она повиновалась.

- А теперь иди сюда. Оденься и сядь напротив. Нам предстоит серьезный разговор.

Клара похолодела. Что это значит? Его торжественный тон, его сосредоточенно застывшее лицо... Неужели он собирается сказать ей, что ее присутствие становится для него слишком обременительным, что настало время ей уйти навсегда из его жизни? О, только не это! Она скорее покончит с собой, чем согласится на жизнь без него!

Скрывшись на несколько минут в ванной, Клара поспешно натянула на себя юбку и блузку, наспех зачесала назад короткие жесткие волосы и, сунув ноги в туфли, вернулась в гостиную, изо всех сил стараясь не выдать своего волнения. Но ребра и все, что поверх них, были такими тонкими, что Гроссе вполне мог услышать, как трепыхается в груди ее сердце.

Он пододвинул вплотную к торшеру второе кресло, куда и усадил ее лицом к свету. Упершись руками в подлокотники, некоторое время жестко и пристально всматривался в глаза Клары. Его зрачки представились ей этакими хирургическими зондами, которые ввинчивались в самые недра ее естества.

- Я принял решение поделиться с тобой своей тайной, – наконец торжественно произнес он. – С тобой единственной!

Клара сидела, не шелохнувшись, боясь спугнуть его внезапный, как ей казалось, порыв. Откуда ей было знать, что к этому разговору, который он спланировал, как серию последовательных "откровений", Гроссе готовился многие годы. Что сам он волновался куда больше, чем она.

Не усидев на месте, он вскочил и начал мерить комнату широкими бессмысленными шагами, туда – обратно, как зверь в клетке. Клара не выдержала.

- Да сядь же наконец! Ты пугаешь меня, Эрих.

- Что? – не понял он. – Да-да, конечно. – Он продолжал ходить. Потом вдруг остановился так резко, будто налетел на стену. – Темно, черт побери! Мне надо видеть тебя всю! Насквозь. Как себя.

Гроссе включил верхний свет. Клара невольно зажмурилась.

- Открой глаза! – утробно прорычал он. – Не смей прятать от меня глаза!

- Господи, Эрих, что с тобой?

- Молчи! Не мешай!

- Молчу, молчу. Только, пожалуйста, сядь, – взмолилась она. – Я не могу так.

Овладев наконец собой, он бросил свое тело в кресло.

- Как ты думаешь, Клара, ты хорошо меня знаешь? Я имею ввиду, все ли ты обо мне знаешь?

- Ну-у, все, наверное, знать ни о ком невозможно. По-моему, достаточно хорошо...

- А если я скажу тебе, что ты ничего обо мне не знаешь?

Она посмотрела на него с сомнением:

- Как это?

Клара давно привыкла к тому, что Гроссе сух и немногословен, что мысль свою, свои приказы и поручения он излагает четко и лаконично. Но что мешает ему сейчас перейти непосредственно к делу? Почему он тянет и куда клонит?

- Ты знаешь меня как незаурядного врача и хирурга, занимающегося легальной и нелегальной практикой. Ну и еще, быть может, как своего, далеко не первоклассного любовника. Но тебе неизвестно главное. А главное заключается в том, что я не просто врач и хирург, но еще и ученый.

- Эрих, милый, мне ли не знать это! – удивилась Клара.

- Не торопись. Ученый ученому рознь. Я – ученый Номер Один! В моей области мне нет равных. Я величайший ученый современности, Клара, поскольку от меня будет зависеть будущее человечества.

Он выговорил это на едином дыхании и таким тоном, будто и впрямь открывал ей свою самую большую тайну, а затем сделал внушительную паузу, чтобы она могла переварить услышанное. Снова впился в нее цепким, как орлиные когти, подозрительным взглядом:

- Ты сомневаешься. Я вижу это. Ты мне не веришь. Думаешь, маньяк. Могу доказать на фактах.

Клара потянулась за сигаретой.

- Не смей меня перебивать! – рявкнул он.

Отдернув руку, она испуганно застыла.

- Я довел до виртуозного совершенства пересадку всех жизненно важных органов. Скажешь, не я первый. А эндокринные железы? Назови хоть одного хирурга в мире, кто взялся бы за пересадку гипоталамуса, эпифиса, щитовидной или паращитовидных желез. Нет таких! И долго еще не будет. – Гроссе откинул голову, высокомерно и самодовольно. – А я это давно и успешно практикую. Увы, пока только в Нижней Клинике. Корифеи медицины, мнившие себя столпами науки, рядом со мной пигмеи. Помнишь, еще Уайт, этот Франкенштейн из Огайо, экспериментировал с пересадкой обезьяньих голов, заранее зная, что у подопытных обезьян нет ни малейшего шанса выжить. Его занимало лишь совершенствование его собственного портняжного ремесла – как поточнее приладить, да покрепче пришить.

При чем тут Уайт, недоумевала Клара, глядя на побледневшее от возбуждения лицо своего избранника.

- Да-да, – продолжал Гроссе, ведя монолог сам с собой. – Он, шельма, знал, что обрекает свои жертвы на полную неподвижность, даже в те несколько дней, которые они могли прожить, а вернее медленно умирать, с пересаженными головами. Потому что, отсекая голову, он разрушал связь между головным мозгом и спинным, восстановить которую было ему не по зубам. Как оказалось не по зубам и всем его последователям. Скептики тогда прогнозировали: как минимум, ближайшие сто лет не разгадать ученым тайны спинного мозга. А вот я взял да разгадал! Что вы на это скажете, господа скептики? Я первый сумел победить защитные реакции организма на отторжение, его пресловутый барьер несовместимости. Нет на сегодняшний день в искусстве трансплантации, нейро- и микрохирургии равных мне. Нет и не будет! Ясно?

Он взял ее за руки, как в тиски. Ей было больно, но она заставила себя не показать виду.

- Я сказал, что ты не знаешь меня. Не имеешь обо мне ни малейшего представления. И могу доказать тебе это за несколько дней. Хочешь?

- Было бы более чем забавно.

- Считай, что попала в точку. Элемент забавного в этом безусловно присутствует. Вопрос в том, найдешь ли ты в себе силы смеяться. Предупреждаю, тебя ждут неожиданности, которые простому смертному просто не по плечу.

- Эрих! – воскликнула Клара. – Я заинтригована, напугана и сгораю от любопытства!

- Все. Для первого раза ты услышала достаточно. Считай это увертюрой. Первый акт назначен на завтра.

- Хорошо. Попробуем дотерпеть. – Клара выразительно вздохнула. – Кстати, Эрих! Давно хочу тебя спросить: почему ты никогда не показывал мне свой семейный альбом?

- Семейный альбом? – искренне удивился он. – Что ты имеешь ввиду?

- Я хочу посмотреть, каким ты был в детстве, совсем маленьким. Как взрослел. Хочу посмотреть на твоего отца. А еще больше – на мать.

- Но у меня нет семейного альбома. И никогда не было. С малолетства терпеть не мог фотографироваться.

- А мне никак не удается представить, что когда-то ты мог быть беззаботным и слабым... – Она ненадолго задумалась. – Ну хорошо, но ведь фотографии родителей у тебя наверняка есть. На кого из них ты больше похож?

- Понятия не имею, – зло ответил он. – Меня растила бабушка. По известной тебе причине, все фотографии отца она уничтожила.

- А мамины? – не унималась Клара.

- Про мать я совсем ничего не знаю, – нехотя признался Гроссе. –Бабушка никогда о ней не говорила. Может быть она умерла при родах. А может отец намеренно скрыл ото всех ее имя. Нацистская элита обязана была заключать браки только с арийцами – с представителями чистой расы. Возможно, родившая меня женщина не являлась таковой, хотя мне крайне неприятна подобная версия.

- Прости, Эрих, если я разбередила твою рану, – сконфузилась Клара.

- Не говори глупостей, – отмахнулся он. – Нет у меня никакой раны.

Клара смотрела на Гроссе с сочувствием и благодарностью. Впервые за всё их нелегкое вместе он приоткрыл ей свою душу.

У Айрис, прекрасно знавшей расположение комнат, все тайники и закоулки в доме, были свои укромные места, откуда она вела наблюдение за ненавистными ей любовниками – подглядывала, подслушивала, стремясь составить как можно более полное представление о человеке, которому служит, чтобы, если понадобится, прибрать его к ногтю. Ее личная комната имела общую стену со спальней Гроссе. Просверлить в его отсутствие несколько тщательно выверенных дырок в своем стенном шкафу, на удобном для уха и глаза уровне, сообразительной женщине не составило труда. Все дырки, кроме одной – той, что для глаза, были защищены со стороны хозяйской спальни гобеленом и обеспечивали ей вполне сносную слышимость.

Аналогичные подслушивающие устройства имелись у Айрис и в других местах. Гостиную, к примеру, она могла контролировать из кладовки, а столовую – из гладильной. Вот и сейчас, затаившись в тесной, заваленной всяким хламом кладовке – до онемения в конечностях, экономка жадно ловила каждое слово, упиваясь тайной своей причастностью к происходящему в гостиной.

ГЛАВА 14

Рабочий день в Верхней Клинике давно начался, а Клара все ждала обещанного сюрприза. Ждала нетерпеливо, неистово. Так узник ждет отмены смертного приговора. Да, она заслужила достойное вознаграждение за долгие годы самоотверженной отдачи, слепой преданности человеку, который за все расплачивался лишь недомолвками, замкнутостью, пренебрежением, а то и неприкрытой грубостью. В так неожиданно излитом на нее потоке откровений Клара усматривала для себя начало больших перемен, начало новой эры в своей безрадостной, скупой на добрые мгновения жизни.

Минувшей ночью, нарушив бег мрачной повседневности, Гроссе всколыхнул всю застоявшуюся боль, все нереализованные надежды, тяжело осевшие на дне ее души, закупорившие легкие, сосуды, сердце, мешавшие ей жить и дышать.

Сам-то он вскоре крепко уснул. А Клара до утра не сомкнула глаз. Перед ее внутренним взором, будто ленты немого кино, проплывали дни и годы, отданные служению Гроссе. То была ненасыщаемая потребность в любви, которая, как голод, как хроническая болезнь, день ото дня подтачива-ла, истощала ее силы, физические и духовные. Но она не переставала верить, вечно так продолжаться не может. Конец неопределенности когда-нибудь настанет. Ведь если есть Бог, должна быть и справедливость.

И Гроссе заговорил. Сам. Без принуждения. Значит, справедливость все-таки есть. Правда она пока еще понятия не имела, во что это выльется.

Клара изнывала. Часы тянулись и растягивались резиновым жгутом, казались бесконечными, а Гроссе все не появлялся. С утра он уехал куда-то, по обыкновению даже ее не предупредив. Нервничая, она разряжалась на подчиненных, и те разбегались от нее, стараясь держаться подальше.

Сотрудники уже начали расходиться по домам, окончив дневную смену. Клара стояла за конторкой, нервно постукивая костяшками пальцев по ее внутренней стороне и глядя в одну точку, когда он, наконец, появился.

Некоторое время Гроссе, прищурясь, смотрел на нее – остро, с иронией, с каким-то даже злорадством, и наконец спросил, готова ли она к посвящению в тайну.

Волнение сделало язык непослушным. Судорожно сглотнув, Клара лишь молча кивнула.

- Тогда, мэм, позвольте пригласить вас на вступительную беседу.

Она беззвучно проследовала за ним по мягким ковролитам больничных коридоров к его кабинету.

Плотно закрыв за собой дверь и подождав, пока она сядет, Гроссе заговорил:

- Сегодня я намерен кое-что не только объяснить тебе, но и показать. Для начала ты должна лучше представить себе заведение, в котором работаешь.

- Разве я плохо его представляю? – удивилась Клара.

- Ты просто многого не знаешь. Тебе знакома лишь ничтожная часть моей подземной клиники. Итак, начнем по порядку. Счет этажам ведется сверху вниз. Их семь. Нулевой этаж – промежуточное, связующее звено между двумя клиниками и внешним миром. Первый отведен под жилой блок. Там я разместил персонал, которому по тем или иным причинам не желательно показываться на поверхности. В нашем деле выгоднее иметь дело именно с такими людьми. Доктор Хилл, например. Милдред. Батлер.

Кларе вспомнились лица сотрудников Нижней Клиники, которые никогда не были ей симпатичны. Теперь она поняла, почему.

- Я для них, – деловито продолжал Гроссе, – нечто вроде благодетеля, обеспечивающего их не только работой, но и надежным убежищем. Взамен они платят мне абсолютной преданностью. Конечно, я прекрасно понимаю, что преданность их вынужденная. Но меня это вполне устраивает. Любая сделка должна иметь обоюдную выгоду. Они всецело в моей власти. Искусственный свет, искусственные условия, искусственный замкнутый мирок и шум кондиционеров – отныне их вечный удел. Подобно термитам, они навсегда укрылись под землей.

- А если кто-то из них не захочет больше работать на тебя?

Гроссе мрачно сверкнул глазами.

- Не задавай глупых вопросов, Клара.

- Но ведь это же пожизненная тюрьма!

- Тюрьма?.. Возможно. Но тюрьма добровольная. По крайней мере, они в это верят. К тому же условия их жизни не так уж и плохи. У каждого отдельная комната. Есть великолепное место для моциона. Ты сегодня его увидишь. Их регулярно обеспечивают свежими продуктами, одеждой и прочим. Все они получают от меня зарплату, и на свои деньги могут заказать все, что пожелают. Представь, некоторые даже переженились. Я не препятствую. Условие одно: не обзаводиться детьми.

- Ну а другие этажи? Что там? – торопила Клара.

- На третьем холодильные камеры и бункера. Я строил клинику с учетом расширения своего производства.

Клару покоробило слово "производство".

- Рассчитывать только на несчастные случаи да на охоту за ротозеями – дело ненадежное. Ты знаешь, подобный промысел опасен и не покрывает наши потребности в трансплантах. Так что мой Банк Органов наполовину пуст. Но у меня далеко идущие планы, которые в скором времени помогут нам выйти из затруднительного положения. О них я расскажу тебе чуть позже.

На четвертой и пятой линии моя гордость – лаборатории будущего, эмбриологические и генетические в том числе. Как ты догадываешься, не во всех случаях мы можем пользоваться услугами Верхней Клиники. Что еще? дублирующий машинный блок выработки жидкого азота для консервиро-вания органов и крови, боксовые помещения для размораживания. Там же, в рефрижераторных центрифугах идет отмывка эритроцитов, консервирован-ных на глицерине. В вакуумсублимационных установках сушат плазму крови.

- Скажи короче: фабрика крови, – не удержалась от ядовитого комментария Клара. – И еще – консервный завод, где в соку из жидкого азота плавают заживо законсервированные человеческие органы.

- Кстати об азоте! – с еле уловимой усмешкой подхватил Гроссе. – Если ты вдруг изъявишь желание взглянуть на мир несколькими столетиями позже, я пожалуй мог бы доставить тебе такое удовольствие.

- Каким образом?

- О-о, самым элементарным. Закажу по твоей мерке стеклянную колбу, заполню ее жидким азотом... И ты сама в нее спрыгнешь. Нет-нет, как истый джентельмен, я конечно же поддержу тебя под локоток, чтобы паче чаяния не промахнулась. Гарантирую моментальное, безболезненное окаменение. Как ни как минус сто девяносто шесть градусов по Цельсию. Обещаю периодически наведываться, как только соскучусь. А через каких-нибудь двести-триста лет разморожу тебя... если не забуду. И у нас будет возможность пройтись под ручку по тому городу или пустыне, которые возникнут на месте теперешнего захолустья.

Образно представив себя, плавающей в огромной прозрачной колбе с остекленевшими глазами и скрюченными руками, Клара содрогнулась. Ей показалось, что этот немыслимый холод уже проникает в ее внутренности. Тот факт, что Гроссе, столетия спустя, рассчитывал лично прогуляться с ней под руку, ускользнул от нее, оцепеневшей от ужаса.

- Твои шуточки, – пробормотала она, – такие же мрачные, как твоя душа.

- Всего лишь лирическое отступление. – Он добродушно усмехнулся. – Да и при чем тут моя душа. Или ты не знаешь, что на свете есть множество людей, готовых отдать любые деньги за то, чтобы их заморозили на век-другой. А я предлагаю тебе то же самое абсолютно даром, как близкому человеку. Помни об этом. Но давай-ка лучше вернемся к делу. Итак ты теперь имеешь общее представление о структуре нашей конспиративной клиники. Шестой уровень тебе хорошо известен – операционные, палаты для реципиентов и их доноров, бокс, реанимационная, морг. На последнем хозяйственные помещения, склады, печи…

- Ты пропустил второй уровень, Эрих, – напомнила Клара.

- Намеренно. На второй уровень мы сейчас с тобой отправимся. Это и будет твоим первым посвящением.

ГЛАВА 15

Закинув руки за голову, Гроэр лежал на влажной сочной траве, которую еще не успел скосить опекун на корм своим четвероногим питомцам, и смотрел в небо, подернутое прозрачной дымкой высоких облаков. Последний разговор с Учителем не давал ему покоя. Он снова и снова проигрывал в памяти свою внезапную вспышку и реакцию на нее Учителя. Перебирал по одному его вопросы и свои ответы. И этот ласково-грустный взгляд его, всегда таких холодных глаз, которым он наградил его перед отъездом. Гроэр осмелился выкрикнуть ему в лицо, что ненавидит его. А он даже не разгневался. Конечно, Учитель знает его нутро лучше, чем он сам. Знает, что он не может его ненавидеть, даже если бы очень захотел.

Учитель всегда строг и сух по отношению к нему. Все так. Но он единственный человек, который заботится о них с Джимми. Точнее – только о нем. Ведь именно Учитель приставил к нему няньку-опекуна. Гроэр ни на минуту не сомневался, что Джимми привязан к нему, и принимал это как должное. Но он выполняет порученную ему работу. Быть может даже Учитель платит ему эти... как их... деньги, хотя этих самых денег он никогда в руках Джимми не видел. Да и на что ему какие-то зеленые бумажки, из-за которых, судя по книгам, сходит с ума весь мир. Они все для себя делают сами. А то, чего сделать не могут, привозит Учитель.

В любом случае, с Джимми все более или менее ясно. Не ясно другое: ради чего возится с ним Учитель. Почему держит его на запоре. Кто он ему? Что их связывает? Чего он от него хочет?

- Гро! Где ты? – послышался голос опекуна. – Иди сюда. Мне нужна твоя помощь.

Юноша нехотя поднялся с земли и пошел на зов, готовясь, как всегда, ответить упрямым мальчишеским отказом.

- Ну чего тебе? – недовольно спросил он, найдя Джимми перед загоном.

- Да вот, – вид у Джимми был беспомощно-виноватый, – понимаешь, этот Lazy Boy становится слишком большим, а на траву переходить не хочет. Вытягивает, зараза, из нашей Milky Way чуть ли не все молоко. А мне ведь надо делать сыр, сметану, масло... Ну в общем, он нам куда полезнее был бы в виде отбивных, котлет, рагу и прочего.

- Решил заколоть бычка? – Глаза Гроэра сузились и сверкнули.

- Решил, – вздохнул Джимми. – Да только, боюсь, один не справлюсь. Видно, на старости лет становлюсь сентиментальным. Привыкаешь к ним, окаянным. Ведь я ж своими руками помогал всем этим козлятам, телятам, поросятам появляться на свет, ухаживал за ними, как за малыми детьми, растил. Вот и заставь себя потом взять в руки нож. Отверни ему хотя бы в сторону голову, чтоб не смотрел в этот момент мне в душу своими доверчивыми умными глазищами... Но если не хочешь, сынок, я не обижусь.

- Где твой нож? – перебил его Гроэр.

Джимми указал на воткнутый в подпорку коровника нож, зловеще поблескивающий длинным широким лезвием.

- Сходи в дом, выпей чего-нибудь горячительного. Ты ведь это дело любишь.

- А ты откуда знаешь? – вскинулся Джимми.

- Я все знаю, не маленький. Стоит мне уйти вечером к себе наверх, как ты тут же хватаешься за стакан.

Джимми выглядел рассерженным и пристыженным одновременно. Он и не догадывался, что Гроэр пронюхал про его маленькую слабость.

– Выходит, ты шпионишь за мной?!

- Делать мне больше нечего, – фыркнул юноша. – Случайно пару раз видел, только и всего. Так что не стесняйся. Иди уж.

Потоптавшись на месте, Джимми направился к дому и действительно достал из шкафчика виски, запасы которого добрый хозяин никогда не забывал пополнять.

Когда он плеснул себе в стакан в третий раз, на пороге появился Гроэр и, швырнув на стол окровавленный нож, не останавливаясь, прошел в ванную.

Я справился с этим. Один! – с гордостью размышлял Гроэр, стоя под колючими струями душа и следя за тем, как розовая вода, завихряясь, исчезает в трапе.

Он с трудом дождался, когда ленивое солнце доползет до дальней кромки океана и утонет в нем, погрузив землю в сиренево-чернильный мрак. Джимми, весь остаток дня провозившийся с освежеванием и разделыванием туши, опаздывал с ужином, и Гроэр уже начинал нервничать, когда тот появился наконец с шипящими еще стейками, распространявшими дразнящий аромат жареного мяса и дыма. Гроэр сглотнул набежавшую слюну.

- Заморил я тебя голодом, сынок. Ну ничего, зато мы сейчас с тобой славно попируем. Телятинка нежнейшая.

Он быстро накрыл на стол. Разложил мокрые еще овощи – загнутые рожками стручки острого зеленого перца, помидоры с терпко пахнущими огородом изумрудными плодоножками, пупырчатые огурчики, редиску с кудрявыми чубчиками, зеленый лук. Нарезал крупными ломтями домашний хлеб и грубо слепленный мячик козьего сыра. А под конец водрузил на покрытый пестрой клеенкой стол большую бутыль молодого, не перебродившего еще вина.

- М-м, во рту тает, – блаженно зажмурился Гроэр, с хрустом вонзая зубы в сочное молодое мясо. – Ради этого стоило потрудиться.

Джимми ел много и жадно. Гроэр только сейчас заметил, что он начал заметно сутулиться, что к концу дня от усталости становится вялым и неразговорчивым. Его продубленое солнцем и ветрами лицо было отмечено одутловатостью, с рельефно обозначившимися мешками под глазами и набрякшими веками. Волосы поредели, покрывшись налетом седины. Поскольку зеркал в доме не было, старость подкрадывалась к нему – равно как и зрелость к Гроэру – незаметно, лишь изредка проявляя себя болями в суставах или спине. Иллюзию застойности времени усиливало и вечное калифорнийское лето.

- Лягу-ка я сегодня пораньше, – сказал Джимми. – А посуду помою завтра, с утра.

- Конечно, ложись, – обрадовался Гроэр. – Твоя посуда никуда не убежит.

- А ты?

- А я немного почитаю и тоже лягу.

- Ну тогда я пошел. Спокойной ночи, мой мальчик.

- И тебе того же.

Джимми тяжело поднялся и, шаркая стоптанными сабо, поплелся в свою часть дома. Его комната располагалась на первом этаже, позади залы. "Залой" он окрестил общую комнату, которую обычно называют гостиной. Но, поскольку гостей у них никогда не бывало, то и гостиной быть не могло.

Шаги опекуна уже смолкли и со скрипом захлопнулась дверь, а Гроэр все еще сидел, уставясь в одну точку. Он думал о том, что сегодня впервые совершил поистине мужской поступок, собственноручно заколов бычка. Что рука его даже не дрогнула, будто он делал это уже много-много раз. А значит с сегодняшнего дня он по праву может считать себя полноценным мужчиной, и с зеленой юностью покончено навсегда. Странно только, что Джимми никак не отметил это событие за столом, даже не похвалил его.

Видно старик здорово вымотался сегодня, – попытался он оправдать невнимательность опекуна. – Ему ведь тоже досталось. Разделывание туши дело трудоемкое. Тем лучше. Значит Джимми будет спать всю ночь, как мешок с соломой, сотрясая дом клокочущим храпом, и можно не опасаться быть потревоженным. Хотя... в любом случае лучше проверить.

Гроэр на цыпочках прокрался к его комнате и заглянул в приоткрытую дверь. Джимми сидел за столом со стаканом в руке. Раздосадованный тем, что опекун и не думал еще ложиться, Гроэр произнес громким, менторским тоном:

- Опять наливаешься, бездельник!

- Виноват, сэр! – взвизгнул Джимми, подскочив на месте так, будто его посадили на грабли.

Брякнувшись на пол, Гроэр разразился хохотом, держась за живот и дрыгая в воздухе ногами.

- Паршивый мальчишка! Я когда-нибудь сверну тебе шею за такие шутки! – рассвирепел Джимми, стискивая кулаки. Но, видя, как от души веселится Гроэр, в какой щенячий восторг поверг его этот розыгрыш, тотчас остыл и даже вымученно улыбнулся. – А я был уверен, что ты наконец-то повзрослел.

- Конечно повзрослел, если ты принимаешь меня за Учителя.

С того времени, как голос Гроэра завершил подростковую ломку и окончательно оформился, его излюбленным развлечением стало пугать Джимми, подражая Учителю. Благо для этого требовалось лишь придать недовольно-властные интонации собственному голосу.

- Я только еще раз хотел пожелать тебе спокойной ночи, – безобидным тоном сказал он и, выключив внизу свет, поднялся на второй этаж.

Лишь совсем ненадолго замешкавшись посреди библиотеки, чтобы побороть прочно засевший мальчишеский страх, он решительно шагнул к секретеру. Сейчас или никогда! Сегодня он самостоятельно заколол бычка. Пусть это будет и дальше днем смелых, мужественных поступков! Должен же он когда-нибудь узнать, что скрывает от него Учитель.

У Гроэра было острое предчувствие, почти уверенность, что этой ночью он раскроет, наконец, тайну своего рождения, узнает, кто он и что его связывает с Учителем. Он верил, что в красногорбом секретере заключены все ответы на его бесчисленные вопросы.

Он вплотную приблизился к заветной цели, сжимая в кармане заранее припасенную отвертку. Пусть Учитель злится, кричит, топает ногами, узнав о его дерзком поступке, пусть навсегда запретит пользоваться библиотекой, все равно он сделает это. Он так решил.

Набрав в легкие воздуха, затаив дыхание, Гроэр подсунул под замок кончик отвертки и с силой оттянул рукоятку вниз. К его удивлению, выгнутая крышка безо всякого сопротивления приподнялась. Не смея верить в свою удачу, он отбросил отвертку и осторожно подтолкнул ее - крышка с неожиданной легкостью уползла по рельсам-пазам вверх, обнажив поверхность узкого стола и две полки в глубине, над ним. На полках аккуратными стопками лежали пухлые папки, тетради, дневники. На нижней – старые, пожелтевшие и обтрепанные. На верхней – поновее, но тоже начавшие желтеть, в кожаных или пластиковых переплетах.

Чудеса да и только! Но как могло такое произойти? Он вспомнил, как в последний свой приезд Учитель сказал, что желает поработать, а затем вдруг оказался рядом с ним у скалы. Возможно, он действительно тогда поднялся в библиотеку, но, передумав, вышел ненадолго, да так и не вернулся, забыв, что не запер секретер. Впрочем, не все ли равно, как и почему. Главное, его желание исполнилось! Путь к тайне открыт!

Над секретером была привинчена настольная лампа на гибкой ножке, с овальным металлическим щитком вместо абажура. Она отбрасывала свет только на столешницу, что было очень кстати. Включив ее, Гроэр шумно протопал к двери – так, чтобы было слышно внизу, погасил верхние лампы, от которых широкая полоса света ложилась на газон у дома, и, хлопнув дверью, на цыпочках вернулся обратно. Теперь, если Джимми, слишком усердно выполнявшему свои опекунские обязанности, взбредет в голову заглянуть на второй этаж снаружи или, что тоже не исключено – под дверь библиотеки, он будет уверен, что здесь его подопечного нет. К счастью, в спальню Джимми практически никогда нос не сует. Так что вся ночь до самого утра безраздельно принадлежала ему.

Гроэр удобно устроился в кресле, посидел немного, не двигаясь, будто готовясь к прыжку и одновременно представляя себя Учителем, затем снял с полки все самые старые папки и разложил их перед собой. Его сердце учащенно забилось, едва он прочитал надписи на обложках, сделанные чьей-то твердой рукой. Сведенными от нетерпения пальцами перелистал страницы, разглядывая рисунки и диаграммы.

Вытащив остальные папки, те, что казались новее, просмотрел и их. С каждой следующей минутой он чувствовал, как смутные его ощущения, до сих пор не желавшие оформляться в образы и понятия и оттого мучительные как жажда, как неведомый зов, начинают обретать под собой почву, облекаясь в плоть и термины.

С этой минуты Гроэр забыл обо всем на свете. Час проходил за часом, он читал, не разгибая спины, не обращая внимания на затекшие ноги и пересохшее от возбуждения горло. Долгая ночь, начинавшаяся здесь, на вилле, с закатом солнца, пролетела как единый краткий миг. Рассвет застал его сидящим в той же позе. Он был в состоянии эйфории. Он не успел поглотить и половины, а должен прочесть все до последней строчки. Обязательно должен!

- Гро-о! – Под шаркающими шагами застонали ступени.

Юноша едва успел опустить крышку секретера, погасить настольную лампу и отскочить к окну.

- Почему ты так рано встал, мой мальчик? – Джимми зябко кутался в халат, шаря по полу голой волосатой ногой в поисках соскочившей тапочки, жмурился сонно и удивленно.

- Разбудил какой-то дурацкий сон, и теперь никак не могу уснуть, – солгал Гроэр.

- Что за сон?

- Не помню. Но голова от него разболелась.

- Голова? Уж не простудился ли? – Джимми забеспокоился. – Только этого нам и не хватало. Говорил ведь, нужно одеваться. Я сделаю тебе питье из трав. Поможет и от простуды, и от головной боли. И компресс на лоб.

- Не нужно питье. Не нужно компресс, – запротестовал Гроэр. – Лучше я снова лягу и попробую уснуть.

Джимми встревожился еще сильнее. Озабоченно пощупал лоб, руки, шею юноши.

- Слава Богу, жара пока нет. И то, поспи, – согласился он. – Может полегчает.

Гроэр поспешил укрыться от его назойливой опеки в своей комнате и действительно лег в постель. Нужно было поспать хоть несколько часов, потому что впереди его ждала еще, как минимум, одна бессонная ночь. Он должен успеть прочесть все до того, как приедет Учитель.

Но заснуть так и не удалось. Ведь до сегодняшнего дня он бродил, можно сказать, в потемках, как слепец. Окружающий мир воспринимал лишь по неясным дуновениям, смене тепла и холода, болевым сигналам, голоду, усталости и... томлению. Сколько времени уже он томился этим тягостным чувством неполноценности, беспомощности, потерянности. Он не мог найти себя, владея лишь самой примитивной, почти животной частью своего Я, тщетно отыскивая другую часть - смысловую, чтобы слиться с ней в единое, завершенное целое. В сумеречных недрах его естества саднило от нереализуемого стремления отыскать и соединить кем-то разорванные концы нитей.

Этой ночью он наконец обрел себя. Прозрел. Родился. Выматывавшая его неудовлетворенность исчезла,уступив место острой жажде деятельности, стремлению наверстать упущенное. Но это новое чувство оказалось еще более мучительным – ведь он был лишен возможности действовать, лишен общения с людьми.

ГЛАВА 16

И снова потайной ход, затем этот жуткий, вызывающий неконтролируемый страх, лифт. Гроссе, как и обещал, на сей раз отправил кабину не на шестой, а на второй уровень. И возможно впервые за все время Клара не испытала в этой тесной, глухой клетке, уносящей ее под землю, ни тошноты, ни страха.

Беззвучно разъехались двери, впустив их в бетонную внутренность куба, такую же зловеще-мрачную, как холл на шестом уровне, только потолок, казалось, был значительно выше. Безликая серая фигура, сливаясь с серой стеной, молчаливо приветствовала их.

Миновав небольшой коридор, они остановились перед двустворчатыми плотно закрытыми дверями. Гроссе испытующе посмотрел на свою спутницу. Ей почудилась издевка в его взгляде.

- Ты готова?

Почему он все время спрашивает, готова ли она? После всего, что она насмотрелась, пережила, в чем сама принимала участие, работая бок о бок с ним, чем еще ее можно было удивить?

- Меня ждет что-то из ряда вон выходящее?

- Безусловно. Я предупреждал. Зрелище не для слабонервных. Но ты ведь у нас личность сильная. Не так ли, Клара? Обитатели Нижней Клиники, например, околачиваются здесь постоянно. Для них это ежедневный моцион и шоу одновременно. Ну а для меня всего лишь будни. Рутинная работа ученого-экспериментатора, о которой я тебе говорил. И моя гордость.

Гроссе ввел цифровой код в электронный замок и взял ее за руку, что само по себе было явлением исключительным.

– Идем!

Двери разъехались, уйдя в стены, и, пропустив их, снова сомкнулись. После полумрака пустынного коридора дневной свет больно ударил в глаза. От неожиданности Клара зажмурилась.

А когда открыла глаза, увидела ярко зеленеющий сад с газонами, кустарниками и деревьями. С высокого подвесного потолка щедро лился голубоватый неоновый свет.

- Ну вот. Прошу любить и жаловать. Мой Виварий, – торжественно провозгласил Гроссе.

- Какая прелесть! – восхитилась Клара. – Искусственный сад под землей! Почему же ты мне его до сих пор не показывал?

- Искусственный здесь только свет. А сад, между прочим, самый настоящий.

Кларе часто доводилось видеть искусственные деревья и цветы, которыми украшали интерьеры общественных помещений, и выглядели они очень даже натурально. Поэтому, не поверив ему, она пощупала длинный, как опахало, лист банана над своей головой и его тугой, веретенообразный цветок, венчавший только зарождающуюся банановую гроздь.

- Действительно. Настоящие!

Аллея под ее ногами похрустывала мелким морским гравием. Где-то поблизости умиротворяюще журчала вода.

- Но как и когда ты сумел создать такое чудо? Как я могла не знать об этом? Ведь мы же занимались строительством клиники вместе. – В ее голосе было не только удивление, но и упрек.

Молчаливость Гроссе показалась Кларе подозрительной. Взглянув на него, притихла и она. Он будто во что-то всматривался или прислушивался. Она начала озираться по сторонам, пытаясь угадать, откуда ждать подвоха. В душу закралось странное беспокойство. А затем возникло неприятное ощущение, будто за ней наблюдают.

Уловив легкий шорох, Клара нервно обернулась, пытаясь проникнуть взглядом сквозь сплетение кустов и деревьев. И тут она обнаружила того, кто прятался за широкими веерами молоденькой пальмы. Ей была видна только его голова со спутанными, давно нестриженными волосами и редкой козлиной бороденкой. Устремленные на нее глаза блестели – то ли безумием, то ли любопытством.

- Кто он, тот человек в кустах?– без особого интереса спросила Клара. – И почему прячется?

В ответ Гроссе лишь загадочно улыбнулся.

- Эй там! – тоном медсестры-надсмотрщицы крикнула она. – Иди-ка сюда!

Некто, сидевший, как видно, прямо на земле, продолжал смотреть на нее, не мигая, но с места не сдвинулся. Тогда Клара сама шагнула в его сторону. Пальмовые веера закачались. Незнакомец тяжело поднялся на ноги, показав, наконец, себя во весь рост. И от этого зрелища лицо Клары сделалось белым, а губы задрожали. Его сутулое неуклюжее тело с короткими, согнутыми в коленях ногами и неестественно длинными руками покрывала густая коричневая шерсть. Враждебно оглядываясь на Клару, он вразвалку побрел вглубь сада, помогая ногам костяшками согнутых кистей рук и волоча за собой длинный хвост.

И тут Клару осенило. Перед ней была обыкновенная обезьяна, только с человеческой головой.

- Гоминоид... – в ужасе прошептала она.

- Совершенно верно, – с самодовольной ухмылкой констатировал Гроссе, не без интереса наблюдавший за ее реакцией. – Мой шедевр номер один. Каков, а! Подвижный. Жизнеспособный. Самостоятельно ест и пьет. Спинной мозг функционирует так же, как головной. Единственный уход за ним – инъекции, подавляющие реакции отторжения. Ему уже два года и ничего, живет! Я подумываю даже, не создать ли ему подружку. Представляешь, что это будет, если они сумеют зачать потомство.

Разговаривая, Гроссе свернул на вертикально ответвлявшуюся аллею. Не успела Клара оправиться от первого потрясения, как ее уже ждало следующее. Заметив довольно большой бассейн, разместившийся в центре открытой площадки, она направилась к нему. Блики от колышущейся поверхности лазоревой воды веселыми зайчиками вспыхивали на потолке.

- Там кто-то купается? – Клара с опаской склонилась над каменным парапетом.

Гроссе остался стоять позади нее.

- Дельфины! – воскликнула она, вглядываясь в скользящие под водой черные спины животных.

Ее взгляд приковал один из них, плававший медленнее остальных и какими-то неестественными, конвульсивными толчками. Голова дельфина была опутана не то сетью, не то водорослями – Клара не могла сразу определить – что повидимому и мешало ему ориентироваться в воде. Она уже собралась сказать об этом Гроссе, когда он громко произнес:

- Пегги! – И дважды свистнул при этом, будто подзывал собаку. – Ты не хочешь поздороваться со мной?

Сделав неуклюжий круг по бассейну, дельфин вынырнул у самых ног Клары и... на нее глянули невыразимо печальные человеческие глаза. То, что Клара приняла за водоросли или сеть, было длинными каштановыми волосами на девичьей головке, до нелепости уродливо венчавшей дельфинье туловище.

- Получилось не слишком эстетично. – Гроссе досадливо щелкнул языком. – Уж очень разные диаметры шей. Пришлось сажать ее голову, как подвой на кактус. Намучился изрядно. – Кажется, он рассчитывал на поощрение и поддержку Клары. – К тому же Пегги не может долго оставаться под водой, как ее сородичи.

Клара хранила молчание. Просто потому, что не могла говорить. Зато на Гроссе напала словоохотливость.

- Тебе может показаться странным мое увлечение головами. Но, видишь ли, ни один клиент мне еще не заказывал новой головы. Им только свежие потроха подавай. Вот я и подумал, не пропадать же добру. Или ты считаешь, что гуманнее отправлять их в печь?

Клара не могла отвести глаз от человекоголовой дельфинихи. А та, будто силилась сказать ей что-то важное, но не могла вымолвить ни слова. И оттого затуманенные глаза ее были полны вселенской тоски.

- Как видишь, – продолжал Гроссе, – они оказались вполне совместимы – человек и дельфин. Правда, моей изначальной задумкой было сотворить настоящую русалку – с женской головой, грудью и руками. Но почему-то дельфиний организм отторгнул их. Надо будет попробовать еще разок. Потому что аналогичный эксперимент в другой комбинации получился у меня совсем неплохо. Взгляни!

Он указал на низкорослое кряжистое дерево, на нижней ветке которого Клара только сейчас заметила еще одно его творение – шимпанзе со своей, богом данной головой, но с человеческими руками, причем сразу с четырьмя. Зрелище было до смешного карикатурным. Покрытое черной шерстью туловище выглядело как тулуп, из которого торчали четыре голые руки.

- Малышке явно пришлось по душе это нововведение, – заметил Гроссе. – Как только швы зажили и миновал инкубационный период, она с такой ловкостью принялась лазать по деревьям, что любо-дорого смотреть. Жаль, Пегги не сумела оценить всех преимуществ моего предложения. Ведь она могла бы отлавливать рыбу и отправлять ее себе в рот руками. Впрочем, для меня это всего лишь вопрос времени...

- Никогда прежде не замечала за тобой склонности к подобного рода развлечениям, – наконец, выдавила из себя Клара, и голос ее прозвучал сдавленно.

- Я не развлекаюсь, радость моя, я экспериментирую. – Гроссе смерил ее уничтожающим взглядом. – А в данном конкретном случае просто пристроил две пары бесхозных рук. Хотя у меня был большой соблазн сотворить во плоти нечто более интересное, чем Пегги или Малышка. Например, египетскую богиню Таурт. Жаль, не нашлось подходящей бегемотихи. Как выглядела эта богиня, помнишь?

- Понятия не имею.

- О-о, весьма и весьма экстравагантно. За основу было взято туловище беременной самки гиппопотама. К нему приделаны задние ноги и голова львицы. А грудь и руки женские, человеческие. Египтяне, особенно молодые мамаши, обожали этот мясной коктейль, окрестив его богиней плодородия, и вешали ее фигурки над кроватками своих детей. Ты только представь, какой экстаз вызвало бы в Древнем Египте появление на свет живой "богини". Я вообще мог бы штамповать богов их пантеона играючи. Не всех, конечно. Сотворить Амона-Ра, например, или Баст-Сахмет невозможно по той простой причине, что первый носил голову сокола на человеческих плечах, а вторая на том же месте – голову кошки. В обоих случаях абсолютно несопоставимые диаметры шей. А вот воспроизвести, скажем, древне-египетского творца всего сущего – бога Хнум, для меня раз плюнуть. Голова барана сядет на человеческую шею, как влитая. Да только, зачем ради этого сомнительного удовольствия терять полный набор внутренностей, если их можно выгодно продать.

Разглагольствуя, Гроссе медленно вел Клару вдоль вольеров, в которых содержались жертвы его чудовищных экспериментов. Кто-то, едва завидев живодера-вивисектора, поворачивался спиной, демонстрируя ему свое презрение и незажившие швы. Кто-то грозно рычал или жалобно скулил им вслед. Кто-то, положив чужую голову на лапы, дремал. А может и не дремал вовсе, а с тоской вспоминал свою прошлую жизнь, в которой был совсем другим существом.

Гроссе задержался у одного из вольеров. Там, в углу, на корточках сидел павиан с головой собаки и раздраженно подвывал, угрюмо глядя в миску.

- Можешь сказать, кто это?

- Очередное божество, конечно, – брезгливо обронила Клара. – Я не сильна в мифологии.

- Египетский бог мудрости, науки, магии, владыка божественных книг по имени Тот, собственной персоной. Вот только мудрости этой ему явно не хватает, чтобы преодолеть конфликт внутри себя. Каждый раз, как ему приносят еду, у него возникают проблемы. Обезьянье тело требует бананов, а собачья голова мяса. Никак между собой не поладят. Впрочем, мне этот экземпляр наименее интересен. А вот на что действительно стоит посмотреть, так это на Красотку. Мой шедевр номер два. Она помогла мне совершить неслыханный прорыв в будущее!

Отвернувшись от вольеров, он заглянул за разлапистый куст фикуса, росший посреди газона:

- Иди сюда, Красотка, не стесняйся. – Голос Гроссе зазвучал почти ласково. – Я хочу познакомить тебя с моей коллегой. Надеюсь, вы подружитесь.

Клара тоже заглянула за куст, чтобы увидеть ту, с которой он вел прямо-таки задушевную беседу.

В сочной зелени газона на боку лежала крупная, поджарая, но в целом самая обыкновенная свинья, если не считать разнеженно-томного взгляда, устремленного на Гроссе из-под приспущенных белесых ресниц, и кокетливо скрещенных задних ног. Отвечая на зов, она неспеша поднялась, фыркнув и растопырив розовые, полупрозрачные уши. Ее тонкий голый хвост, как и полагается свинье, был задорно закручен спиралькой.

Подойдя к Гроссе, Красотка остановилась, застенчиво моргнула и коснулась мокрым пятачком его ноги, что очень походило на поцелуй.

- Хочешь, чтобы почесал за ухом? – спросил он небрежно.

Свинья тотчас прижалась боком к его ногам и, склонив голову, подставила для ласки уши. Исполнив обещанное, Гроссе спросил:

- Как тебе понравилась моя подружка? – не у Клары спросил – у свиньи.

С необычайной легкостью поднявшись на задние ноги, Красотка уперлась передними Кларе в грудь. И если бы Гроссе не удержал Клару, она завалилась бы на спину.

Свинья ткнула ее холодным рылом в щеку и так от души фыркнула, что буквально выкупала Клару в своей слюне.

- Ну, ну, глупышка. Только без ревности, – похлопал ее Гроссе по толстой, покрытой жестким волосом шкуре. – Ты же знаешь, что ты моё бесценное сокровище и что ты у меня вне конкуренции. Чуть позже придешь ко мне на проверку. А сейчас, будь любезна, сбегай за Кентом. Он мне нужен.

Оттолкнувшись копытами от Клары, свинья снова встала на четыре ноги и, продолжая недовольно фыркать, затрусила прочь, всем своим видом демонстрируя пренебрежение к сопернице.

- Что все это значит? – Клара озадаченно смотрела ей вслед. – Вроде бы у нее всё на месте.

- Всё да не всё. Помнишь Хелен?

- Тридцатилетнюю мулатку-донора с панели? Еще бы мне ее не помнить! Не понимая, кто ты и что ее ждет, она смотрела на тебя так, будто готова была отдаться в любой момент.

- Ну почему же будто. Эта глупая мулатка таки влюбилась в меня по уши.

- Что тебе ничуть не помешало позаимствовать у нее сердце и легкие для престарелой реципиентки Е.А.

- Что поделаешь. Бизнес есть бизнес. И все же я проявил своего рода гуманность.

...Ч...что т...ты хочешь этим сказать?

О, Клара уже знала ответ.

- Ты правильно догадалась. Я пересадил в эту глупую бошку мозг Хелен. Ведь, по всем показателям, включая состав крови, ближе всего к человеческому организм свиньи. Как видишь, у меня не возникло никаких проблем. Красотка приняла мой подарок так же легко, как шимпанзе - руки. А я получил необходимое и, заметь, уникальнейшее подтверждение, что подобные пересадки вполне возможны и между людьми. Были бы желающие.

- И что же теперь представляет из себя твоя Красотка?

- Я и сам думаю над этим. Ситуация не стандартная. Очень хотелось бы проследить, чего способно добиться обыкновенное парнокопытное с нашими интеллектуальными мозгами. Что она меня понимает, сомнений нет. Ты сама в этом только что убедилась. Но мне интересно узнать, где пределы ее новой восприимчивости и сообразительности, каковы ее способности к обучению. Я имею ввиду не дрессировку, а именно обучение. Хорошо бы приставить к ней учителя-психолога. Пусть порабо...

Не договорив, Гроссе умолк, устремив напряженный, как показалось Кларе, взгляд поверх ее плеча. Сначала она почувствовала, что от чьей-то тяжелой поступи пол начал вздрагивать у нее под ногами, как при землетрясении. А затем услышала характерный цокот копыт и хриплое дыхание у себя за спиной. Клара обернулась, открыла от изумления рот, да так и забыла его закрыть.

По посыпанной галькой аллее к ним приближался не больше, не меньше... живой кентавр. На лоснящейся серой в яблоках спине вместо лошадиной головы мерно покачивался обнаженный торс мужчины – от пояса и выше. Лицо этого жуткого гибрида наполовину скрывала густая огненно-рыжая борода. Сквозь всклокоченные, буйно вьющиеся волосы недобро сверкали зеленые глаза.

Существо подошло к ним почти вплотную и, не обращая внимания на Гроссе, долго, с вожделением изучало Клару. Потом протянуло руку и бесцеремонно скользнуло шершавой грубой ладонью вдоль ее спины. Клара стояла не живая, не мертвая, боясь пошевелиться, боясь даже дышать.

Наконец, обретя способность двигаться, она шарахнулась в сторону, отбежав на несколько шагов. Кентавр, развернувшись на месте и чудом не раздробив копытом Гроссе ногу, пригарцовывая, последовал за ней. Он уже вскинул мощные руки в попытке схватить перепуганную женщину, но тут воздух рассек удар бича и резкий окрик:

- Кент! Не дури! – На аллее появился надсмотрщик в форменной одежде.

Только сейчас Клара заметила Красотку. Свинья сидела на газоне, кокетливо откинув заднюю ногу, и наблюдала за происходящим. На ее морде было написано ехидное злорадство.

- Хозяин сам послал за мной, – хриплым голосом огрызнулся кентавр. – Значит, эту самочку он припас для меня. Я правильно вас понял, Хозяин?

- Нет, дружок, неправильно. Это моя самочка, – в тон ему отозвался Гроссе. – Я собирался представить тебя, как мифическое существо высокого ранга. А ты повел себя как низкая скотина.

- Пошел прочь! – прикрикнул на кентавра надсмотрщик. – Иначе до конца своих дней проторчишь в темном стойле, как обыкновенный мерин! – Он снова угрощающе щелкнул бичом.

Угроза подействовала сильнее удара. Издав дикий гортанный вопль, кентавр пустился вскачь, и вскоре исчез из виду.

- Прошу прощения, сэр, не доглядел, – виновато обратился к Гроссе надсмотрщик.

- Да уж, пожалуйста, проследи, чтобы этого впредь не повторилось... Вот уж поистине рыжий мерин! Совсем потерял контроль над собой.

Красотка успела подобраться поближе и, прислушиваясь к разговору, вертела головой, переводя полный любопытства взгляд с одного на другого.

- До сих пор, сэр, у нас с ним не было проблем. – Надсмотрщик недружелюбно покосился на Клару.

Когда он удалился, Гроссе насмешливо заметил:

- А ты Кенту явно приглянулась.

- Как ты можешь! – возмутилась Клара. – А если бы он...

- Исключено. Во-первых, за всеми питомцами Вивария зорко следят мои люди, вооруженные хлыстами, дубинками, огнестрельным оружием. А во-вторых, они все тут абсолютно безобидные – тупые и ленивые. Об этом заботятся санитары. У них отключена подкорка. Кстати, тебе не стоило так пугаться. Он же твой старый знакомый. Неужели не узнала?

- Кого ты имеешь ввиду?

- Вспоминай: полтора года назад... Большой Билл...

- Большой Билл?!. Тот, чьи ноги понадобились реципиенту J.S.?

- Умница. Он самый. Теперь это мой Шедевр номер три. Еще одна грандиозная победа. Ужасно жаль, что его нельзя прямо сейчас показать ученому миру. Он один мог бы принести мне славу и бессмертие... Так и вижу рекламы на уличных щитах, на обложках журналов, в теленовостях – моя самодовольная физиономия на фоне гордо застывшего кентавра. И подпись: ПЕРЕВОРОТ В МИРОВОЙ НАУКЕ.

- А вслед за этим мощный резонанс по всему цивилизованному миру, – подключилась Клара. – Массовые демонстрации протеста, негодование общественности с требованиями предать суду ученого-злодея, поправшего законы морали и человечности.

- В этом-то и вся загвоздка.

- Все, Эрих, с меня хватит. Не могу больше. Дай мне уйти отсюда.

- Только после того, как ты увидишь еще один, последний экспонат. Мой подарок-сюрприз тебе лично.

Клара раздраженно взглянула на него. Что еще он ей приготовил? Она чувствовала себя так, будто оказалась в преисподне или в кошмарном сне, от которого невозможно проснуться.

- У него не кончился еще инкубационный период. Так что мой Анубис не в вольере пока, а в боксе. Но это и неважно, – деловито объяснял Гроссе, шествуя впереди Клары по узкой, посыпанной морским песком дорожке.

Красотка, держа хвост штопором, трусила за ними следом.

- Кто-кто? – не поняла Клара. – Очередной египетский бог?

- Сын бога Ра и Осириса, правитель царства мертвых. – В глазах Гроссе горел маниакальный огонь. – На фресках гробниц он изображался в виде черного шакала или – человека с головой черного шакала. В Доме Золота, где бальзамировали высокопоставленных покойников, роль Анубиса исполнял жрец в маске шакала. А теперь взгляни на мой вариант.

Он ввел Клару в отгороженный перегородкой загон. Там, на высоком столе, спиной к ним лежало животное, которое Клара поначалу приняла за большую собаку.

- Африканский черный шакал. Я выписал его из Александрийского зоопарка, специально ради тебя. Ну чего ты топчешься у него за спиной. Иди же, поздоровайся.

В сопровождении неотступной Красотки Клара обогнула высокий стол и встретилась взглядом с огромными, дебильно застывшими глазами –голубые белки на эбонитовом лице. О, она прекрасно помнила эти, полные детского страха глаза, с мольбой и надеждой устремленные на нее, когда она вводила в его вену смертоносную иглу.

- Боже мой, Джо... – одними губами прошептала Клара. – Бедное дитя.

Голова Джо в ореоле слипшихся иссиня-черных волос, со слегка приплюснутым носом и оттопыренными, спекшимися губами, украшала теперь тело шакала. Место соединения подстраховывал жесткий широкий ошейник из толстого пластика.

- По-моему я нашел для него вполне остроумное решение, – хвастливо заметил Гроссе. – Черный шакал с головой черного парня. Вот сниму через пару дней ошейник, увидишь, как идеально они друг другу подошли. Я сотворил бога Анубиса, так сказать, наоборот.

Клара, не отрываясь, смотрела на лежащее перед ней существо.

- Как видишь, он жив. И отлично себя чувствует. Был обыкновенным уличным мальчишкой, изгоем, оборванцем. А стал членом моего пантеона, мифическим грозным богом. Его изображение, в числе прочих экспонатов моего Вивария, войдет в учебник по межвидовой трансплантации, который я непременно напишу.

Схватившись за голову, Клара бросилась вон из загона, ненароком наподдав вертевшуюся у нее под ногами свинью. Та громко взвизгнула, и Клара могла бы поклясться, что в ее возмущенном хрюканье явственно различила слово bitch.

ГЛАВА 17

Заслышав долгожданный шум мотора, Гроэр не бросился, как обычно, к воротам. Он остался стоять поодаль, обратив себя в ствол дерева, в кусок торчащей из земли скалы. Его сердце билось беспорядочно и гулко, отдаваясь в ушах.

Ворота разъехались и, пропустив машину, сомкнулись вновь. Хлопнула дверца. Джимми встречал хозяина один. Впрочем, не совсем один. Тим, как всегда путался у него под ногами, не находя видимо иной, более надежной защиты. Гроссе конечно же заметил, что Гроэр стоит в стороне. От него вообще никогда ничего не ускользало.

- Привет, парень! – как ни в чем не бывало крикнул он и даже рукой ему помахал, хотя в иные дни вообще забывал поздороваться. И тут же, не утруждая себя еще одним приветствием, задал Джимми дежурный вопрос:

- Как он?

- В порядке, сэр, если не считать...

- Чего?

- Плохо спит в последние дни. Солнце еще толком не взойдет, а он уже в библиотеке. На головную боль жаловался. Иногда мне кажется даже, что он не в себе.

- Ясно, – с каменным лицом проронил Гроссе. – Разберемся. Еще какие новости?

- О, есть и хорошие, сэр, – оживился Джимми. – На днях мы закололи бычка. И сделал это Гро. Один. Без моей помощи.

- Вот как? - Гроссе прищурясь смотрел на него, то ли с любопытством, то ли с осуждением. – Конечно же ты его об этом попросил?

- Нет, сэр. Я только хотел, чтобы он мне помог. Но он сказал, что справится сам. Я потом освежевывал тушу, и был поражен, как четко и, я бы сказал, профессионально он это сделал.

Казалось, ни Гроссе, ни опекуна ничуть не заботило, слушает юноша их разговор или нет. Какое-то время оба молча глядели друг другу в глаза, будто вели одним им понятный немой диалог. Спохватившись, Джимми закончил:

- Так что сегодня я угощу вас великолепными телячьими стейками. И еще у меня уже готово несколько видов колбас. Ведь вы попробуете, правда?

Не ответив, Гроссе взглянул на Тима, не спускавшего с него глаз, и властно хлопнул себя по бедру. Припав на передние лапы и поджав под себя хвост, Тим по-пластунски подобрался к его ногам и замер, дрожа всем телом. Гроссе успокаивающе потрепал его по затылку, даже почесал за ухом. От уха пальцы проворно и цепко скользнули ниже – туда, где под длинной спутанной шерстью головы скрывался выпуклый рубец, опоясывающий шею собаки. Стоило ему отнять руку, и Тим мгновенно исчез в зарослях кустарника.

Гроэр продолжал стоять на том же месте, будто ступни его корнями проросли в землю, и мало чем отличался сейчас от Тима. Но, взяв себя в руки, ломким от подавляемых эмоций голосом спросил:

- Плавать сегодня будем, Учитель?

Гроссе посмотрел на него долгим изучающим взглядом и не сразу ответил:

- Нет, Гро. Не то настроение. Да и у тебя, я вижу, тоже. Ограничусь душем, пока Джимми пожарит стейки и накроет на стол.

Все то время, что Гроссе был в ванной, Гроэр ходил из угла в угол, засунув руки в карманы шорт. Хорошо еще, что Джимми возился за домом с барбикью и не мог его видеть.

За обедом юноша был молчалив и напряжен. Но любой, даже менее проницательный человек заметил бы, что он буквально лопается от желания что-то сказать. Поняв это с первых же минут своего приезда на виллу, Гроссе будто задался целью взять юношу измором, делая вид, что ничего не замечает, и предоставляя ему самому искать способ и время вывернуть наизнанку свое нутро. Старательно отрезая острым ножом кусочки жареной на открытом огне телятины, он неспеша отправлял их в рот и долго, сосредоточенно жевал, попутно обдумывая какие-то свои проблемы.

Так началась и так закончилась эта совместная трапеза. Подтаявшая было в прошлый раз полынья их взаимоотношений, казалось, снова затянулась толстой коркой льда. Кивком головы поблагодарив Джимми за обед, Гроссе поднялся и, не говоря ни слова, направился к лестнице.

Нервно кусая губы, Гроэр следил за тем, как он исчезает за прорезью в потолке. Хлопнула наверху дверь. Он уже в библиотеке! Направляется к своему секретеру. Еще мгновение, и он увидит, что секретер не заперт, а папки разложены не в том порядке. Сейчас... сейчас раздастся утробный рык или он сам ураганом низвергнется вниз, испепеляя Гроэра разгневанным взглядом.

А разве можно испепелить холодом? – почему-то подумалось Гроэру. – Ведь глаза Учителя, его взгляд холоднее кубиков льда в морозильнике. – И сам же себе ответил: – Еще как можно. Если руку надолго погрузить в лед, она ведь умрет.

Нет, ни крика, ни явления огненно-ледяного Гроссе не последовало. Тишина в доме нарушалась лишь позвякиванием убираемых Джимми тарелок. Нервы юноши не выдержали. Пружина внутри сорвалась и лопнула. Он сам не заметил, как оказался на верхней ступеньке, как влетел в библиотеку.

Гроссе, спокойно сидевший за секретером, неторопливо обернулся, выжидательно и даже меланхолично глядя на него.

- В чем дело, Гроэр? – укоризненно проговорил он, как если бы журил малолетнего ребенка. – Или ты забыл, что когда я поднимаюсь сюда поработать, меня не полагается тревожить?

Юноша топтался в дверях, виновато опустив голову. Когда Учитель вот так смотрел на него, он и сам забывал, что давно уже вырос. А забыть было немудрено, поскольку здесь, на вилле, ничего не менялось, даже его шорты и босые ноги. Он не вел счет времени, не отмечал дни рождения. Не переходил из класса в класс, не готовился к поступлению в колледж, в университет. Он не мог видеть себя и не имел друзей-сверстников, по которым можно было бы определять бег времени. Конечно же Гроэр очень хорошо чувствовал, как взрослеет его тело. Чувствовал он и неясные, но мощные порой брожения в крови. Однако весь уклад жизни на вилле был словно специально создан для того, чтобы он как можно дольше оставался инфантильным нечто, лишенным собственного Я.

- Ты меня не расслышал?

Гроэр продолжал смотреть себе под ноги, но с места не сдвинулся.

- Хочешь что-то сказать мне? – голос Учителя прозвучал чуть мягче, почти поощрительно.

- Да, – буркнул себе под нос юноша.

- Ладно. Проходи. Бери стул и садись. Я весь внимание.

Гроэр прошел на середину библиотеки, но не сел. Он переминался с ноги на ногу, будто стоял на горячих углях, и наконец выпалил:

- Хочу быть ученым. Врачом. Хирургом. Как вы.

Зрачки Гроссе стали острыми и колючими. Он не спросил, откуда у Гроэра эти сведения, поскольку сам уже обо всем догадался, и лишь молча ждал продолжения. А юноша, боясь, что его перебьют, что выставят за дверь, не дав высказаться, заговорил снова, сбивчиво и торопливо.

- Мне всегда казалось, что я обладаю чем-то, чему не могу найти определения. Но теперь я знаю твердо: я хочу... я должен! быть хирургом.

Откинувшись на спинку кресла, Гроссе смотрел на него, и взгляд его, утратив колючесть, стал прозрачным, как талая вода. Его спокойствие озадачивало Гроэра, выбивало почву из-под ног.

- Учитель... – Он запнулся, прокашлялся и, упрямо тряхнув головой, выпалил: – В прошлый свой приезд вы забыли запереть секретер. Но даже если бы он был заперт, я все равно взломал бы замок, потому что давно уже собирался сделать это.

Отважившись, наконец, на признание, он перевел дух и с вызовом встретился с Учителем взглядом.

- Что дальше? – безо всякого выражения поинтересовался Гроссе.

- Я прочитал все, что нашел на полках.

- Так уж и всё. – недоверчиво переспросил Гроссе.

- Абсолютно все. От начала и до конца. До единой строчки.

- Ну и?

- Мне... мне трудно выразить словами то, что чувствовал, читая эти записи. Я был... вами. И им. Я чувствовал нутром – это моё!

- Вот как. – Гроссе больше не актерствовал. Не притворялся равнодушным. Он с откровенным любопытством смотрел на стоявшего перед ним юношу. То был интерес врача-психиатра, изучавшего своего пациента. То была ностальгия человека, разглядывающего свою забытую, старую фотографию.

- Да сядь же наконец, если собрался разговаривать, как взрослый мужчина, а не как провинившийся пацан.

Издевка возымела действие. Гроэр пододвинул стул и с вызовом плюхнулся на него, исподлобья глядя на Учителя.

- Значит, "твоё", говоришь. Так-так-так. Ты возможно не до конца понял, о чем там речь.

- Прекрасно понял. Там описываются опыты над людьми.

- И тебя это не смутило?

- Нисколько. Как же еще, без настоящих опытов, можно доказать что-либо – в первую очередь себе. А потом уже другим. Если, к примеру, я говорю Джимми, что дерево горит в огне, а камень нет, я ведь должен сначала попробовать поджечь и то, и другое. Должен проверить свою догадку на деле, убедиться в этом сам. Верно?

- Логично, – одобрительно кивнул Учитель. И с оттонком сожаления добавил: – Ты мог бы далеко пойти, мой мальчик.

Гроэр не уловил зловещего смысла этой фразы, но похвала ему явно польстила.

- Тетради и блокноты, которые поновее, подписаны "Эрих Гроссе". Я слышал, как Джимми называет вас иногда "мистер Гроссе". Значит, они принадлежат вам.

- Допустим.

- На старых стоит подпись... – Голос Гроэра дрогнул и странным образом осип, когда он произносил три магические слова: – "Доктор Макс Отто"... Кто он?

- Ты же сам сказал: доктор.

- Я не о том. Это ваш учитель?

- Это мой отец.

- И мой тоже?! – В неестественно напряженном лице Гроэра не было ни кровинки.

- Глупыш. Ты не можешь быть его сыном. Он умер задолго до твоего появления на свет.

Гроэр смотрел на него с почти враждебным недоверием.

- Но я это почувствовал. Вот здесь. – Он приложил руку к солнечному сплетению.

- Что ты мог почувствовать?

- Н..не знаю... Жар и трепыхание. Как-будто я живьем проглотил маленькую птичку, и она, чтобы вырваться наружу, стала метаться и биться мне об ребра.

- Фантазер. У тебя богатое воображение.

- Каким он был, Доктор Макс Отто? Расскажите. Пожалуйста.

- Я совсем не помню его. Мне достались лишь его тетрадки, которые... которые в свое время подействовали на меня примерно так же, как сейчас на тебя.

- Не помните? Почему?

- Когда я еще только учился ходить, его уже не было.

- Почему? – не унимался Гроэр.

- Почему? – Гроссе помрачнел, ушел в себя. Поперечные складки на лбу резко обозначились, сразу состарив его лет на десять. Он непроизвольно дернул шеей, будто желая избавиться от чего-то невидимого, мешающего ему дышать. – Его повесили, вот почему! – рявкнул Гроссе так, что юноша испуганно отпрянул. – Как бешеную собаку. Неблагодарные подонки!

- Как это повесили? Он ведь не куртка и не шляпа, чтобы его вешали на крючок или на гвоздь.

- Хватит болтать глупости. И оставь наконец меня в покое. Ты надоел мне своими расспросами.

Не сдвинувшись с места, Гроэр лишь упрямо замотал головой.

- Никуда я не уйду, Учитель. Я слишком долго ждал этого момента. Может быть, всю свою жизнь. Я хочу знать все. Что значит повесили?

- Наделю на шею петлю и вздернули на виселицу, болван. Неужели ты не понимаешь, что мне неприятно об этом говорить! – Он снова дернул головой, скорчив болезненную гримасу.

- Но за что? – Гроэр недоуменно хлопал глазами.

- А вот как раз за те самые опыты над людьми, которые тебе так приглянулись. – Гроссе горько усмехнулся.

- Не понимаю. Разве за такое... вздергивают на виселицу?

- Там, куда ты так рьяно стремишься, да... Видишь ли, каждое общество, каждая нация создает свои законы. Все они заранее надуманы и искусственны. И столь же справедливы, сколь и абсурдны. Главное ведь не истина, которая у каждого своя, а то, во что ты веришь. Нацизм, которому мой отец служил верой и правдой, создал свою мораль, свою психологию, свои представления о мире и методах его совершенствования. Они считали, что Земля засорена всякой нечистью, недолюдьми, от которых ее следует освободить. И активно претворяли эту идею в жизнь. Но, к сожалению, далеко не все разделяли их взгляды. Те самые недолюди, которых, увы, большинство, воспротивились. Оно и естественно. Ни одна тварь земная не расстанется с жизнью без боя.

- Я знаю, – поддакнул Гроэр. – Сам не раз удивлялся, с каким проворством и изобретательностью прячется моль или комар, почувствовав, что мы с Джимми хотим их прихлопнуть.

- Вот-вот. Так уж все мы запрограммированы. Нацистам не дали осуществить задуманное. Их остановили на полпути.

Гроссе и сам не понимал, почему позволил вдруг втянуть себя в этот разговор. Инфантильный, не знающий ни жизни, ни людей юноша, проявив неожиданный... а может и вполне закономерный интерес к его прошлому, задел самые болезненные, самые сокровенные струны его наглухо закрытой души. Тема отца, его судьба и наследие постоянно присутствовали в нем, как жизненноважный орган, надежно укрытый от посторонних глаз костями и кожей, без которого он не мог обойтись, более того – не мог существовать. Сколько нескончаемых внутренних диалогов вел он с отцом, сколько проклятий слал его судьям и палачам. Но не часто ему представлялась возможность выплеснуть свои чувства наружу. Как-то, несколько лет назад это удалось спровоцировать Кларе. И вот теперь Гроэр.

Гроэр не был для него просто юношей, просто воспитанником. Перед ним, как в зеркале, сидел он сам, вернувшийся из далекой молодости – пытливый, требовательный, ершистый. Гроссе знал, и знал наверняка, что это юное создание – единственный, быть может, человек в мире, способный понять и воспринять его идеи, способный мыслить его категориями. А главное, можно было не опасаться, что его откровения выйдут за пределы каменной ограды.

- Ничтожные, жалкие людишки, – заговорил он вновь. – Недоразвитое человекосырье, не способное понять подлинного значения и величия преследуемых ими целей.

- Кем? – в недоумении спросил Гроэр.

- Они сумели проследить свою прямую связь с древней Атлантидой, – не слыша вопроса, продолжал Гроссе, пристально глядя в пустоту, как в экран. – Заручились поддержкой великой Шамбалы. Установили контакт с Высшими Силами Вселенной. Они уже приступили к созданию новой, рафинированной расы – расы боголюдей. И отец был одним из них. Он был подлинным арийцем, избранным, самоотверженно исполнявшим свой долг. Свое предначертание.

- Что такое вивисекция, Учитель? – перебил его Гроэр, мало что понявший из этой тирады.

- Вивисекция? Проникновение в живой организм хирургическим путем с целью его изучения, – машинально ответил Гроссе.

- Из записей Макса Отто я понял, что он занимался вивисекцией. Это то же самое, что опыты над людьми. Верно? И за это его... вздернули на виселице. Но ведь вы, Учитель, как и он, делаете открытия, ставите опыты, занимаетесь вивисекцией, верно? – продолжал допытываться Гроэр. – Вы тоже экспериментируете над людьми. Я прочитал в ваших записях такое, что не мог потом ни о чем другом думать. А они, эти... как их... нелюди! не вешают вас. Почему?

Бестактный вопрос наивного юноши, заданный в лоб, вернул Гроссе к действительности.

- Ну знаешь! – возмутился он. – Ты перешел все границы! Мало того, что ты пренебрег запретом и рылся в моих личных бумагах, так теперь ты беспардонно суешь нос в мою личную жизнь. Щенок!

Гроэр спокойно принял обрушившийся на него гнев.

- Не сердитесь, Учитель. Когда-нибудь я должен был сделать это. Именно потому, что я уже не щенок. Мне необходимо во всем разобраться. Иначе... иначе моя голова взорвется. Прошу вас, Учитель, еще один вопрос. Только один.

Поколебавшись, Гроссе сдался.

- Ладно. Один и последний.

Какое-то время юноша сосредоточенно молчал, будто готовясь к опасному затяжному прыжку – то ли подыскивая слова, то ли набираясь смелости, и наконец заговорил:

- Большая часть ваших записей посвящена наблюдению за ребенком – со дня его появления на свет и до возмужания. К сожалению, очень многого я не сумел понять. Используемые вами слова мне незнакомы. Но одно не вызывает у меня сомнений: ребенок, о котором там идет речь, это я.

- Я не услышал вопроса в твоих рассуждениях, – холодно заметил Гроссе.

- Вопрос напрашивается сам собой. Вы – мой отец?

На глазах у испуганного юноши лицо Учителя стало багрово-сизым, покрывшись крупными бусинами пота, а белки налились кровью.

- Не-ет!!! – взревел он, с такой силой шарахнув кулаком по столу, что все швы секретера издали жалобный скрип. – Нет, нет и нет! Заруби это на своем носу. И не смей больше никогда говорить со мной на эту тему. Слышишь, никогда! Я запрещаю тебе.

Он вскочил, захлопнул гибкую крышку секретера, дважды повернув в замочной скважине ключ, и вылетел из библиотеки, не взглянув на Гроэра.

Ступени заскрежетали под его натиском.

Растерянный, сбитый с толку неожиданным взрывом Учителя, юноша стоял посреди библиотеки, не зная что делать. Было слышно, как хлопнула дверца машины во дворе, как взвыл мотор, как рокот его, удаляясь, медленно поглощался тишиной.

Почему Учитель вышел из себя? Почему так скоропостижно уехал? Ведь у Гроэра было еще столько вопросов.

- Чем ты так разозлил его? – В дверях стоял опекун. – От его крика, как от землетрясения, дрожал весь дом. Он даже не попрощался со мной.

- Я просто высказал предположение, что я его сын, – невинным тоном отозвался Гроэр, вонзив пристальный, цепкий взгляд в глаза Джимми.

Лицо опекуна окаменело.

- Ты ведь знаешь ответ на этот вопрос, верно?

- Не больше, чем ты, мой мальчик. Он вручил мне тебя, когда ты был совсем еще крошкой, и попросил заботиться о тебе. А задавать лишние вопросы не в моих правилах. Пошли-ка лучше ужинать.

- Ужинай сегодня без меня. Я хочу побыть один.

Болезненно остро, каждой клеткой своего тела, каждым фибром души ощущая свое безысходное одиночество, Гроэр долго бродил по саду, сидел на скале, тоскливо глядя в застывший океан, в скучное, безоблачное небо, наблюдал, как проваливается в бурое марево над горизонтом солнечный диск. И только когда камень, на котором он сидел, и все вокруг покрылось капельками росы, побрел к дому, зябко поеживаясь от влажной прохлады, сменившей дневной зной.

- Поешь что-нибудь, – перехватил его в дверях Джимми.

- Отстань. Не хочу.

- Хотя бы молоко, – настаивал тот.

Чтобы отвязаться от него, Гроэр схватил со стола кружку молока и залпом осушил ее.

- Доволен? А теперь пропусти. Я пошел спать.

Он действительно поднялся наверх и без промедлений перемахнул в спальню Учителя, к своему хрустальному другу – единственному, кто мог вывести его в Большой мир, к людям. Поскольку Гроэр понятия не имел, какой он, этот Большой мир, то воспринимал все, что с его помощью видел, как сегодняшнюю реальность, отгороженную от него лишь каменной стеной виллы.

ГЛАВА 18

- Твои нервы никуда не годятся, – с досадой выговаривал Гроссе, меряя гостиную крупными шагами. – Я был лучшего мнения о твоей выдержке, о твоем здравом рассудке и умении мыслить аналитически. А ты повела себя как медичка-первокурсница, впервые попавшая в анатомикум.

Когда Клара в панике покинула подземный Виварий, Гроссе, кипя негодованием, молча последовал за ней. Они спустились на шестой уровень, где давно уже все было готово к очередной трансплантации. Но Клара была в таком состоянии, что не могла приступить к своим обязанностям – у нее дрожали руки. Она забилась в темный угол раздевалки медсестер и просидела там, обхватив голову руками, до тех пор, пока Милдред не отыскала ее.

Клара ассистировала Гроссе с поджатыми губами, ни разу не взглянув на него. А по окончании операции заявила, что намерена ехать домой, так как безумно устала и хочет спать. Смерив ее свинцовым взглядом, он не стал ни препираться, ни удерживать ее.

Весь следующий день Гроссе снова не было в Клинике, и Клара ломала голову, куда он постоянно и так надолго исчезает. Но пожалуй впервые она была рада его отсутствию. Впервые не хотела его видеть.

Дождавшись окончания рабочего дня и не получив распоряжений относительно ночной смены, Клара уехала домой. Но не успела она закончить свою убогую трапезу из разогретой в микроволновой печи вчерашней пиццы, как позвонил Гроссе и тоном, не допускающим возражений заявил, что ждет ее у себя дома.

- Да, дорогая, твои нервы ни к черту не годятся, – повторил он, останавливаясь перед ней.

- Ты – чудовище, Эрих, – устало проговорила Клара, не глядя на него.

- А ты, к сожалению – обыкновенная, ограниченная женщина, неспособная видеть дальше собственного носа! – В его голосе прозвучало неподдельное разочарование. Ему так хотелось похвастаться перед ней и услышать восторженные отзывы, которые он безусловно заслужил, а не жалкое нытье пополам с упреками. – Мой Виварий, Клара – результат колоссального труда, результат моих научных изысканий и достижений. Мне удалось не только обскакать современную медицину, но и победить саму Природу! Более того, я на равных соперничаю с нею в изобретательности.

- Знаю, – тем же устало-безразличным тоном отозвалась Клара. – Знаю, что ты – гений. Фантастический чудовищный гений, от которого мороз дерет по коже.

- Что тебя так шокировало? Комбинация человека с животным? Но сама идея ведь не моя. Испокон веков она живет в мифах и эпосах всех народов мира, а следовательно – в сознании человека. Не говорит ли это о том, что сфинксы, кентавры, русалки, трехголовые драконы и минотавры действительно существовали? Но миф так и остался бы мифом, если бы не нашелся смельчак, вроде меня, взявшийся доказать, что такое возможно в реальности. Я сделал это. Я воплотил их. Так какое же я чудовище? Я – Творец!

Ее передернуло.

- Нет, я решительно не понимаю тебя! – снова взвинтился Гроссе, плюхнувшись в кресло. – Ты моя ближайшая помощница и соратница. Ты осуществляешь вместе со мной трансплантацию человеческих органов и в курсе всего того, что ей неизбежно сопутствует. Ты работаешь бок о бок со мной много лет. Тебе не кажется, что срок этот более чем достаточен, чтобы определить свои позиции?

Для тебя не секрет, каким путем мы добываем нашим клиентам здоровые органы. Не секрет, что доноры подлежат ликвидации. И вот ты узнаёшь, что большинство из тех, кого ты считала мертвыми, получили от меня вторую жизнь, только в несколько ином качестве. Жив Большой Билл. Разве не остроумное решение я нашел, дав ему вместо отнятых двух – целых четыре ноги, и лошадиную мощь впридачу? Между прочим, я специально для него приобрел очень дорогого первоклассного жеребца. Почему же это так возмутило, так взволновало тебя?

- Ты отнял у него человеческое достоинство и разум.

- Не выдумывай. По самоощущению он – человек. Разве ты сама не убедилась в этом? Он даже пытался ухаживать за тобой.

- О, да! Как животное.

- Я объяснил тебе, что намеренно вызываю подкорковые торможения. Так спокойнее. А моя Красотка? Этой темнокожей мулатке я подарил хоть и свинячье, зато идеально розовое тело, о каком она не могла и мечтать. – На языке Гроссе это называлось шуткой. – А глупой свинье – человеческий разум. Ты не считаешь, что я совершил обоюдодоброе дело? И наконец этот вихрастый негритенок, которому ты просила сохранить жизнь. Я сохранил ее. Надеюсь, хоть здесь я заслужил твою признательность?

При упоминании о Джо из груди Клары вырвался стон. И снова, как в Виварии, она прошептала:

- Бедный мальчик.

- Бедный. Вот как!

Преисполненный негодования, Гроссе снова вскочил. Вцепившись в подлокотники ее кресла, он навис над Кларой. Его лицо оказалось так близко, что она могла созерцать сизую сеть капилляров на далеко уже не упругих щеках.

- То, чем я занимаюсь, на всех языках мира называлось бы чистой наукой и сенсационными открытиями, – прошипел он, буравя ее взглядом, – не будь одного маленького "но": объекты моих беспрецедентных экспериментов не только животные, но и люди...

- Но ведь этим твоим монстрам еще кое-что предшествует, Эрих, –едко проговорила Клара. Между ними не было принято затрагивать в открытую подобные темы. Он, как правило, ей этого не позволял, бесцеремонно обрывая ее на полуслове. Но Клара уже успела понять, что сегодня случай особый и что она может высказать ему все, что думает. – То, чем мы занимаемся в Нижней Клинике, на всех языках мира называется преступлением и никоим образом не может принести тебе славу. Верно? Мы ублажаем горстку толстосумов, покупающих себе здоровье ценой чужих жизней.

- Отвечаю. Горстка толстосумов, как ты выразилась, выполняет двойную функцию: С одной стороны, реципиенты такое же сырье для моих опытов, как и доноры. С их помощью я отрабатываю новые методы, совершенствую свою технику. А с другой – их кошельки обеспечивают мне финансовую независимость. Благодаря им я могу закупать новейшую дорогостоящую аппаратуру в любой стране мира, нанимать любой персонал, любых специалистов. Я могу самостоятельно заниматься научными изысканиями самого высокого уровня, ни от кого не завися и ни перед кем не отчитываясь. Так что спасение чьих-то ничтожных жизней для меня дело второстепенное. Это не самоцель, а всего лишь средство. Мне необходимо продержаться, Клара. Продержаться любой ценой.

Что же касается преступности, то позволено будет мне спросить: а судьи кто? Это ничтожное быдло? Эти жалкие лицемеры? – Театральным жестом он воздел руки к воображаемым небесам. – Да их собственная, так называемая, общественная мораль абсурдна и полна противоречий. Что представляет из себя человеческая масса, облепившая Землю, как тля – дерево? Безликое скопище двуногих, ежедневно поедающее тонны животных, уничтожающее друг друга и разъедающее Землю, на которой и за счет которой живет. Но сконцентрируем внимание на моей сфере. Разве сами они не поощряют опыты над животными, которых, сюсюкая, величают братьями своими меньшими – препарируют, кромсают, заражают раком и прочими смертельными болезнями, ежедневно убивают на грязных операционных столах... Помнится, в Университете один мой сокурсник, очень положительный начинающий медик, разрабатывал для своей дипломной работы тему ожогов. Так вот, подводя экспериментальную базу под свои умозаключения, он ошпарил крутым кипятком и сжег кислотой целую свору подопытных собак – этих милых, доверчивых, всей душой преданных человеку существ. Наблюдая за их предсмертными муками, он старательно записывал возникавшие симптомы. И никого, представь, это не шокировало. Так почему бы тем самым человекам на собственной шкуре не испытать, каково это, когда на тебе ставят опыты. По-моему, они вполне это заслужили.

Только не подумай, что я их осуждаю. Отнюдь. Я просто не признаю за ними права судить и обвинять меня.

Он оттолкнулся от ее кресла и развалился на своем, что позволило Кларе перевести, наконец, дыхание и немного расслабиться.

– Беда среднего обывателя в том, что ему не дано постичь сущность вещей. Он может увидеть лишь кровь на моих ботинках, потому как голова моя скрыта от его взора в заоблачных высях. Он живет сегодняшним днем, тогда как я мыслю категориями Вечности.

Конечно же все эти обвинения относились не к гипотетическому обывателю, а непосредственно к Кларе, упрямо не желавшей им восхищаться. Но сейчас ему невыгодно было унижать ее. Она нужна ему не как враг, а как союзник.

- Близится новая эра человечества, Клара. Пятая раса, продуктом которой мы являемся, себя изжила. Наступает время Шестой расы. Миром будут править земные боги, проводники Абсолютного Разума. Свет истины воссеяет, наконец, над нашей многострадальной планетой. И я намерен не только дождаться этого благословенного времени, но и занять в нем достойное место. Я – тот, кто уже сегодня работает на Будущее.

Глаза Гроссе вдохновенно засверкали. Жесты стали царственно-величественными.

- На Земле водворятся принципиально новые формы общения, – прорицал он. – К власти придут не прходимцы и выскочки, а великие посвященные, гиганты ума и духа. Все прочие должны будут либо исчезнуть, либо обратиться в покорных их воле рабов. Такова космическая обусловленность всеобщей эволюции. И вот тут-то я и скажу свое слово.

Клара смотрела на Гроссе со все возрастающим беспокойством. Он вел себя как безумец, не отдающий себе отчета, что говорит. Впервые она видела его таким.

- Да-да, я стану активным преобразователем и творцом новой расы. Я буду им абсолютно необходим. Представь себе прекрасный, упорядоченный мир. Просторные, роскошные жилища Избранных, свободно разбросанные по зеленым лугам и холмам. И охраняют их живые сфинксы. В райских садах прогуливаются созданные мною мифические зверо-люди, а в водоемах резвятся русалки. Представь азартную охоту Избранных, преследующих одичавшие человеческие особи верхом на могучих кентаврах, подобных Большому Биллу. Представь многотысячную армию воинов, обладающих человеческой смекалкой и силой гориллы. Даже мой отец, отдавший свою жизнь за Великую Идею, не додумался до такого. Да с подобным вкладом я смело могу рассчитывать на достойное место среди будущих Хозяев Земли. Тебе, Клара, тебе одной я раскрываю свои самые сокровенные мечты и планы. Оцени мое доверие.

Она оценила. Слушая этот бред, Клара мысленно представляла не нарисованный им "рай", а судебный процесс, где на скамье подсудимых он и она. Переполненный зал разъяренных людей, с трудом сдерживаемый судейским молоточком и усилиями полиции. Тех самых людей, которым он отвел роль рабов на обновленной планете "земных богов". Она представляла, как Гроссе держит речь перед этими людьми, делясь своим вкладом.

Интересно, – думала Клара, – сумел бы он оправдаться перед ними, доказать им историческую обусловленность своих деяний?

Ее молчание он расценил, как одержанную над ней победу, и с удвоенным энтузиазмом продолжал:

- Современная цивилизация давно изжила себя. Ты видела когда-нибудь, как погибают кактусы? Они медленно загнивают изнутри, внешне сохраняя прежний вид и очертания. Но достаточно внезапного толчка или порыва ветра, и от мертвого остова остается лишь клякса. Вот что такое мир сегодня. Он может еще долго агонизировать, сохраняя лишь видимость благополучия. Но дни его сочтены. Наша с тобой задача суметь переждать и продержаться. А главное – выжить. Выжить любой ценой.

От выспренного Якания Гроссе незаметно и ненавязчиво перешел к обнадеживающему "мы", делавшему Клару, независимо от ее желания, не только соучастницей, но и частью его далеко идущих замыслов.

- Если ты будешь помогать мне Клара, если мы будем действовать сообща, то очень скоро я смогу отказаться от сегодняшних варварских методов трансплантации, которые так тебя шокируют. Нам не придется больше рисковать. Пациенты подземной клиники станут легальными. Их износившиеся внутренности мы будем заменять полноценными и здоровыми – выращенными из клетки соответствующего органа.

- Неужели такое возможно? – оживилась Клара.

- Ты еще не убедилась,что слова невозможно для меня не существует? Представь лабораторию... Нет, целую фабрику безупречных человеческих органов на любой спрос и выбор. А кого не устроит готовый ассортимент, тот сможет сделать индивидуальный заказ – новый орган, выращенный из его собственной клетки.

- И ты не будешь заставлять меня делать эти ужасные вещи? Мы сможем жить и работать как нормальные люди?

- Мы будем работать с размахом и жить на широкую ногу. У нас будет все, о чем только можно мечтать. Богатство, свобода действий. Известность, почет и уважение. Перед нами будут преклоняться, заискивать, искать нашей благосклонности и нашего общества. А для того, чтобы все это стало реальностью, нужно только одно – время. Много времени. Гораздо больше, чем может дать одна человеческая жизнь. Ведь мы не знаем точно, когда начнется новая космическая эра. Мы должны дождаться ее во что бы то ни стало. – В его глазах снова вспыхнул огонь маньяка. – Я много думал, Клара. И решил. У меня нет человека, ближе и надежнее тебя. Ты доказала это годами самоотверженной преданности. Я не хочу быть неблагодарным. Я посвящу тебя во все, чем живу сам. Отныне мы все будем делать вместе. Сообща. Что ты мне ответишь, Клара?

Она мягко прикрыла ладонью его руку и, проникновенно глядя в глаза, проговорила:

- Моя жизнь, Эрих, моя судьба, мои помыслы и все мое существо – до единой клеточки, давно и безраздельно принадлежат тебе. Тебе одному. Распоряжайся мною по своему усмотрению.

Возложив руки на ее плечи и поцеловав ее в лоб, он торжественно произнес:

- Ты и не могла ответить иначе. Знай, я доверяю тебе, как самому себе.

То была заведомая ложь. Гроссе не доверял никому. И именно поэтому тратил столько энергии и времени на увещевания.

- А теперь давай спать. Нам предстоит с утра дальняя дорога.

- Дорога? – удивилась она. – А как же работа?

- Разве я не сказал, что намерен посвятить тебя во все свои тайны?

- Как! Еще одна!? – испугалась Клара. – Я думала, что Виварий... - Ну что ты. Это были сущие пустяки по сравнению с тем, что тебя ждет завтра.

Клару начал бить озноб. Обхватив покрывшиеся мурашками плечи руками, она умоляюще смотрела на него, не произнося ни слова. Гроссе расхохотался. Его хохот утробным эхом отразился от застывших в молчании стен. В другое время ее трусливая непонятливость могла бы вызвать в нем только раздражение и гнев. Но сегодня он был на удивление покладист. Он был непохож на себя, и это вдвойне настораживало Клару.

- Да успокойся ты. Никаких ужасов больше не будет. Я бы сказал даже, что тебя ждет приятный сюрприз. И хватит разговоров на сегодня. Я безмерно устал и хочу спать.

Они погасили свет в гостиной и перешли в спальню.

Выбралась из темной кладовки и Айрис. Затекшие ноги плохо держали ее, и она едва не завалилась на комплект каминных щипцов на кухне, чудом избежав грохота на весь дом.

Не часто доводилось Кларе проводить ночь в холостяцкой постели Гроссе. Это была широченная старомодная кровать, оставшаяся от прежних хозяев, с жестким матрацем и высокими резными спинками, увенчанными четырьмя массивными набалдашниками.

По бокам кровати размещались две такие же резные тумбочки с ночниками в виде сплетенных в объятии влюбленных. Огромное окно, начинавшееся от самого пола, обрамляли парчовые гардины, вытканные золотой нитью, с тяжелыми золотыми кистями. Паркетный пол покрывал восточный шелковый ковер ручной работы. Стены украшали два пейзажа голландцев 19 века. А между ними гобелен, выглядевший довольно нелепо.

Впрочем висел он там отнюдь не для красоты. О том, что скрывалось за ним, знал только Гроссе и Клара. Когда строительство клиники близилось к завершению,он специально привел ее сюда и, показав нишу скрывавшуюся за гобеленом, сказал:

"Я хочу, чтобы ты знала о существовании рубильника. Так – на всякий случай."

"Что это?! Зачем он здесь, в твоей спальне?" – удивилась она.

"Мне пришлось протянуть к дому специальный кабель, который дает мне прямую связь с моей подземной клиникой."

"Телефонную?"

"Да нет же, нет. Постарайся не перебивать меня глупыми вопросами. Видишь ли... то, чем я собираюсь заниматься в Нижней Клинике, как бы это получше выразиться... не вполне легально. – (Клара тогда еще не знала, что кроется под этим заявлением.) – Поэтому я постарался подстраховать себя на случай непредвиденных обстоятельств. Ни один посторонний не должен проникнуть туда. Так вот, при строительстве подземных этажей я использовал хитроумную систему собственного изобретения. По моим чертежам рабочие заложили во все стены двух видов трубы, которые пронизывают их, как кровеносные сосуды – тело. Так и назовем их для наглядности – артерии и вены. К "артериям" подключено обыкновенное водоснабжение, а в "венах" – сухая смесь, нечто вроде цемента, изготовлен-ная опять же по моему рецепту."

"Зачем?! " – снова не удержалась от вопроса Клара.

"Слушай и запоминай: Этот рубильник может сработать только один раз и только в одном направлении. Если его отжать вверх, моя "кровеносная система" тотчас включится. Из "артерий" хлынет вода, а из "вен" под большим давлением будет разбрасываться сухая смесь. Соединившись друг с другом, они образуют раствор, вязкую массу, которая в короткий срок заполнит все помещения и затвердеет. По своим свойствам она превышает прочность бетона. Нижняя Клиника прекратит свое существование, став монолитным фундаментом Клиники Верхней. И тогда никаким археологам не справиться с моими Помпеями в миниатюре."

Клара сочла идею Гроссе достаточно оригинальной и больше о ней не вспоминала, поскольку зловещий рубильник мирно бездействовал в своей нише. Гобелен же, прикрывавший его постепенно превратился для нее в обычный элемент интерьера...

Пожелав ей спокойной ночи, Гроссе лег на бок, и почти сразу дыхание его стало ровным и глубоким. Клару всегда удивляла эта его способность моментально засыпать. Сама она, как правило, мучилась бессонницей. А последние две ночи и подавно превратились для нее в сплошной кошмар.

ГЛАВА 19

Предупрежденная заранее Айрис приготовила им ранний завтрак. Стараясь не замечать girlfriend своего хозяина, эта старая карга, как звала ее про себя Клара, поставила перед ними две здоровенные тарелки с жареной картошкой, оладьями и сложенным вдвое омлетом, начиненным грибами, овощами, беконом и сыром.

- Да мне в жизни не осилить такое! – ужаснулась Клара.

- Ешь! – приказал Гроссе. – Я ведь сказал, дорога не близкая. А я не собираюсь нигде останавливаться.

- И ты решил, как машину – бензином, заправить нас впрок.

- Вот именно. Поторопись. Мы попусту теряем время.

Они вышли в сад, когда роса еще искрилась на клумбах и газонах, за которыми ухаживали приходящие садовники и, конечно, сама экономка, по-прежнему считавшая цветы своей собственностью, или чем-то вроде своих детей.

- Жди меня здесь, я выведу машину, – сказал Гроссе, направляясь к гаражу.

Клара знала, что он ездит на темно-вишневом Audi, и удивилась, когда в конце driveway показалось нечто совсем другое – малахитовый Lincoln.

- Ты купил новую машину? – рискнула спросить она, усаживаясь рядом с ним на переднее сидение.

- На обратном пути я, так и быть, позволю тебе заглянуть в свой гараж, – отозвался он, деловито выруливая на пустынную еще улицу. – Чтобы ты больше не задавала мне таких вопросов.

- И что я там увижу?

- Помимо уже известных тебе Audi и Lincoln, серебристый джип Ford, Jaguar цвета мокрого асфальта, черный Ferrari и жемчужную Alfa Romeo.

- А я и не знала, что ты коллекционируешь машины.

- Да у меня физически нет времени на всякие хобби. Как выразился один мой недоброжелатель, я их не коллекционирую, а просто держу, как держат породистых лошадей в конюшне. Когда ездишь все время на одной и той же машине, особенно в таком городишке, как этот, невольно всем мозолишь глаза, и всякая собака знает, когда и куда ты поехал. Поэтому периодически менять машины просто необходимо.

Миновав несколько улиц, автомобиль плавно въехал на freeway и влился в общий поток. Стрелка спидометра застыла на отметке 90 миль в час. Клара, уже много лет знавшая одну дорогу – до клиники и обратно, в редких случаях – до виллы Гроссе, успела отвыкнуть от скоростных трасс. Ерзая в кресле, она чувствовала себя, мягко говоря, неуютно.

- Эрих, у меня кружится голова.

Он пропустил мимо ушей ее жалобу и даже не подумал сбавить скорость.

От разбросанных повсюду городков и следующих друг за другом поселений фривей отгораживала бесконечная бетонная стена. Поэтому Кларе были видны лишь черепичные крыши домов, разграфленная на пять полос односторонняя лента дороги, стремительно летящая под колеса, да вереницы машин, которых с каждой минутой становилось все больше. В Калифорнии рабочий день начинался с дороги. Солнце успело довольно высоко вскарабкаться по небесной сфере, и в то же время висело еще достаточно низко, чтобы светить прямо в глаза, раздражая Клару и мешая ее спутнику вести машину. Он опустил козырек, надел темные очки, но и это не помогло. Дорога изменила направление, вильнув на юго-запад, и теперь ехидное солнце впивалось ему в левый глаз через боковое стекло.

- Тысяча чертей! – выругался Гроссе. – Хоть бы одно облачко на этом, вечно голом небе!

Он сменил freeway на highway, и теперь они мчались по узкому ущелью между гор, живописно громоздившихся по обе стороны от них и нежно таящих в туманной синеве у горизонта. Солнце оказалось, наконец, позади машины, и Клара могла, не щурясь, смотреть по сторонам, наслаждаясь мирными пейзажами. Из ущелья они поднялись на плоскогорье. Им попадались, распространявшие невыносимо едкое зловонье, фермы, пестревшие черно-белыми спинами тысяч, сгрудившихся у кормушек, коров; лошади, свободно пасущиеся в элитных загонах; и даже страусиная ферма.

- Эрих, может ты все-таки скажешь, куда и зачем мы едем в такую даль?

- Нет. Не скажу. Потерпи. Минут через сорок будем на месте.

Дорога спустилась в долину и довольно долго змеилась сквозь апельсиново-лимонные плантации, мимо изумрудных садов авокадо, спускавшихся по склонам гор. Гроссе вел себя так, будто он сидел в машине один, будто Клары и не было рядом. Сначала она злилась и обижалась. А потом не заметила, как уснула.

Свернув к раскрывшемуся бескрайней чашей океану, Гроссе бросил на нее холодный взгляд и удовлетворенно скривил губы в подобии улыбки. Спящая Клара его сейчас устраивала больше, чем бодрствующая.

Она открыла глаза лишь когда автомобиль резко сбавил скорость. Каменистая дорога превратилась в две едва приметные колеи, местами заросшие пожухлой травой. Взглянув в боковое окно, Клара ахнула от неожиданности. Они ехали по самому краю крутого обрыва, за которым, насколько мог видеть глаз, простирался Тихий океан. Дикая, неприветливая местность, без единого намека на жилье и вообще – на присутствие человека. Она втянула голову в плечи, не произнося ни слова.

- Разыгралось воображение? – От Гроссе ничего не ускользало. – Пугаешься даже безобидного океана.

- Глупости. Я люблю море. Люблю океан... Когда-то любила, – задумчиво поправилась она. – Когда-то я многое любила. А теперь вот люблю только тебя. Я продала тебе душу, Эрих, как Фауст продал свою дьяволу.

Он усмехнулся.

- И взамен, как Фауст у Мефистофеля, потребуешь второй молодости? Что ж, пожалуй, это в моей власти.

Они ехали и ехали. Казалось, этому не будет конца.

Что, если "тайна" всего лишь приманка, подумалось Кларе. Что, если он специально заманил ее в безлюдные, дикие места, чтобы покончить с ней, отделаться от нее?

- Эрих, куда ты меня везешь?! – теряя терпение, снова спросила Клара.

- Дорогая, для того, чтобы избавиться от тебя, нет нужды забираться в такую даль. Что-что, а это для меня, сама знаешь, не проблема, – не отрывая взгляда от дороги, успокоил ее Гроссе.

Он всего лишь пошутил, Клара не сомневалась в этом. Гроссе мог быть опасен для кого угодно, только не для нее. Они связаны крепкими, нерасторжимыми нитями... Не нитями – канатами! И все же от его цинизма холодный, липкий страх прокрался под одежду.

Лишь когда автомобиль неожиданно остановился, Клара заметила высокую каменную ограду, надежно укрытую густой сенью деревьев и буйно цветущими кустарниками буганвилий. Ей не терпелось поскорее выйти наружу, размять ноги, распрямить затекшие плечи. Но Гроссе удержал ее.

- Погоди. Мне надо подготовить тебя.

Она бросила на него быстрый испытующий взгляд.

- Я так и знала, – с обреченным видом проговорила она.

- Видишь ли, любую вещь, любое явление можно рассматривать по-разному. То, что у одного вызывает ужас, у другого может вызвать восхищение. То, что я собираюсь показать тебе, с моей точки зрения прекрасно. Я имею в виду суть. Хотя... форма тоже. – Он позволил себе игриво и самодовольно улыбнуться. – Как отнесешься к этому ты, я пока не знаю.

Клара продолжала смотреть на него недоверчиво и настороженно.

- Здесь живет всего-навсего юноша. Со своим опекуном. Но именно в нем и заключена та тайна, которую я так долго скрывал от тебя.

- Ю-но-ша? В каком обличье? – попыталась уточнить Клара.

- Сейчас увидишь. – Гроссе терял терпение, но сдерживался. Он понимал, нужна осторожность. От реакции, от настроения Клары зависит слишком многое. – Пожалуйста, выслушай меня. Дело в том, что юноша этот за всю свою жизнь не видел никого, кроме меня и опекуна. И никогда не видел женщин. Я понятия не имею, как он среагирует на тебя. Поэтому, прояви женское чутье и... осторожность.

- Он может наброситься на меня?! – заволновалась Клара. – Он дикарь и бегает на четвереньках?

- Не фантазируй. Юноша вполне воспитанный и даже образованный. Я только хочу, чтобы ты была с ним предельно сдержана: без излишних эмоций, без откровенного любопытства и без участия. Мне нужна железная Клара – такая, какой тебя знают в клинике. Я ясно выразился?

- Более чем.

- Подробнее поговорим, когда вернемся.

- Не сюда ли ты регулярно исчезаешь все эти годы?

- Угадала. Сюда. Здесь я разместил свое Будущее. Свой бесценный капитал.

Гроссе дотронулся до миниатюрного медальона, висевшего у него на груди – ворота расползлись в стороны и тотчас снова сомкнулись, едва пропустив машину внутрь.

Они еще не успели выйти, а к ним уже торопливо семенил мужчина в закатанных до колен джинсах. Его пальцы, как по клавишам аккордеона, нервно пробегали по наглухо застегнутым пуговицам клетчатой ковбойки. Клара впилась напряженным взглядом в его плохо выбритое, но доброе и безобидное лицо.

На вид лет 40–45, – размышляла она. – Под категорию "юноша" явно не подходит. Значит это опекун.

Распахнув дверцу перед хозяином, он замер, оторопело уставившись на Клару.

Вылезая из машины, Гроссе покровительственно похлопал его по плечу:

- Привет, Джимми. Надеюсь, у вас все в порядке?

- ...К...как всегда, сэр. – Лицо Джимми выражало полное смятение, отчего Кларе он показался умственно неполноценным.

Откуда ей было знать о буре чувств, вызванной в нем ее появлением. О том, что Джимми успел забыть, как выглядит женщина. Что появление постороннего лица на вилле означало для него роковое начало давно запланированных хозяином событий, ожидаемых им со странной смесью скорби и надежды. Откуда было ей знать, какую душевную муку носит в себе этот грубоватый, невзрачный человек.

- Где он?

- В бассейне, сэр. Мы не ждали вас сегодня. Я сейчас его позову.

- Не надо. Не суетись... Это Джимми. А это мисс Клара. – Нехотя представив их друг другу, Гроссе отвернулся.

- Очень приятно, мисс Клара, – пробормотал Джимми, робея. – Добро пожаловать. Не желаете отдохнуть, умыться с дороги? Надеюсь, отобедаете с нами?

- Нет, приятель. Мы совсем ненадолго, – оборвал его Гроссе. – Мисс Клара желает только одного – познакомиться с твоим подопечным.

- Мальчик скоро сам появится... Может молочка? – продолжал он докучать гостеприимством. – Все-таки с дороги.

Клару мучила жажда, и боясь, что Гроссе снова ответит за нее отказом, она поспешила согласиться.

- Я мигом, мисс! – Джимми бросился в дом.

Клара с любопытством огляделась по сторонам. Просторный, ухоженный сад. Ветви фруктовых деревьев прогибаются от плодов. Вдоль каменной изгороди, будто вышколенные бессменные стражники, плечом к плечу выстроились кипарисы. В глубине дом – большой, старомодный, явно давно нуждающийся в ремонте.

- Вот, пожалуйста, мисс! – Перед ней снова стоял запыхавшийся Джимми с подносом в руках. На подносе керамическая крынка и такие же две кружки. – Молочко козье, – предупредил он.

- Какая разница, – улыбнулась ему Клара.

- У козьего специфический привкус, не всякому понравится. Но, говорят, оно полезнее коровьего, – сказал Гроссе, наливая молоко в кружки.

- Потрясающе вкусно, – похвалила Клара, залпом осушив свою кружку. – И никакого привкуса я не почувствовала. Спасибо, Джимми.

- На здоровье, мисс. Может еще? – Он поставил наконец поднос на деревянный садовый стол.

- Нет, благодарю. Достаточно.

Огрубевшее лицо опекуна на миг осветилось не то умильной, не то заискивающей улыбкой, но глаза продолжали тревожно всматриваться в лица обоих. А правая рука, не доверяя материи, прикрывала грудь.

- Займись своими делами, приятель. А мы пройдем к бассейну, – бросил ему через плечо Гроссе, увлекая Клару вглубь сада.

Заметив в кустах собаку, он подозвал ее, хлопнув себя ладонью по бедру:

- Тим, ко мне! – И когда убогое существо подползло к его ногам, сказал: – Приглядись к нему повнимательнее. Ничего не замечаешь?

- Неужели..?

- Ага. Пинчер с головой терьера. Один из выпускников моего Вивария. Живет, двигается и даже растет.

- Потрясающе, Эрих! – непроизвольно вырвалось у Клары.

- Потрясающе, говоришь? – Он ехидно прищурился. – Почему же, когда я показывал тебе аналогичные комбинации с человеческими головами, ты захлебывалась от негодования? А ведь кто-то должен был отважиться на такое. Всегда может возникнуть ситуация, когда понадобится заменить пациенту не только почку или сердце, но и голову.

Клара промолчала.

Они вышли на открытую площадку с бассейном как раз в тот момент, когда стройная юношеская фигура, отделившись от невысокого трамплина у дальнего бортика, стрелой скользнула под воду. Прошла долгая минута, а может и больше, прежде чем голова его показалась у самых их ног.

- Гро! – окликнул юношу Гроссе – таким же властным, хозяйским тоном, каким только что подзывал к себе собаку-гибрида.

Голова над взбаламученной водой замерла, повернулась на зов. Юноша поспешно выбрался из воды, шагнул в сторону Учителя и только тогда заметил, что тот не один.

При виде женщины Гроэр резко остановился. Так дикий олень под дулом охотника хочет умчаться прочь, укрыться в спасительных зарослях, да не слушаются ноги. Он был строен и наг, как библейский Адам. Капельки воды искрились на его загорелом сильном теле, струйками сбегали с длинных, налипших на лицо и шею волос. Тряхнув по-звериному головой, он откинул назад мокрые волосы, обдав Клару веером брызг.

Увидев его лицо – с крупным тяжеловатым подбородком и высокими, обтянутыми упругой кожей скулами, его холодные желто-серые глаза, сверкавшие кристаллами льда, Клара лишилась дара речи. Этот юноша излучал ту самую таинственную энергию, что когда-то, в далеком прошлом превратила ее в рабу собственных страстей. Гроэр, в свою очередь, забыв о присутствии Учителя, неотрывно и жадно смотрел на Клару.

Гроссе, внимательно наблюдавший за обоими, с удивлением и тревогой обнаружил что эта встреча произвела на Клару даже гораздо более сильное впечатление, чем на Гроэра. Губы ее дрожали, глаза расширились. Слабо вскрикнув, она взмахнула рукой, будто желая избавиться от наваждения.

- Я ведь кажется просил тебя: без эмоций, – гневно прошипел Гроссе.

Она его не услышала. Она вся была во власти пристально и дико смотревших на нее до боли знакомых глаз. Звон, возникший в ушах, настойчиво нарастал. Все качалось и ускользало, расплываясь туманом.

Этого не может... не должно быть, – беззвучно шептали ее губы.

Чувствуя, что теряет сознание, она ухватилась за руку Гроссе, клещами вцепилась в нее.

- Приведи себя в порядок и возвращайся, – приказал Гроссе юноше, морщась от боли и с трудом отрывая от себя сведенные судорогой пальцы Клары.

Гроэр нехотя повиновался. Он шел к дому, как лунатик, то и дело оглядываясь.

Поджав губы, Гроссе испепелял Клару взглядом. Ее бледность, весь ее вид вызывали в нем одно лишь раздражение.

- Извини... Пожалуйста, извини. Это сейчас пройдет. Обещаю тебе.

Он усадил ее на пластмассовое пляжное кресло. Сел рядом. На его лице было написано нетерпение, тревога, недовольство.

- Не вини его за наготу, – сказал он, просто чтобы что-то сказать. – Ему незнакомо чувство стыдливости.

- Невероятно. Непостижимо, – невменяемо бормотала Клара. – Время повернулось вспять...

- Что ты несешь?

- Ты ведь ничего про меня не знаешь. Не знаешь о том, как я встретила тебя, как без памяти влюбилась.

- Отчего же. Прекрасно все помню. Лет пятнадцать назад, когда ты...

- Нет, Эрих, нет. Это случилось значительно раньше. В то лето мы отдыхали с родителями в Лас-Пальмасе. Мне едва минуло четырнадцать. Именно там я впервые увидела тебя, совсем еще молодого.Ты был в голубых шортах, в белой бейсболке и сандалиях на босу ногу. Самоуверенный, смуглый, сильный, как бог. Ты заслонил собою весь мир. С тех пор и по сей день я могла видеть только тебя. Думать только о тебе... Родители узнали о моей страсти слишком поздно, когда я уже была с тобой. Они требовали, чтобы я отказалась от тебя. Я не послушалась их. Тогда они отказались от меня. Шли годы. – Ее голос зазвучал грустно и удрученно. – Ты менялся. Увы, не только внешне. Но я как икону хранила в памяти твой образ – таким, каким запомнила тебя на Канарах. – Она умолкла ненадолго, унесясь мыслями в прошлое. – И вот сейчас, столько лет спустя, ты словно вернулся оттуда, из моего полудетства, из моей мечты. Скажи, что это твоя очередная мистификация или оптический обман. А может у меня галлюцинации после долгой дороги? Такого ведь просто не бывает, правда? Скажи, что мне это все привиделось, и я поверю тебе. Честное слово, поверю!

- Почему ты никогда не рассказывала мне о Канарах?

- Почему... Наверное, не хотела обременять тебя своей любовью.

Он обнял ее за плечи, привлек к себе. Ведь именно так должен был поступить любящий мужчина, услышавший подобное признание. Но мысль его напряженно работала совсем в ином направлении. Ситуация неожиданно осложнялась. Меньше всего он ожидал, что его сходство с Гроэром вызовет в ней такую реакцию, такие бурные переживания, последствия которых могли оказаться самыми непредсказуемыми

Обманутая его лаской, Клара попыталась продолжить свою исповедь.

- Ты остановился тогда перед деревом Дракона. Помнишь это дерево?

- Ах, при чем тут дерево Дракона! – забыв про свою роль, вспылил Гроссе.

Она осеклась. Этот резкий окрик вернул ее к действительности.

- Прошу, приди в себя. Возьми себя в руки. Он сейчас вернется.

- Вернется? Значит, он не плод моего воображения? Он реален!

- Да, да, Клара! Реален! Только он это не я. Понимаешь?

- Конечно, понимаю... – Она задумалась, пытаясь найти логическое объяснение нелогичному феномену. – Но... но ведь ты в свое время заверил меня, что бесплоден, что у тебя не может быть детей. Зачем тебе нужна была эта ложь?

Он в ярости стиснул кулаки, прикладывая титанические усилия, чтобы сохранить спокойное выражение лица.

- Я сказал тебе правду, Клара.

Она смотрела на него укоризненно, с осуждением. Как он мог отрицать очевидное. Снисходительная улыбка тронула ее губы.

- Эрих! Если ты хотел и дальше хранить свою тайну, то зачем было привозить меня сюда? А если все-таки привез, почему продолжаешь стоять на своем?

- Я ведь человеческим языком говорю тебе: ЭТО НЕ МОЙ СЫН. – Его трясло от гнева.

- Не желаешь посвящать меня в своё прошлоё, – обиделась Клара. – А где сейчас его мать, мне тоже знать не положено?

- Нет у него никакой матери, - отчеканил Гроссе.

Окончательно сбитая с толку, Клара умолкла, уйдя в себя.

- Потерпи. Я же обещал все тебе рассказать. И, пожалуйста, перестань смотреть на меня глазами круглой идиотки. Перестань все время удивляться. Ты действуешь мне на нервы... Он идет сюда! Вооружись хладнокровием. Твои эмоции могут только все испортить.

- Хорошо, Эрих. Я постараюсь.

По каменным ступеням веранды легко сбежал Гроэр. Он приближался размашистой гроссевской походкой, по-гроссевски поправляя на ходу выбившуюся прядь волос.

На нем были только шорты и сандалии на босу ногу. Напряженный взгляд, застывшее лицо выдавали внутреннее волнение. Он остановился в нескольких шагах от них, не рискуя приблизиться.

- Вот теперь можно вас и познакомить, – пробурчал Гроссе. – Гроэр, мой воспитанник. А это, Гро, мисс Клара, моя коллега по работе и друг. Можешь присесть, если хочешь.

Юноша опустился на траву, широко расставив колени и подперев сплетенными пальцами подбородок.

- Как поживаешь, Гро? – осторожно спросила Клара, ожидая любого подвоха – вплоть до того, что вместо членораздельной речи раздастся львиный рык.

Ведь она не слышала еще его голоса и вообще не знала, умеет ли он говорить. В том, что юноша этот тоже необыкновенный, сомневаться не приходилось. Иначе Гроссе не стал бы его показывать. Надо попытаться понять, что именно с ним не так.

Кларе вспомнилась Красотка с пересаженными человеческими мозгами, и у нее засосало под ложечкой. Что, если в голову этого юноши он вложил, скажем, оставшиеся бесхозными свиные мозги? Или звериные внутренности? А может в груди его бьется сразу три сердца? Что если у него только оболочка человеческая. От Гроссе ведь всего можно ожидать. Какой коктейль сотворил он на этот раз? Клара окинула профессиональным взглядом открытые части его тела – грудную клетку, живот, шею, руки, но нигде не было и намека на хирургическое вмешательство.

Гроэр между тем, сдвинув брови, подыскивал слова, достойные случая, перебирая в памяти диалоги из прочитанных книг. И наконец произнес:

- Благодарю вас, мисс Кла-ра, недурно.

Клара вздрогнула. Тембр его голоса, интонации принадлежали не ему, а Гроссе. Мистификация продолжалась. Она больше не думала о том, что вложено в его голову или грудную клетку. Теперь она однозначно видела перед собой только двойника Гроссе, и это лишало ее рассудка. Форма головы, рисунок ушных раковин, слегка заостренный нос... Глаза! Даже ассиметрия между половинами лица, будто сдвинутыми относительно друг друга по вертикали, та же.

Однако обещание нужно было держать, чего бы это не стоило. Собрав всю свою волю, Клара расслабилась, приняла небрежно-равнодушный вид и только после этого снова заговорила:

- Тебе не скучно здесь... Гро? Расскажи мне, пожалуйста, как ты проводись время, чем занимаешься.

- Читаю, мисс Кла-ра. – Он с явным удовольствием выговаривал эти два слова, словно смаковал их на кончике языка. – Плаваю в бассейне, иногда помогаю Джимми по хозяйству... Думаю.

- И много ты читаешь?

- Да, мисс Кла-ра. По-моему много.

- Похвально, – тоном наставницы сказала она. И быстро спросила: – А сколько тебе лет?

Вопрос застал юношу врасплох. Он озадаченно посмотрел на Учителя. Тот, не пожелав ему помочь, отвернулся.

- Сколько мне лет? Откуда мне знать. Мне никто не говорил.

- Извини. А думаешь ты о чем?

- О людях, мисс! О чем же еще! – с горячностью выпалил юноша, будто только и ждал этого вопроса.

- Ну и что ты о них думаешь?

- Разное. Больше всего мне хотелось бы знать, существуют ли они вообще. Но теперь... глядя на вас, мисс Кла-ра, я знаю точно, что существуют. – Его лицо раскраснелось. Желто-серые глаза стали почти круглыми от возбуждения. Подавшись всем телом вперед, он оперся на руки, не замечая, что практически встал на четвереньки. – Расскажите мне, мисс, умоляю вас, где вы живете, как далеко отсюда. Ни Джимми, ни Учитель не хотят мне этого говорить. Вы пришли оттуда. Именно Вы!!! Я знал, что вы придете. Я ждал вас! Как я вас ждал! Каждый день. Каждую ночь...

- Гроэр-р-р!!!

Резкий окрик Учителя разрезал воздух, как удар бича. Юноша разом сник. Лихорадочный блеск потух в его глазах. Оттолкнувшись руками от земли, он снова принял человеческую позу.

- Достаточно. – Гроссе поднялся. – Отправляйся в библиотеку или к себе в комнату. Ты свободен.

И вдруг, к удивлению Гроссе, юноша вскочил, злобно стиснув зубы, и тем же резким голосом дерзко выкрикнул:

- Не хочу!

- Что ты сказал?!. – прорычал Гроссе, грозовой тучей надвигаясь на него.

Они стояли друг против друга, будто два разъяренных хищника, вобрав головы в плечи и сжав кулаки. – Гроссе против Гроссе. Клара, обомлев от изумления, во все глаза смотрела на них.

- Я ска-зал не хо-чу, – с вызовом отчеканил Гроэр. – Я не Тим, чтобы подзывать и отсылать меня, когда вам вздумается. Я – человек. Такой же как вы. И мне надоели ваши кольца, перекладины и бассейн. Глухие стены и скрипучие лестницы. Выпустите меня отсюда! Я хочу к людям!

Гроссе кипел, клокотал. Он никак не ожидал от Гроэра подобного взрыва, да еще и в присутствии Клары. Хотя отлично понимал, что именно ее присутствие и спровоцировало бунт. Нет, он не боялся за Гроэра. Мальчишка всецело в его власти. Однако Гроэр это он сам. А восставать против себя самого абсурдно. И Гроссе, усилием воли погасив гнев, изменил тактику.

- Тебя утомила встреча. Ты перевозбужден. – Он примирительно и успокаивающе положил руку на плечо юноши. – Тебя измучила изоляция, одиночество. Я очень хорошо все понимаю. Но, поверь, этому уже приходит конец. Так было нужно, для твоего же блага. Я ждал, когда ты вырастешь. И вот ты уже совсем взрослый. Впереди тебя ждет большой мир. И люди. Много разных людей!

Он обещает ему людей, как детям обещают игрушки, – невольно подумалось Кларе. Ей слишком хорошо был знаком этот вкрадчивый, анестезирующий тон.

И Гроэр утих.

- Правда, Учитель?

- Разве я когда-нибудь обманывал тебя? – Гроссе покровительственно потрепал усмиренного юношу по щеке. – Готовься и жди. Я не могу пока точно сказать тебе, когда именно это будет, но в следующий мой приезд ты уедешь отсюда вместе со мной. Уедешь навсегда. Даю слово.

- Навсегда!?! Вы сказали навсегда!? Не могу поверить своим ушам! – У Гроэра задрожали губы. Казалось, он вот-вот расплачется навзрыд. – А мисс Кла-ра?

- Ты хочешь, чтобы мы приехали за тобой вместе?

- О, да! Очень хочу! – горячо воскликнул Гроэр, обволакивая Клару алчущим взглядом с головы до ног.

- Хорошо. Мы попросим ее...

- Мисс Кла-ра! Вы приедете за мной? Обещайте, что приедете!

Помня наставления Гроссе, она лишь сдержанно кивнула, полу-шепотом обронив:

- Обещаю.

- А теперь оставь нас одних. – Отвернувшись от взбудораженного юноши, Гроссе взял Клару под руку и повел ее к дому.

ГЛАВА 20

- Раз уж ты здесь, я хочу показать тебе одну бесценную безделушку.

Они вошли в дом и поднялись на второй этаж. Гроэр, соблюдая дистанцию, крадучись следовал за ними. Открыв ключом дубовую дверь, Гроссе пропустил Клару вперед.

- Что это за комната?

- Моя спальня, – рассеянно отозвался Гроссе, подозрительно глядя на измятую постель. Он слишком давно последний раз оставался здесь на ночь, чтобы Джимми до сих пор не перестелил ее. – Но пользуюсь я ею, как ты, наверное, догадываешься, крайне редко.

Он плотно прикрыл за собой дверь, и Гроэру пришлось приложить к ней ухо, чтобы слышать, о чем они говорят, а главное – что собираются делать. Неведомая ему ранее жгучая ревность сводила его с ума.

С загадочным видом Гроссе вытащил из тумбочки хрустальный череп.

- Какая великолепная штуковина! Где ты ее взял? – воскликнула Клара.

- Наследство моего отца. "Штуковина" не просто великолепная, а совершенно уникальная, – с гордостью заявил Гроссе, протягивая череп Кларе. – Потрогай его.

Гроэр весь обратился в слух.

Проведя ладонью по идеально гладкой поверхности, она случайно задела нижнюю челюсть. Челюсть тотчас ожила, несколько раз качнувшись вверх- вниз. Клара отдернула руку. Сняв челюсть, Гроссе протянул ее Кларе:

- Взгляни, с какой точностью обработаны и пригнаны шарниры. Они работают безотказно вот уже десятки тысяч лет.

- Сколько лет??? Я должно быть ослышалась.

- Нет, не ослышалась. А его глазницы! – подначивал Гроссе, радуясь, что ему удалось отвлечь ее от мыслей о Гроэре. – В них использована хитроумная система линз, призм и каналов, которые создают необычайные оптические эффекты. Но основное его воздействие рассчитано не на глаза, а на мозг человека. Он может показывать реальные звуковые картины не только давно минувшего, но и будущего, может отправлять желающего в его прошлые рождения, навевать вещие сны. В нем таятся нераспознанные, не разгаданные силы и возможности, одна из которых – контакты с внеземными цивилизациями. Не зря тайные общества нацистов так упорно охотились за этими черепами, рассылая своих гонцов во все концы света.

- Откуда ты знаешь?

- Мой отец был одним из таких гонцов, когда в 1943 группенфюрер СС Виллигута снарядил очередную экспедицию с учеными из "Аненербе" в Америку, на яхте "Пассим" – секретном судне абвера. Там-то они и отыскали эту бесценную безделушку. В погоне за господством во всех мирах, включая миры потусторонние, нацистские лидеры выискивали и собирали все, что имело отношение к магии и ее ритуалам – знания древних цивилизаций, архивы монастырей и тайных обществ, их магический реквизит. И в первую очередь – к хрустальным черепам Древней Атлантиды. По значимости они уступали разве что Копью Власти, на котором был буквально помешан сам Гитлер.

Слушая Гроссе, Клара не могла оторвать взгляда от сверкающих глазниц.

- Ну а когда все рухнуло, они пытались спрятать свои сокровища до лучших времен. Тогда-то, воспользовавшись всеобщим хаосом и паникой, отец и завладел этой находкой, считая, что имеет на нее больше прав, чем кто-либо другой, а главное – свято веря, что магический талисман возьмет его под свою защиту. Увы, всесильный хрустальный череп не помог отцу сохранить жизнь, пережив его, как пережил сотни тысяч встречавшихся на его пути людей. – Гроссе сделал выразительную паузу, чтобы Клара могла по достоинству оценить торжественность момента. – Перед тобой один из девяти хрустальных черепов "Богини Смерти", найденных на сегодняшний день. Согласно легендам американских индейцев, всего их должно быть тринадцать.

Гроэр, прильнувший к дверной щелочке, жадно ловил каждое слово.

- Современному человечеству неизвестна техника его изготовления, – продолжал Гроссе, оседлавший своего конька. – По всем законам физики цельный кристалл, из которого сделан череп, должен был при обработке распасться на составляющие его сростки. Ученые не могут объяснить, почему этого не произошло. Более того, даже под микроскопом им не удалось обнаружить ни единого следа от прикосновения инструмента. Чтобы так отполировать кусок хрусталя, говорят эксперты, нужны сотни лет!

- С ума сойти! – Клара покосилась на диковинную реликвию с суеверным страхом и в то же время с благоговейным уважением. – Кто же мог сотворить такое чудо?

- Как-то я спросил об этом сам череп, – вполне серьезно ответил Гроссе. – И он показал мне свою родину. Я своими собственными глазами увидел столицу Древней Атлантиды и огромный круглый храм, в котором его хранили...

- Шутишь!

- Где я только не побывал благодаря ему! И в далеком прошлом, и в будущем. И даже в Новой Швабии, подо льдами Антарктиды.

- Что ты делаешь там, под дверью?! – раздался свистящий шепот Джимми. Он стоял на нижней площадке лестницы, осуждающе глядя на юношу.

Застигнутый на месте преступления, Гроэр отпрянул и с виноватым видом спустился вниз. Джимми позабавила эта его способность забывать временами о том, что он уже давно не ребенок.

- Я просто проходил мимо и на минутку задержался, – буркнул он и, протиснувшись между стеной и опекуном, выскочил в сад.

- Есть и еще одно свойство у моей реликвии, – продолжал хвастаться Гроссе. – Если череп крепко сжать в ладонях и четко сформулировать желание, оно непременно исполнится.

- Правда? – оживилась Клара. – А можно попробовать!

- Держи, – поколебавшись, согласился Гроссе и протянул ей череп. – Только осторожно, он очень тяжелый.

Она приняла его, затаив дыхание, и положила себе на колени. Затем крепко сжала ладонями хрустальные виски и, не задумываясь, загадала: "Хочу, чтобы Эрих Гроссе стал моим мужем."

Ей почудилось, что в прозрачной глубине таинственного черепа возникло светящееся облачко и, медленно разгораясь, начало просачиваться в ее кожу и кости, в ее мозг. Клара не заметила, как закрылись ее глаза и обмякло тело.

Жуткие гибриды Вивария в перемешку с мифическими богами обступили ее со всех сторон. Огненно-рыжий Билл на полном скаку сгреб ее огромными ручищами и, закинув себе на спину, с гортанным победоносным ржанием низвергся в бездонную пропасть.

До неприличия розовая Красотка, разлегшись в постели Гроссе и обхватив копытами его шею, припечатывала смачные поцелуи омерзительно скользким пятачком, от которых на щеках его оставались багровые синяки в форме женских губ.

Черный шакал Анубис, в окружении четырех сподручных, поднялся вдруг на задние лапы, отчего стал казаться неправдоподобно высоким. Его звериное тело венчала неестественно откинутая, как крышка сосуда, человеческая голова. Со зловещей деловитостью готовясь приступить к бальзамированию, боги загробного мира обступили Клару – поверженную и беспомощную. В проеме величественного, покрытого многофигурными фресками помещения возникло странное существо – с виду живой человек, но спеленутый как мумия. На его забинтованной голове красовалась утыканная перьями кувшиноподобная корона. В скрещенных на груди руках он держал скипетр и плеть.

Осирис! – само собой возникло в мозгу Клары.

Верховный бог загробного мира, судья умерших стоял недвижимо, как изваяние. Но тело его под бинтами вздрагивало, пульсировало, расползалось на отдельные части и собиралось вновь.

14 кусков, на которые разрубил мертвого Осириса злой бог пустыни Сет, и которые Исида, собирала по всему Египту, чтобы превратить мужа в мумию! – снова озарило Клару.

Взмахнув плетью, Осирис приказал извлечь все внутренности Клары, забальзамировать их отдельно – в погребальном сосуде кано-пы, а сердце бросить на весы, дабы определить степень ее греховности. Сквозь прореху в бинтах Клара увидела вдруг глаза Осириса – живые, сверкающие как аметисты. Сначала ей показалось, что на нее смотрит обращенный в мумию Гитлер. Но уже в следующий момент она не сомневалась, что под бинтами прячется сам Гроссе. С ехидной и в то же время грустной улыбкой склонился он над ее распростертым телом и подал знак плетью... В руке Анубиса-Джо сверкнуло лезвие длинного ритуального ножа.

- Не-е-е-т!!! – завопила Клара и от собственного крика пришла в себя.

А потом долго сидела, глядя в одну точку и пытаясь сообразить, что с ней было и знала ли она прежде подробности бальзамирования египетских мумий и их богов.

- Ну, кажется на сегодня впечатлений тебе более чем достаточно, – вывел ее из ступорозного состояния Гроссе. – Я хотел бы вернуться в город засветло.

Они спустились вниз. Джимми еще раз попытался предложить им пообедать перед дорогой, но Гроссе, даже не спросив мнения своей спутницы, ответил резким отказом.

- Я хочу вас кое о чем спросить, мистер Гроссе. – Джимми задыхался от волнения.

- Иди к машине, Клара, я тебя догоню. – Он нетерпеливо смотрел на опекуна, засунув руки в карманы и перекатываясь с пяток на носки и обратно:

- Только покороче, приятель. Мы спешим.

- Если я правильно понял, сэр, время настало?

- Уж не хочешь ли сказать, что тебя это не радует? – вопросом на вопрос ответил Гроссе, колюче сверля его взглядом.

Джимми смешался. Лицо его болезненно сморщилось. Капельки пота запутались в морщинах.

- Ты хорошо помнишь условия нашего контракта? На всякий случай могу освежить твою память. Ты остаешься с ним ровно столько, сколько мне будет нужно, без права выхода с территории виллы. Но в тот день, когда я пожелаю забрать его, ты получаешь свободу и щедрую компенсацию за многолетнюю верную службу. Может быть ты передумал?

- Ах, Боже мой, сэр, конечно нет! Даже зверь в клетке тоскует по воле. А я человек.

- Ну вот и славно. Тогда почему я не вижу счастливой улыбки на твоем лице?

Опекун мялся, не смея смотреть Гроссе в глаза, не смея высказать вслух то, что его мучило.

- Я спрашиваю, Джимми, чем ты недоволен, черт возьми?

- Я-то доволен. Но... мальчик... Ведь я вырастил его, сэр. Он мне как...

- Дался тебе мальчик! – вспылил Гроссе. – Не видишь, как он сам рвется отсюда? И, кажется, не обременяет себя заботами о твоей дальнейшей судьбе. Все его помыслы направлены только на то, как сбежать "к людям".

- Но, сэр, это так естественно.

- Он получит то, к чему стремится. И все. Хватит. В следующий свой приезд я забираю его. А ты соответственно освобождаешься от обязанностей опекуна и становишься свободным, зажиточным человеком. Я уже положил на твое имя в банк внушительную сумму, которая позволит тебе не думать о заработке до конца своих дней. Дополнительно я оставляю за тобой эту виллу. Захочешь, живи, как жил, здесь. Не захочешь – продай ее.

- Вы очень щедры, сэр, – растрогался Джимми. – Я не смел и рассчитывать на такое...

Покровительственно похлопав его по плечу, Гроссе покинул дом.

Направляясь к машине, Клара озиралась по сторонам в поисках Гроэра. Он стоял, прислонившись к стволу авокадо, наполовину скрытый его густой, темно-зеленой листвой, и не сводил с нее жадно горящего взгляда.

- До свидания, Гроэр, – мягко сказала она, улыбнувшись ему.

- Подождите! – уже вдогонку ей крикнул он.

Она остановилась. В два прыжка юноша оказался рядом. Смущаясь, он протянул Кларе большое красное яблоко.

- Возьмите это. От меня. Прошу вас... Кла-ра. – Он намеренно опустил слово мисс. – К сожалению, больше мне нечего вам подарить.

- Спасибо, Гроэр. Очень мило с твоей стороны. – Тяготясь его неотступным взглядом, она приняла скромный дар и быстро отвернулась, понимая, что не яблоко, а сердце свое протягивает ей этот изнывающий от одиночества юноша.

Когда Гроссе показался на аллее, Клара уже была в машине. Гроэр снова занял свой наблюдательный пункт в тени авокадо, и она нутром чувствовала, каких усилий стоит ему удерживать себя на месте.

- Пока, Гро! Готовься потихоньку к отъезду, – крикнул Гроссе через спущенное стекло машины, включил зажигание и нажал на кнопку дистанционного управления воротами.

ГЛАВА 21

Какое-то время они ехали молча. Кларе хотелось разобраться в шквале обуревавших ее чувств. Ее тонкие жилистые пальцы сжимали яблоко – подарок Гроэра.

Гроссе, тоже погруженный в свои мысли, сосредоточенно смотрел на дорогу и, наконец, с ухмылкой сказал:

- Знаю, знаю, тебя прямо-таки распирает от вопросительных и восклицательных знаков. Но, если не возражаешь, отложим выяснение отношений и экскурсию по белым пятнам моей биографии на вечер. А сейчас можно поговорить о чем-нибудь отвлеченном. Я ведь за рулем как ни как.

- Давай об отвлеченном, – тотчас согласилась она, поскольку не чувствовала себя готовой для баталий, которых, знала, не избежать. И, помолчав, спросила: – Ты упоминул у себя в спальне какое-то "копье власти". Что это такое?

- Еще одна бесценная реликвия, за которой охотились нацисты, – тотчас оживился Гроссе. – В миру оно известно под разными названиями: Копьё Судьбы, Копьё Власти, Святое Копьё, Копьё Лонгина, Копьё святого Маврикия... Это то самое копье, которым римский центурион Гай Кассий, он же Лонгин, пронзил на кресте Иисуса.

- Но какое оно имеет отношение к фашизму?

- Самое прямое. Однажды, в 1908 году, совсем еще молодой, никому неизвестный Адольф Гитлер, посетил Венский королевский музей Хофбурга, где впервые увидел это Копье. От гида он узнал, что оно было выковано в Иудее, 5 тысяч лет назад, из осколка метеорита, что Копье это, вернее сохранившийся его наконечник, обладает мощнейшей энергетикой, являясь источником силы, могущества и власти. Что согласно преданию тот, кто владеет Копьем, держит судьбы мира в своих руках. Перечислил гид и целый список великих людей, в разные времена владевшие Копьем. Список заканчивался Наполеоном Бонапартом.

С тех пор и до своего последнего дня Гитлер был буквально одержим этим древним обломком. Он приходил в музейный зал чуть ли не каждый день, простаивая перед магическим Копьем часами. Медитировал на него, посвящал ему стихи. И вот, в один прекрасный день дух Копья явился ему в облике сверхчеловека с жестоким лицом. Млея от благоговения, Адольф предложил ему свою душу и себя самого в обмен на мировое господство. Тот памятный день и определил судьбу миллионов людей, положивших свои жизни на алтарь Копья Власти, поскольку Гитлер, по его собственному разумению, заключил тогда сделку с самим Дьяволом. Ведь чтобы умилостивить и склонить на свою сторону могущественного Сатану, нужны нешуточные жертвоприношения – чем больше, тем лучше.

- Эрих, я никогда прежде не замечала за тобой пристрастия к сказкам, – упрекнула Клара.

- Весь Третий рейх знал эту "сказку". А первым ее рассказчиком был сам Адольф.

- Ну и чем же кончилась история с Копьем?

- Дальше будет еще больше похоже на сказку, – усмехнулся Гроссе. – Тридцать лет спустя, став фюрером, Гитлер спешит присоединить Австрию к фашистской Германии. Как ты думаешь, зачем?

- Ясное дело, зачем – чтобы создать свой Третий рейх.

- Это во вторую очередь. А в первую – чтобы завладеть вожделенным Копьем! Прибыв с войсками в Вену, он тут же направляется в Хофбург и, оставив сопровождавших его Гиммлера, Кальтенбруннера, Сиверcа и Буха за дверью, остается наедине с Копьем, уже как его полноправный владелец. Под усиленной охраной Копье, вместе с другими императорскими сокровищами, переправляют бронепоездом в Германию и торжественно помещают в древней церкви Святой Екатерины Нюрнбергской, опять же – под неусыпной охраной. Годом позже начинается Вторая Мировая Война – война за мировое господство. И заполыхали повсюду жертвенные костры газовых печей.

Гроссе вырулил наконец на скоростную трассу.

- Подожди! Если верить легенде, – заметила Клара, – то, владея Копьем Власти, Гитлер не должен был проиграть войну.

- Справедливо. Как не должен был ее проиграть и Наполеон. В случае с Наполеоном, Копье Лонгина таинственным образом исчезло или было похищено, когда он, впервые расставшись с ним, пошел войной на Россию. И войска его были разгромлены. Примерно то же самое произошло и на этот раз. Копье покинуло своего очередного владельца перед самым концом войны.

- Но каким образом?

- По распоряжению Гитлера, оно было перепрятано в подземную галерею под Нюрнбергской крепостью. Он цеплялся за это Копье, как утопающий за спасательный круг, до последнего веря, что в нем его сила и неуязвимость. Вместо того, чтобы думать о спасении идей нацизма, этот ничтожный пустобрех и фанатик был озабочен лишь спасением Копья. Но артиллерия союзников разбомбила Нюрнберг, сравняв его с землей, и доступ к тайнику открылся.

Меняя фривеи по длинным, плавно изгибающимся автострадам, вознесенным в многоярусном хитросплетении высоко над землей, Гроссе прервал свой рассказ на полуслове.

- И что потом? – не выдержала Клара.

Ловко лавируя в плотном потоке транспорта, он прошил по диагонали все пять полос, въехал на относительно свободный car pool и только после этого продолжил:

- Что было потом, записано кровавым пером в Историю Второй Мировой Войны и известно каждому. Все еще надеясь на волшебную помощь Свыше... вернее – Снизу, Гитлер, засев в своем бункере, направо и налево раздавал приказы: убить, казнить, уничтожить. Должно быть ему казалось, что он не добрал количество жертвоприношений, затребованных Сатаной. Для этого таинства теперь уже годилось все, даже собственный народ. И он отдал приказ затопить берлинское метро, что прибавило к его долгу еще 200 тысяч жертв – берлинских жителей, укрывавшихся там от бомбежек. "Потери не бывают слишком большими, – любил повторять черный мессия. – Они сеют семена будущего величия!"

Увы, коварный Сатана подвел своего посланника. Жертвоприношения он принял, а вот с мировым господством надул. И не только он. Надули его и представители далекой цивилизации из созвездия Плеяд, с которыми его контактеры – он в это верил – вступали в телепатическую связь и от которых нацисты получили много новых военных технологий. Плеядцы обещали поддержать Гитлера в трудную минуту в войне. Он надеялся на помощь этих двух могучих союзников до последнего, приурочив даже день своей капитуляции из мира живых к основному ритуальному празднику сатанистов – Вальпургиевой ночи. – Гроссе вел свой рассказ, как вел машину – спокойно, без эмоций и собственных оценок. Слушая его, невозможно было понять, осуждает он фашизм в целом или сочувствует ему. – Но что интересно, – продолжал он. – Именно в тот день, когда в Берлине Гитлер, попрощавшись с подчиненными, уединился в своих личных апартаментах фюрербункера с узаконенной накануне женой и, согласно сценарию, "свел счеты с жизнью", Копье Власти в Нюрнберге благополучно перешло в другие руки.

- Магическим путем!

- Да нет, самым обыкновенным. На разгромленный бункер наткнулось подразделение американских союзных войск. Узнав о местонахождении Копья, некто Паттон – генерал армии США, увлекавшийся мистическими учениями и магией, примчался в Нюрнберг. В отчетах Паттона скрупулезно зафиксировано время изъятия священного Копья: 30 апреля 1945 года, 14 часов 10 минут. Задокументированное время смерти Адольфа Гитлера, если помнишь, 30 апреля 1945 года, 15 часов 30 минут.

- Разве бывают такие совпадения?.. – Клара задумалась. – И в чьих же руках оно теперь?

- Вне сомнения Паттон приволок свою бесценную находку сюда, в Штаты, убедив нового президента, что такую реликвию упустить нельзя. И хотя несколько месяцев спустя Копье было торжественно возвращено Вене, голову дам на отсечение, что Хофбургский музей получил не оригинал, а его искусно выполненную копию, хоть последние экспертизы и доказывают обратное. Остается вопрос: какое именно копье так воодушевляло сильных мира сего?

- Что ты имеешь ввиду? – Клара непонимающе подняла бровь.

- По миру ходит несколько наконечников "Копья Лонгина". Это как мощи святого, из которых можно собрать целую баскетбольную команду. Но есть на другом конце земного шара одна маленькая горная страна, первой принявшая христианство еще 17 веков назад. Имя ей Армения. Вот туда-то в IV веке и было переправлено, как священная христианская реликвия, подлинное Копье Лонгина – на сохранение. Специально для него вырубили в неприступных диких скалах пещерный храм и назвали его Гегард - "Монастырь Копья". Много веков, не смущая ничей покой, благополучно пролежало оно в этом укромном месте. Позже его перевезли в их главный кафедральный собор – Эчмиадзин кажется, и с тех пор раз в семь лет, во время мироварения, патриарх всех армян освящает этим Копьем миро. Вот так-то.

- Эрих! Откуда ты все это знаешь?! – поразилась Клара.

- Это не я. Это мой отец.

Она уставилась на него еще более удивленно.

Сообразив, что сказал что-то не то, он поспешил добавить:

- Я прочел об этом в его дневниках... Зная страсть фюрера к Копью Власти, он предпринял собственное расследование и обнаружил уникальную информацию о подлинном местонахождении вожделенной реликвии. Получается, что легковерный Адольф, став жертвой самовнушения, поклонялся неизвестно чему.

- И неизвестно чему совершал жертвоприношения, – мрачно добавила Клара.

- Человеческая жизнь, моя дорогая, испокон веков была разменной монетой в руках сильных мира сего... А ты переживаешь из-за какого-то черномазого придурка.

На сей многозначительной ноте и закончился их разговор. Оба надолго умолкли, думая каждый о своем.

Дыбящиеся со всех сторон горы превратились в темно-фиолетовые силуэты на фоне угасающего неба, когда они въехали, наконец, в город.

- Эрих, что меня в тебе удивляет... – после долгих раздумий сказала Клара. – Фашизм с его ужасами давно уже канул в лету. Вокруг нас другая жизнь. Но мне иногда кажется, что мыслями или душой ты больше там, чем здесь. Тебе известны такие подробности, какими мало кто сегодня даже может заинтересоваться. Это потому, что твой отец был одним из них?

Задавая такой вопрос, Клара ждала взрыва, грубости, отповеди. Она знала, что тема отца для него самая болезненная. Но он в очередной раз не оправдал ее ожиданий. Ответ его прозвучал грустно, доверительно и загадочно:

- Наверное потому, что я себя ощущаю одним из них. Их идеи, все то, к чему они стремились, о чем мечтали, как строили свою жизнь, странным образом созвучно мне. Это моё, понимаешь?..

- Нет, Эрих, не понимаю.

ГЛАВА 22

Клара плескалась в ванной Гроссе. Его это всегда раздражало. У него должна быть своя ванна, своя постель, свое жизненное пространство, в которое никому нет доступа. Но в те дни, когда она оставалась у него на ночь, он не мог сказать ей об этом. Засунув сжатые кулаки в карманы халата, он бесцельно мерил шагами комнату, напряженно размышляя.

В сценарии, тщательно им продуманном, что-то срабатывало не так. Он сам поставил участников своей драмы в психологически сложные условия. А следовательно ему одному предстояло найти выход из лабиринта взбаламученных страстей, разрубить этот гордиев узел. Еще на вилле, наблюдая за Кларой и Гроэром, он понял, что ему не следовало знакомить их заранее – вот в чем его основная ошибка! Он должен был догадаться, что реакция парня будет бурной. Вся трудность и нелепость создавшегося положения и его парадокс заключались в том, что на пути Гроссе встал сам Гроссе.

И дело тут вовсе не в том, что Гроэр впервые увидел женщину. Клара его, Гроссе, избранница. Вот почему Гроэр так бурно среагировал на нее. Она же увидела в юнце объект своей любви давно минувших лет. Возврат к первым романтическим переживаниям, к дурацким девичьим надеждам, которых он, разумеется, не оправдал. Как поведет себя Клара, предугадать практически невозможно.

Все, что не было им самим, стояло по другую сторону жизненных баррикад. Воля, холодный расчет, жестокость и деньги – вот единственные действенные рычаги, которыми он пользовался в любых ситуациях. Но против Клары все это было бессильно, тогда как ему необходимо исключить даже тысячную долю сомнений. Слишком многое он ставил на карту.

И Гроссе принялся рассуждать. Чего ждет от него Клара? Чего так настойчиво все эти годы добивается? Конечно же доказательств его, так называемой, любви. Вот и решение проблемы! Она их получит. Однако Клара слишком умна и слишком хорошо его изучила. В этой игре нужна осторожность и осмотрительность.

О том, чтобы заменить Клару или обойтись без нее, не могло быть и речи. И он решился на отчаянный шаг. Как шахматный игрок, продумывая возможные варианты на много ходов вперед, он мысленно уже расставлял ловушки и приманки. Если предположить, что на данном этапе Клара всего лишь пешка, то нужно срочно сделать ее проходной пешкой, позволить ей почувствовать себя королевой, чтобы она могла совершить свой решающий ход – именно тот, который от нее требуется.

Клара вышла наконец из ванной, одетая в то, в чем приехала. Лишь в крайних случаях – оставшись на ночь после их близости, она позволяла себе завернуться в его банный халат.

Сидя в его круглом джакузи, вырезанном из цельного куска черного мрамора, она специально тянула время. Бурлящие упругие струи, обстреливая со всех сторон ее тело, расслабляли мышцы и нервы. Под их монотонное журчание легко думалось.

Эрих не давал ей сосредоточиться в машине, а потом привез к себе домой, тогда как ей необходимо было переварить и осмыслить все, что с ней произошло. Ведь сегодня она впервые узнала, что у него есть сын. А значит была и женщина, что явилось для нее полной неожиданностью. Кто она? Куда подевалась? Любил ли он ее? Продолжают ли они видеться по сей день? Там, на вилле, Гроссе все отрицал. Она ему разумеется не поверила.

Ей всегда было трудно с ним, безумно трудно. Но единственное, от чего она была избавлена, так это от ревности. Она была абсолютно уверена, что у него нет и никогда не было другой женщины. И вот выясняется, что все эти годы он лгал ей, скрывал свое прошлое, более того – вел двойную жизнь. Гнев, обида и страх – страх потерять свою любовь, переполняли ее. Но Клара дала себе слово быть сдержанной и не выплескивать на него свою досаду и раздражение.

- А я уж решил, что ты заснула прямо в джакузи, – проворчал он, впрочем вполне миролюбиво. – Я ужасно голоден. И ты тоже.

- Еще бы. Ведь мы сегодня только завтракали рано утром. Этот милый человек порывался угостить нас, но ты не позволил.

- Признаю свою вину и намерен искупить ее незамедлительно.

- Ты распорядился, чтобы твоя зловредная экономка приготовила нам ужин? – с обреченным видом спросила Клара.

- Не угадала. У Уилфордов, моих друзей, сегодня большой прием. Я в числе приглашенных. Мы поедем туда вместе.

Тон, которым он это сказал, был самым естественным, но у Клары глаза округлились от изумления.

- Вместе?! – переспросила она, решив, что ослышалась.

Гроссе никогда не брал ее ни на банкеты, ни тем более в семейные дома. Он вообще, кроме клиники и дома, нигде не бывал с нею. Ей отводилась строго определенная роль тайной сожительницы, безоговорочно подчиненной его деспотичной воле. Сегодняшний день, с самого его начала явился исключением. И чудеса продолжались.

- Поезжай один. А я подожду тебя здесь, если не возражаешь. Или забрось меня по дороге домой.

- Я сказал, что мы едем вместе, – резко оборвал он, но тут же смягчил тон и даже придал ему игривую беспечность: – Не вижу причин для отказа. Мы прогулялись за город и, кажется, недурно провели время. А теперь вкусно поужинаем в приятном обществе. Отдыхать так отдыхать. И потом... надо же когда-нибудь положить конец этой бессмысленной конспирации.

- Эрих, что происходит? – стараясь скрыть волнение, проговорила Клара. – По-моему последние дни я только и делаю что удивляюсь.

Он бросил взгляд на часы:

- Мы уже основательно опаздываем. Я только переоденусь...

- Но я не могу ехать в гости в таком виде. Мне тоже нужно хотя бы переодеться.

Он озадаченно окинул взглядом ее измявшиеся за день полотняную синюю юбку и белую кофточку.

- Хорошо. Магазины еще открыты. Я завезу тебя в Мол, а сам съезжу за цветами. Пройдешь сразу в Bloomingdale’s, в отдел вечерних платьев, купишь что-нибудь понаряднее. Не забудь про туфли и сумочку. И постарайся хоть немного изменить своему имиджу. Я хочу, чтобы ты была сегодня более женственной.

ГЛАВА 23

Дом Уилфордов выходил фасадом на улицу. Площадка перед подъездом была ярко освещена. По припаркованным автомобилям Гроссе без труда определил состав гостей. Цвет местного общества! Не слишком подходящая компания для его спутницы. Своим появлением она шокирует хозяев. Хотя, еще вопрос, кто кому неровня. Просто в этом захолустье слишком придирчиво относятся к понятиям морали и нравственности. А их связь ни для кого не секрет. Вот если бы они жили в Лос-Анджелесе или Нью-Йорке, там никому и в голову бы не пришло искать различия между женой и герлфренд. Однако отступать Гроссе не привык, к тому же в шахматной партии выигрышный маневр не обходится без жертв. И он остановил свою жемчужную Alfa Romeo рядом с Acura мэра.

Гости уже были в сборе, когда Гроссе, под руку с Кларой, вошел в залитую ярким светом гостиную. Как он и ожидал, их появление привлекло всеобщее внимание.

Клара изо всех сил старалась держаться непринужденно, но выглядела при этом так, будто сквозь нее пропустили тонкий, не гнущийся прут.

Кажется, ты совсем одичала в застенках своего возлюбленного, - с усмешкой сказала она себе.

Кремовое шелковое платье с плиссированной юбкой до пят и скромным вырезом, только что купленное в дорогом магазине, коричневые замшевые туфли на позолоченном каблучке и такая же сумочка на длинной цепи показались ей школьной формой в сравнении с нарядами присутствовавших дам. К тому же Гроссе забыл об украшениях. Не вспомнила и она. На ней не было ничего, кроме часов и тонкой серебряной цепочки от спрятанного на груди крестика, тогда как шеи, уши и запястья дам блистали изумрудами, рубинами и бриллиантами.

Отвесив общий поклон, Гроссе направился к хозяевам дома и, с нарочитой непринужденностью, извинившись за опоздание, представил им свою спутницу:

- Мисс Клара. Прошу любить и жаловать. Как видите, Майкл, сегодня я лишаю вас вашего излюбленного занятия – измываться над закоренелым бобылем.

Николь, превратив свои обычно кукольно распахнутые глаза в щелочки, откровенно разглядывала Клару, не скрывая враждебности. Ее оскорбленно-презрительный взгляд, казалось, вопрошал: Да как ты посмела! Черные, опасно-бездонные глаза самозванки защищались: Только попробуй тронь! Озадаченная немым отпором, Николь заставила себя сдержанным кивком поприветствовать соперницу.

Гроссе, все еще державший в руках букет темно-бордовых роз, наконец, протянул их хозяйке.

- Это вам, Николь.

- А я уже решила, что это новое мужское украшение, – съязвила та, принимая цветы. – Как, скажем, бабочка или трость, которых вы никогда не носите... Вы балуете меня, Эрих. Ваши великолепные орхидеи до сих пор украшают мой будуар.

Теперь в щелочки превратились огромные глаза Клары. За столько лет Гроссе ни разу не подарил ей ни единого цветка. Но тут она услышала такое, отчего все прочие мысли разом вылетели у нее из головы.

- Если я не ошибаюсь, Эрих, мисс Клара ваша ближайшая сотрудница, – явно из вежливости поинтересовался Майкл, приветливо улыбнувшись гостье.

- Совершенно верно, – небрежно отозвался Гроссе. – И моя невеста.

У Николь вытянулось лицо.

Ее супруг был удивлен не меньше. Но Гроссе весьма кстати предлагал ему выход из довольно щекотливой ситуации – одно дело явиться в его дом с любовницей и совсем другое – с невестой. И он поспешил воспользоваться этим.

- Вот так сюрприз, Эрих! Вот так сенсация! – взревел он зычным баритоном. – Минуту внимания, леди и джентельмены! Позвольте сообщить вам сногсшибательную новость: наш бесподобный Эрих Гроссе – наша гордость и надежда, но закоренелый, хронический, можно сказать, холостяк, решился, наконец, покончить с этим возмутительным безобразием, явив нам сегодня свою избранницу. Предлагаю поднять бокалы за хирурга-чудотворца и его невесту!

Короткая пауза, не ускользнувшая от обостренного внимания Клары, сменилась веселыми возгласами. Еще острее ощутила она ту злополучную спицу, на которую было насажено ее тело. Нижняя губа ее предательски начала подергиваться, в горле пересохло, а внутри девятибальным штормом бушевала ярость. Ей хотелось у всех на глазах отхлестать по щекам этого жестокосердного эгоиста, не ведающего ни любви, ни сострадания. Она ни на минуту не сомневалась, что весь этот фарс с невестой придуман им на ходу для самооправдания перед благопристойным обществом.

Гроссе, как ни в чем не бывало, набросился на еду. А Клара, сжав сердце и пустой желудок в комок, сидела рядом, воинственно-надменная, готовая разорвать на куски любого, кто осмелится посмеяться над нею, как только что это сделал он.

Когда всеобщий интерес к ним поостыл, а Гроссе утолил наконец свой голод, он соизволил вспомнить, что она рядом.

- Не вижу искрометного счастья в твоих глазах, – упрекнул он, окинув ее сканирующим взглядом.

- С чего бы? – прошипела она, не разжимая зубов.

- То-есть как? – искренне удивился он. – Разве наша помолвка уже недостаточный для этого повод?

- Прекрати. Прошу тебя. Всему есть предел... Впрочем я оценила по достоинству твое чувство юмора и твою находчивость. – Ее голос дрожал.

- Дурочка. Разве ты не поняла? Это мой, вполне продуманный и заранее подготовленный сюрприз для тебя. Ты ведь, как никто, знаешь, что опрометчивых поступков я не совершаю.

Бесконечно долгую минуту она пристально всматривалась в его глаза, пытаясь выискать в закоулках скрытой от нее души его истинные намерения и их скрытый смысл.

- Ты хочешь сказать, что действительно решил на мне жениться? – Вопрос прозвучал неприязненно и отчужденно.

- Ах, Клара, прежде ты соображала быстрее. – Выразительная пауза придала особый смысл, особую торжественность последовавшим словам: –Дорогая. Я делаю тебе предложение. Официальное. В этом самом доме. При свете хрустальных люстр. В присутствии пары дюжин самых влиятельных, самых состоятельных персон города. Ничего, если я не опущусь на колено?

Сощурившись и наморщив лоб, с мучительной гримасой на лице она слушала его.

- Что-нибудь не так? Почему ты молчишь?

- Думаю. Не слишком ли поздно посетила тебя эта блестящая идея?

Гроссе был готов нагрубить ей, но, помня где находится, заставил себя улыбнуться.

- Понимаю. Как всякая, уважающая себя женщина, ты не можешь согласиться сразу, не поломавшись хотя бы для виду. – Он не удержался от иронии. – Но дальнейшие переговоры, с твоего позволения, мы временно отложим. На нас обращают внимание, а со стороны мы меньше всего сейчас похожи на жениха и невесту. – От этих двух слов, произнесенных вслух, его лицо брезгливо перекосилось.

Гнев и смятение в душе Клары сменились ледяным спокойствием. Она сама не понимала, что с ней происходит. Быть может именно теперь, когда она почти добилась того, к чему стремилась всю жизнь, в ней взбунтовалось оскорбленное человеческое достоинство. Разве не заслужила она этого человека? Разве не была ему больше чем женой на протяжении стольких лет? Кому же, как не ей, должен принадлежать тот, ради кого она пожертвовала всем, чем только можно пожертвовать.

Но он предпочитал видеть в ней только послушную его воле рабу и любовницу. Пусть так. Ведь она заранее была согласна на любые условия. Так что же изменилось теперь? Почему он вдруг принял решение жениться на ней? Что его к этому подтолкнуло? Надвигающаяся старость? Чувство благодарности? Желание обрести стабильное, согретое женским вниманием гнездо? Все эти сентименты, увы, не имели никакого отношения к Гроссе. Ему никто никогда не был нужен – ни раньше, ни сейчас, ни потом.

Хорошо зная его коварную, расчетливую, безжалостную натуру, она невольно насторожилась.

По мере насыщения гости перетекали в гостиную, где на площадке второго этажа расположился приглашенный квартет.

- Эрих, познакомьте же меня с вашей невестой. – К ним подошла привлекательная брюнетка лет сорока пяти и не дожидаясь, когда Гроссе исполнит ее требование, сама протянула руку Кларе: – Я Долли. Признаюсь, не сразу поверила собственным ушам. Рада. Искренне рада за нашего доктора. Примите мои поздравления.

- Долли, а где Эдмонд? Что-то он не попался мне на глаза сегодня, – поинтересовался Гроссе.

- Разве вы не знаете, Эрих? – упрекнула Долли, разом помрачнев. – Он совсем расклеился. Не выходит из дома. Большую часть дня проводит в постели. Первый раз я рискнула оставить его одного. Не могла отказать милой Николь. Ведь мы с ней как сестры...

- Кто лечит Эдмонда? – перебил ее Гроссе.

- Наш домашний врач. Мне кажется, он просто не знает, что с ним делать. Никакого лечения, кроме обезболивающих.

- Что нужно делать, я сказал Эдмонду прошлый раз у вас дома, – проворчал Гроссе. – Это единственное, что его спасет.

- Да-да, его поставили на очередь. Я молю Бога, чтобы он успел дождаться. – Она ничего не добавила, только умоляюще смотрела на Гроссе.

- Мне жаль, Долли. Искренне жаль. На днях я обязательно навещу его.

Гроссе поклонился ей и, взяв Клару под руку, подошел к Уилфордам. Музыканты играли давно всем полюбившуюся мелодию Pritty woman. Официанты разносили на подносах прохладительные напитки и шампанское.

Вклинившись между Кларой и Гроссе, изрядно уже подвыпивший Майкл обнял обоих за плечи и прогремел, привлекая к себе внимание гостей:

– Леди и джентельмены! Первенство в открытии сегодняшнего бала по праву принадлежит нашим нареченным.

Кларе, с ее болезненно обостренным восприятием, послышалась издевка в этом эпитете.

- Сделай одолжение, приятель, не превращай нас в посмешище. – Раздраженно дернув плечом, Гроссе скинул с себя тяжелую лапищу Майкла. – Нам давно уже не двадцать, и вообще, поищи себе другой объект для развлечений.

- Какие могут быть развлечения! Женитьба – самый серьезный, самый рискованный и самый благородный шаг в жизни человека. Тем более, когда тебе "давно уже не двадцать". – Он двусмысленно хохотнул. – А посему я могу только преклоняться перед твоим мужеством.

- Прекрати фиглярничать или я немедленно уйду.

Майкл понял наконец, что его безобидные шутки раздражают Гроссе, и поспешил исправить положение, сделав это еще более неуклюже.

- Дабы не смущать жениха, – громогласно заявил он, перекрикивая музыку, – беру на себя смелость пригласить нашу очаровательную гостью на первый танец. – И, не дожидаясь согласия Клары, он довольно бесцеремонно обнял ее одной рукой за талию.

Она не стала ни вырываться, ни отказывать ему, превратив себя в послушную куклу в этих чужих, грубоватых руках. Но тотчас возненавидела Майкла за еще один эпитет, которым он ее, разумеется из вежливости, наградил. Клара прекрасно понимала, что "очаровательной" ее уж никак не назовешь. Замкнутая, надменная, отчужденная, с поджатыми губами и недобрым взглядом, она чувствовала себя улиткой, которую вытащили на свет из ее, и без того не слишком надежного, хрупкого домика. У окружающих такой экземпляр мог вызвать лишь неприязнь, в лучшем случае любопытство. Скорее всего, именно любопытство подтолкнуло Майкла пригласить ее на танец, чтобы попытаться понять, что мог найти в ней Гроссе.

Иронически-снисходительные улыбки скользили по лицам дам, наблюдавших за неуклюжими движениями Клары. Николь постаралась вообще не смотреть в ее сторону, чтобы не фыркнуть. Если бы не светские приличия, она попросту вышвырнула бы "эти садовые грабли" за дверь.

Постепенно Клара расслабилась и стала даже получать удовольствие от давно ею забытого танца. Майкл, несмотря на свою грузность, двигался на удивление легко. К ним стали присоединяться другие пары.

Воспользовавшись моментом, Николь повисла на руке Гроссе и с обворожительной улыбкой проворковала:

- Поскольку мой супруг избрал себе для танца вашу даму, думаю, я имею полное право на компенсацию. Надеюсь, сопротивляться вы не станете.

- Сопротивляться!? Вам!? Помилуйте, Николь. Это было бы столь же глупо, сколь и бесполезно, – ухмыльнулся Гроссе, принимая в объятия ее мягкое, податливое тело.

Через плечо своего партнера Клара с ревнивым изумлением наблюдала за танцующим Гроссе. В такой роли она видела его впервые и до сих пор была уверена, что он вообще не умеет танцевать.

- Итак, вы женитесь. – Николь не кокетничала сегодня, не пыталась обольстить загадочного доктора. Она негодовала, и крылья ее идеально выточенного носика ритмично раздувались.

- Вас это огорчает? – с невинным видом спросил он.

- Меня это бесит! – выплюнула она ему в лицо. – Николь играла в открытую. – Знаете ли вы, о, коварное существо, что с того злополучного вечера в ресторане я думаю о вас ежеминутно. Ночью и днем. Особенно ночью... Вы преследуете меня даже во сне.

Слушая признания своей партнерши, Гроссе, всегда считавший флирт пустой тратой времени, сейчас, на пороге решающих событий, на пороге осуществления своих самых сокровенных замыслов, вдруг понял, как нелепо и бессмысленно стремиться к бессмертию и при этом отказывать себе в радостях жизни, уподобляясь бездушному механизму часов, не ведающему ничего, кроме отсчета времени.

Игривая навязчивость миловидной ветреницы приятно контрастировала с полной трагизма надрывной страстью Клары. Что ж, может потом... когда все свершится, он и пересмотрит свое отношение к жизни, введет в нее соответствующие коррективы. Но не сейчас. Сейчас нельзя.

- Вам не следует говорить мне подобные вещи, – упрекнул он ее. Не упрекнул – пожурил.

- Знаю. Ведь вы отняли у меня даже надежду, – прошептала Николь, щекоча губами его ухо.

- Отдавать или терять можно, что угодно, только не надежду, – с усмешкой возразил Гроссе, допуская тем самым стратегическую ошибку.

Он с легкостью ориентировался в любой, самой сложной жизненной ситуации, кроме любовной, как правило недооценивая противницу. Как в свое время недооценил Клару. Николь, эта прирожденная хищница с мягкой поступью и мертвой хваткой, учуяв крошечный шанс, тотчас сделала стойку. По законам женской стратегии отвоеванные позиции следовало немедленно за собой закреплять.

Как только кончился танец, она промурлыкала беспечно-скучающим тоном:

- Я давно мечтаю показать вам свою коллекцию редких растений. Это мое хобби и лекарство от скуки. – И, не дав ему что-либо возразить, громко окликнула супруга, чтобы могли слышать и остальные: – Мики! Я увожу мистера Гроссе в наш зимний сад. Он любезно согласился ознакомиться с моими питомцами.

Это не походило на тайный сговор. Никому, даже самому Гроссе, не пришло в голову заподозрить подвох. Никому, кроме Клары.

С победоносным видом и высоко поднятой головой увлекала Николь свою добычу длинным, устланным ковровой дорожкой коридором в другое крыло дома, где под стеклянными сводами просторного патио зеленел и пышно цвел миниатюрный дендрарий.

Здесь, в окружении безмолвных зеленых свидетелей, Гроссе оказался в объятиях Николь. Долгий поцелуй скрепил их, не оформившийся еще в слова, заговор.

- Ты мой! Господи, наконец-то ты мой, – сладко жмурясь, шептала она.

Приподняв за подбородок ее раскрасневшееся ликующее личико, он с любопытством заглянул в сияющие глаза.

- Тебе так сильно этого хотелось?

Она томно опустила ресницы и вместо ответа снова прильнула губами к его губам. Но оборвав поцелуй, как недопитую чашу, резко отстранилась.

- Не женись на этой ужасной женщине! Умоляю тебя. Разве ты не видишь, она же сущая дьяволица. Исчадье ада. Так и кажется, что из ее ноздрей вот-вот брызнет пламя. Я боюсь ее... и ненавижу.

- Хорошо. Я не женюсь на ней, – спокойно ответил Гроссе.

Николь уставилась на него озадаченно и недоверчиво.

- Не всякая шутка уместна, – обиделась она.

Нет, он отнюдь не лукавил. Он был уверен, что до свадьбы дело не дойдет. И Николь, если ей так этого хочется, сможет занять место Клары. То, что она несвободна, ему только на руку – меньше будет посягательств на его собственную свободу.

- Разве я похож на шутника?

- Уж не хочешь ли ты сказать, что из-за чьей-то прихоти способен вот так, запросто, отменить свое решение, о котором только что было заявлено, считай, на весь город?

- Так ведь не из-за "чьей-то", а из-за твоей.

- Не морочь мне голову, Эрих! Ты не похож на шутника, но ты не похож и на легкомысленного человека.

- Видишь ли, я привык к холостяцкой жизни и отнюдь не стремлюсь попасть в кандалы из женских капризов и претензий. – Помолчав, он добавил: – Ведь ты не станешь надевать на меня кандалы?

- А как же она?

- Я слишком занят работой. Мне некогда было глазеть по сторонам. Ну а она была всегда рядом. Только и всего.

- И теперь с нею покончено? – Хищница метила отвоеванные позиции.

- Позволь мне решить этот вопрос самому.

- Эрих, ты прелесть! Я кажется даже люблю тебя.

- О нет, только не это! – нахмурился он. – Лицемерным словом "любовь" называется беззастенчивое насилие одного человека над другим. А я не терплю насилия... над собой.

- А над другими?

- Пусть другие заботятся о себе сами. Это их проблемы.

- В соответствии с законом джунглей?

- В соответствии с законом общества, в котором мы живем. Побеждать должен сильнейший и мудрейший. Естественный отбор – наилучший способ улучшить двуногую бесшерстную породу, именующую себя гомо сапиенс. Впрочем, есть еще и отбор насильственный, искусственный. Но это уже из другой оперы.

- Право же, Эрих, для меня это слишком сложно, – откровенно призналась Николь. – Кстати, не воображай, пожалуйста, что я завлекла тебя сюда только для того, чтобы объясниться тебе в любви... которую ты не признаешь. Я действительно увлекаюсь селекцией. Скрещиваю, черенкую растения и просто получаю удовольствие от общения с естественной красотой. Друзья даже прозвали меня "зеленым вивисектором".

Не замечая иронической усмешки, искривившей тонкие губы Гроссе, она потащила его в глубь сада, с гордостью демонстрируя свои достижения.

- А ты знаешь, что твои подопытные тоже живые существа, умеющие чувствовать – наслаждаться и страдать. Вот ты когда-нибудь пыталась узнать, как они к тебе относятся?

Николь удивленно посмотрела на него. Лицо Гроссе было совершенно серезным.

- Полагаешь, мне следовало спросить их об этом?

- Почему бы и нет. Ты их хозяйка, и они должны любить тебя. Скучать и чахнуть в твое отсутствие. Но ты и их палач, мучитель. В лучшем случае – доктор-хирург. Ты режешь, кромсаешь их, делаешь им больно...

Николь обвела растерянным взором свой зеленый питомник.

- Мне казалось, я все о них знаю. Например, что они воспринимают музыку. Вот эта группа растений – "романтики" и "эстеты". Они признают только классику. Я услаждаю их симфонией, и они начинают быстрее расти и цвести. А те – модернисты. Предпочитают ритмичную музыку. Вот только ума не приложу, чем они ее слышат.

- А чем ее слышишь ты?

- Ясное дело чем, ушами.

- То-есть ты убеждена, что музыка, как и звуки вообще, существует объективно.

- Ну да.

- Ошибаешься. Мир наполнен тишиной. В нем нет ни грома, ни шума дождя, ни рева турбины, ни лая собаки...

- Э-эрих, прекрати меня разыгрывать.

- Но это же элементарно. Что такое звук? Немая продольная волна, которая сама по себе не звучит. Но когда она ударяется о воспринимающее устройство твоего уха, соответствующие электрические сигналы передаются по рецепторам в мозг. Мозг анализирует и интегрирует воспринятые волны и выдает их тебе, как шепот, крик или мелодию. Но даже если ты не слышишь волну – скажем инфра- или ультразвуковую – это вовсе не означает, что она на тебя не воздействует. Вот так же должно быть музыка воздействует на твои растения – молча.

- Ладно. С этим вроде бы разобрались. Но чтобы растение реагировало

на человека! Это уж, прости, из области фантастики.

- Проверено экспериментально. С помощью обычных электродов. Домашние цветы ощущают эмоции и настроения своей хозяйки даже на расстоянии. Одна дамочка была певицей и, хоть очень боялась самолета, часто летала на гастроли. Датчики, закрепленные на растениях во время ее отсутствия, дружно фиксировали эмоциональные всплески с промежутками в несколько дней. Когда певица вернулась из гастролей, экспериментатор выяснил, что именно в эти дни и часы она перелетала из города в город.

- С ума сойти можно! – Николь всплеснула руками. Она не столько слушала разглагольствования Гроссе, сколько радовалась, что благодаря им задерживается их отсутствие. Насолить сопернице да покрепче – вот что было для нее сейчас важнее всего. Не поняв и половины из услышанного, она старательно изображала на своем хорошеньком личике крайнюю заинтетесованность.

- А когда в комнату с домашними цветами, – продолжал между тем свою лекцию Гроссе, – входил ботаник-селекционер – вроде тебя – накануне потрудившийся над одним из растений с ножом и ножницами в руках, все обитатели горшков реагировали на него сильнейшим эмоциональным всплеском, аналогичным стрессу насмерть перепуганного человека.

- Невероятно, дорогой! Вот уж никогда бы не подумала, что наше первое свидание будет таким... информативным.

- Кое-какую пользу, кстати сказать, извлек и я.

- Можно полюбопытствовать?

- Я понял, наконец, что нас сближает.

- Вот как! – Ее глазки заблестели. – Горю желанием узнать.

- Пациенты-то у нас разные, а вот наклонности одинаковые, – озадачил ее своим ответом Гроссе. – Однако мы заболтались. – В его планы вовсе не входило раздражать Клару, особенно в такой день.

Николь снова обвила его шею, нежно промурлыкав:

- Я самый счастливый человек на свете, Эрих!

- Как ребенок, получивший долгожданную игрушку?

Она надула губки.

- Ты не воспринимаешь меня всерьез.

- Глупышка. В этом твое преимущество.

С непринужденным видом они вернулись в гостиную. Николь тут же бросилась к мужу,спеша рассказать ему, какие невероятные вещи она только что узнала о своих питомцах от "этого душки доктора".

А душка доктор отыскал Клару и, никак не объяснив ей свое долгое отсутствие, предложил уехать. Она тотчас согласилась, сказав что чувствует себя крайне неуютно в этой чужой для нее компании.

ГЛАВА 24

Когда они остановились перед домом Клары, в огромном здании светились лишь несколько окон. Захватив с сидения яблоко, подарок Гроэра, она поспшно вышла из машины. Ей хотелось сейчас только одного – пожелать Гроссе спокойной ночи и поскорее укрыться в своем подъезде. У нее раскалывалась голова. Но он вышел следом и деловито осведомился:

- Ты не возражаешь, если я останусь сегодня у тебя?

Клара взглянула на него с удивлением:

- Да ведь мы ж только вчера были вместе. По-моему изменять своим привычкам не в твоих правилах.

- Это наверное потому, что скоро мы распрощаемся с твоей дурацкой квартирой. – Его передернуло от собственной лживой сентиментальности. Обманывать клиента или жертву донора – дело привычное. Но лицемерить перед женщиной! Разыгрывать несуществующие чувства! До такого он еще никогда не опускался. Так почему же он лгал ей? Не потому ли, что из любовницы она превращалась для него в жертву.

- И потом, мы ведь так и не поговорили. А сказать нужно многое.

- Уж больно трудный выдался день. День, которому нет конца.

- Полноте. Мы с тобой давно уже привыкли добираться до постели на рассвете.

Они поднялись на ее этаж. Едва отперев дверь, Клара скинула новые туфли, на пятках у нее вздулись волдыри.

- От работы устают физически. А у меня сегодня устали мозги, – упрекнула она. – Кто первый идет в ванную?

- Я. А ты свари кофе, да покрепче.

- Кофе? Ночь ведь уже.

- И не надейся. Разговор будет долгий. – Он поддел носком одну туфлю, снял вторую и принялся растегивать брюки. – Приготовь будущему мужу пижаму.

Клара задумчиво смотрела на дверь, за которой скрылся Гроссе, на расплывчатый силуэт его тела, просвечивающий сквозь матовое стекло.

От избытка событий в голове у нее все путалось. Путешествие к океану (Гроссе не баловал ее прежде загородными прогулками). Заточенный за каменной оградой полудикий юноша – сын Гроссе, абсолютная его копия. Пес с чужой головой, как отголосок ужасов Вивария. Странное забытье перед потрясающей красоты хрустальным черепом. Их первый совместный выход в свет. И венец дня чудес – предложение Гроссе.

Вот только радости почему-то не было. Более того, она чувствовала себя раздавленной, униженной, осмеянной.

Никогда за все проведенные вместе годы он не относился к ней так серьезно. Не посвящал в свои дела, не показывался с ней на людях. И уж тем более не заговаривал о браке. Так почему же она не радуется? Не торжествует долгожданную победу?

Сделав ей так странно обыгранное предложение, он уединился с хозяйкой дома, откровенно к нему неравнодушной. Конечно, Клара не ждала от него пылких речей и нежных взглядов, учитывая натуру Гроссе и их многолетнюю связь, давно превратившуюся для него в привычку. И все же. Если уж он, по неведомым ей причинам, решился на подобный шаг, то мог бы проявить к ней хотя бы элементарный такт, а не унижать перед своими же друзьями. Она интуитивно угадывала что-то неладное за каскадом обрушившихся на нее перемен, и это ее угнетало и настораживало.

Клара поменяла постельное белье, вытащила из клозета пижаму для Гроссе и, бросив ее на диван, отправилась на кухню варить кофе. Яблоко Гроэра, отполированное до блеска ее руками, лежало рядом, на барной стойке. Сама не зная зачем, она перенесла его в спальню и положила на тумбочку.

Гроссе вышел обмотанный полотенцем, прошлепал босыми ногами к дивану и натянул на себя пижаму. Молча поставив перед ним две чашки кофе, Клара скрылась в ванной.

Раздевшись, она окинула свое тело критическим взглядом. Чахлая грудь, плоский живот, узкие плечи с остро торчащими ключицами. Тонкая длинная шея.

Ну и как может выглядеть свадебный наряд на такой вешалке? – усмехнулась она мрачно и пустила из душа горячую воду, чтобы пар занавесил ее отражение.

Когда Клара вернулась, Гроссе уже лежал в постели. Выпив остывший кофе, она легла рядом. Просунув руку ей под голову, он слегка привлек ее к себе и, придав голосу надлежащую мягкость, сказал:

- Ты переедешь ко мне сразу же, как мы поженимся.

- Оставь, пожалуйста, – раздраженно отмахнулась она.

- В чем дело, Клара? Объясни. Ты мне не веришь? Я слишком долго заставил тебя ждать?

Она промолчала.

- Ну да, да. Прежде я и думать не хотел о женитьбе. Ведь ты все равно была рядом. Какая разница...

- Никакой. Если не считать, что мы живем врозь и скрываем наши отношения. Но что заставило тебя вдруг изменить своим принципам?

Гроссе понимал, нужно быть предельно осторожным. А главное не перегнуть палку. Излишняя напористость только все погубит. И он счел уместным вспылить:

- Можно подумать, я принуждаю тебя насильно. Не хочешь, не надо. Оставим все как есть. Лично я не возражаю.

- Ты прекрасно знаешь, как давно я мечтаю об этом. Но я хочу понять, почему именно теперь.

- Почему? – Он лихорадочно искал ответа. – Возможно, желание сделать тебе приятное. Ты это заслужила. Возможно, приближение старости. На каком-то зигзаге жизненного пути начинаешь понимать, что одиночество не самая лучшая вещь на свете.

- Одиночество? Тебя тяготит одиночество?! – удивилась Клара. – Но ты всегда казался мне таким самодостаточным, ни в ком не нуждающимся.

- Да, черт возьми, тяготит! – с неожиданным раздражением рявкнул он. – Это проклятое, никогда не затухающее чувство оторванности, неполноценности, физического и ментального дискомфорта. Оно, как голодный подсос в кишках, выело меня изнутри. Сколько я себя помню, я всегда был один. Моя бабка – мать отца, единственный близкий мне по крови человек, до конца своих дней жила в доме отца, в Мюнхене. Но даже от соседей скрывала сам факт моего существования. Пока я был маленький, она не позволяла мне выходить со двора. А потом определила в школу-интернат, в Зальцбург, подальше от дома. Сейчас-то я понимаю, что это делалось в моих же интересах.

Но тогда меня безумно раздражало, что учителя относились ко мне как к сироте. Домой я наведывался только на каникулы... Как ни странно, – задумчиво проговорил он, обращаясь не к Кларе, а к самому себе, – легче всего я переносил отсутствие матери. Хотя очень хотелось бы на нее взглянуть... А вот про отца не забывал ни на минуту. Мысленно я и теперь постоянно разговариваю с ним. Он – мое второе Я. Мой советчик, учитель и друг... К семнадцати годам бабка оформила мне документы на имя Эриха Гроссе, она сказала, что это фамилия моей матери, и отправила учиться в Штаты. Здесь я кончал колледж, потом университет, получал ученые степени, здесь и осел на долгие годы – не хочу говорить: навсегда...

Неожиданно резко обернувшись к Кларе, он вонзил в нее шила зрачков, злясь, что она спровоцировала его открыться перед ней больше, чем ему хотелось бы.

- Кажется, меня не туда занесло, – проворчал он. – Мы ведь говорили совершенно о другом.

- Я очень благодарна тебе, Эрих, за этот "занос", – Клара мягко тронула его руку. – Ведь ты никогда не говоришь со мной о своем прошлом. Я практически ничего о тебе не знаю.

- А тебе и не обязательно знать. Ладно. Вернемся в сегодняшний день, – успокоился он. – Тебя интересовало, почему именно теперь. Отвечаю: раз уж мы все равно вместе, так почему бы нам не узаконить наши отношения. В принципе, мы останемся друг для друга тем же, чем были. Но я знаю, какое значение это имеет для тебя. И хватит копаться в мотивах. Спрашиваю в последний раз: принимаешь ты мое предложение или нет?

Клара беспомощно рассмеялась:

- Принимаю ли я твое предложение! Конечно принимаю. Разве могу я его не принять. Быть подле тебя день и ночь. Заботиться о тебе. Угадывать твои желания. Угождать тебе во всем. Быть твоей рабыней, твоим другом, возлюбленной – перед Богом и перед людьми.

- Только не надо о Боге. Сама ведь любишь повторять, что наши души проданы Дьяволу.

- Хорошо, не будем о Боге. Но я хочу иметь на тебя права. Законные, понимаешь. Я хочу быть уверена, что ты мой. Только мой. На всю жизнь.

Он поморщился. Клара не заметила эту гримасу. Ему нетерпелось перейти к главному, а она морочила голову бабскими сантиментами.

Однако осторожность взяла верх, и он решил отложить основную часть разговора на следующий день. Надо дать ей возможность проглотить и переварить наживку и только потом начать подтягивать леску.

- Итак, наш брак успокоит тебя, и все проблемы будут решены?

- Пожалуй. Но ты еще не рассказал мне о том юноше на вилле, – напомнила Клара, уверенная, что услышит историю его любовной интриги, в результате которой он похитил своего сына и скрывает его от родной матери и закона за высоким каменным забором.

- Нет. На сегодня с тебя хватит, – категорично заявил Гроссе. – Всему свое время. Я не каждый день принимаю решение жениться.

И он опрокинул Клару навзничь, живо представив себе, что овладевает Николь. Яблоко, подарок Гроэра, намеренно сбитое его локтем, упало с тумбочки и закатилось под кровать. Клара никогда еще не видела своего возлюбленного таким пылким и рьяным.

ГЛАВА 25

Гроэр возбужденно ходил из угла в угол своей спальни. О том, чтобы уснуть, не могло быть и речи. Столько всего случилось с ним за один день. Он увидел ту, о которой грезил – наяву, живьем! Он высказал Учителю все, что о нем думал. А самое главное, ему была обещана свобода! В это невозможно поверить. Ему необходимо было с кем-то поговорить, излить душу, посоветоваться. Учитель и Клара уехали, а Джимми напился так, что заснул прямо на кухне, за столом.

Вспомнив подслушанный рассказ Учителя о сокровище, которое тот столько лет прятал в своей комнате, Гроэру захотелось еще раз на него посмотреть. Уже другими глазами.

Он вышел в коридор, постоял перед дверью запретной спальни и на всякий случай толкнул ее плечом. Дверь с легким скрипом поддалась.

Чудеса да и только, – обрадовался Гроэр. – Последнее время Учитель стал удивительно рассеян.

Джимми можно было не опасаться. Да и что такое Джимми. Опекун. Слуга, приставленный к нему, чтобы ухаживать за ним, кормить, ублажать. К тому же он совсем уже взрослый. Пусть теперь Джимми трепещет перед ним, а не наоборот.

Гроэр плотно прикрыл за собой дверь и вытащил из тумбочки хрустальный череп.

- Так вот, значит, ты какой, – в раздумье проговорил он. – А я и не знал.

Хрустальный череп слабо засветился изнутри, легкие, еле заметные волны, пронизанные острыми, как иглы, радиусами-лучами, поплыли в разные стороны, быстро заполняя комнату туманным свечением. А может Гроэру это только казалось, потому что голова у него начала кружиться, глаза закрывались сами собой, приятная истома сковала тело. Он откинулся на кровать, которая оказалась вдруг не кроватью вовсе, а бездонным колодцем, мгновенно засосавшим его целиком, как шланг огромного пылесоса. Ему даже почудился свист ветра в ушах... Чудо снова состоялось. Он снова плавал в удивительных, неведомых мирах.

Сколько это продолжалось, Гроэр не знал, очнувшись, наконец, от видений и невменяемо озираясь по сторонам. Скучные, выкрашенные в невыразительный бежевый цвет стены снова окружали его. Стены, представлявшиеся всегда такими незыблемыми, такими до тошноты надежными, оказывается вовсе не защищают его от проникновения в иные миры.

- Ну, брат, и шутки у тебя. – Гроэр озадаченно покосился на бесстрастно поблескивавший череп. – Выходит, ты – сказочно волшебный. Выходит, ты все можешь.

Заложив руки за голову, он мечтательно зажмурился. Ах, если бы это хрустальное диво помогло ему проникнуть в тело Учителя, слиться с ним, стать с ним единым целым. Тогда он сел бы вместе с ним в машину и отправиться туда, где он творит свою медицину. Где он ласкает по ночам такое желанное, но, увы, принадлежащее не ему, тело черноокой Клары.

ГЛАВА 26

Пробудившись через каких-нибудь два часа с первыми лучами солнца, Гроссе повернулся на бок и, подперев голову рукой, долго всматривался в лицо Клары. И во сне оно не освобождалось от внутреннего напряжения, о чем говорила складка между бровями и плотно сжатые губы. Он нервничал от того, что не чувствует уверенности в себе, в ней, в завтрашнем дне. Зорко наблюдая за реакциями и настроением Клары, он не мог не заметить, что даже такой героический с его стороны жест, как решение жениться на ней, не возымел желаемого результата. Скорее наоборот – насторожил. Что-то в ее поведении тревожило его, внушало опасения. Это была не та Клара, ловившая как милость мимолетные небрежные ласки, случайно брошенный взгляд, каждое полудоброе слово, зачарованно смотревшая в глаза, повсюду следовавшая за ним как верная собака.

Раньше это только раздражало его. Сейчас же, когда от нее требовалась именно такая – слепая, нерассуждающая преданность, она неуловимо ускользала от него, замыкалась в себе. Он уже не ориентировался с прежней легкостью в ее мыслях, не мог предугадать поступки.

Гроссе необходимо было сохранить власть над ней любой ценой. Казалось бы большего, чем жениться на ней, он придумать не мог. И все же требовалось что-то еще, что окончательно сломило бы ее внутреннее сопротивление. Но что?

И его осенило. Свадебное путешествие! Совместный отпуск. Если он подарит ей месяц... пожалуй будет вполне достаточно и двух недель... своего бесценного времени, самого себя, она навсегда станет его должницей.Честно говоря, она заслужила такой подарок. Тем более если учесть, что он будет последним.

Когда заспанная и разбитая Клара выползла из постели, Гроссе уже сидел в ее убогой гостиной с телефоном в руках и загадочно ухмылялся.

- А кормить в этом доме собираются? – осведомился он с заявкой на игривость. Всего лишь с заявкой, поскольку такие понятия как "улыбка", "игривость", "юмор" не приклеивались к нему ни с какой стороны.

Подозрительно покосившись на него, Клара отправилась на кухню, где на скорую руку приготовила скудный завтрак – по большой чашке растворимого кофе с сухими сливками и размороженную в микроволновой печи пиццу с грибами.

Мобильный телефон Гроссе звонил не переставая. Его вызывали в клинику, у лечащих врачей возникали проблемы, которые те не рисковали решать самостоятельно. Разыскивали "куда-то запропастившуюся" старшую медсестру... Когда к этому перезвону добавился еще и голос Николь, Гроссе взорвался:

- Это черт знает что! Они не дадут нам сказать и двух слов. Я еду на работу. А ты собирайся в дорогу. Сегодня вечером мы улетаем.

- Что делаем? – Клара не сомневалась, что ослышалась.

- У тебя появились проблемы со слухом, старушка? Я сказал: улетаем.

- Ку-да-а?

- Ясное дело, куда. В свадебное путешествие. Только, будь любезна, не набирай много вещей. Терпеть не могу таскать чемоданы. Обновить свой гардероб ты сможешь и на месте.

Сложив руки на коленях, она уставилась на него осуждающе и сочувственно – так смотрит мать на ребенка, сморозившего несусветную чушь.

- В свадебное путешествие, мистер Гроссе, обычно отправляются после свадьбы, а не до.

- А нам другие не указ. Мы, как всегда, поступим наоборот.

- И куда же мы улетаем?

- Разве я не сказал? В Египет.

Нет, определенно мозг Клары отказывался понимать и воспринимать происходящее. Ей хотелось тряхнуть головой и проснуться, потому что в ее реальной жизни такого просто не могло быть.

- В Клинике можешь не появляться. Со вчерашнего дня ты в отпуску. – Тон у Гроссе был небрежно-деловой. – Билеты на самолет, гостиницы и прочее я заказал по телефону, пока ты спала. Мои вещи соберет Айрис. Ну все. Будь готова к пяти часам. Я за тобой заеду.

Дверь за Гроссе давно захлопнулась, а Клара продолжала стоять посреди комнаты, тщетно пытаясь взять себя в руки.

Через каких-нибудь несколько часов из хладнокровных коллег-убийц они превратятся в беспечных молодоженов-путешественников. Это будет первый отдых за все пятнадцать лет их совместного существования. Она сама затруднялась найти определение тому, что творилось сейчас в ее душе. Но одно знала наверняка – там было все что угодно, только не радость.

С каждой своей новой выходкой (а она это расценивала именно так) Гроссе все больше озадачивал и настораживал ее. Его поступки казались ей нелогичными, противоестественными. Зачем, к примеру, он показал ей вдруг своего взрослого сына, если не желает ничего объяснить? Может быть потому, что в скором времени она должна стать ему мачехой? Но тогда почему он упорно отрицает, что это его сын?

Слушая рассказы о его прошлом, Клара не могла отделаться от ощущения, что он чего-то недоговаривает. Или недопонимает сам, во что было трудно поверить. Интуитивно Клара чувствовала, что искать оборванную нить нужно у самых истоков, начиная с матери Гроссе. Кем бы не была эта женщина, жива она или мертва, но она была. Она его зачала и выносила, произвела на свет. Почему он ничего не знает или не хочет знать о ней? Не в этой ли аномалии кроются истоки его жестокости?

Высказанная им самим версия казалась ей не слишком убедительной. Возможно она изменила мужу, и тот предпочел навсегда вычеркнуть ее из своей жизни, лишив материнства. Но тогда почему она не забрала ребенка, узнав, что он практически с рождения остался сиротой? Может бабка Гроссе была настолько сильной женщиной, что, следуя избранной ее сыном линии, так и не подпустила к своему внуку мать? Да нет, продолжала рассуждать Клара, она ведь сама стремилась отослать его от себя как можно дальше. Но почему? Чего она боялась или что пыталась скрыть? Хотела оградить судьбу внука от преступного прошлого его отца? Очередная загадка.

С 17 лет Эрих жил один, и никто не мешал ему встречаться с кем он пожелает, тем более с родной матерью. Но этого не произошло. Остается предположить, что она умерла при родах. Впрочем есть и еще один, вполне реальный для фашистского режима вариант – его отец сам убил свою жену. Ему ничего не стоило сделать это, если учесть, что в стенах институтов Аненербе бесследно исчезали тысячи людей.

А не повторяется ли судьба самого Гроссе в судьбе Гроэра? Не сделал ли он с матерью юноши то же, что сделал Макс Отто с его матерью? Клара уже не сомневалась, что докопавшись до тайны жизни самого Гроссе, она разгадает и тайну юного Гроэра. Но было ясно, что одними домыслами тут не обойтись. Она не может позволить себе сидеть сложа руки. Особенно теперь, когда ее жизнь так круто меняется.

Приняв наконец трудное и отнюдь не свойственное ей решение, Клара вытащила из потайного кармашка сумочки клочок бумаги, на котором несколько дней назад выписала данные частного сыскного агентства, и набрав номер, потребовала незамедлительной аудиенции. Не часто у нее выдавалось несколько часов свободного времени, чем было грех не воспользоваться.

Ее встретил приветливый молодой человек с обходительными манерами и цепким взглядом, по имени Брайан Вокер. Ранние залысины, делавшие его лоб огромным, намекали на ум и смекалку, скрывавшиеся под ним. Чтобы не тратить время и слова впустую, Клара сразу же предупредила, что сведения, которые ее могут заинтересовать, добывать ему придется на другом континенте, в Германии. Но агента это не озадачило и не отпугнуло. Напротив, широко улыбнувшись, он доверительно признался ей, что давно мечтал побывать в Европе и готов отправиться туда хоть завтра.

- Меня интересует все, что касается личности по имени Макс Отто, - сказала Клара, тотчас переходя к делу. – Единственное, что я могу вам о нем сообщить, это что он был ученым и хирургом Страсбургского университета анатомии и что в 1946 году его казнили, как нацистского преступника.

- Ого! – искренне изумился мистер Вокер, сделав круглые глаза. Он наверняка уже настраивал себя на очередную любовную интрижку. – Что ж, исходные данные более чем солидные. В соответствующих архивах на такую персону наверняка имеется исчерпывающие досье. Вопрос только в том, как до них добраться. А в каком месте Германии он проживал, вам случайно не известно?

- Совершенно случайно известно, – без тени улыбки отозвалась Клара. – В Мюнхене.

Агент удовлетворенно кивнул. И даже руки потер, беря, как ищейка, след.

- Постарайтесь разузнать о нем все, что возможно, Брайан.

Назвав агента по имени, Клара тем самым как бы устанавливала с ним более тесный и менее официальный контакт. Улыбка, тронувшая в ответ его губы, показала, что он это не только принял, но и оценил.

– Особенно сконцентрируйте внимание на его жене или возможных любовных связях, – продолжала инструктировать Клара. – Кем она была, как ее звали. – Клара намеренно не упомянула фамилию Гроссе, слишком хорошо его здесь все знали. – Какую жизнь прожила и когда скончалась... если скончалась. Да, и вот еще что. У Макса Отто был сын, рожденный в конце Второй Мировой Войны. Постарайтесь собрать сведения и о нем. – Она поднялась. – Я оплачу вам двухнедельную поездку и, поскольку тоже буду в отъезде, свяжусь с вами сама как только вернусь. Если вам удастся раздобыть хоть какие-то фотодокументы, ваш гонорар удвоится.

- С вами необычайно приятно иметь дело, мэм. – Агент отвесил ей глубокий поклон.

Покинув агентство, Клара зашла в несколько магазинчиков женской одежды, и к назначенному времени уже нетерпеливо ходила из угла в угол своей гостиной, каждый раз натыкаясь на торчащий посреди комнаты уложенный чемодан.

Ровно в пять раздался звонок. Но не в дверь, а по телефону. Сердце Клары упало.

Конечно же он передумал, – пробормотала она, протягивая к аппарату нервно вздрагивающую руку. – Я так и знала, что это всего лишь очередная издевка судьбы надо мной. Сейчас он, даже не извинившись, вызовет меня на ночную операцию в Нижнюю клинику.

Она наконец подняла трубку и молча приложила ее к уху.

- Клара! Ты что там, заснула?! – раздался раздраженный голос Гроссе. – Мы опаздываем в аэропорт. Я жду тебя внизу. Спускайся.

ГЛАВА 27

Великолепный боинг поднял их в глубокую предвечернюю синеву и, сделав над Тихим океаном плавную петлю, повернул на Восток. Им предстоял долгий, утомительный перелет. Но для Клары это было самым большим, самым волнующим событием ее жизни. В салоне первого класса кроме них находились всего два пассажира, повидимому отец и сын. Оба, едва заняв свои места, уткнулись в газеты.

Широкое мягкое кресло обволакивало, баюкало. Предупредительные стюардессы, казалось, ловили каждый их жест, чтобы, сорвавшись с места, мгновенно исполнить любую прихоть. Хотя они уже раздали им наушники для индивидуальных телевизоров, пледы, подушки, носки и "шоры" для глаз. Предложили напитки и орешки. И даже горячие мокрые салфетки вместо умывания, хотя до туалетной комнаты было рукой подать.

Клара, давно не садившаяся в самолет, успевшая напрочь отвыкнуть от любых проявлений внимания, наслаждалась этим дежурным сервисом, дававшим ей возможность снова почувствовать себя леди. Ее спутник же, напротив, с недовольным видом пережидал, когда стюардессы угомонятся и перестанут, наконец, мельтешить перед глазами, а Клара пресытится новой обстановкой, чтобы можно было приступить к делу. Впрочем он ничего не имел против французского красного вина и хорошего ужина, предложенного им уже через час после взлета. Его желудок умиротворенно затих, но мысль продолжала напряженно работать, подбирая нужные слова.

- Ну вот, теперь у нас времени хоть отбавляй, и некому донимать нас звонками, – с нарочитой небрежностью начал Гроссе. – Будешь смотреть телевизор или продолжим нашу беседу?

И он еще спрашивает! - удивилась про себя Клара.

- Я вся внимание, Эрих! Мне просто не хотелось тебя подгонять.

- Отлично... Итак, я обещал тебе объяснить Гроэра.

- Как странно звучит: "объяснить Гроэра".

- Ты должна как следует во всем разобраться. – И он с пафосом добавил: – Я мог иметь тайны от любовницы, но не от супруги.

Гроссе надолго замолчал. Лишь монотонный рокот мотора заполнял наступившую паузу. Клара не торопила, понимая, что сейчас услышит что-то очень важное. Может быть самое важное для них обоих.

- Я сказал тебе там, на берегу океана, что Гроэр не сын мне. Ведь ты не поверила, верно?

- Нет, Эрих, не поверила, – чистосердечно призналась она.

- Я не виню тебя. Поверить действительно трудно, когда налицо такое поразительное сходство. И тем не менее я сказал правду. Гроэр не сын мне. Он вообще не имеет родителей. Нет и не было на свете женщины, зачавшей и родившей его. Он не человек – в общепринятом смысле слова. У него нет законного права на жизнь. О его существовании никто, кроме нас с тобой и Джимми, даже не догадывается.

Клара потрясенно смотрела на Гроссе.

- Я ничего не понимаю, Эрих. Я ровным счетом ничего не понимаю, – пробормотала она, сжимая виски. – Наверное я схожу с ума.

- Сейчас поймешь. Он – моя абсолютная копия. Мой биологический дубликат. Я вырастил его искусственным путем из клетки собственного тела. В колбе! Понимаешь, в колбе. Как какую-нибудь спору или микроб. Он – результат моего неожиданно удавшегося опыта, мой экспонат. Моя безраздельная собственность.

Клара нервно сглотнула.

- Ты ведь знаешь, в чем суть клонирования?

- Разумеется. Вегетативное внеполовое дублирование исходной особи. Или что-то в этом роде.

- Именно в этом роде. – Он одобрительно кивнул. – Помнишь как в Библии: "И навел Господь Бог на человека крепкий сон (наркоз, надо понимать); и, когда он уснул, взял одно из ребер его, и закрыл то место плотию. И создал Господь Бог из ребра, взятого у человека, жену, и привел ее к человеку". Обрати внимание, Бог не только сотворил клона хирургичес-ким путем, но и поменял ему пол. – Гроссе допил оставшееся в бокале вино и сделал знак стюардессе: повторить. – Сейчас много кричат о клонинге. Одни восхищаются и пророчат этой отрасли генной инженерии великое будущее, другие бранятся и предают ученых-новаторов анафеме. Я давно уже с тайным злорадством наблюдаю за тем, как мучительно долго и нудно плетутся современные мне генетики к своей основной цели – клонированию человека.

Был такой ученый Ганс Шпеман. Это он еще в 1938 году подал идею использовать ядра клеток с полным набором генов для воспроизведения целого организма. Но только двадцать лет спустя некто Стюард впервые осуществил эту идею на практике, клонировав таким путем... морковь. Воодушевленные его успехом, клонированием начали баловаться все кому не лень. Так на свет появились американские клоны-головастики Бриггса и Кинга, английская лягушка Джона Гардона, швейцарские мышки-полуклоны Ильмензея, выведенные в Джексоновской лаборатории по методу Маркерта. И наконец, (О, триумф!) под занавес уходящему тысячелетию шотландец Уилмут подарил миру знаменитую овечку Долли – генетическую копию матери, полученную хирургическим путем. Два жеребенка, Бриллиант и Звезда, были клонированы из ДНК исходной особи в Университете штата Айдахо. Китайцы вырастили клонов монгольских газелей во чреве домашних коз. В прошлом году в Сеульском университете профессор Хван У-Сук создал клона собаки, по кличке Снаппи. Правда, для того, чтобы этот очаровательный отпрыск афганской борзой появился на свет, профессор безуспешно внедрил больше тысячи генетически измененных эмбрионов 123-м суррогатным самкам.

Сев на своего конька, Гроссе углубился в малоинтересные его слушательнице дебри и казалось начисто забыл, где находится и куда летит. А ей так хотелось, прильнув к иллюминатору, насладиться тем редким ощущением, когда облака оказываются не над, а под тобой, когда на Землю, по которой обречен всю жизнь ползать, можно взглянуть свысока.

- Итальянец Чезари Галли склонировал сразу четырнадцать поросят, – гнул свою линию Гроссе. – Появились уже не только искусственные копии лошадей, коров, свиней, овец, кошек, но и их потомство. А япошки так навострились клонировать мамонта по клетке сохранившейся в вечной мерзлоте реликтовой плоти. Уже и суррогатных самок подобрали – слоних не то из Индии, не то из Гон-Конга. В газеты и журналы, как водится, попадают лишь удавшиеся эксперименты, тогда как вся их неприглядная кухня остается за кадром. Статистика, на сегодняшний день такова: из сотен клонированных эмбрионов удается получить примерно 1% клонов, большая часть которых вскоре тоже погибает. А теперь представь, что с такими результатами они стали бы клонировать человека.

Нет,- подумала с досадой Клара. – Его уже не остановить.

- Самое интересное, что технология, в принципе, достаточно проста. Из организма донора извлекается неповрежденное ядро соматической клетки, вся генетическая программа которой закодирована в ее сорока шести хромосомах. Ядро имплантируется в женскую яйцеклетку особи того же вида, (впрочем виды можно и комбинировать), собственное ядро которой предварительно разрушается, скажем ультрафиолетовым лучом. С удалением ядра женская яйцеклетка лишается присущего ей хромосомного набора. При удачном стечении обстоятельств клетка разовьется в эмбрион, а эмбрион – в заранее запрограммированную генетически идентичную копию организма оригинала.

Клара-невеста терпеливо слушала небесную лекцию своего жениха.

- Хоть механизм клонирования животного и человека один и тот же, именно с человеческим эмбрионом все терпят фиаско. До сих пор ни одна страна мира не добилась успеха. И вовсе не из-за этических соображений и не из-за запретов общественности или властей. Просто все их клоны остаются на самых ранних стадиях развития – дальше деления искусственно оплодотворенной яйцеклетки на шесть клеток дело почему-то не идет.

- Но ты только что сказал, что Гроэр...

Гроссе самодовольно усмехнулся.

- Еще минуту терпения, и мы вплотную подойдем к нему... Когда в начале сороковых в секретных лабораториях Аненербе мой отец в сообществе с коллегами-генетиками начал свои первые эксперименты с клонированием, причем не лягушек или мышей, а сразу человека, они были абсолютными пионерами. Цели перед ними стояли грандиозные. С одной стороны, они собирались клонировать целую армию слуг и рабов с заранее подобранной наследсвенностью, со строго определенными физическими и умственными свойствами. А с другой – растиражировать арийскую расу, ее лучших, чистокровных представителей.

- Евгеника, – едко подсказала Клара. – Искусственное улучшение или "разведение" породы человеческой. Встав на этот скользкий путь избавления от неполноценных, с их точки зрения, людей, твои любимые нацисты начали с насильственной стерилизации 225 тысяч человек, чтобы те не могли оставлять после себя потомства, а кончили истреблением миллионов.

- Напрасно ты думаешь, что идеями сэра Гальтона – того самого, что предложил термин "евгеника", увлекались только нацисты. Я сейчас тебе кое-что процитирую, а ты попытайся угадать автора. - Гроссе загадочно и насмешливо ухмыльнулся: – "Общество не должно позволять дегенератам производить себе подобных. Если бы фермеры увеличивали поголовье скота за счет разведения худших особей стада, их следовало бы отправить в сумасшедший дом. В один прекрасный день мы поймем, что не вправе позволять гражданам нежелательного типа оставлять после себя потомство".

Клара пожала плечами:

- Ну и кому же принадлежат эти "гениальные" слова?

- Рузвельду, моя дорогая. Теодору Рузвельду – 26-му президенту страны-защитницы прав человека. И давай не будем отклоняться от темы.

- Эрих, меня озадачивает другое. Откуда ты все это знаешь? Я имею ввиду – про твоего отца. Ведь ты его никогда даже не видел. Кто мог рассказать тебе о его опытах, о его планах?

- А не слишком ли много ты задаешь вопросов, радость моя? – Он недобро прищурился.

- Не слишком, – парировала Клара, – если учесть, что мне теперь, как будущей законной супруге, дозволено знать всё. Разве не ты сам так решил?

- Логично... – Некоторое время Гроссе как-то странно смотрел на нее – задумчиво и озадаченно, собрав лоб в глубокие продольные складки. И наконец сказал: – Я затрудняюсь дать тебе исчерпывающий ответ. Да и себе тоже. Многое, наверное, угадываю интуитивно, печенкой, так сказать. Разве ты сама никогда не пользуешься интуицией? Иногда мне кажется, что о нацистах и Аненербе я знаю больше, чем кто-либо другой. Быть может оттого, что всегда интересовался этой темой, прочитав о них все, что сумел найти.

Что же касается непосредственно опытов отца... Мне крупно повезло. Все свои дневники, все записи экспериментов он хранил у нас дома – у себя дома. Когда начался Нюрнбергский процесс, бабка надежно их спрятала. На случай обыска. Я, разумеется, ничего об этом знать не мог. Опасаясь преследований, она уничтожила все следы собственного сына – фотографии, одежду, личные вещи. Только дневники почему-то пощадила, хотя именно они могли сыграть для нас роль заложенной мины. Скорее всего, она просто про них забыла.

Я еще не окончил университет, – продолжал вспоминать Гроссе, –когда моя бабка вызвала меня перед смертью к себе. Мне пришлось срочно вылететь в Мюнхен, но я опоздал... Вернувшись после ее похорон, я перерыл весь дом в поисках хоть какой-нибудь вещи или фотографии – отца или матери. И неожиданно для себя наткнулся на бесценное сокровище! Его дневники пролежали все эти годы на чердаке, на дне старинного сундука, под полуистлевшим бабкиным тряпьем. Вот так и попали ко мне отцовские записи.

Изучив их досконально, я сумел не только повторить его опыты, завершить то, чего не успел завершить он, но и пойти дальше. Его записи стали основой, стартовой площадкой для моих собственных изысканий. Но, что самое главное, в них были подробнейшие разработки техники клониро-вания, с поэтапным описанием проводимых им опытов. – Гроссе тяжко вздохнул. – Если бы эти ублюдки не лишили его жизни, он наверняка довел бы начатое до конца.

- Не переживай так. Твой отец оставил после себя не только записи, но и достойного преемника. Ты добился невероятных результатов. И в области трансплантации... Один твой "Виварий" чего стоит. – При упоминании о Виварии Клару передернуло. – И в области генетики... Эрих! Получается, что ты первый ученый в мире, осуществивший на практике клонирование человека! Да ты же войдешь в историю...

- Как бы не так, – хмыкнул Гроссе. – В Штатах клонирование гомо сапиенс запрещено законом. Пронюхай кто-нибудь о существовании Гроэра, и меня объявят не героем, а преступником рода человеческого. – При последних словах он снова сделал свой характерный жест – повел шеей, будто что-то мешало ему. – И потом, в мои планы вовсе не входило его кому-либо показывать... Кроме тебя.

Клара молча ждала продолжения.

- У меня на него другие виды. Иначе я не стал бы вкладывать в него столько времени, сил и труда. Ты даже представить себе не можешь, через что я прошел. Ведь передо мной стоял целый ряд сложнейших задач: создать свою генетическую копию, вырастив плод исключительно лабораторным путем – без женского организма – от первого клеточного деления до полного "внутриутробного" созревания.

Гроссе умолк ненадолго, мысленно просматривая и переживая трудности тех лет. Выражение сосредоточенной озабоченности появилось на его лице, на сей раз прорезав лоб двумя вертикальными складками. Он вполне мог бы обойтись без всех этих подробностей. Для той роли, что отводилась Кларе, ей совсем необязательно было знать их. Но он не смог отказать себе в удовольствии поведать хоть одной живой душе о своем триумфе. Скрывать от всех то, что на века обессмертило бы его имя, было сущей пыткой для него. К тому же ему крайне важно было убедить Клару в искусственном, нечеловеческом происхождении Гроэра.

- И я это осуществил. Без посторонней помощи, заметь. В одиночку! Я сотворил своего аутентичного двойника.

- Гениально, Эрих! Какая жалость, что его нельзя показать миру. У меня так и стоят перед глазами броские заголовки газет и журналов, break news на телевидении и ваше изображение, ваши портреты повсюду. Это была бы сенсация века. Ведь он действительно твоя абсолютная копия. Одно лицо, одна фигура – рост, комплекция... ну, с поправкой на возраст, конечно. Одинаковые манеры, жесты, мимика. Тембр голоса... – Устыдившись своей несдержанности, Клара оборвала поток выплеснувшихся эмоций, став снова слушательницей: – Извини, я кажется тебя перебила. Итак, тебе удалось каким-то чудом вырастить эмбрион в "колбе". Что было потом, когда ему пришло время "появиться на свет"?

- Первые месяцы я растил его сам, не мог никому доверить. Малейшая оплошность, малейшее упущение могли стать роковыми. Для меня в ту пору не существовало ничего, кроме этого крошечного кусочка живого мяса. Я был ученым-экспериментатором, медсестрой, его нянькой и матерью – в одном лице.

- Могу представить себе, как это было трудно. И как он дорог тебе. Дороже родного сына, – опрометчиво высказалась Клара. – Он должно быть очень любит тебя.

На свое счастье Клара смотрела в иллюминатор, иначе взгляд возлюбленного испепелил бы ее на месте. Но Гроссе умел держать себя в руках.

- Лишь когда он начал произносить первые слова и сделал первые самостоятельные шаги, – ровным голосом продолжил он, – я окончательно уверовал в то, что сотворил нормальное полноценное существо, и позволил себе немного расслабиться. Я купил виллу на безлюдной, дикой скале над океаном, вдали от дорог и жилищ – ту самую, где ты только что побывала, и поселил там своего клона с доверенным, безраздельно преданным мне человеком. Этот малый был ему и нянькой, и кухаркой, и воспитателем.

- Почему же все заботы ты возложил на одного человека? Ведь штат прислуги для тебя не проблема.

- Штат прислуги это штат глаз, ушей и языков. Штат свидетелей, которые мне ни к чему.

- Неужели за столько лет этот бедняга Джимми ни разу не отлучался с виллы?

- "Бедняга Джимми" принадлежит мне, со всеми своими потрохами. Он был первым моим пациентом, кому я, рискуя собственной карьерой и именем, бесплатно пересадил блок легкие-сердце. Я подарил ему жизнь, и он по сей день наслаждается ею на лоне природы в полном здравии и достатке, в чем ты имела возможность убедиться. За бесценную услугу Джимми обязался расплатиться со мной верной службой, в каких бы формах она не выражалась, так как платить ему было больше нечем. Ты находишь мои условия слишком суровыми?

- Нет. – Клара задумалась. – Пожалуй, нет. Хотя... Навсегда лишиться возможности иметь семью, отказаться от общения с людьми, со своими близкими...

- А кто сказал, что навсегда? –Гроссе изогнул вопросительным знаком бровь. – Мы заключили контракт сроком на двадцать лет, по истечении которых он получает свободу и щедрое вознаграждение впридачу.

- И как долго ему осталось ждать?

Гроссе напрягся, как тетива на стреле, как хищник, преследующий добычу, перед финальным прыжком. Ему понадобилась вся сила воли, чтобы сохранить внешнее спокойствие и невозмутимость.

- Именно это я и собирался обсудить с тобой, – произнес он небрежно.

Но тут их разговор прервал голос из динамика, сообщавший, что самолет идет на снижение для посадки в аэропорту Кеннеди. Клара заерзала, спеша пристегнуться, и повернулась к нему спиной, силясь рассмотреть в предвечерней дымке вросший в небо Нью-Йорк. Гроссе пришлось ослабить тетиву, спрятать когти и раздражение.

Проклятый самолет, – выругался он про себя. – Нашел время садиться.

ГЛАВА 28

Битый час они бесцельно слонялись мимо бесконечных сувенирных и винных магазинов, завлекавших покупателя беспошлинной торговлей, выпили по чашке обжигающего кофе-экспрессо и наконец снова вернулись на борт.

Гроссе терпеливо ждал, когда самолет наберет высоту и ляжет на курс, распластав крылья над Атлантическим океаном, на который Кларе уже не удастся поглазеть, поскольку космическая, непроглядная ночь дегтем прилипла к иллюминаторам. Перед ним возникло улыбающееся лицо стюардессы с мокрыми салфетками в лоточке.

- Через несколько минут, – сладким голоском проворковала она, – мы предложим вам поздний ужин.

Он уже открыл было рот, чтобы ответить резким отказом, но Клара опередила его.

- Как это кстати! – весело воскликнула она, обтирая ладони горячей салфеткой. – Я до чертиков проголодалась. А ты?

- Я тоже, – пробурчал он. – Принесите мне мартини. Пожалуйста.

Когда они покончили с едой, по нью-йоркскому времени близилась полночь, а по калифорнийскому – был на исходе третий час ночи. Глаза Клары подернулись сонной пеленой. Стюардесса помогла ей превратить кресло в не слишком удобную, но все же кровать. Клара завернулась в плед и, пожелав кипящему негодованием Гроссе спокойной ночи, зажмурилась.

Два других пассажира, в промежутках между кормлениями, казалось только и делали, что спали. Он знал, что сам не уснет ни на минуту. В самолете ему это никогда не удавалось. На его счастье, часа через полтора, повертевшись несколько раз с одного бока на другой, Клара выровняла кресло и тронула его за руку.

- Ты не спишь?

- Уже выспался.

- Я тоже. Мы кажется с тобой чего-то недоговорили, – попыталась вспомнить Клара. – Прости. Столько впечатлений сразу. Голова идет кругом.

- Нет проблем, – тотчас оживился он.

- Ты помнишь, на чем мы остановились?

- На клонировании. – Хотя на самом деле они уже вплотную подошли к судьбе Гроэра, Гроссе решил, что еще недостаточно полно раскрыл перед Кларой саму идею. – Я хочу, чтобы ты хорошо себе представила, что оно сулит человечеству. Прежде всего, квазибессмертие выдающихся личностей. К сожалению, у гениев, как правило, рождаются самые обыкновенные дети. Природа не любит повторяться. Но есть способ обойти ее, скорректировать. С помощью вегетативного размножения гения можно будет дублировать до бесконечности, обогащая сокровищницу человеческих знаний неиссякаемой мощью его ума.

- Я поняла! – воодушевленно воскликнула Клара. – Ты обессмертил себя в облике своего двойника, целиком тебя повторившего! Когда тело твое потихоньку износится, а ум потеряет остроту, тебе на смену придет второй Гроссе, полный энергии и новых, нереализованных идей. Он примет от тебя эстафету, продолжит твою деятельность. Ты скрываешь его от людей, чтобы потом незаметно подменить им себя!

- Ты действительно круглая дура или только прикидываешься? –прошипел он сквозь стиснутые зубы.

Она обиженно и недоуменно округлила глаза.

- Ты не дала мне закончить свою мысль. Это только один из вариантов решения проблемы смерти. Вполне приемлемый для человечества, как единого сообщества планеты. Но не для самого оригинала, с которого снята копия. Не для меня, в частности. Ведь в этом случае жить останется мой клон, а я умру, как простой смертный, в положенное время.

- Что поделаешь, Эрих. Таков удел каждого из нас.

- А я не хочу быть простым смертным! Не желаю быть каждым из вас! – прорычал Гроссе сдавленно.

Будь они дома, он обрушился бы на Клару лавиной. Но здесь, в самолете, надо было думать о том, чтобы не привлечь к себе внимание стюардесс, не разбудить пассажиров. Набычившись, он долго хмуро молчал, барабаня пальцами по подлокотнику. Наконец ему удалось взять себя в руки и он заговорил снова.

- Я должен жить. Жить сам. Понимаешь? Я и мой клон, при всей нашей идентичности, не одно и то же. Для меня он – иная биосистема, всего лишь мое зеркальное отражение. Вот скажи, если ты будешь знать, что после твоей смерти твое зеркальное отражение будет продолжать жить, тебе от этого станет легче?

- Нет, Эрих. Конечно нет. – У Клары стучало в висках. Капельки пота проступили над верхней губой.

Почувствовав, что чрезмерной эмоциональностью выдает себя, Гроссе заговорил нарочито-бесстрастным голосом – будто читал лекцию перед собранием медиков.

- Рассмотрим другие преимущества вегетативных потомков. Общество будущего станет расценивать клонов не как самостоятельные, узаконенные личности, а всего лишь как своеобразный комплект, полный набор запасных органов для конкретного индивидуума, оригинала данного клона. Представь грандиозную ферму, на которой, по заказам клиентов, вызревают сотни, тысячи клонов. И среди них черноволосая смуглая девочка-подросток – твоя вегетативная копия, Клара. – Он выдержал эффектную паузу, чтобы она могла осмыслить услышанное, но Клара хранила молчание. – Как только клиент начинает сдавать – стареет или заболевает, или просто решает, что время настало, он ложится на операционный стол, и ему меняют все внутренние органы, включая эндокринную систему и весь объем крови, на молодые и здоровые. По сути – на его собственные органы, выращенные из клеточки его тела. Та же группа крови, тот же резус фактор, те же генетические и биологические свойства, то же строение. И никакого тебе риска отторжения, никаких проблем несовместимости. И не нужно охотиться за чужими жизнями или караулить чужую смерть. Что ты можешь возразить против такой перспективы?

Возможно Клара и восприняла бы с энтузиазмом мечты Гроссе о столь заманчивом будущем человечества – в теории всегда все звучит гладко да складно – если бы собственными глазами не увидела Гроэра, красивого, эмоционального, разумного.

- Только одно: твой вегетативный дубликат такой же живой человек, как и ты. – Голос Клары дрогнул.

- Категорически отрицаю! – Он ударил кулаком по подлокотнику. – Гроэр всего лишь искусственно выведенная копия человека. Я абсолютно уверен, что большинство ученых мира согласится со мной. – Сделав паузу, чтобы успокоиться, он снова принялся обрабатывать Клару: – Мне нужно время, понимаешь! Много времени. Гораздо больше, чем способна дать одна ничтожная человеческая жизнь. И человеческое сообщество должно быть заинтересовано в этом, поскольку я один могу подарить ему бессмертие.

- Не лицемерь, Эрих, – тихо проговорила Клара. – Меньше всего тебя волнуют проблемы человечества. Ты думаешь только о себе. О себе одном.

Он остановил на ней тяжелый взгляд, будто размышляя, уничтожить ее немедленно или пропустить выпад мимо ушей. Не выдержав его взгляда, Клара отвернулась к окну, за которым уже во всю ширь разгорался ускоренный сменой поясов рассвет. Там внизу, под монотонно урчащим самолетом простирался Атлантический океан. А может и Средиземное море. Где, на какой широте зависла она, беззащитная игрушка недоброй судьбы? Между небом и землей? Между Америкой и Африкой? Или между Жизнью и Смертью?

- Заблуждаешься, – ей в затылок сказал Гроссе. – О тебе я тоже подумал. Следующего клона мы вырастим для тебя. Вместе. Мы оба обретем бессмертие.

- Боюсь, ты несколько запоздал, – не оборачиваясь, с мрачной иронией обронила она.

- Когда мы разговариваем, Клара, я должен видеть твои глаза, – прошипел он.

Очень медленно она повернулась. Сейчас, глядя на них со стороны, трудно было бы сказать определенно, кто они – ссорящиеся влюбленные, намертво повязанные друг с другом коллеги, или заклятые враги. Он взял обеими руками ее голову, приблизил к себе, будто собирался впиться в ее губы губами. На какое-то мгновение ему показалось, что голова в его ладонях уже бестелесна, как хрустальный череп атлантов.

Его передернуло. Ведь он тысячи раз целовал это лицо, эти сочные, всегда волновавшие его губы, эти бархатные, излучающие беззаветную преданность глаза. Эта женщина – его собственность. А отказываться от того, что принадлежит тебе одному, всегда трудно. Но Гроссе давно научился наступать на горло своим чувствам, душить в себе любые проявления слабости. Важно только то, что работает на его идею. Все прочее должно быть безжалостно отметено. Сконцентрированная железная воля, целеустремленность и холодный расчет – вот единственные его помощники в достижении намеченного.

Гроссе необходимо было знать, знать наверняка, что творится в голове Клары. А она, как на зло, постоянно от него ускользала. И это приводило его в бешенство, которое к тому же нужно было всячески скрывать.

- Да скажи же что-нибудь! – не выдержал он. – Я хочу знать, что ты обо всем этом думаешь.

- Думать я буду потом, – отозвалась Клара, силой высвобождаясь из его рук. – А пока я слушаю. Ведь ты же еще не все мне сказал.

Нет, он сказал ей далеко не все. Он не сказал ей самого главного. Ему необходимо – не заставить, а убедить ее взять на себя ту миссию, которая ей отведена. Принять ее добровольно, без принуждения. Ему нужно быть абсолютно уверенным, что она не подведет.

Он ласково потрепал ее по щеке, прикрыл ладонью ее нервно сжимавшую подлокотник руку.

- Я хочу, чтобы ты уяснила главное. Повторю еще раз: Гроэр – не человек. Он – лабораторный экспонат. У него нет родителей, нет права на наследство, равно как и права на работу, дающую ему возможность позаботиться о самом себе или о семье, если бы он пожелал завести таковую. У него нет документов – ни паспорта, ни свидетельства о рождении, ни закрепленного за ним местожительства. У него нет законного места в обществе людей! И даже собственного имени. Ведь "Гроэр", если ты догадалась, всего лишь вольная комбинация моих инициалов.

- К чему столько лишних слов! Скажи сразу, – сдержанно посове-товала Клара, – Гро-Эр – твои ходячие запчасти.

- Да, черт возьми! Да! – с облегчением выдохнул Гроссе. – Наконец-то ты ухватила суть.

- Один маленький вопросик, – вкрадчиво проговорила Клара, глядя ему в глаза: – А тебе не приходило в голову, что этот искусственно выведенный юноша все-таки твой сын?

Гроссе заерзал на месте. Вопрос-стрела угодил в цель. И как по заказу из-за горизонта вынырнуло огромное красное солнце, ударив ему в глаза. Он непроизвольно зажмурился. Потом, потянувшись через Клару, в сердцах хлопнул шторкой иллюминатора и включил индивидуальное освещение.

- Так будет лучше... Видишь ли, для обзаведения естественным потомством требуется гораздо меньше времени. Особенно нам – мужчинам. Я же на создание этого потомка положил всю свою сознательную жизнь, все свои силы, знания, способности. Я отдал ему бесчисленное множество бессонных ночей. Более того, ради него я пожертвовал простыми радостями жизни. Я имею полное моральное право распоряжаться им по своему усмотрению, поскольку цель его возникновения была мною заранее запрограммирована.

Он сделал передышку и заговорил снова:

- Твое отношение ко всему этому, мягко говоря, поражает меня. Ради спасения ничтожных, абсолютно чужих тебе людей, вся ценность которых на дне их кошельков, ты, вместе со мной, спокойно отбирала жизни у таких же симпатичных парней, каким тебе кажется Гроэр. Когда же речь зашла о продлении жизни самого близкого – любимого тобой – человека, ты вдруг решаешь занять позицию общественного обвинителя, отказываешься меня понимать.

Логичность приводимых им доводов, с которыми трудно было не согласиться, казалась очевидной.Если бы не одно парадоксальное но: Судьба Гроэра не могла быть безразлична Кларе именно потому, что, независимо от себя, она отождествляла его с "самым близким – любимым ею человеком".

А Гроссе продолжал атаковать, воздействуя на чувства и разум Клары с разных флангов.

- Ты обвиняешь меня в эгоизме. Думаешь, меня волнует только собственная персона. Очередное заблуждение. Наука! Вот что для меня превыше всего. Моя жизнь принадлежит ей. Я рожден для великих открытий. Я – человек Будущего! Задумав эту беспрецедентную тотальную трансплантацию, я вполне отдаю себе отчет, какому риску себя подвергаю. Поскольку любой первопроходец всегда рискует. Но сознательно иду на этот шаг во имя высоких целей. Не эгоизм, а альтруизм руководит мною. Должен ведь кто-нибудь стать первым. Пусть им буду я!

Клара отлично понимала, что он лукавит. Но понимала она и то, что Эрих Гроссе действительно великий ученый, может быть самый великий ученый за последние столетия, способный поднять мировую науку на новую ступень. И если ее все еще терзали сомнения, то лишь потому, что ее чувства раздвоились между Гроссе сегодняшним и копией юноши ее мечты. Земля треснула под ее ногами, и между двумя точками опоры разверзлась пропасть. Куда ей следует переступить, чтобы пропасть не поглотила ее? Она пребывала в растерянности.

И, устав сопротивляться, Клара приняла наконец единственно преем-лемое в ее положении решение – довериться всемогущему гению Гроссе, поступать и думать так, как он того желает.

- А ты уверен, что помолодеешь, завладев его внутренностями? – ровным голосом поинтересовалась она.

- Вне всякого сомнения. Я продлю свою жизнь, что необычайно важно для меня на данном этапе, – тотчас воодушевился Гроссе, почувствовав, что в Кларе произошел, наконец, желаемый перелом.

- Допустим, внутренне ты станешь двадцатилетним. Как он. Но внешне останешься пожилым человеком.

- Во-первых, внешность второстепенна. Внешность меня не волнует. А во-вторых, в моем обновленном организме непременно начнется процесс регенерации. Кожа разгладится, посвежеет. Исчезнет седина. Отпечаток прожитых лет постепенно сотрется...

- Послушай, а тебе не кажется, что более разумным было бы сделать трансплантацию наоборот – пересадить свой мозг в тело Гроэра? – перебила Клара. – Так сказать, поменять жилплощадь. Или же поменяться головами. Эту технику ты, кажется, неплохо освоил. При такой рокировке ты сохранил бы жизнь обоим...

- Я думал об этом, – вполне серьезно отреагировал Гроссе. – Перебрал все возможные варианты. Теоретически ни один из них не исключается. Пока только теоретически. Когда-нибудь потом, с последующими клонами может быть. Сегодня я все еще в стадии экспериментирования, поиска. Да, обитатели моего Вивария живут, думают, функционируют. И все же, с ними пока не все ладно. Остается целый ряд нерешенных проблем. Но дело даже не в этом.

Он замялся, подбирая подходящие слова.

- Если бы я сказал тебе, что верю в Бога, ты бы дико смеялась. Не верю я и в существование души. Я перепахал человеческую плоть вдоль и поперек. Проник в головной и костный мозг, в нервы, сосуды, сердце. И нигде не обнаружил ее присутствия. Но есть в живом организме некая неуловимая, таинственная субстанция, которая гаснет или улетучивается, едва материальной оболочки коснется смерть. Не случайно мертвец не имеет ничего общего с тем, чем... или кем он был при жизни. Это как сброшенная змеей чешуя. Она сохраняет прежние формы, но пуста внутри. – Он нервно сжал кулаки. – Одним словом, я не уверен, что, пересадив в другое тело свой мозг, вместе с ним заберу и то, чем я являюсь – себя. Даже если тело это сотворено по моему образу и подобию. Мозг лишь биомеханизм, с помощью которого Я мыслю. Вот почему мне хочется остаться в собственной шкуре... И наконец самое главное.

Теперь его рука нашла руку Клары, накрыла ее и, требовательно сжав, заставила Клару повернуться к нему лицом.

- Ты знаешь, техника моя безупречна. Но не могу же я сам себе делать операцию. Вот в чем загвоздка.

- Резонно. – Клара смотрела на него в упор. – И кому же ты намерен доверить столь ответственную миссию?

Вот оно!

Гроссе, как морская хищница-актиния, вобрал в себя все щупальца, превратившись в клубок, в сгусток спрессованной энергии, гулко пульсирующей внутри. Он весь сейчас был сконцентрирован в одном кратком мгновении, от которого зависело все, к чему он так отчаянно стремился, к чему годами шел напролом и в обход, по головам и жизням других людей. Но Клара не должна знать, как много он на нее поставил, не должна почувствовать, что он... боится.

И, откинувшись на сиденье, он ровным, почти беспечным тоном произнес всего два слова:

- Тебе, Клара.

Она давно уже все поняла, но предпочла разыграть изумение.

- Мне?!. Ты сошел с ума! Я всего лишь старшая медсестра клиники и твой ассистент. У меня нет ни соответствующего образования, ни лицензии.

- Твои дипломы и лайсенсы мне ни к чему. Я – твой университет. Я скрупулезно обучал тебя, тренировал, натаскивал. И всегда поражался твоей способности схватывать все на лету, понимать меня с полуслова, с полувзгляда, безупречно ориентироваться в самых сложных ситуациях. Ты давно уже первоклассный хирург, владеющий всеми тонкостями моего собственного мастерства, и отлично знаешь это. Ты много раз работала самостоятельно. Я специально предоставлял тебе такую возможность. И у меня нет ни малейших сомнений, что ты справишься с операцией. Тем более, когда от тебя будет зависеть жизнь любимого человека. Ведь ты любишь меня, Клара?

Впервые за все эти годы он задавал ей подобный вопрос. Она была почти уверена, что чувства ее его не только не интересуют, но и тяготят.

- Конечно я люблю тебя, Эрих. Ты слишком хорошо это знаешь. Но, прошу тебя, не требуй от меня немедленного ответа. Я не готова дать его сейчас. Мне нужно все обдумать.

Он долго смотрел на нее со смесью разочарования и досады во взгляде. Однако, поразмыслив, решил, что у него нет причин для беспокойства, поскольку сконструированные им обстоятельства играют ему на руку. Их первый совместный отдых, смена впечатлений, его обещание жениться на ней. Отпуск, который она проведет вместе с ним, вдали от Клиники и дома, от рутинных, угнетающих ее обязанностей, поможет ей полнее осознать, что он – ее судьба, ее повелитель и кумир, что нет на свете такой жертвы, которую она не принесла бы на алтарь своей любви ради него и для него.

- Договорились, – небрежно-беспечным тоном наконец согласился он. – Целых две недели мы просто отдыхаем. И до конца путешествия не будем возвращаться к этой теме.

Оба одновременно заглянули в иллюминатор. Ультрамариновая чаша Средиземного моря, лениво отползая под брюхо самолета, уступала место царству песков и скал. Из голубого небытия живой бескрайней картой на них надвигалась Африка – зеленый позвоночник долины Нила на желтом теле Сахары. Самолет летел уже значительно ниже, позволяя разглядеть едва ли не в деталях дороги, поселения, треугольную дельту Нила с его ветвистыми рукавами. Забыв обо всем на свете, Клара прижалась лбом к стеклу.

- Вот они, самые-самые! – завороженно прошептала Клара. – Самая длинная река в мире, самая большая пустыня, самая древняя страна...

- Забыла про Средиземное море, – рассеянно дополнил Гроссе. – Не считая Мертвого моря – самое соленое. Его дно покрыто солевыми горами. И хотя оно опять же самое теплое, купаться в нем заранее не рекомендую, обожжет глаза и лицо.

- Смотри! Пирамиды! – по-детски взвизгнула Клара. – Боже! Не могу поверить своим глазам. Эрих! Неужели это наяву?

Он посмотрел ей в затылок со странной смесью удовлетворенности, превосходства и сострадания.

ГЛАВА 29

Они приземлились в аэропорту Каир. Такси доставило их в экзотический отель Mena House Oberoi, в старом дворце которого для них был забронировал роскошный трехкомнатный номер с высоченными потолками, декорированный в традиционном восточном стиле. Арки и окна – в форме луковицы, золоченые стены покрыты тончайшими узорами ручной работы, ажурное кружево деревянных резных перегородок, располагающая к отдыху мягкая мебель на вычурных ножках, ковры, мутаки, необъятных габаритов кровать под шитым золотом балдахином, со спинкой в форме лотоса во всю стену.

Обследовав просторные апартаменты – столовую, гостиную, спальню, Клара вышла на открытую со всех сторон веранду, и застыла от восхищения. Прямо перед ней, заслоняя полнеба, высилась огромная пирамида.

- Эрих! Эрих! Иди скорее сюда! – закричала она. – Наш отель у самого их подножья. С ума сойти можно!

- Это мой сюрприз тебе. - Гроссе показался в дверях. Снисходительная улыбка приподнимала один уголок его тонкогубого рта. – Однажды я уже останавливался здесь. А помимо меня в этом отеле жили Чарли Чаплин, Черчилль, Рузвельт, Никсон, Картер, ну и всякие там короли. На эту старую развалину, – он небрежно кивнул в сторону пирамиды, – ты еще вдосталь наглядишься. Кстати, из зала ресторана все три видны гораздо лучше. Даю тебе полчаса на сборы. Я голоден, как тысяча шакалов.

Первый вечер после обильного восточного ужина они провели в баре.

Клара исподтишка наблюдала за возлюбленным в непривычной для нее обстановке. Он менялся буквально на глазах. Исчезли разом усталость, сосредоточенность, отчуждение. Морщины, спонтанно возникавшие то тут, то там, в зависимости от его настроения и выражения лица, разгладились, отчего он, казалось, помолодел лет на десять.

Перехватив взгляд Клары, Гроссе... улыбнулся ей. Он улыбается! Невероятно. Еще одно чудо в нескончаемой цепи чудес.

- Эрих, тебя не узнать. Что происходит?

Он тотчас нахмурился. Стал прежним. Ответил не сразу.

- Пожалуй ты права. Я слишком ушел в свою работу. В свою идею. Так жить нельзя. Хоть изредка нужно высовывать голову, чтобы глотнуть свежего воздуха, оглядеться по сторонам...

Призрачный свет луны выхватывал из ночи безмолвные громады пирамид, очерчивая их тонким, светящимся контуром. На маленькой круглой арене играл квартет – полуголые музыканты, словно вырезанные из обсидиана или черного дерева. Хрипловатые, будоражаще-чувственные звуки саксофона проникали в самую душу Клары, вызывая сладостную истому. На площадке между оркестром и столиками топталось несколько пар отдыхающих.

- Пойдем-ка, старушка, потанцуем, – предложил Гроссе.

Клара прижалась к нему всем телом, взволнованно прошептав:

- Я обожаю тебя, Эрих.

Ей, опьяненной музыкой, вином, фантастической близостью пирамид, жаркими объятиями африканской ночи... чудесным преображением Гроссе, искренне хотелось верить, что ее жизнь начинается заново, что бесконечная вереница кошмаров, из которых состояли ее беспросветные будни, навсегда осталась позади.

На следующий день, едва забрезжило утро, Гроссе поднялся.

- Мы снова спешим на работу? – сонно пробормотала Клара, не разжимая век.

- Нет, мы спешим прогуляться по плато Гиза – к их величествам Пирамидам. Разве не так?

Клара тотчас вскочила.

- Еще как спешим!

- Тогда поторапливайся. Лучше всего это сделать до наступления жары.

Облачившись в льняные шорты и рубашки, в сандалии и соломенные шляпы, они спустились в жасминовый сад, позавтракали на ходу в кафе Оазис, и остановились в нерешительности перед местными транспортными средствами, настойчиво предлагаемыми их владельцами.

- Какому отдадим предпочтение? – Гроссе окинул ироническим взглядом лошадей – верховых и запряженных в повозки, пару украшенных бубенцами верблюдов и покрытого расписной попоной слона. – При этом учти, что за то же самое время можно дойти и пешком. Отсюда до "Хеопса" всего 700 метров.

- Я выбираю верблюда!– не задумываясь, заявила Клара, поманив к себе не сводившего с них глаз погонщика. – Романтика. Экзотика. Как в сказке.

- Ладно. Тогда я – вон ту полудохлую кобылу.

Кося на залетную чужестранку умный томный глаз, верблюд подогнул длинные ноги, пав перед нею ниц, и милостиво позволил взобраться в седло между двумя горбами. Резко подавшись вперед, он поднялся сначала на задние ноги, потом на передние. От неожиданности Клара взвизгнула. Ей показалось, животное хочет перекинуть ее через голову.

Оказалось, что путешествие верхом на верблюде – развлечение не из приятных. Вытянув длинную, изогнутую лирой шею и раскачивая оба горба в разные стороны, верблюд не шел, а как бы подпрыгивал на каждой ноге, перетряхивая Кларе все внутренности. Погонщик – черный, морщинистый, похожий на иссохшую, растрескавшуюся мумию, завернутую в белый саван, семенил рядом, время от времени пощелкивая языком. Клара хотела сейчас только одного – чтобы эта пытка поскорее закончилась. Гроссе, чувствовавший себя вполне комфортно на лошадиной спине, с достоинством лорда ехал рядом, насмешливо поглядывая на свою спутницу, имевшую довольно жалкий вид.

Последние пристанища Хефрена, Хеопса и Микерина с каждым шагом верблюда вздымались все выше. Впрочем, последние ли? Насколько Клара помнила, именно их мумий в гробницах как раз и не нашли. Несмотря на то, что погребальные камеры давно уже были разграблены и опустошены, а все наземные ходы и лазы, включая вентиляционные шахты, досконально изучены, пирамиды по сей день не раскрыли свои основные тайны, не утратив ни таинственности, ни притягательности.

А может и нет никаких тайн, подумалось Кларе. Может мы просто хотим, чтобы они были? Выдавая желаемое за действительное, выискиваем несуществующие математические шарады и закономерности, диагонали, делящие земной шар на равные части или указывающие на местопребывание некоего космического дирижера, выводим корень квадратный из золотой пропорции , приписывая гению древних египтян (или только архитектору Имхотепу?) хитро закодированную в пирамидам информацию о Солнечной системе, о Мироздании в целом, о прошлом и будущем человечества, и даже о приходах Миссий.

Погонщик остановил верблюда, и тот, безо всякого предупреждения, нырнул всем туловищем вперед, падая на согнутые колени. Клара едва успела обхватить покрытый редкой жесткой шерстью горб, чтобы не скатиться кубарем в песок. Пряча лукавую ухмылку, погонщик галантно подал леди руку. Спешившись,Гроссе присоединился к ней.

Теперь пирамида закрывала собой все небо, словно стремясь подавить случайного странника своим молчаливым гордым величием. Сколько таких, как Клара и ее спутник, прошли и канули в лету на ее бесконечном веку. Однако, разглядывая это величайшее творение рук человеческих, Клара обнаружила, что испытывает не благоговение, а разочарование. "Старые развалины", как не слишком уважительно окрестил их Гроссе, с близкого расстояния и впрямь являли собой довольно жалкое зрелище. Их выщербленные ветрами, солнцем, а может и слишком ретивыми туристами грани неотвратимо осыпались и разрушались.

- Кажется знаменитая арабская поговорка: "Мир боится времени, а время боится пирамид", начинает катастрофически устаревать, – заметила Клара.

- Будешь осматривать их изнутри? – равнодушно поинтересовался Гроссе.

Клара живо представила себе узкие, низкие и наверняка душные лазы, по которым шибко любознательные туристы, скрючившись, пробираются круто вверх или так же круто вниз, и перед ее глазами тут же всплыли глухие коридоры их ненавистной Подземной клиники.

- Нет уж, спасибо, – замотала она головой. – Мне вполне достаточно и внешнего обзора.

- Как скажешь. Интересного там действительно мало. Меня занимает другое. – Гроссе задумчиво смотрел на пирамиды. – Почти пять тысяч лет. А в гробницах до сих пор витают запахи мирты, кедрового масла и неведомых лекарственных трав... Ах, если б разгадать, каких.

Тайны этих трав, нераспознанные рецепты бальзамирования – вот что влекло его к останкам древней цивилизации. Да только он знал, что здесь, в давно опустевших погребальных камерах, искать ему нечего. И потому просто терпеливо ждал, когда Кларе наскучит это зрелище.

Они вернулись в отель, сытно и вкусно пообедали в ресторане под тихое жужжание кондиционера, показавшееся Кларе самой желанной музыкой. Чем выше взбиралось по небосводу солнце, тем сильнее оно раскалялось, будто задавшись целью испепелить все вокруг. Клара с вожделением поглядывала на бирюзовую гладь огромного овального бассейна. Но у Гроссе были иные планы. Ничто его не брало – ни жара, ни усталость, ни сонливость от начавшейся аклиматизации.

- Переоденься, если хочешь. Мы едем в город. – Откинув с колен салфетку, он поднялся. – Я возьму в аренду машину и буду ждать тебя у главного входа.

Гроссе не предлагал и не обсуждал, как лучше и интереснее провести им свой первый день на отдыхе. Он, как всегда, отдавал распоряжения, а ей оставалось лишь подчиняться. Клара давно уже привыкла к тому, что была для него, в первую очередь, старшей медсестрой его клиники. Но сейчас ее это задевало. Только вот перечить было некому – Гроссе уже скрылся за высоченной стеклянной дверью.

Попытавшись объяснить самой себе, что это всего лишь его натура, которую не переделать, не изменить, Клара тоже встала, отправившись на поиски их временного пристанища, что было совсем непросто, поскольку она не успела еще сориентироваться в этом по-восточному помпезном городе-отеле.

Огромные мечети с уходящими в небо минаретами, небоскребы, шумные, красочные базары, красавец Нил, неспешно несущий свои голубые воды в дар Средиземному морю... Езда по улицам Каира оказалась нелегким испытанием, и Гроссе, хоть и не показывал вида, наверняка пожалел, что не прибегнул к услугам местного такси. В одном сплошном потоке, перекрещиваясь и обтекая друг друга, хаотично двигались машины, повозки, рикши, велосипедисты. Между ними сновали прохожие, вышагивали слоны, верблюды, ослы...

Клара, привыкшая к идеальной дисциплине и порядку американских городов, к полному безлюдию "спальных" районов, чувствовала себя щепкой в фантастическом человеческом водовороте, от которого голова шла кругом и рябило в глазах.

Гроссе же казалось ничего не замечал, хладнокровно прокладывая себе дорогу к намеченной цели. А целью их путешествия был Египетский музей, расположенный в самом центре Каира.

Припарковавшись, они прошли вдоль бассейна с цветущими лотосами, мимо бронзового сфинкса и двух огромных фигур – Аменхотепа Ш и его супруги Тии, и окунулись, наконец, в спасительную прохладу музея. Здесь, в огромных залах с высоченными потолками собрались воедино каменные гиганты – фараоны разных времен и династий – сидящие и стоящие, "живые" и "мертвые". Раздавленная их величием и габаритами, Клара притихла, почувствовав себя ничтожно маленькой и жалкой перед лицом их непреходящего могущества.

Ее угнетал сам дух Смерти, витавший под сводами залов, царивший везде и во всем. У нее создавалось впечатление, что древние египтяне превыше всего ценили не жизнь, а смерть, воспевая ее в своем искусстве, думая только о ней чуть ли не с самого рождения. А фараоны будто только тем и занимались, что десятилетиями возводили себе гигантские гробницы, тратя на это колоссальные средства и усилия, эксплуатируя труд огромного количества подвластных им людей.

Но совсем уж ей стало не по себе, когда она увидела каменные саркофаги и канопы, великолепно выполненные скульптурные изображения египетских богов загробного мира, и среди них – Осириса, Исиды, черного шакала Анубиса. Жуткое видение, навеянное хрустальным черепом на вилле Гроссе, тотчас во всех деталях всплыло в ее мозгу.

Гроссе, не заметив, как побледнела его спутница, чуть ли не рысцой пробегал по залам, нигде не задерживаясь надолго. Ловко лавируя между не слишком многочисленными посетителями, он устремился к широкой каменной лестнице, ведущей на второй этаж.

Даже здесь мы куда-то спешим, – недоумевала Клара, едва поспевая за ним.

Но когда ее спутник вознамерился тем же галопом проскочить зал Тутанхамона, она взбунтовалась.

- Ради Бога, Эрих! Я хочу это посмотреть!

- Смотри. Кто тебе мешает. – В его тоне сквозило нетерпение, но он осадил себя – будто кто-то потянул его за невидимые поводья. – Ирония судьбы, – стоя у Клары за спиной, ворчал он. – Этот мальчишка, фараоном-то ставший лишь потому, что женился на дочери Эхнатона и Нефертити, которому помогли скончаться в неполных девятнадцать лет, при жизни ничем прославиться не успел. И вот теперь, почти три с половиной тысячи лет спустя, в одночасье стал для всего мира самым знаменитым фараоном Древнего Египта. Только потому, что его гробница оказалась единственной, которую не сумели до конца разграбить.

- Не удивительно. Ведь благодаря ей люди получили возможность увидеть воочию предметы обихода и роскоши тех далеких времен. Разве этого недостаточно? – возразила Клара, подумав про себя, что ее Гроссе завидует даже славе мумии.

- Вполне. Тем более, что предметов этих было такое множество, что на их опись и переброску из Долины Царей сюда – в музей, ушло целых пять лет. Только держат их в основном в запасниках.

Клара восторженно разглядывала сокровища юного фараона, которые могли бы быть ему куда милее при жизни – золотой ларец, золоченую двухколесную колесницу, модели судов, парадное оружие, сосуды и вазы, игральный столик, дивного изящества фигурки богинь и животных, изображения самого Тутанхамона и его супруги. Особенно привлек ее внимание деревянный трон с головами львов и подлокотниками в виде змей. Даже не сам трон, а его спинка, представлявшая собой чеканную композицию на листе золота – юный фараон на троне и перед ним его подруга, такая же юная и прелестная, нежно к нему склонившаяся.

- Ты сказал, что Тутанхамону помогли скончаться, - вспомнила Клара. – Но ведь версия об убийстве вроде бы не подтвердилась.

- Смотря что под этим иметь ввиду. – Гроссе усмехнулся. – Голову ему действительно никто не проламывал. Это было бы слишком грубо и слишком явно. И вовсе не от заражения крови в сломанной ноге он умер. У древних египтян были более изощренные методы. Парня убрали так же ненавязчиво, как и его предшественника Эхнатона. Обоих поили ядом замедленного действия, вызывавшим необратимые гормональные изменения в организме с неизбежным летальным исходом. Эхнатону помогли захворать в 25 лет. А в 29 его бесславно отправили в загробный мир, как смутьяна и еретика. Тутанхамона начали "подпаивать" с 15 лет, когда тот, взрослея, стал слишком активно вмешиваться в государственные дела. У обоих за четыре года деформировалось тело – срослись позвонки, лишив их подвижности, началось ожирение, преимущественно в области бедер, атрофировались половые органы. Бедняга был влюблен в свою очаровашку жену, Анхесенамон, и ужасно переживал от того, что с ним происходит. Он пытался даже покончить с собой.

- Но ты ведь не можешь этого знать! – усомнилась Клара.

- Разве ты забыла, что у меня есть прекрасное средство для путешествий в прошлое – мой хрустальный череп. Весьма любопытно было наблюдать за кознями властолюбивого Эйя - его родного дяди и соправителя, умело расчищавшего себе дорогу к трону. Этот старый плут пережил не только Эхнатона и его зятя, но так же его сына и обеих жен – Нефертити и Кею, тоже скончавшихся молодыми и тоже от непонятной болезни, став единственным и полноправным правителем всего Египта.

Слушая рассказ Гроссе, Клара не сводила глаз с потрясающей красоты статуэтки.Вырезанный из черного дерева шакал, инкрустированный золотом, серебром, алебастром и обсидианом, возлежал на золотом ларце с гордо поднятой головой и навостренными длиннющими ушами.

О, Господи, снова Анубис! – внутренне простонала она. – Он повсюду преследует меня.

Потеряв надежду, что Клара когда-нибудь насытится созерцанием сокровищ Тутанхамона, Гроссе направился в зал, интересовавший его больше всех остальных. Клара безропотно последовала за ним.

Это было помещение со своим, особым микроклиматом, где под стеклянными колпаками экспонировались мумии одиннадцати фараонов – жалкие, иссохшиеся, почерневшие.

Почувствовав противную дрожь внутри, Клара приписала это ассоциации с ее недавним видением. Ей так хотелось в своем предсвадебном путешествии хоть на время забыть о медицине, анатомии и трупах.

- Знали бы те высокомерные властители, полжизни отдававшие сооружению своих помпезных гробниц, что музейные залы заменят им пышное великолепие усыпальниц, а стеклянные футляры – золотые саркофаги, что их сушеные мощи выставят на всеобщее обозрение, а гробницы вытопчут орды алчных до дешевых зрелищ туристов. – Клара задержала взгляд на чудом уцелевшей пряди волос, кокетливо выбившейся из-под окаменелых обмоток. Крохотное бурое личико все еще хранило былое изящество черт.

- А кто сказал, что это хуже, чем, скажем, бесславно гнить в холодной, кишащей червями земле? – возразил Гроссе.

Бросив на нее осуждающий взгляд, он вернулся к созерцанию мумий, в два ряда заполнявших зал, подолгу склоняясь над каждой. Клара терпеливо ждала, наблюдая за ним. Покончив с этим занятием, он деловито направился к выходу, явно забыв о том, что пришел сюда не один. Но спохватившись, остановился у широкой каменной лестницы, ведущей на первый этаж, и, подождав, когда она его догонит, сказал:

- Погуляй по залам, пока я ненадолго отлучусь. Мне нужно кое с кем переговорить.

Получив таким образом свободу действий, он отыскал сотрудников музея, ответственных за содержание мумий, представился и попросил связать его с научно-исследовательским институтом или центром, занимаю-щимся изучением древних методов бальзамирования. Завладев желаемой информацией, Гроссе с удовлетворенным видом присоединился к Кларе.

ГЛАВА 30

На следующий день Гроссе исчез из отеля, оставив Клару одну. Накануне в музее он узнал, что в 25 километрах от Каира французские археологи неожиданно наткнулись на основное кладбище Мемфиса, где обнаружили с полсотни хорошо сохранившихся мумий членов царских семей 26-ой династии фараонов. Что ученые намерены заняться изучением одной из мумий, сохранившейся значительно лучше остальных. И Гроссе помчался на разведку.

Проспав до полудня, Клара приняла ванну, разобрала свои и его вещи, долго созерцала с балкона ошеломлявшие ее своей близостью пирамиды. Наконец, после бесцельного слоняния по комнатам, так и не дождавшись возлюбленного, вышла в сад.

Покружив по аллеям среди буйно цветущих деревьев и кустарников, Клара почувствовала, что голодна. Скромно пристроившись за самым крайним столиком "Оазиса", расположившегося у кромки бассейна, она заказала себе ланч.

Казалось, все отдыхающие отеля собрались здесь. На топчанах и в креслах неподвижно застывшие тела медленно подрумянивались на солнце. Смуглые арабы-официанты разносили в огромных, запотевших бокалах прохладительные напитки со льдом. Вода бурлила от пловцов, ныряльщиков и просто барахтающихся. Взрывы смеха, детский визг, перекликающиеся голоса вместе с брызгами и солнечными бликами летели во все стороны от овальной чаши бассейна, демонстрируя мрачной замкнутой душе такую естественную и такую недоступную ей радость жизни. Беззаботные отдыхающие люди, умеющие расслабляться и наслаждаться моментом. Она не умела. Она могла им только завидовать.

Жара становилась нестерпимой. Ей безумно хотелось сейчас оказаться в воде, среди купающихся. Выходя из номера, Клара предусмотрительно надела шорты поверх купального костюма. Любой нормальной женщине на ее месте ничего не стоило бы снять шорты и прыгнуть в бассейн. Или, на худой конец, чинно сойти по ступенькам. Но в том-то и заключалась беда Клары, что она не чувствовала себя нормальной – такой же как все. Вот и сейчас, одиноко сидя у бассейна, она казалась самой себе этакой устрицей, которую насильно вытащили из раковины-домика, лишив возможности при первом же шорохе укрыться в своем перламутровом лабиринте.

Я не имею права сидеть среди обыкновенных людей, как ни в чем не бывало, – говорила себе Клара. – Я не такая, как они.

Гроссе вернулся только к ужину, не извинившись и никак не объяснив свое отсутствие. Но больше уже так надолго не оставлял ее одну.

Время, не занятое ни работой, ни чувством ответственности, ни постоянной настороженной готовностью быть вызванными в любую минуту, ползло на удивление медленно. Впервые они могли позволить себе хоть немного пожить нормальной, открытой жизнью, на виду у всех. И это придавало особую окраску их отношениям.

Гроссе ни разу не заговорил с Кларой о самом для него главном, не упоминал о вилле на скале. Она должна на время забыть о существовании Гроэра, об их роковом сходстве.Он не отказывал ей ни в чем – ни в просьбах, ни в удовольствиях, ни в ласках, поскольку теперь ее преданность и благодарность была нужна ему, как никогда. Он стал таким, каким не был даже на заре их сближения, и с некоторым удивлением созерцал самого себя в непривычной роли. Порой ему даже нравилась эта игра.

Получив кратковременную возможность взглянуть на мир и на себя глазами женщины, Клара вдруг осознала, какой до нелепости старомодной она стала. Гроссе почти ежедневно с утра уезжал на несколько часов, предоставляя ее самой себе. Воспользовавшись этим, Клара несколько раз посетила Spa, приведя в порядок лицо и тело, сделала модную прическу, обновила свой гардероб и даже обзавелась не слишком дорогими, но приглянувшимися ей украшениями.

Отдых явно шел ей на пользу. Она немного поправилась, посвежела. Пропали синие круги под глазами, появился даже легкий загар.

- Ты снова цветешь, моя старушка, – отметил Гроссе с улыбкой. Последнее время он стал чаще улыбаться. – Я, кажется, слишком злоупотреблял твоим временем и здоровьем. Впрочем, и своим тоже.

Лицемерил ли он? Пожалуй, Гроссе и сам себе не сумел бы ответить. Холодный, расчетливый, не знающий ни сострадания, ни жалости, он был как айсберг, отколовшийся от вечной мерзлоты. А Клара – океан, в теплых течениях которого подтаивало его сердце. Увы, только снаружи. Внутри оно оставалось все той же нетронутой глыбой льда. Беда тому, кто по неведению наткнется на нее.

Да, их совместный отдых доставлял ему почти удовольствие, тем более, что и здесь он не терял времени даром. И Клара – пылкая, преданная любовница, надежная соратница, на данном этапе необходима ему. Гроссе трудно было даже представить, как он будет обходиться без нее. Все так. Но какое это имеет значение? Как только миссия ее будет завершена, она должна бесследно исчезнуть. Он пойдет на это с той же непоколебимой решимостью, с какой намерен избавиться от собственных внутренностей, отслуживших свой век.

Жестокость? Возможно. Но жестокость логически обоснованная. Насилие как самоцель никогда не довлело над помыслами и поступками Гроссе, не было для него ни потребностью, ни аномалией, но всего лишь мерами крайней необходимости. (Критерии необходимости естественно устанавливались им самим) Насилие как продуманная, глубоко осмысленная форма воздействия на окружающий мир – своеобразный вызов обществу, которое он, по большому счету, презирал.

Два дня они целиком провели в Александрии. Обошли ее основные достопримечательности и даже катались по Нилу на фелюге – допотопной египетской лодке под длиннющим косым парусом, а под вечер, когда солнцу надоело испепелять землю, отправились на пляж. Клара наконец отважилась раздеться и войти в воду. Море и впрямь оказалось горько-соленым, так что приходилось беречь лицо и особенно глаза, но зато оно смыло с нее комплексы. И теперь Клара испытывала истинное наслаждение, сидя, как все, в одном купальнике, в шезлонге, и любуясь прибоем.

А вот Гроссе ей так и не удалось уговорить искупаться. Наблюдая, с какой неуклюжестью и опаской ступал он босыми ногами по шелковистым, разъезжающимся под ногой бугоркам белого, как сахар, песка, Клара невольно снова вспомнила те далекие дни на Канарских островах. Встреча с юным Гроэром помогла ей осознать произошедшие в нем перемены. Чуть запала грудь, чуть выпятился живот, резче обозначились лопатки и ребра. Нет слов, он все еще подтянут, но это уже не юношеская стройность, а сухопарость стареющего мужчины.

И ей стало грустно здесь, на средиземноморском пляже, на самой кромке необъятной Африки, среди шезлонгов, топчанов и тентов, среди скопления беспечно-оживленных, загорелых людей.

Все это когда-то уже было, только в другой жизни. Фешенебельные отели и пляжи, теряющиеся за горизонтом моря и океаны, изумрудные, сказочно живописные гольф-площадки, по которым приветливые работники катали ее на электрокарах, пока отец играл в гольф, а мать болела за него. Но разве могла она подумать, что после стольких лет добровольного заточения все это вновь повторится, создавая обманчивую иллюзию, будто время повернулось вспять. Увы, всего лишь иллюзию. Когда женщине под сорок, ей уже не на что надеяться.

Неблагодарная! Жизнь приберегла свой самый щедрый дар как раз на тот период, когда "надеяться уже не на что". – Она невесело усмехнулась. Эрих приучил ее не верить в добро, и Клара подсознательно чуяла подвох в обрушившихся на нее благодеяниях.

Он всегда казался ей загадочным и опасным, даже когда она еще ничего не знала о нем. Стоило ей вспомнить далекий Лас-Пальмас, и тут же перед глазами всплывало дерево Дракона с его пугающей кроваво-красной смолой. Гроссе и дерево Дракона – они всегда были рядом. Может потому, что оба они в один и тот же день поразили впечатлительную Клару-подростка? Нет. Не только поэтому. Гроссе все больше ассоциировался в ее воображении с чем-то фантастическим, чудовищным. Он так же прочно врастал в землю, на которой стоял, алчно вытягивая ее соки. Листья "Дракона", похожие на лезвия ножей, и скальпель Гроссе, даже если это лазерный луч. Кожа Гроссе, как кора того дерева, всегда с сероватым оттенком – должно быть результат жизни, проводимой за плотно закрытыми окнами, а то и вовсе без них... Разве можно любить, бояться и ненавидеть одновременно? Выходит, можно, если любовь выше доводов рассудка, если она как наваждение, как болезнь.

Клара отыскала глазами своего возлюбленного. Он выходил из воды, намочив в ней только ноги. Среди десятков людей, разгуливавших по пляжу, он был таким же, как все. Ничем не примечательным. Разве что телом, которого много лет не касалось солнце – обыкновенный белый человек в черных плавках.

Интересно, – подумалось Кларе, – если бы те, что окружают сейчас их, вдруг узнали про все их деяния и тайны, как бы они себя повели. В панике бросились бы врассыпную? Накинулись на них с кулаками? Связали бы руки и ноги или разорвали на части?

- Смотри, что всучил мне почти задаром какой-то местный пацан. – Гроссе протянул ей большую белую раковину с причудливо изогнутыми корявыми краями.

- Она похожа на окаменевшую пену, – сказала рассеянно Клара. – Я сохраню ее. В память о нашей поездке.

Держа раковину в ладонях, она откинулась в шезлонге, прикрыв глаза. Ее длинная шея грациозно выгнулась. Обожженные солнцем скулы добавили лицу недостающие краски. Замысловатые разводы купального костюма скрыли худобу.

Ощутив на обнаженном колене прикосновение властной, жесткой и горячей руки, она открыла глаза. Гроссе сидел рядом, прямо на песке, как-то странно глядя на нее.

- О чем ты думала?

- О тебе, Эрих. Всегда только о тебе. О тебе одном. Когда бы ты не спросил. В любое время дня и ночи. Я так благодарна тебе. Так счастлива.

- Я рад. Рад, что тебе хорошо. И не нужно благодарностей. Ты заслуживаешь большего. – Он погладил ее острое колено. Рука соскользнула вниз по щиколотке, лаская и щекоча. – Ты хорошеешь с каждым днем. Я, кажется, готов влюбиться.

- Как вам не стыдно, сэр! – шутливо возмутилась Клара, пытаясь обуздать мощный прилив желания, отчего пальцы рук и ног ее свело судорогой, а взгляд затуманило. – Вы сделали мне предложение пять дней назад, и только еще собираетесь влюбиться?

- Идем скорее в номер, не то я накинусь на тебя прямо здесь, на глазах у всего этого безмозглого "гриля"...

ГЛАВА 31

На небольшом частном самолете они вылетели в Луксор. Гроссе считал, что они не могут покинуть Египет, не увидев того, что осталось от Карнакского и Луксорского храмов, не посетив Долину царей.

Клара с жадным любопытством смотрела вниз, на зеленое ложе Нила, зажатое скалистыми пустынями – справа Ливийской, слева Аравийской. Чем дальше они продвигались на юг, тем уже оно становилось.

- Пустыня покрывает 90% всей территории Египта, – равнодушно заметил Гроссе. – Остальные 10 – долина Нила, в которой живет 90% всего населения страны. Забавная игра соотношений, не правда ли. Нил их единственный кормилец, их жизнь. Но ученые утверждают, что снежные шапки гор, которыми он питается, окончательно растаят лет через 20. И тогда все, что ты сейчас видишь, превратится в сплошную, безвозвратно мертвую пустыню.

Клара снова, на сей раз уже с опаской выглянула в иллюминатор. Песчаные дюны и скалы переливались всеми оттенками горячих тонов – ослепительно желтого, охристого, оранжевого, красного, коричневого. Время от времени на глаза попадались пирамиды, по одиночке и группами.

- Почему они только на правом берегу? – заинтересовалась Клара.

- Кто? – рассеянно отозвался Гроссе, ушедший в свои мысли.

- Не кто, а что. Пирамиды.

- Могла бы и знать, – недовольно проворчал он. – Древние египтяне ориентировались не по частям света, а по течению своей единственной реки, которая несла им жизнь. На правом – восточном, берегу они строили города, дворцы и храмы. А на левом – западном, лишь усыпальницы да пирамиды. Переход в мир иной для них олицетворялся с переправой через реку – с восточного берега на западный.

Самолет приземлился, и они тут же отправились на такси в заранее забронированный Гроссе отель. Машина была старой, без кондиционера. Чтобы компенсировать этот пробел, таксист держал все окна открытыми, и как только двинулся с места, их начало обдавать потоками горячего ветра. Молодой араб, с нарочитым лихачеством крутивший баранку по крутым извивам шоссе, оказался чрезмерно общительным и словоохотливым, добровольно взяв на себя роль гида. Однако его английский был настолько примитивным и косноязычным, что Клара, поначалу силившаяся хоть что-то понять, просто перестала его слушать. К счастью, от аэропорта до Луксора было всего девять километров пути.

Где-то совсем близко, за пышной зеленью долины, словно в горячечном бреду, тяжело и сухо вздыхала Сахара. И от ее могучего дыхания скрипели и гнулись упругие спицы пальм, стенали всклокоченные кроны сикомор и тамарисков. Въедливый колючий песок впивался в кожу, в глаза, забирался под одежду.

Если в машине и были амортизаторы, они давно уже вышли из строя – ее трясло и подбрасывало на буграх и выбоинах шоссе. Так что всего девять километров показались избалованным идеальными дорогами американцам нескончаемой пыткой.

Тишина, прохлада и чистота отеля Hilton, до которого они в конце концов добрались, показались им раем. Наотрез отказавшись от обеда, Клара приняла душ и сразу залезла в постель, под хрустящую, холодную простыню.

Истерзанная дорогой и зноем, она заснула мгновенно, будто кто-то повернул в ее голове выключатель. Не заснула, а провалилась в сон, как в бездонную черную яму. И "яма" эта вдруг ожила, задвигалась, задышала.

Огромный золотисто-желтый Сфинкс с плато Гиза, возвышаясь над пустыней во всей своей первозданной красе, с мрачным осуждением взирал на нее черными живыми глазами Джо. Клара барахталась в песке, как в топкой трясине, между его передними лапами. Каменные колоссы мертвых фараонов со скрещенными на груди руками, как мегалиты Стоунхенджа, безмолвно окружали ее, заслоняя собою свет. Собственно света и не было, поскольку не было неба – сплошная, плотная песчаная пелена, не позволявшая сделать живительный вдох. Она задыхалась.

С издевательским блеянием прямо из этой пелены возникли козлоногие сатиры. Сотрясая густой сыпучий воздух гомерическим хохотом, они принялись забрасывать ее спелыми гроздями винограда, насильно поили вином из гигантского серебряного рога. Она захлебывалась, вино струилось по телу. Ее руки, глаза, волосы слиплись от сладкого виноградного сока. Клара хотела крикнуть, но в легких не было воздуха. Хотела бежать, но тело прочно вросло в окаменевший вдруг песок.

"Раба... Раба... – шипел многоголовый змей, обвиваясь вокруг ее шеи. – Жалкая, безвольная раба."

На каменном постаменте в позе сфинкса возник человек с головой барана, увенчанной мощными, закрученными спиралью рогами. Клара простерла к нему руки, моля о снисхождении. То не был благородный Хнум – бог-творец, хранитель Нила; из-под тяжелых, покрытых короткой шерстью надбровий на нее смотрел Гроссе. И взгляд его холодных глаз источал высокомерное презрение.

"Пощади меня, пощади!" Но голоса не было, а губы не разжимались. Хранил молчание и Гроссе-Хнум.

Распростертую на красном от вина песке Клару топтали копытами хмельные сатиры, корчась в экстазе буйной вакханалии. Их искаженные безобразной гримасой лица были лицами Гроссе.

Клара проснулась вся в поту.

Гроссе стоял у постели, нависая над нею, совсем как в ее кошмарном сне, и с недоброй подозрительностью пристально смотрел на нее.

- Что с тобой? – спросил он недовольно. – Ты металась, стонала, мычала что-то нечленораздельное. Перегрелась на солнце? – Он дотронулся до ее лба, стиснув запястье, сосчитал пульс: – Температуры вроде бы нет.

- Должно быть жара доконала, – промямлила Клара виновато. – Извини.

Рано утром они примкнули к группе туристов, отправлявшихся на экскурсию в Долину царей. Сопровождающий переправил их на западный берег Нила на фелюге, похожей на подбитую чайку с одним крылом, и усадил в комфортабельный туристический автобус с удобными мягкими креслами и кондиционером.

Клара с любопытством разглядывала гида – араба по имени Ахмед, облаченного в грязно-белые, ниспадающие до земли одежды. Его черные с сизым налетом лицо, кисти рук и обутые в сандалии босые ступни, иссушенные солнцем, рассеченные вдоль и поперек мелкими и крупными морщинами, вызывали ассоциации с растрескавшейся от жажды землей. Держался он прямо, с напыщенным, вызывавшим улыбку достоинством, уверяя, что как две капли воды похож на одного из Рамсесов.

На самой границе между долиной и Ливийской пустыней Ахмед-Рамсес остановил автобус у знаменитых "поющих" колоссов Мемнона. Пустыня, ветры и время, основательно потрудившись над ними, превратили эти, некогда величественные статуи Аменхотепа III в уродливых инвалидов. Некоторые части тела отсутствовали. Лиц не осталось вовсе. Животы обоих были так изъедены, что казалось видны внутренности. Обнажились стыки каменных блоков, в щелях которых, видимо, и пел гуляка-ветер. Теперь Аменхотепы больше походили на жутких каменных монстров, стерегущих подходы к городу мертвых.

Клара поспешила вернуться в автобус. Но довольно скоро выйти все же пришлось, и не под сень тропических деревьев, а на раскаленные солнцем безжизненные, но фантастически живописные скалы Ливийской пустыни. Красно-коричнево-желтые, они походили на изваянные ветром округлые башни и стены старинной крепости, отвесно уходящей в небо. А у ее подножья десятки каменных лазов, перед которыми, как муравьи, сновали бесчисленные туристы со всего света.

Гид принялся вдохновенно рассказывать о том, как были обнаружены и вскрыты 64 замурованные и заваленные каменными глыбами гробницы правителей Нового Царства. Но все они, к сожалению, давно уже были разграблены, и не только заурядными искателями сокровищ, но и сильными мира сего, такими как Александр Македонский и Наполеон. За исключением одной...

Смешавшись с толпами туристов, они спускались по круто уходящим на стометровую глубину длинным каменным проходам к вырубленным в недрах скалы усыпальницам – Тутмоса III, Аменхотепа II, Сети I, Рамсеса III... Стены коридоров и погребальных камер были сплошь покрыты фресками, рассказывающими о жизни и подвигах покойного, и конечно о его последнем путешествии в загробный мир.

Рамсесоподобный Ахмед прекрасно справлялся со своей ролью, пересказывая давно выученные наизусть истории царей. И почему-то особое внимание уделял принесенным в жертву рабам-строителям гробниц и царским слугам, замурованным в соседних с усыпальницей помещениях.

- Рабов, как правило, обезглавливали, слуг же хоронили целиком, чтобы они могли прислуживать своему господину в загробном мире, – вещал он в гробнице Тутанхамона. – Вот за этой стеной было обнаружено всего 30 обезглавленных рабов...

Недослушав его, туристы спешили назад, к далекому выходу. Здесь, глубоко под землей, трудно дышалось. Клара последовала было за ними, но не обнаружив рядом Гроссе, вернулась.

Она нашла его перед стеной центральной камеры, сосредоточенно изучавшим сцены бальзамирования.

- Не мешай мне, – предостерег он Клару, не отрывая взгляда от фрески. – Поднимайся с группой наверх. Я догоню.

Недовольный и разочарованный, Гроссе присоединился к ней уже в гробнице Рамсеса VI. Клара догадалась, что он никак не может найти ответы на мучающие его вопросы.

- ...Здесь было найдено 80 обезглавленных рабов, – хладнокровно сообщал Ахмед. – А вот в гробнице Сети I все 150.

По-видимому число приносимых в жертву свидетельствовало о степени могущества и богатства данного фараона, что и стремился подчеркнуть гид.

- Сколько же можно! Боже мой, сколько можно!– не выдержала Клара.

- Ти-ше, – зашипел на нее Гроссе. – Не устраивай истерик.

Но она уже не могла остановиться, несмотря на удивленные взгляды, устремленные на нее.

- Эти кровожадные мумии и их боги-могильщики. Они повсюду преследуют меня. Не могу больше! Не хочу!... – Ее передернуло. – Скажите, "таинственный" ритуал мумифицирования! Ряженые "египетские боги" превращали своих высокородных покойников в фаршированные куклы. Сначала они измывались над ними, выковыривая мозги из ноздрей, глазниц или ушей, выдергивая внутренности и раскладывая их по разным посудинам, срезая ступни, разверзая рот и прочее. Потом заливали и запихивали в опустошенное тело и череп всякую гадость. Нашпиговывали их тряпками, смоченными в горячей смоле или битуме, и даже проталкивали эти тряпки под кожу. Недавно в животе одной мумии нашли разрозненные листки какой-то очень древней пьесы, считавшейся безвозвратно утерянной. По-моему, все это просто омерзительно. Мы пересекли пол земного шара, прилетели в другую страну, в другую культуру. Мы приехали развлекаться и отдыхать. Но и здесь, куда бы мы не пошли, одни лишь смерть, насилие, убийство.

Сомкнув железные пальцы на ее предплечье – будто наручник защелкнув, Гроссе почти насильно увлекал Клару по коридору к выходу, размышляя по дороге, что с ней делать, как ее усмирить. Длинный путь наверх дал ему время успокоиться.

- Что за нелепые выпады ты себе позволяешь на людях? – заговорил он тоном психиатра, прислонив ее к скале. – Смерть – явление закономерное. Естественное. Она неотделима от жизни, как ее логическое завершение.

- Даже если речь идет о сотнях обезглавленных трудяг, виновных лишь в том, что знали тайны ими же созданных гробниц?

- Разве этого мало? – искренне удивился Гроссе. – Или мотивация кажется тебе недостаточной? Смерть, как жертвоприношние во имя сохранения тайны. Как видишь, раньше это считалось явлением вполне закономерным. Я бы например чувствовал себя куда спокойнее и увереннее, если бы мне удалось избавиться от строителей моей Подземной клиники. Но, увы, я не фараон. Да и времена не те. Вся история развития человеческого сообщества буквально нашпигована подобными актами насилия, от древнего мира до наших дней, от частных случаев до массовых уничтожений людей – сотнями, тысячами, миллионами.

- Иногда мне кажется, Эрих, что в истории ты ищешь оправдание себе, своей жестокости и эгоизму. Не для того ли ты привез меня сюда – в страну гробниц, всесильных тиранов и их истлевающих мумий?

- Ты дура, Клара. Неблагодарная дура. Я не нуждаюсь в самооправ-дании, поскольку ни в чем себя не виню. Запомни это.

Чтобы вывести Гроссе из мрачной молчаливости, уже на обратном пути она спросила:

- Сколько времени требовалось на весь процесс бальзамирования?

- Сорок дней. И тридцать на пеленание мумии, – не задумываясь, ответил он. – Это очень сложный и трудоемкий процесс, требующий огромного мастерства.

- И что же, он так и остается неразгаданным?

Гроссе тотчас оживился. Существовало всего несколько тем, которые включали его мозг и эмоции мгновенно – мечты о славе и известности, идеи нацизма, хирургия и все, что так или иначе было связано с проблемами бессмертия.

- В 1994 году я, к сожалению слишком поздно, узнал об уникальном эксперименте, который осуществили в Университете Военно-медицинской школы Балтимора два американских ученых, Ронн Вэйд и Боб Бриер. Они полностью воспроизвели весь процесс бальзамирования и пеленания мумии на специально отобранном для этой цели трупе пожилого мужчины – представляешь, впервые за последние 2000 лет. Все, что было необходимо для данного ритуала, они привезли из Египта: льняные полотна; сухую концентрированную нильскую соль для обезвоживания тканей – 600 фунтов окиси натрия; пять видов масел: ладан , мирру, пальмовое, лотоса и кедровое; пальмовое вино, природные смолы. Руководствуясь записями Геродота, сделанными две с половиной тысячи лет назад, они за 35 дней успешно справились с этой задачей и, назвав свою мумию Mumab, выставили ее на всеобщее обозрение в сан-диегском Музее Человека. Пока живы Ронн и Боб, они будут сами наблюдать за нею, обеспечивая все необходимые условия для ее содержания и сохранности. В дальнейшем о ней будут заботиться, если пожелают конечно, следующие поколения.

- Ну вот и прекрасно. Значит тайна раскрыта и уже добрую дюжину лет "прописана" у нас, в Штатах. Тогда в чем же твоя проблема?

- Проблема есть. И немалая. Древние египтяне и их американские последователи стремились сохранить навечно мертвое тело. Забавный парадокс, не правда ли? Я же ищу, как ты знаешь, пути сохранения тела до того, как им завладеет Смерть.

- А тебе не кажется, что ты не там ищешь? При чем тут мумии? Ведь они уже мертвы.

- Эти мумии, нарушая законы Природы, сохраняются тысячелетиями. Древние бальзаматоры знали, как предотвратить разложение тканей с помощью специально подобранных натуральных веществ, вызывающих коагуляцию белковых молекул. Но если можно законсервировать мертвое тело, значит аналогичными методами можно остановить процесс дряхления в живом организме.

Клара посмотрела на него с сомнением:

- Не уверена.

- А зря. В человеческом организме есть, к примеру, такой ген, который на определенном этапе жизни программирует его на медленное затухание всех жизненных функций, иными словами – на смерть. Обязанности другого гена – обеспечение ускоренного процесса распада всей клеточной структуры организма после смерти. Если эти гены заблаговременно вывести из игры, блокировать, может возникнуть очень интересная ситуация.

- Какая именно?

- Помнишь недавнюю шумиху вокруг мумии 75-летнего бурятского буддиста? В 1927 году он сел в позу лотоса, попрощался со своими учениками, наказав им извлечь его из могилы через 75 лет, и, погрузившись в глубокую медитацию, ушел в загробный мир. В той же позе монахи поместили его в кедровый ящик, засыпали доверху солью и закопали на кладбище.

- Пандита Хамбо-лама! Конечно помню. Когда через 75 лет ящик вскрыли, его тело не только ничуть не изменилось, но и распространяло благоухание. Медэксперты признали тогда, что все эти годы лама не был мертв, в общепринятом смысле слова, а пребывал в состоянии своеобразного анабиоза.

- Вот-вот! Живые белковые соединения в его теле не разрушились. Ткани не консолидировались за счет неорганики, как при мумифицировании. А кровь в его жилах лишь слегка загустела. Белковые фракции клеток имели прижизненные характеристики!

- И ты приписываешь это только тому, что у Пандита Хамбо-ламы не сработал ген смерти? – усмехнулась Клара.

- А что тут смешного? Погружаясь в самадхи, он мог внушить своему организму программу неразложения, и те самые гены, о которых мы говорили, приняли ее.

- Этот человек был святым. Он обладал высокой духовностью. С такими людьми случаются иногда метаморфозы. Маргарита Савойская, святая, остается нетленной с XV века. Я читала, что последнее время она уже выглядит не так блистательно, но верующие ходят к ней по сей день. А где-то под Ханоем вот уже 300 лет сидит во дворе храма, в позе лотоса, монах Ву Кхак Миня. Правда, в отличие от Хамбо-ламы, он основательно усох, но все внутренности при нем, и в жарком влажном климате Вьетнама ему никто не создавал особых, искусственных условий. Мне кажется, что души этих святых взяли на себя контроль и опеку над оставленными телами, и, уходя, не оборвали с ними связь. Что все дело именно в душе. А не в генах и клетках.

Гроссе внимательно посмотрел на Клару и, к ее удивлению, задумчиво произнес:

- Может быть ты и права. Мне как-то не приходило это в голову. Хотя... определенно должно было придти.

ГЛАВА 32

Гроэр рвал и метал, не находя себе места. Как мог Учитель так бессовестно обмануть его?! Пообещал забрать в ближайшее время и пропал. Разве Учитель не понимает, что он ждет его каждую минуту, каждую секунду растянувшегося до бесконечности времени. Он ничего не может делать, ни на чем не может сосредоточиться, ни о чем другом думать. Жизнь превратилась для него в сплошной кошмар, в сплошное, физически болезненное ожидание.

Как-то ночью, не выдержав этой пытки, Гроэр спустился в сад. Полная Луна светила так ярко, что можно было разглядеть каждый листик на дереве, каждый корень под ногой. Глубоко внизу, под скалой глухо и мощно ухал океан. Видимо его, как и Гроэра, штормило. Стиснув кулаки так, что давно нестриженные ногти впились в ладони, он обошел из конца в конец трехметровую каменную стену.

Гроэр помнил, что когда был маленьким, в хозяйстве у Джимми была лестница, которой тот пользовался для ухода за деревьями, да и за крышей, время от времени меняя или перекладывая куски черепицы на ней. Но потом эта лестница бесследно исчезла, и сколько Гроэр не искал ее, так и не нашел. В бессильной ярости юноша смотрел на гладкую стену. Деревья в саду были посажены таким образом, что между ними и стеной оставалось свободное пространство. Более того, Джимми регулярно предвосхищал любые попытки деревьев дотянуться ветвями до стены, заблаговременно спиливая их. Причем Гроэру ни разу не удалось подглядеть, когда, а главное как он это делал.

Но накануне днем, метр за метром изучая границы своего мирка, он вдруг заметил одну ветку, которую Джимми то ли пропустил, то ли не сумел достать. Она тянулась от основного ствола орехового дерева в сторону вожделенной Свободы, но росла так высоко, что от нее до верхнего края стены было не меньше метра.

Сердце Гроэра судорожно пульсировало. Взобраться на дерево для него было раз плюнуть. С обезьяньей ловкостью цепляясь за ствол руками и ногами, он в мгновение ока добрался до верхних ветвей. Густая крона черным шатром сомкнулась над головой. К тому же вокруг лунного диска сгрудились непрошенные облака, готовясь погасить единственный фонарь ночи. Теперь сердце Гроэра ухало в унисон с океаном.

Которая из веток ему нужна? Куда поставить ногу? За что зацепиться? Он спустился пониже и разглядел под собой стену. Ее толщина была с полфута, не больше.

Всего каких-то полфута отделяли меня от свободы, а я и не знал, – с досадой подумал Гроэр. – Да я запросто мог бы пробить в стене брешь.

Нужная ему ветка оказалась недостаточно толстой, чтобы довериться ей, но у Гроэра не было выбора. Он лег на нее, лицом к стволу, и начал медленно сползать. Под его тяжестью ветка прогибалась все больше, а потом и вовсе раздался зловещий треск. Он не имел возможности даже заглянуть назад, чтобы понять, далеко ли стена. Ветка хрустнула еще раз и резко просела. Почувствовав, что падает, а следовательно и теряет последнюю надежду, Гроэр с отчаянием приговоренного развернулся в воздухе и прыгнул в темноту, сгруппировавшись для опасного падения. Но тут же ощутил резкую саднящую боль в животе и коленках, и холод шершавого камня. В следующий момент он понял, что лежит на стене, накренившись всем корпусом в сторону сада.

Ему понадобилось время, чтобы прийти в себя от боли и испуга. Наверняка он не только расшибся, но и ободрался в кровь. Впрочем, какое это имело значение, если заветная цель достигнута. Если он уже наполовину свободен.

Осторожно отжавшись на руках, Гроэр сел, крепко обхватив стену ногами. Прежде чем окончательно скрыться за тучами, Луна показала ему тот самый свободный мир. Он увидел голые холмы, полузаросшую дорогу, обрывающуюся у ворот виллы, и глыбы растрескавшихся скал. Оказалось, что земля по ту сторону стены была от него ближе, чем по эту. Оставалось только перенести ногу, оттолкнуться и прыгнуть. Вот она, долгожданная Свобода! Всего в двух шагах от него. А он, дурак, потерял тут столько драгоценных лет.

Лунный свет медленно угасал, погружая окружающий мир в непроглядную тьму. Океан с нарастающим неистовством бился о скалы.

Как странно, – подумал Гроэр. – Океану принадлежит пол мира, но и ему тесно в своих пределах. Он тоже рвется наружу.

Гипотетическая свобода, к которой он так стремился и до которой наконец почти добрался, обрела вдруг облик зияющей пропасти, пугающей пустоты. И не потому даже, что погасла Луна. Он представил себя одного в незнакомом огромном мире, среди незнакомых людей, говорящих на разных языках и не обращающих на него внимания... Куда он пойдет? Где и как будет жить? Кто позаботится о нем? Богатый событиями и человеческими эмоциями мир остался на полках библиотеки. А настоящий, реальный мир, в который он заглянул с высоты своей клетки, оказался пугающим, пустым и безлюдным.

Гроэру даже начало казаться, что Учитель и его спутница Клара приходят к нему из ниоткуда и в никуда уходят. Что реальны в этом мире лишь он и Джимми, а все остальное – плод его воображения. Теперь он уже почти не сомневался, что если рискнет прыгнуть по ту сторону стены, зияющая пустота поглотит его, обратив в ничто.

От страха ли, от холода, Гроэра начал бить озноб. Он лег грудью на стену, прижавшись к ней щекой, свесив руки и ноги. От мысли, что одна нога и рука находятся во власти неведомого хищного зверя по имени "Свобода", ему становилось не по себе. Но он не мог собраться с духом и спрыгнуть обратно в сад, поскольку сад тоже превратился в черную пустоту.

Все дело в темноте, убеждал себя Гроэр. В этих проклятых тучах, неизвестно откуда взявшихся. Надо просто дождаться утра, и все покажется иным. Тогда он с легкостью сможет осуществить задуманное.

Гроэр закрыл глаза, вслушиваясь в голос океана, такого близкого и такого недостижимо далекого. Он мысленно представлял себе упругие округлые валы, с упрямой настойчивостью атакующие берега, и оскал остроконечных скал, противоборствующих их натиску. С высоты своего излюбленного места у обрыва он наблюдал из года в год, как после очередного штурма с шипеньем отползает океан, вбирая в себя разбитые вдребезги надежды-волны, чтобы тотчас перегруппировать их для новой атаки. Это могучее водяное чудовище никуда не спешило. Оно знало – не сегодня, так через тысячу лет берега сдадутся. Что для него время! Шорох волн да истертые в песок скалы...

Проснувшийся как всегда на рассвете Джимми заглянул в спальню своего подопечного, проверить, не раскрылся ли тот во сне, и обнаружив, что постель его даже не смята, ворча направился в библиотеку. Библиотека была пуста. Одолеваемый дурными предчувствиями, опекун бросился в сад. Тим, только того и ждавший, засеменил следом.

Утро было холодным. Сад едва просматривался сквозь рваные клочья тумана. То не туман, а отставшее от небесного стада одинокое облако спустилось так низко, что запуталось в кронах деревьев.

Джимми знал наперечет все излюбленные места Гроэра, однако не обнаружил его ни в бассейне, ни на спортивной площадке, ни на краю скалы, ни у пруда. Оставалось предположить только одно: мальчику удалось каким-то образом сбежать с виллы.

Опустившись на землю, опекун погрузился в странное оцепенение. Рад он этому или не рад? Если мальчик действительно сбежал, а другого варианта просто быть не могло, значит он спас сам себя от большой беды. Как он будет жить и на что – дело второстепенное. Главное, что он будет жить. От этих мыслей морщинки на лице опекуна разгладились, а в глазах заблестели слезы. Но следом пришла другая мысль: что он скажет хозяину? В какое бешенство придет Гроссе, двадцать лет ждавший этого момента. Все его планы, каким-то таинственным образом связанные с Гроэром, летят в тартарары. А как насчет двадцати лет верной службы и неусыпных забот самого Джимми? Ведь и они летят туда же. Потому что хозяин просто убьет его на месте, благо нет на мили кругом ни единого свидетеля.

А если так, то стоит ли сидеть тут в одиночестве, дожидаясь своего конца? Не благоразумнее ли последовать примеру мальчишки и свалить с этой виллы, пока не поздно. Джимми знал, что каменная стена для такого натренированного, сильного парня, как Гроэр, давно не преграда. И даже удивлялся про себя, как ему до сих пор не приходило в голову взять да сбежать. Он догадывался, почему этого не происходило. Срабатывал, на уровне подсознания, рефлекс замкнутого пространства. Так случается даже с диким зверем, выросшим или слишком долго прожившим в клетке. Если внезапно убрать решетку, зверь будет какое-то время продолжать ходить по кругу, не осознавая, что он свободен, а то и страшась этой свободы. И разве не то же самое происходит с птицей, отвыкшей в клетке не только летать, но и расправлять крылья? Если ее выпустить на свободу, она либо умрет с голоду, потому как не умеет самостоятельно добывать пищу, либо попадет в беду.

Но ведь тот же рефлекс выработался и у него. Он провел в заточенье те же двадцать лет и так же страшится свободы, начисто отвыкнув от нее. За верную службу хозяин обещал ему щедрое вознаграждение – залог безбедного существования до конца дней. Если Джимми последует примеру своего подопечного, он останется без крова, без документов, без средств к существованию. Для всех он давно уже занесен в списки мертвых и забыт. Однако на обещанное вознаграждение в создавшейся ситуации в любом случае рассчитывать не приходилось. Значит, вариант один – уносить ноги, пока жив.

Джимми кряхтя поднялся и направился в сарай, где за горой заготовленных для камина дров у него была спрятана разборная лестница – две длинные палки и перекладины на защелках. Собрал ее, взвалил на плечо и направился к забору, бормоча себе под нос:

Что же это я, право, сдурел совсем. Бежать в таком виде! Да меня на первом же перекрестке в психушку отправят. Надо пойти одеться, обуться, выпить на дорожку, поесть поплотнее. А заодно и мешочек с едой прихватить. Да и вообще все хорошенько взвесить и обдумать. Не пацан ведь я, чтобы действовать с бухты-барахты.

Прислонив к стене лестницу, он распрямился, упершись в нее кулаками и откинув голову, и вдруг замер. На стене, свесив руки и ноги, крепко спал Гроэр.

- Господи Иисусе! – Джимми даже перекрестился от неожиданности. Протер глаза и снова уставился на стену. Видение не исчезло. – С ума сойти можно, – запричитал он, хватаясь за лестницу. – Свалится, кости себе переломает. И окоченел небось совсем. А может и вообще того... умер?

Стараясь не производить шума, чтобы не напугать спящего, он приставил лестницу и тихонько подобравшись к нему, крепко ухватил за руку:

- Сынок! Проснись.

Открыв глаза, Гроэр обалдело уставился на опекуна.

- Только, ради всего святого, не делай резких движений.

Джимми боялся, что его вмешательство подтолкнет юношу на отчаянный шаг, который тот повидимому так и не рискнул совершить ночью. Но Гроэр осторожно сел, перекинув затекшую ногу внутрь, и, держась на руках, сполз на верхнюю перекладину лестницы.

- Так она у тебя все-таки была, – упрекнул он. – Где ты ее прячешь? Я облазил все подвалы, чуланы и сараи, но так и не нашел.

- Я знал, что когда-нибудь она тебе понадобится, – хитро подмигнул ему Джимми. – И принял меры предосторожности. Как спалось на новом месте?

- Как петуху на нашесте.

- Выкинь ты такое лет 5–10 назад, я бы тебя как следует выдрал. Марш умываться. Завтракать пора.

- А я-то надеялся, что с сегодняшнего дня меня уже никто не будет ни пилить, ни кормить, как маленького, – вздохнул Гроэр, направляясь к дому.

- Так вот она, лестница, у крыльца. Я еще не успел разобрать ее. Дерзай, если такой храбрый, – крикнул вдогонку Джимми, провожая юношу мрачным взглядом.

И, может быть впервые забывая о своих обязанностях, не пошел на кухню готовить омлет или оладьи, а тяжело опустился на крыльцо, обхватив голову руками. С того дня как Гроссе сообщил ему о своем решении забрать Гроэра, Джимми ни о чем другом не мог думать. Уезжая, хозяин сказал, что мальчику будет хорошо на новом месте. Но он-то знал, что это была ложь. Здесь, за каменной стеной, у Джимми было предостаточно времени обо всем поразмыслить. И он прекрасно понимал, что если бы Гроэра готовили к нормальной человеческой жизни, то незачем было столько лет скрывать ото всех сам факт его существования. Но ему не хватило храбрости высказать свои соображения вслух, и он малодушно промолчал. Как привык молчать все эти годы.

Джимми унесся мыслями на двадцать лет назад, вспоминая подробности своего неожиданного сближения с человеком, стоявшим совсем на другой социальной ступени. Гроссе был в ту пору молодым, набиравшим силу и обороты ученым. А он – всего лишь санитаром.

Сын мелкого фермера, Джимми рано покинул отчий дом. В поисках заработка он много скитался по чужим дворам и городам и, прежде, чем попасть в больницу, в которой практиковал Гроссе, успел побывать посудомойкой в китайском ресторане, коридорным в отеле, садовником и выгуливателем чужих собак.

Конечно, Джимми не мог ничего знать об уникальном клоне, уже вызревавшем в домашней лоборатории Гроссе, и о том, что в поисках доверенного лица Гроссе остановил свой выбор на нем. Несколько мелких услуг, приветливых, ничего не стоящих фраз – и санитар стал боготворить молодого, чуткого к простому люду ученого.

Как-то раз Гроссе внимательно вгляделся в лицо Джимми и, покачав головой, сказал, что ему не нравится его нездоровый вид. Джимми естественно удивился, ведь он прекрасно себя чувствовал и его ничего не беспокоило. Но Гроссе привел его к себе в кабинет и заставил раздеться. После тщательного обследования он заявил, что не ошибся в диагнозе, что сердце Джимми ни к черту не годится, да и состояние легких вызывает у него опасения.

Гроссе выдержал долгую, томительную паузу, пока сбитый с толку, растерявшийся от неожиданной напасти санитар сам не попросил его о помощи. Тогда "чуткий доктор" великодушно согласился уложить его в свою палату, пообещав поставить на ноги в кратчайший срок. Напуганный, но преисполненный благодарности Джимми даже не догадывался о коварных замыслах своего благодетеля.

Заполучив таким путем "больного", Гроссе назначил ему инъекции с очень сложными и звучными названиями. Но, несмотря на обещанное скорое исцеление, состояние санитара стало заметно ухудшаться. Появились боли в области сердца, одышка, слабость. Вскоре он не мог уже самостоятельно вставать с постели. Доверие к доброму доктору было настолько велико, что Джимми и мысли не мог допустить о подвохе.

- Вот видишь, дружок, я-таки оказался прав. – Доктор озабоченно склонялся над постелью больного. – Благодари Бога, что он свел тебя со мной. Иначе в один прекрасный день на твоей постели нашли бы лишь бездыханное окоченевшее тело.

Образно представив столь мрачное пророчество, Джимми изменился в лице. А Гроссе безжалостно продолжал:

- У тебя врожденный и основательно запущенный порок сердца, который следовало лечить еще в детстве. Увы, спасти тебя может только операция. Но операция не простая. Твои легкие и сердце необходимо заменить.

- Как это заменить? – озадаченно воззрился на него санитар.

- Слушай меня внимательно. Вот уже несколько лет я эксперименти-рую на животных, вполне успешно пересаживая им внутренние органы – не по отдельности, а блоками. И хотя абсолютно в себе уверен, на человеке этот метод я еще не проверял. Хочешь быть первым?

- А если со мной что-нибудь случится? – Джимми испуганно заморгал.

- Без моего вмешательства это что-нибудь случится наверняка, – заверил его доктор. – Имплантация – твой единственный шанс.

- Сэр, но такая операция стоит бешеных денег, а у меня их, как вы понимаете, нет.

- Не волнуйся, я все продумал. Все расходы я беру на себя. Трансплантация будет оформлена как научный эксперимент, на который ты дашь мне письменное согласие.

Санитар долго подавленно молчал. Он понял только одно: его жизнь в опасности.

- Доверься мне, и все будет О’кей, – обнадежил его Гроссе.

- Делайте все, что сочтете нужным, – опрометчиво согласился Джимми, – только спасите меня. Я не хочу умирать.

Обычно под эксперименты сотрудников отводилось нерабочее, выбираемое ими самими время, при минимальном количестве участников. В назначенный день подопытного санитара уложили на каталку, привезли в операционную и усыпили. Гроссе вскрыл пациенту грудную клетку, покопался для виду в его внутренностях и, заявив ассистенту, что случай безнадежный, приказал зашить полость.

В последующие дни Гроссе не составило труда устроить "безнадежному больному" высокую температуру, а затем и иммитировать остановку сердца.

Мнимый родственник, подкупленный Гроссе, явился за "трупом" и, не дав согласия на вскрытие, перевез его в укромное место, где Гроссе собственноручно за несколько дней поставил покойника на ноги.

Воскреснув из мертвых, Джимми узнал от своего спасителя о риске, на который тот вынужден был ради него пойти, о бездомном пациенте из палаты бедняков, которого якобы умертвили, чтобы воспользоваться его сердцем и легкими для пересадки их в грудную клетку Джимми.

- Если эта история раскроется, – предупредил "спаситель", – обоим нам несдобровать.

Джимми был настолько потрясен и обескуражен, что лишился дара речи. Но почему, почему Гроссе пошел на убийство ради чужого ему человека, спрашивал себя бедняга, лежа на больничной койке. Ради чего, рисковал собственной карьерой? Чем он заслужил такое? И чем может окупить свой неоплатный долг, свое сомнительное счастье жить в ни на минуту не умолкающих угрызениях совести, в постоянном конфликте с самим собой. Ведь у него нет ничего за душой. Да и душа-то теперь принадлежит неизвестно кому.

Гроссе сам нашел способ расплаты за услуги. Способ одновременно и легкий, и до садизма жестокий. Для человека бедного предложение жить на полном обеспечении, в прекрасных, почти райских условиях – это что выиграть лотерею. Но необходимость на долгие годы отказаться от общения с людьми, от права обзавестись семьей – иметь любимую женщину, детей... он даже не предполагал, как это мучительно.

Так простачок-санитар не только выбыл из списка живых, но и сделался пожизненным должником Гроссе, его собственностью и косвенным сообщником.

Вспоминая то ужасное время, Джимми машинально теребил пальцами длинный жесткий рубец на своей груди. Этот чертов шрам изуродовал не только его тело, но и душу. Джимми без конца задавал себе один и тот же вопрос: как могло случиться, что он – мирный, безобидный человек, никогда никому не причинявший вреда, ради собственного спасения отнял жизнь у другого человека. Он не мог примириться сам с собой, не мог понять, где собственно он, а где тот – другой. Он дышит чужими легкими. В нем бьется чужое сердце! Люди приписывают сердцу все душевные порывы. Сердцем любят. Сердцем ненавидят. Сердце страдает от горя или ликует от радости. Так кто же теперь мыслит и чувствует внутри него?

Каким он был, тот – другой? Добрым? Злым? Весельчаком или занудой? Щедрым или скупым? Свободным духом или снобом? Была ли у него любимая, родители, брат или сестра, кто оплакивал бы его после кончины. Джимми вслушивался в себя долгими бессонными ночами. Это стало его наваждением, постоянной, непрекращаемой пыткой, от которой он находил лишь одно спасение – в вине. Временами ему и вправду казалось, что он уже совсем не тот, что был прежде. Теперь в его оболочке живет два человека – убийца и жертва. Разве может он вернуться к людям с этой мукой, с этим постоянным страхом и чувством вины? Что если несчастная жертва, надсадно раздирая легкие – свои легкие! – закричит его голосом, обличая его в содеянном?

Белый бугристый шрам, когда-то наспех зашитый ассистентом Гроссе на "безнадежно больном" – немое свидетельство его преступления. И любой, кто увидит этот шрам, тотчас разгадает его тайну. Здесь, на вилле, понятие любой начиналось и кончалось Гроэром, но от этого Джимми не чувствовал себя спокойнее. Даже в самые жаркие дни он не снимал рубашки, никогда не плавал в бассейне, не обливался в саду водой.

- Джимми! Ты собираешься меня кормить, или решил уморить голодом? – недовольно-требовательный голос Гроэра вывел опекуна из глубокой задумчивости.

ГЛАВА 33

И вот осталась позади, проваливаясь в небесную бездну, огнедышащая Африка. Самолет, казалось, неподвижно завис над залитой океаном Землей, слившейся с небом в одно застывшее пространство.

Может и не существовало вовсе ни пирамид, ни песков Сахары? Может то был очередной ее сон? Галлюцинации измученной психики? Может вообще нет больше ничего, кроме плотной серой массы, впечатавшей в себя беспомощно жужжащий самолет? Может все, что произошло с ней, было миллионы лет назад? И кто-нибудь, большой и умный, разглядывает сейчас их самолет в лупу, как доисторическое насекомое в янтаре.

Нет, как не странно, окаменение еще не поразило сознание. Клара слышит ворчливый голос Гроссе.

- Я ожидал от поездки большего.

Клара не отвечает. Оцепенение все-таки сковывает ее.

- Так надеялся узреть то, что упускали до сих пор другие. Но мумии цепко держатся за свои тайны.

- Дались же тебе эти мерзкие мумии! – Странно, губы зашевелились помимо ее желания.

- Ты просто не в состоянии меня понять! Я изучил и исследовал все возможные варианты. Мои достижения в хирургии грандиозны. Но только на сегодняшний день. Завтра они покажутся примитивными, варварскими. Там, где в живую плоть, так высоко- и сложноорганизованную, что даже ядро обычной клетки способно воспроизводить весь организм, вонзается грубый нож, невозможно рассчитывать на полный успех. Нож – не метод и не сила, а порождение человеческой слабости. Рано или поздно медицина откажется от него. Я хочу быть первым.

- Завидная самоотверженность для гения хирургического ножа, – прокомментировала Клара.

- Мне позарез нужен мой клон, – не слушая ее, продолжал Гроссе. Ровный гул моторов создавал надежный заслон, и все же он понизил голос почти до шепота: – Клон поможет продлить отпущенное мне Природой время. О, как я ненавижу время! Оно пудовыми кандалами висит на моих руках и ногах, сковывает движения и мысли.

Впервые со дня их отлета Гроссе снова заговорил о Гроэре. А это означало, что передышка окончена. Он возвращал ее к мрачной, тягостной действительности.

К ним подошла стюардесса:

- Не спится? Не желаете чего-нибудь выпить или перекусить? Могу предложить...

- Спасибо, нет, – с досадой прервал ее Гроссе. Он был настроен совсем на другую волну.

- Наш бар всегда к вашим услугам, только сделайте мне знак. – Одарив обоих дежурной улыбкой, стюардесса скрылась за перегородкой.

- Я чувствую... понимаешь, чувствую, что решение где-то рядом, – снова горячо зашептал он. В глазах его появился маниакальный блеск. – Это как клад, зарытый в землю. Сотни, тысячи людей, целые поколения спокойно ходят по этому месту, не подозревая, что топчут сокровища. А один-единственный возьмет в руки лопату, и станет обладателем клада. Нутром чувствую, я и есть тот единственный.

Гроссе откинулся на сидение и, глядя прямо перед собой, продолжал рассуждать вслух:

- Есть в природе какой-то фокус, неточность, оплошность – называй как хочешь – в результате которой человек, едва достигнув зрелости, начинает с катастрофической быстротой дряхлеть, теряя мудрость, знания, опыт, которые с таким трудом приобретал. Ну не могла Природа намеренно запрограммировать или допустить такое. Ведь жили же ветхозаветные люди сотнями лет. Оплошность допускаем мы сами. И я должен докопаться до нее. Вон – у самки осьминога есть "железы смерти", заставляющие ее погибать ровно через 42 дня после появления потомства. Но человек не животное. Не может быть основной его функцией воспроизведение себе подобных. Тогда зачем было наделять его высокоразвитым интеллектом?

Он замолчал, вонзив взгляд в глаза Клары, и зло прошептал:

- О-о, я вижу тебя насквозь! Ты по-прежнему думаешь, что я ищу бессмертия для себя одного. Бессмертия любой ценой. Да, черт возьми! Ты права. Я ищу его, в первую очередь, для себя. Но как только мне удастся выиграть битву с собственной смертью, я сделаю мое открытие всеобщим достоянием. Я подарю его человечеству, тем самым обессмертив себя вдвойне. Корысть? А почему бы и нет? Покажи мне одного бескорыстного человека, и я рассмеюсь ему в лицо. Потому что он обязательно окажется либо жалким лицемером, либо слабоумным.

Может тебе хочется возразить, что твоя любовь ко мне бескорыстна, пронизана жертвенной самоотверженностью? – Его губы, как судорогой, свело едкой усмешкой. – Как бы не так! Она полна эгоизма. Ты жаждешь завладеть мною, превратить меня в свою собственность. Ты с удовольствием связала бы мне руки и ноги, надела на глаза шоры и заставила бы круглосуточно созерцать тебя одну... Не подумай только, что я тебя в чем-то обвиняю, – поспешил добавить он, поскольку ссориться с Кларой отнюдь не входило в его планы. – Такова природа женщины, запрограммированной на роль хранительницы семейного очага и материнство.

Он отвернулся и долго молчал, барабаня пальцами по подлокотнику. Молчала и она, рассеянно глядя сквозь иллюминатор на неясные очертания родного континента, медленно плывущего навстречу.

Разбудив немногочисленных пассажиров первого класса, стюардессы начали разносить обед – по-домашнему наваристый мясной суп, салат с черной икрой и красной рыбой, стейк с острым рисом и овощами.

За едой Гроссе заговорил на отвлеченные темы, желая загладить допущенную им резкость, к чему, впрочем, Клара давно уже привыкла. Он даже попытался пошутить по поводу ее "неуемного" аппетита, сказав что не уверен, сможет ли терпеть подле себя располневшую женщину.Дождавшись, когда Клара покончит с мороженым, политым вишневым вареньем и посыпанным толчеными фисташками, он снова приступил к штурму.

- Итак, я жду ответа на просьбу, которую изложил две недели назад.

- Если я скажу, что способна отказать тебе в чем-то, ты поверишь? – Глаза Клары излучали тепло. – Ты доверяешь мне самого себя, а это значит, что я обязана справиться с любыми трудностями.

Вздох облегчения вырвался из груди Гроссе. Огромная тяжесть, не дававшая ему покоя ни днем, ни ночью, свалилась с плеч.

- Я ни на минуту не сомневался в тебе. – Он положил руку ей на колено, поглаживая и сжимая его.

- Когда ты планируешь это осуществить?

- Да хоть завтра! – оживился он. – Не вижу причин для проволочек.

- А как же наша свадьба? – осторожно напомнила Клара. – Ты наверное забыл, что мы все еще не женаты. Трансплантация отложила бы ее на месяц, а то и два. Ты ведь не сможешь сразу с операционного стола вернуться в строй. А мне бы хотелось уже в больнице ухаживать не за любовником, а за законным супругом. Не как "мисс Клара", а как "миссис Гроссе".

Он растерялся. Его связывало слово, данное Николь. Да и в планы его отнюдь не входил действительный брак с Кларой. Он надеялся отделаться одними обещаниями и посулами. Нужно бы выиграть время, найти веские доводы. Но разве есть сейчас что-нибудь более важное, чем уверенность в Кларе? К черту Николь! Для объяснений с нею у него будет бездна времени. В данный момент на шахматной доске его жизни королева Клара.

- Словами хоть завтра я лишь хотел подчеркнуть, что все зависит от тебя. Само собой разумеется, меня должна оперировать моя законная супруга. Тебе приятнее и мне спокойнее. Мы осуществим эту маленькую формальность как только прилетим домой.

Клара удовлетворенно кивнула. Торг, состоявшийся между ними, был вполне честным – услуга за услугу. Только почему-то сводило челюсти, как от холода или лимонной кислоты. Ей захотелось остаться наедине со своими мыслями.

- Может попытаемся поспать немного? – предложила она.

- Нет возражений, – тотчас согласился он и нажал на кнопки, откидывающие спинку и выдвигающие подножник. Ему, как и ей, хотелось побыть одному.

Пристроив голову на крохотной подушке и укрывшись шерстяным пледом, Клара закрыла глаза. Самолет потряхивало, но монотонный гул моторов убаюкивал.

Что принесли ей годы, отданные Гроссе, засыпая, размышляла она. Память, будто порыв ветра, перебирала страницы ее жизни – бесконечные угрызения совести, изнуряющая, как незаживающая рана, любовь. Под гнетом Гроссе она изнывала, высыхая изнутри, черствела телом и душой. Но никогда не роптала, принимая все, как должное, как предначертанное свыше.

И вот все вдруг круто меняется. События громоздятся, подгоняя друг друга с головокружительной быстротой. Она не успевает осмыслить одно, как обрушивается следующее. Гроссе открывает ей доступ к тайникам своей жизни и души. Сначала Виварий. Затем его двойник. Клара растеряна. Сбита с толку. Удручена. Он выводит ее в свет. Делает при всех предложение. Уезжает вместе с ней в отпуск, назвав это свадебным путешествием. Он позволил ей на время забыть, что она – "нечто в белом халате", устроив это шикарное путешествие в Африку, с проживанием в фешенебельных отелях и поистине королевских номерах. Он помог ей вспомнить, что она – женщина. К тому же – счастливая женщина! На такую щедрость Клара не смела и рассчитывать.

Новый обвал – сумасшедшие замыслы Гроссе и отводимая ей роль в них, все сразу расставившая по местам. Своими собственными руками она должна будет сотворить некий чудовищный коктейль из двух Гроссе, и в награду из безликой "мисс Клары" превратиться в "миссис Гроссе". Так стоит ли заниматься самобичеванием? Да и кто, собственно, ей этот юноша, о существовании которого совсем недавно она даже не подозревала. Живая фотография из прошлого – не более того. Операция, о которой просит ее Гроссе, ей не в новинку. Приходилось делать нечто подобное, и не раз, для совершенно посторонних людей. Так неужели она откажет человеку, которого любит, который уже авансом щедро отблагодарил ее за услугу?

ГЛАВА 34

Сойдя с самолета, они сели в машину, оставленную Гроссе на время их отсутствия в паркинге аэропорта, и долго пилили, меняя запруженные фривеи, по холмам и каньонам, по выжженным солнцем плоскогорьям, пока не добрались до своего городка. В даунтауне Гроссе притормозил перед зданием мэрии и, с озабоченным видом покидая машину, наказал Кларе ждать его.

Она начинала уже терять терпение, когда он наконец вернулся и все с тем же выражением лица, распахнув перед нею дверцу, объявил:

- Выходи. Нас ждут.

- Кто? Где? – не поняла Клара.

- Не тяни время. Пошли.

Из мэрии они вернулись уже мужем и женой. Работник отдела гражданских браков не посмел отказать местному светиле в просьбе и выдал им брачный сертификат в считанные минуты. Клара шла, как во сне, не чувствуя почвы под ногами, не веря, что все это произошло наяву.

- Ну как, теперь ты довольна, honney? – с оттенком самоиронии поинтересовался он.

- По-моему, Эрих, ты задался целью меня доконать, – простонала она. – Я ведь могу и не выдержать.

- Вы-ыдержишь. Вы – женщины, народ двужильный. Решай, жена: будешь сразу дислоцироваться у меня или тебе нужно время на сборы и адаптацию к своему новому качеству?

- Наверное, мне нужно время... ну хоть чуть-чуть, хоть пару дней, – не сразу ответила Клара, – чтобы переварить все это. Да и собраться тоже... Если не возражаешь.

- Не возражаю, – тут же согласился он. – А ты не будешь возражать, если мы не станем устраивать шумную свадьбу с подвенечным платьем и смокингом? Как-то не по возрасту. Не хочется становиться посмешищем в глазах прошлых и будущих пациентов.

- Я все понимаю, Эрих. И потом, мы уже авансом отметили нашу свадьбу в Египте.

- Ну вот и славно. Значит, я отвожу тебя пока домой.

Возвращение в клинику, к каждодневным рутинным обязанностям было для Клары мучительным. Рабочий день начался так, будто ничего и не менялось в ее жизни. Гроссе даже не счел нужным сообщить коллективу об их браке. Взбунтовавшись, Клара решила сделать это сама, избрав, увы, не лучший метод. Всякий раз, когда кто-то из сотрудников обращался к ней с привычным: "Мисс Клара!", она небрежно поправляла: "Миссис Гроссе, с вашего позволения!". И этого оказалось достаточно, чтобы сенсационное известие тотчас распространилось по всей клинике.

Только почему-то никто не спешил к ней с поздравлениями, не жал сердечно руку, не заключал в объятия. Клара попыталась заняться делами, но с отвращением оттолкнула от себя папку с чьей-то историей болезни. Каким невыносимо тягостным казалось сейчас все, что ее окружало. Как ненавидела она свой белый халат и непроницаемую деревянную маску, ставшую ее вторым лицом.

Она вернулась из путешествия обновленная душой и телом. Нарядная, помолодевшая,с золотистым средиземноморским загаром на изголодавшейся по солнцу коже.Косметика и новая прическа неузнаваемо изменили ее облик. Изящные модные туфли, элегантный костюм. В ушах, на запястье и пальцах украшения, которых она никогда прежде не носила. Сотрудники не могли не заметить произошедшей с ней перемены. Клара приветливо улыбалась им, но в ответ наталкивалась на невидимую преграду, которую ей не позволяли переступить.

Лишь несколько человек сдержанно поздравили ее с возвращением и замужеством, не скрывая затаенной тревоги и настороженности. Как супруга Гроссе, а следовательно и хозяйка Клиники, Клара становилась еще опаснее.

"Кричать, командовать - пожалуйста, – казалось говорили ей застывшие лица подчиненных. – Изливайте на нас свою желчь. Мы давно уже с этим смирились. Но не заставляйте нас улыбаться вам."

И свет погас в ее глазах. Прежде она сама не подпускала к себе людей. Теперь люди отталкивали ее. Именно тогда, когда ей так хотелось разделить с кем-то свою радость. С досады Клара готова была сунуть голову под кран – смыть косметику, прическу, и стать прежней злобной каргой, коли им так больше нравится. Увы, отношения, складывающиеся годами, не изменить одной улыбкой.

Праздник кончился. А вместе с ним и самообман. Гроссе снова вел себя так, будто она не друг, не возлюбленная, не жена его, а обыкновенная сотрудница клиники. Клара пыталась убедить себя, что проявляет чрезмерную чувствительность, что такова натура Гроссе. К тому же он отсутствовал целых две недели. У него просто физически нет на нее времени. Нужно набраться терпения и подождать, когда их деловая жизнь вернется в свое русло. Да и в конце концов глупо ждать, чтобы он относился к ней, как к юной новобрачной. Она получила все, о чем не смела и мечтать. Чего ж ей еще надо!

А Гроссе действительно было не до нее. Запершись в своем кабинете, он кричал в красно-черный селектор:

- Джека на провод! Немедленно!

- Мистер Гроссе! - минутой позже раздался в трубке голос сотрудника. – С возвращением, сэр. Вас можно поздравить с бракосочетанием?

- К дьяволу поздравления! – рявкнул в ответ Гроссе. – Скажи лучше, кто в мое отсутствие занимался вербовкой вновьпоступившего клиента.

- Маклер №2, сэр. Что-нибудь не так?

- Где сейчас этот кретин?

- Заполняет досье на своего клиента.

- Не нужно ничего заполнять. Пусть ждет меня. Я спускаюсь.

Отключившись, Гроссе отжался обеими руками от стола, отчего тяжелый стул под ним встал на дыбы, как ломовая лошадь. Кожа на его лице собралась в тугие складки, выражая мрачную сосредоточенность и крайнее недовольство. Покачавшись, он с грохотом опустил стул на все четыре опоры и резко поднялся.

Рабочий день еще не кончился, и в Верхней клинике было полно своих и посторонних. Поэтому Гроссе не стал пользоваться индивидуальным потайным ходом на этаже, а отправился в Нижнюю клинику окружным путем – через внутренний служебный паркинг.

Вихрем промчался по подземным коридорам и влетел в кабинет менеджера, подобно шаровой молнии, что с характерным потрескиванием испускает разряды прежде чем взорваться. Посреди комнаты в тревожном ожидании застыли сам менеджер и проштрафившийся Маклер №2, бледный, с розовыми пятнами, как незрелый арбуз. Его колотило от страха.

Обуздав свой гнев, Гроссе плюхнулся во вращающееся кресло на колесиках и, смерив маклера ледяным взглядом, приказал:

- Садитесь. Рассказывайте во всех подробностях, где, как и когда вы заполучили вашего последнего клиента.

Маклер затравленно молчал, как загипнотизированный удавом кролик, пытаясь угадать, в чем его оплошность и что ему угрожает.

Лицо Гроссе было непроницаемым и неподвижным, словно отлитым из стали, и только глаза – круглые, хищные глаза ястреба, буравили беднягу, не давая ему сосредоточиться.

- Я работаю, сэр, на отведенном мне участке в городе...

- Дальше.

- Два дня назад в мою контору обратился незнакомый человек с просьбой помочь тяжело больному, представившись его домашним врачом. Вот его визитная карточка.

Гроссе бросил беглый, но цепкий взгляд на глянцевый квадратик и продолжил свой допрос:

- То есть не вы нашли клиента, как у нас положено, а клиент нашел вас, если я правильно понял. Поинтересовались ли вы, как он попал в вашу контору?

Вкрадчивый тон Гроссе не обманул маклера. Стараясь унять дрожь, он вцепился в колени, промямлив:

- Разумеется, сэр. Он назвал фамилию одного из наших клиентов, посоветовавшего ему обратиться к нам за помощью.

- И как вы на это отреагировали?

- Он зачитал мне диагноз больного и умолял не отказывать в помощи, обещая любое вознаграждение. Он уверял, что больной при смерти.

- Я спросил, как вы отреагировали.

- Но сэр... – Маклер задыхался. – Если бы я выгнал его, он наверняка разгласил бы нашу тайну, которую, в случае оказания помощи, обещал сохранить.

- Иными словами, он позволил себе шантажировать вас. А вам не пришла в голову мысль, что, заключая сделку с человеком с улицы, вы грубо нарушаете мой устав?

Маклер судорожно глотнул воздух, хотел что-то возразить, но только отвел глаза, будучи не в силах выдержать леденящий нутро взгляд.

- Сколько?

- Что, сколько? – не понял тот.

- Я спрашиваю, сколько он вам заплатил за предательство?

- Сэр! Я никого не предавал и ничего от него не получал. Я нарушил устав, но исключительно из желания помочь человеку.

Маклер чувствовал – Гроссе видит его насквозь. Возможно даже читает в его бегающих глазах цифру обещанного гонорара.

- Дальше, мой сердобольный друг. Что было дальше?

- Он передал мне историю болезни своего подопечного. Она перед вами.

- Ну а что, если к вам явился не лечащий врач умирающего, а, скажем, агент ФБР или подставное лицо? Что, если кто-то напал на наш след и таким путем решил проникнуть в Нижнюю Клинику?

Маклер стал серым, как стены подземных коридоров.

- Этого не может быть, сэр, – пролепетал он. – Я обследовал клиента. Он действительно тяжело болен. Он... он не может даже ходить.

- Симптомы так легко инсценировать.

На какое-то время в кабинете менеджера повисла тишина – тяжелая, трудно переносимая, какая бывает только в глухих подземельях. Ее нарушил шелест пододвинутого к маклеру листка бумаги:

- Пишите имя, фамилию и все, что знаете о человеке, посоветовавшем этим людям обратиться именно к вам.

Дрожащей рукой маклер взялся за ручку. Пока он писал, Гроссе, стоя у него за спиной, с гримасой отвращения на лице разглядывал его взмокшие, налипшие на редеющую макушку волосы. И, не успел тот положить ручку, стремительно-хищным движением выхватил вкривь и вкось исписанный листок.

- Благодарю вас. Вы свободны.

Потный и жалкий маклер не верил собственным ушам. Он свободен? Его отпускают? Пятясь, он добрался до двери и мгновенно исчез за нею.

Гроссе пробежал глазами корявые строки: К его удивлению, разгласителем тайны оказался недавний клиент Р.О., тот самый, которому он имплантировал печень чернокожего подростка и которому подробнее, чем кому бы то ни было, объяснил, насколько важно для них обоих сохранение тайны.

Скривив тонкие губы в зловещей ухмылке, Гроссе пробормотал не то с сожалением, не то с угрозой: "Идиот."

Ему понадобились считанные секунды, чтобы принять окончательное решение. Он больше не нервничал, не выходил из себя. На его лице не отражалось ничего, кроме мрачного спокойствия.

- Слушайте меня внимательно, Джек, – повернулся он к менеджеру, не спускавшему с него тревожного взгляда. – Клиента Р.О. разыскать и ликвидировать. – Он протянул ему листок с каракулями маклера. – Даю вам срок три дня.

Менеджер изумленно уставился на шефа.

- Но, сэр! Это же наш реципиент, а не донор!

- Совершенно верно. – В голосе Гроссе слышались раскаты грома надвигающейся грозы. – Реципиет, подписавший договор о неразглашении и нарушивший его. Повторяю: срок три дня.

- С...слушаюсь, сэр.

- Маклера за номером два убрать незамедлительно.

От Гроссе не ускользнуло, что в ответ на следующий приказ не последовало ожидаемого "Слушаюсь, сэр."

- Вас снова что-то смущает? – со скрытой угрозой поинтересовался Гроссе. – Вам известно, Джек, что ждет меня, вас, весь наш слаженный коллектив в случае разоблачения? – Он выдержал паузу. Но менеджер хранил молчание. – Из-за преступной халатности маклера №2 и, заметьте, вашей личной безответственности, кое-кому таки удалось напасть на наш след. Более того – проникнуть в Клинику. Да-да, я говорю о поступившем в мое отсутствие клиенте. Это по вашей милости мне приходится принимать срочные и... подчеркиваю – вынужденные меры, что бы нейтрализовать создавшуюся ситуацию. Надеюсь, вы понимаете, что неоправдавший себя работник не может более рассчитывать на мое доверие. А попросту выгнать его, отпустить на все четыре стороны – роскошь, увы, непозволительная... Я ясно выразил свою мысль, Джек?

- Да, сэр.

Оттолкнувшись каблуком от пола, Гроссе сделал полный оборот на кресле и неподвижно застыл, вперив в подчиненного холодный тяжелый взгляд. Джек втянул голову в плечи, нахохлился, как большая болотная птица.

- Вас еще что-нибудь смущает? – вкрадчиво поинтересовался Гроссе.

- Как мне следует поступить с маклером №2, сэр? – Голос Джека дрогнул.

- Пусть окажет последнюю, на сей раз бесплатную услугу Клинике – пополнит наши запасы консервантов. – Теперь голос Гроссе был нарочито небрежным и деловым. – Только предварительно проверьте его кровь. "Отходы", как обычно, в печь.

- Будет исполнено, сэр, – мрачно проговорил Джек, отводя взгляд в сторону. – Я могу идти?

- Можете. И вот еще что! – остановил он менеджера, направившегося было к двери. – Пришлите ко мне Милдред. Прямо сейчас. А сами ровно через... – Он бросил взгляд на часы, – двадцать пять минут явитесь в палату нового больного. Через двадцать пять! И запомните, впредь всем нам придется удвоить бдительность. Исполняйте.

Оставшись один, Гроссе дал волю раздражению – нервно ходил по комнате, расшвыривая попадавшиеся под ноги предметы. Неординарные обстоятельства сами диктовали неординарные решения. Поступить иначе было бы равносильно самоубийству. И все же его мучили сомнения. Не угрызения совести, нет. Он не знал, что это такое. Судьба маклера его не тревожила вовсе. Пусть получит что заслужил. С болтливым клиентом дело обстояло посложнее – фигура заметная, влиятельная. Но и это не вывело бы Гроссе из равновесия. Он давно привык распоряжаться чужими жизнями в соответствии со своими нуждами. Как быть с тем, кто лежал сейчас в палате для реципиентов – вот что нервировало его.

Нелепое недоразумение. Случайность, которой не должно было быть. Он не терпел неподконтрольных ему ситуаций. Тем более сейчас, на пороге решающих событий.

В дверях появилась хирургическая медсестра Милдред, всем своим видом демонстрируя готовность к повиновению. Только вот слепой преданности в ее крысиных глазках как-то разом поубавилось. Более того, если бы Гроссе соизволил взглянуть на нее повнимательнее, то непременно обнаружил бы в них разочарование и укор. Известие о женитьбе босса на ненавистной ей Кларе просочилось и в подземные кулуары. Но Гроссе рассеянно смотрел на нее, как на селектор или монитор – его мозг продолжал напряженно работать. Наконец он сконцентрировал внимание на вошедшей.

Вряд ли помня сейчас, что отсутствовал целых две недели, он даже не поздоровался с ней и сразу приступил к делу:

- Вы здесь, Милдред. Прекрасно. Мне нужно, чтобы вы приготовили шприц с раствором кальция-хлора... Или нет, погодите... лучше тот портативный аппарат для электрокардиограммы. Вы знаете, о чем я говорю. Да-да, пожалуй так будет лучше. Вот ключ. Аппарат у меня в кабинете, в правом нижнем ящике письменного стола.

Милдред молча взяла из его рук ключ.

- В палату вновьпоступившего войдете через пятнадцать минут после меня. Заметьте время. Войдете и снимете кардиограмму.

Гроссе в конце концов удалось побороть внутренние противоречия, заставить себя, как всегда, действовать решительно и хладнокровно. Твердой поступью он вошел в палату реципиента-самозванца, с порога заявив сиделке, что она свободна.

Сиделка замешкалась в дверях, с недоумением глядя на шефа и в то же время не осмеливаясь противоречить, ведь ее смена только началась.

- Отдыхайте, – сухо приказал он. – Сегодня вы не понадобитесь.

- Благодарю вас, сэр.

Сиделка выскользнула за дверь. Правда, все же разочек оглянулась, прежде чем закрыть ее за собой.

Гроссе занял ее место у изголовья больного. Мрачно вгляделся в его сомкнутые набрякшие веки. И, помедлив, тихо позвал:

- Эдмонд. Э-эдмо-онд.

Больной не сразу открыл глаза. Его поначалу бессмысленный взгляд отразил удивление и... радость.

- Эрих! Ты! А я так ждал тебя, валяясь дома с приступами. Но Долли, кажется, не смогла тебя найти.

- Я был далеко отсюда. На другой щеке земного шара. И только вчера вернулся. Видишь, как бывает. Не я, так ты пожаловал ко мне.

- К тебе?! – Больной искренне удивился. – Так ведь твоя клиника у нас у всех на виду. А меня, насколько мне известно, отвезли в другой город, при этом "забыв" сообщить, в какой именно. К чему такая конспирация. Столько всяких нелепых предосторожностей. Они так долго везли меня в закрытой санитарной машине, что я чуть Богу душу не отдал.

- Да, друг мой, мы действительно далеко от дома. Сюда меня приглашают два раза в месяц, как консультанта. Тебе надо было напрямую связаться со мной.

Эдмонд Браун с упреком посмотрел на него.

- Долли неоднократно говорила тебе, что я болен. Но ты, видимо, был очень занят. А потом и вовсе уехал.

- Да-да. Замотался.Забыл. Непростительно.Но теперь это уже неважно. Ты в надежном месте и в надежных руках. Все будет О’кеу.

- Думаешь?

- Уверен.

Лицо Брауна перекосила болезненная гримаса.

- Что такое? – В тоне Гроссе беспокойство, участие.

- Извела проклятая. Сил моих нет.

- Потерпи еще чуток. Я сам сделаю тебе операцию. Выкарабкаешься.

- Хотелось бы верить. Ты действительно будешь меня оперировать? – В голосе больного появился проблеск надежды.

- Это мой долг. Ведь мы же друзья. – Гроссе похлопал его по рыхлой безвольной руке. – Кстати, как ты набрел на нашу контору? – как бы между прочим поинтересовался он.

- Меня привез туда мой домашний врач. Ты его знаешь.

- По чьей рекомендации?

- Одного моего старого приятеля. Мы учились вместе в колледже, потом в университете и были очень близки. Его избавили здесь от рака после того, как врачи признали его болезнь запущенной и неизлечимой.

- Кто такой? Не мой ли пациент? Я иногда тут оперирую.

- Извини. Не могу назвать его имени. Он подписал какой-то контракт о соблюдении тайны.

- Тогда почему же он нарушил этот контракт?

- Не смог остаться равнодушным, видя как я страдаю. Поистине благородный, отзывчивый человек. Но он взял с меня слово, что ни одна живая душа не узнает об этом.

- А что же меня ты уже и живой душой не считаешь?

Браун озадаченно посмотрел на Гроссе.

- Во-первых, я не назвал его имени. Во-вторых, ты ведь их сотрудник. И потом... ты же свой человек.

- У своих тоже есть языки, и порой длиннющие... Ну а Долли? Как она к этому отнеслась?

- Она не в курсе! Разве можно женщинам доверять серьезные тайны.

- Отлично.

- Отлично что?

- Хочу сказать, что ты все сделал отлично. Ну а Уилфорды? Они ведь часто навещали тебя.

- О, да. Почти каждый день.

- Значит, узнав, что ты в больнице, они наверняка захотят навестить тебя после операции.

- Долли скажет им то, что знает сама. Что мне нашли хороших врачей в другом городе, и что меня можно будет повидать только после того, как я вернусь домой.

Лицо Брауна снова сморщилось. Он попытался сесть в постели, но не смог, и с тяжелым стоном откинулся на подушки.

Бросив быстрый взгляд на часы, Гроссе не стал терять время на изъявления участия.

- А не перестарались ли вы с конспирацией? В конце концов больница есть больница.

- Так-то оно так, но мой приятель предупредил, что заведение это довольно странное, хоть и работают на совесть.

- Вот как! – Глаза Гроссе недобро сверкнули.

Браун помедлил и, вялым движением руки попросив его наклониться, доверительно шепнул:

- Послушай, старина, это правда, что здешний заправила ну сущий дьявол?

- У твоего приятеля слишком богатое воображение. – По губам Гроссе лезвием ножа скользнула ухмылка.

Двери открылись. Вошла Милдред с портативным аппаратом в руке и, остановившись в нескольких шагах от постели больного, выжидательно посмотрела на Гроссе.

- Тебе назначили ЭКГ? – Гроссе разыграл неведение. – Что, сердечко тоже пошаливает?

- Спроси лучше, что у меня не пошаливает. – Браун тяжело, со свистом в бронхах вздохнул. – Не дай тебе Бог испытать такие боли. Порой хочется наложить на себя руки, чтобы разом покончить с этим.

- Одна из заповедей лентяя гласит: Никогда не делай того, что могут сделать за тебя другие. – С усталой и печальной улыбкой на лице Гроссе поднялся. – Не буду путаться под ногами. Загляну позже.

Дойдя до дверей, он остановился. Лежащий на кровати не мог его видеть. Милдред бросила на хозяина быстрый вопросительный взгляд. Гроссе кивнул.

Безо всякого выражения на лице она откинула одеяло, обнажила грудь больного и молча принялась закреплять в положенных местах электроды.

- Сестричка, вы всегда такая суровая и неразговорчивая? – попытался найти подход к ней Браун.

Избегая встретиться с ним взглядом, медсестра лишь неопределенно пожала плечом и еще ниже опустила голову. Браун откинулся на подушку, прикрыл глаза.

Отключив трансформатор, Милдред недрогнувшей рукой вставила вилку прямо в розетку.

Тело Брауна задергалось в конвульсиях. На губах проступила пена. Клокочущий звук вырвался из легких. Вылезшие из орбит глаза закатились.

Выждав определенное время, она выдернула шнур из сети. Стараясь не касаться обмякшего тела, быстро собрала электроды.

Гроссе был уже рядом. Привычным движением прижал два пальца к сонной артерии – пульс не прощупывался.

- Моментальная остановка сердца, – констатировал он. И, похлопав по руке ни к чему уже не чувствительного приятеля, мрачно процедил: – Не обижайся, дружище. Мне искренне жаль, что все так получилось.

Точно в назначенное время вошел менеджер. Его беспокойный взгляд метался от распростертого на постели тела к лицам безмолвствующих коллег.

- Вот, Джек, что такое безответственность одного болвана маклера, – назидательно процедил Гроссе. – Я вынужден был ликвидировать своего лучшего друга.

Он попытался поймать убегающий взгляд Джека, найти поддержку и понимание в его застывшем лице. Неужели тот не видит, что именно он, а не этот развалина Браун, нуждается сейчас в сочувствии. Но распускаться было не в его правилах.

- Тело переправить в контору маклера №2. Оттуда известите по телефону миссис Браун, проживающую в нашем городе... – он назвал адрес и телефон, – о внезапной кончине ее супруга. Скажете следующее: болезнь оказалась настолько запущенной, что не выдержало сердце.

- Будет исполнено, сэр.

- Контору закрыть, помещение продать. Чтобы никаких следов не осталось. Как обстоят дела с самим маклером?

- Его... тело поступило в распоряжение патологоанатома, сэр.

Джек выглядел подавленным, но пытался скрыть, какую панику вызвали среди сотрудников предпринятые Гроссе "меры предосторожности".

Персонал Нижней клиники, они же – ее узники, успел свыкнуться с тем, что жертвами их секретного бизнеса становятся уличные бродяги. Но чтобы так бесцеремонно расправиться с богатым клиентом из высшего сословия... Более того – со своим же работником, допустившим оплошность, ошибку! Это уж было слишком даже для них. Целиком зависящие от Гроссе люди вдруг разом осознали, что никто из них не застрахован от подобной напасти. Один неверный шаг, и та же участь может постигнуть каждого.

Впервые за годы совместной работы обитатели подземных лабиринтов собирались группами, перешептывались, обсуждая события дня. И не один из них про себя подумал: а не убраться ли, пока не поздно, восвояси от не ведающего милосердия владычества злого гения.

- Так-так-так, – размышлял вслух хозяин. – Остается домашний врач Браунов. Он наверняка приедет в контору забирать тело своего подопечного. Здесь пожалуй подойдет автокатастрофа. Пусть этим займутся наши "охотники". А то они давно уже болтаются без дела. И тогда инцидент можно будет считать исчерпанным. Надеюсь, сей тягостный случай послужит всем нам хорошим уроком.

Бросив скорбно-прощальный взгляд в сторону бездыханного тела, Гроссе вышел из палаты.

ГЛАВА 35

- Итак, чем порадуете, мистер Вокер? Как прошел ваш вояж?

Клара устроилась в мягком кожаном кресле сыскного агентства, выжидательно глядя на частного сыщика. На ней был элегантный серый костюм из тонкой шерсти и белая блузка с высоким воротничком. Ее блестящие черные волосы шлемом обхватывали голову, острыми концами будто нацеливаясь на собеседника. Не менее агрессивно выглядел и тонкий высокий каблук на закинутой на колено ноге.

- Имеют ли какую-нибудь ценность добытые мною сведения, решать безусловно вам, мисс Клара. Но лично я, признаюсь, проделанной работой доволен.

- Так не томите же! Выкладывайте!

- С кого начнем? Вас интересовали сведения о супруге господина по имени Макс Отто. Только вы не уточнили – какой именно. У него их было две.

- Вот как?!. – Затаив дыхание, Клара не верила собственным ушам. Кажется, она сделает своему супругу бесценный свадебный подарок – сообщит ему имя его родной матери.

- Макс Отто родился в Мюнхене, в 1885 году. В 1913 он впервые женился на дочери своего университетского декана, Ирме Бартельс. Здесь выписаны все сведения о ней и ее семье, если в них есть необходимость. – Вокер протянул ей отпечатанный листок. – Но через семь лет этот брак распался, не принеся супругам потомства. В 1924 году Макс Отто женится вторично на своей коллеге, анестезиологе Кэтрин Штойбер.

Кэтрин! Так его мать звали Кэтрин!

- Их брак продержался до 1927 года и был расторгнут по требованию Кэтрин Штойбер, изложенному ею в письменной форме. Больше Макс Отто ни с кем в официальном браке не состоял.

1927-ой. Эрих родился в 43 или 44-м. Значит, она не могла быть ему матерью.

- Из близких родственников у Макса Отто была только мать, – продолжал отчитываться Вокер, – которая пережила его примерно на два десятка лет и умерла в Мюнхене, в их родовом доме. Его отец, Иоханнес Отто, тоже был выдающимся хирургом, но скончался перед началом Второй Мировой войны от кровоизлияния в мозг.

- Боюсь, что ваши сведения, мягко выражаясь, не слишком точны, мистер Вокер, – не скрывая разочарования, заметила Клара. – Дело в том, что у Макса Отто был сын... Есть сын, – поправилась она. – Правда, по известным причинам, его мать ото всех своего внука скрывала.

- Сожалею, мисс Клара, мне ничего об этом неизвестно. Но в своем заявлении с требованием о разводе Кэтрин Штойбер приводит в качестве основного аргумента неспособность супруга иметь детей. Вот, пожалуйста. Вы можете ознакомиться сами. Правда, все бумаги на немецком языке, но, думаю, это препятствие преодолимо. А в досье Макса Отто записано, что он страдал некой врожденной патологией, проявлявшей себя в бесплодии.

Спорить с агентом было глупо. Он собрал все, что сумел. А принимать или не принимать добытую им информацию, ее личное дело. Но что же тогда получается? Она не только не смогла отыскать следы его матери, но и лишила его отца, память которого он носит в своем сердце всю жизнь.

- И это все? – Клара раздраженно поднялась. – Признаться, не густо.

- Не спешите, любезная мисс Клара, – остановил ее агент. – У меня есть для вас сюрприз. Мне удалось выполнить вашу экстрапросьбу. Вот!

Он протянул ей тонкую пластиковую папку, в которой лежала одна-единственная черно-белая фотография. Клара взглянула на нее, и глаза ее расширились, а брови поползли вверх. С фотографии – остро и мрачно – на нее смотрел Эрих Гроссе, такой, каким он был сейчас. С залысинами и двумя вертикальными складками на нахмуренном лбу. С круглыми ястребиными глазами, тонким, плотно сжатым ртом. Характерная гроссовская ассиметрия лица – будто правая и левая стороны были сдвинуты относительно друг друга по вертикали, не оставляла сомнений, что это был именно он.

- Откуда она у вас, Брайан? – строго спросила Клара.

- Это очень старая фотография и, к сожалению, единственная. По-моей просьбе мне пересняли ее из досье Макса Отто. Она была сделана незадолго до его казни.

Ничего не понимая, Клара смотрела на портрет, и сердце ее бешено колотилось.

- Благодарю вас, Брайан, – рассеянно проговорила она. – Вы честно заработали двойной гонорар.

Клара вернулась к себе домой, заперла дверь на оба замка, будто у кого-то могло возникнуть желание вломиться к ней в квартиру, села на диван, положив перед собой привезенное из Германии фото и, обхватив голову руками, застыла в такой позе на долгие минуты... а может и часы.

Одно лицо, один недуг, размышляла она. Недуг, благодаря которому ни тот, ни другой не могли иметь потомство. И тем неменее они не просто похожи, как могут быть похожи отец и сын. Они идентичны! Даже больше, чем Гроссе с Гроэром, поскольку Гроссе достиг возраста человека, запечатленного на фотографии. Вывод напрашивался сам собой, но Клара отказывалась в это верить.

Она знала, что в институтах Аненербе предпринимались первые попытки клонирования, причем не мышей или овец, а сразу человека. Она помнила признание Гроссе, что, создавая Гроэра, он руководствовался записями отца. Считалось, что наука в те военные годы не доросла еще до таких высот генной инженерии, как клонирование живого организма. Тем более человека. Впрчем многие тайны нацизма остаются неразгаданными по сей день. Гроссе говорил ей, что отец не успел завершить свои опыты. Выходит, он ошибался. Выходит, успел. Выходит, он пользовался опытами по созданию себя самого! Опытами, которые Макс Отто, опередив свое время как минимум на полсотни лет, успел-таки довести до конца. Выходит, что этот самый Отто был гением. И Эрих Гроссе – абсолютное его повторение.

Теперь Кларе стало наконец ясно, почему он по сей день помешан на нацизме, почему исповедует его идеи. Гроссе не знал и никогда не видел своего отца, но признавался ей, что постоянно ощущает в себе его присутствие. Тогда как о матери, которой, как выясняется, у него никогда и не было, он даже не думал.

Интересно, была ли в курсе его бабка, задумалась Клара. Ведь она не могла не знать о бесплодии сына, если это послужило причиной двух его разводов.Поделился ли Отто с матерью своей невероятной удачей, передавая ей на воспитание суррогатного внука? Судя по тому, что она прятала его ото всех и не разрешала жить дома, что дала ему другую фамилию – знала.

Упершись острыми локтями в колени и зажав зубами большие пальцы рук, Клара тупо смотрела на фотографию, раскачиваясь, как маятник, вперед – назад, вперед – назад. Она силилась осмыслить полученную информацию, но только глубже и безнадежнее увязала в ней, как в зыбучих песках или трясине.

Ведь ей нужно было не только понять, но и попытаться свыкнуться с мыслью, что всю свою жизнь она любила не самого человека, а чью-то искусственно созданную копию. Что этот кто-то – гений и преступник в одном лице, давным-давно умерший – продолжает жить в теле ее возлюбленного, а теперь и мужа, мыслит его мозгами, говорит его словами... целует ее, обладает ею. И более того – распоряжается ее судьбой.

Оставался и еще один вопрос, на который у Клары не было ответа. А известно ли самому Гроссе, кто он? Ведь если он завладел лабораторными записями "отца", значит он должен все про себя знать. Было бы нелогично предположить, что Макс Отто не расписал в них свой триумф, свой беспрецедентный успех. Правда Гроссе мог даже мысли не допустить, что выращенный нацистским ученым клон и есть он сам. Но в таком случае зачем было лгать, что отец не успел довести свой опыт до конца?

А если все-таки знал, тогда как объяснить презрительно-высокомерное отношение Гроссе к своему собственному клону? "Гроэр не человек в общепринятом смысле слова, – доказывал он ей. – У него нет законного права на жизнь. Я вырастил его в колбе, как какую-нибудь спору или микроб." Тщеславный и заносчивый Гроссе, одержимый манией величия, не мог произнести такие слова. Ведь они в равной степени относятся и к нему. Неужели он перешагнул через свою гордыню лишь для того, чтобы убедить Клару не воспринимать его клона всерьез? Он мог пойти на это только в том случае, если был абсолютно уверен, что ни одна живая душа никогда не узнает тайну его собственного происхождения.

ГЛАВА 36

- Эрих? Это Николь, – прозвучал в трубке мелодичный, уже слегка забытый голосок.

Гроссе подготовился к звонкам от своих друзей. Он их ждал. Конечно же у него не было ни друзей, ни полудрузей. Те немногие, что от случая к случаю общались с ним, могли считать его кем угодно – другом, приятелем, знакомым. Но он-то знал, что никто из них не имеет к нему ни малейшего отношения, что он сам по себе – всегда и во всем. А все остальные лишь могут быть полезны, бесполезны или опасны для него, в зависимости от обстоятельств и его текущих нужд.

Да, он ждал звонков, и от этого ожидания появлялся неприятный привкус на зубах.

- Рад вас слышать, миссис Уилфорд, – с холодноватой любезностью отреагировал он, заранее зная, что за этим последует.

- Ах вот как! Я стала снова для вас "миссис Уилфорд!" – взорвалась она. – Сыграть со мной такую шутку! Негодный интриган!.. – Она сделала паузу, но не получила ответа.– Я думала, вы хотя бы пожелаете объясниться. Я вне себя!..

- Полноте. Уймитесь, Николь. Дайте вставить хоть словечко.

- Что вы можете сказать в свое оправдание! – с горьким упреком фыркнула она. – Вы бессовестный обманщик. Предатель! Я... я презираю вас!

- О! Мне еще не доводилось слышать такого горячего признания в любви, – усмехнулся он. – Вы в состоянии меня выслушать?

Она умолкла, то ли не находя слов от возмущения, то ли решив, что с эмоциями у нее действительно получился перебор.

- Обстоятельства иногда бывают сильнее нас, милая Николь.

- Обстоятельства? Оригинально. – В голосе Николь была откровенная издевка. – А-а, кажется догадываюсь, что вы имеете ввиду. Бедняжка попала в пикантное положение, и вы, как истинный джентельмен...

- Нет, Николь, нет. Если бы я решился обзавестись потомством, то только при вашем непосредственном участии, - беззастенчиво лицемерил он.

От неожиданности миссис Уилфорд видимо потеряла дар речи, так как в трубке надолго воцарилась тишина. Гроссе мастерски умел выбивать почву из-под ног у чересчур ретивых собеседников. Когда он снова заговорил, голос его журчал как весенний ручей – струящийся из-под снежной глыбы.

- Так и быть, я открою вам тайну. Учтите, только вам одной... – И поскольку она все еще хранила молчание, он спросил: – Вы умеете хранить тайну, Николь?

- Если только очень постараюсь.

От Гроссе не укрылось жгучее любопытство, плохо скрываемое высокомерно-обиженным тоном.

- Клара тяжело больна. Ее дни сочтены. И мне, как врачу, это доподлинно известно. Я не мог нанести ей еще один удар, отказавшись от женитьбы после объявления о нашей помолвке. Кстати, если помните, при активном участии вашего супруга.

- А к свадебному путешествию вас тоже принудили обстоятельства?

- За пятнадцать лет верной службы бедняжка не видела ничего, кроме больничных стен и капризных, вечно ноющих больных. Так почему бы напоследок не вознаградить ее. А кроме того, в Египте у меня были дела.

- О-о, Эрих, вы – чудо! Вы – благороднейший, гуманнейший человек! Мне стыдно за свои гадкие упреки.

Конечно же судьба какой-то там медсестры была Николь глубоко безразлична. Главное, что они снова единомышленники, заговорщики, связанные общей тайной. Главное, что у нее снова есть шанс.

- Я так скучала, Эрих, все эти бесконечные четырнадцать дней. Так безумно тебя ревновала, представляя, как вы развлекаетесь там вдвоем. Наша встреча в оранжерее... я не могу ее забыть.

Он прочувствованно молчал. Ничто так не распаляет женщину, как многообещающая сдержанность мужчины.

- Ты не можешь свободно говорить? – насторожилась Николь. – Наша новобрачная где-то рядом? Должно быть выходит из ванной с полотенцем на костлявых бедрах и в шлепанцах на босу ногу?

- Клары здесь нет. Она у себя дома, – прервал ее разыгравшееся воображение Гроссе.

Сердце Николь подпрыгнуло. Они по-прежнему живут врозь. Значит он не обманывает ее. Значит все не так уж и плохо.

- Ах, да что же это я! – вдруг спохватилась ревнивица. – Я ведь звоню совсем по другому поводу. – Ее голосок приобрел трагические тона. – Ты уже знаешь о горе, постигшем семью Браунов?

- О каком горе? Что там стряслось? Эдмонд снова болен?

- Если бы. Эдмонда больше нет с нами. Такое несчастье.

- Не может быть! Почему же я не в курсе? Как это случилось?

- Его отвезли в какую-то частную клинику, когда вы развлекались в Египте, – не преминула уколоть Николь. –Долли позвонила мне вся в слезах. Эдмонд скончался, не дождавшись операции. Подробностей пока не знаем.

- Сейчас же свяжусь с ней.

- Я еду туда. Майкл подойдет позже.

- Я тоже приеду. И пожалуйста, Ники, будь благоразумна.

- Как ты назвал меня? Повтори еще разок. – Сияние, которым окуталась Николь на другом конце провода, казалось, просачивалось через трубку. – Ни-ки. Какая прелесть! Меня никто так не называл.

- Наберись терпения, Ники. У нас все впереди. До вечера. – Последние слова прозвучали так проникновенно, так интимно, будто речь шла о любовном свидании.

- До вечера, – нежно проворковала в ответ усмиренная Николь.

Некоторое время Гроссе задумчиво стоял с трубкой в руке, не слыша коротких гудков, и наконец рассеянно положил ее на место.

Телефон тут же зазвонил снова. На сей раз это был Майкл. Скорбным голосом он сообщил о кончине Брауна и о назначенном времени панихиды. Гроссе вторично пришлось разыгрывать неведение и опечаленность.

- Стоит человеку прийти в хорошее расположение духа, как ему сразу норовят все испортить, - проворчал он себе под нос и, подняв глаза, увидел свою экономку, неподвижно стоявшую в дверях. – Айрис, вы передвигаетесь по дому, как привидение! – накинулся он на нее.

- На вас не угодишь, сэр. Когда я носила свои старые любимые шлепанцы, вы знали наверняка, где я нахожусь. Но это вас раздражало. Теперь вот в тех, что вы заставили меня купить, – она выставила вперед ногу, обутую в мягкую клетчатую туфлю на войлочной подошве, – я и сама себя не слышу. Остается одно – повесить на шею колокольчик.

- Ладно, ладно, Айрис, не юродствуйте. Лучше сообразите что-нибудь поесть.

- Ваш обед давно дожидается вас. Я просто не хотела мешать. – В голосе старой экономки ему почудилась скрытая ирония.

- Уж не хотите ли вы сказать, что торчали в дверях все то время, что я разговаривал по телефону? – Брови Гроссе угрожающе сошлись на перено-сице.

- Упаси Бог, сэр. Разве я когда-нибудь себе такое позволяла?

- Не прикидывайтесь овечкой. Вы и не такое себе позволяете, мэм. Особенно, когда меня нет дома.

Экономка испуганно воззрилась на хозяина.

- Я гораздо наблюдательнее, Айрис, чем вам может показаться. Вот только времени у меня свободного нет на поиски новой экономки, а то давно бы уже с вами распрощался.

- Не трудно догадаться, откуда ветер дует, – ядовито огрызнулась старая леди. – Хоть вы и не сочли нужным поставить меня в известность, я узнала от других о том, что вы наконец узаконили свою многолетнюю связь. Так что здесь со дня на день появится новая хозяйка, и я вам уже не буду нужна.

- Новая хозяйка и экономка – не одно и то же, Айрис. Если она здесь и появится, то не для того, чтобы пылесосить, готовить обеды и копаться в саду. К тому же она мне нужнее в клинике.

- Вы прекрасно понимаете, сэр, что нам не ужиться с ней под одной крышей.

- Что так?

- Мы с самого начала не переносим друг друга. Так что мне, увы, придется подыскивать себе другое место. – Айрис тяжко вздохнула.

- Вам ничего не нужно подыскивать, – с мрачной твердостью заверил ее Гроссе. – Выполняйте свои обязанности, как выполняли.

И, не обращая внимания на удивленно уставившуюся на него женщину, он прошел мимо нее в столовую.

После плотного обеда Гроссе хотелось лечь, расслабиться и ни о чем не думать. Но, бросив тоскливый взгляд на свою широченную кровать, он отказал себе в этом.

"Супружеское ложе", – усмехнулся Гроссе. Интересно, какие мысли бродят в старой голове Айрис, когда она по утрам застилает его постель – постель, на которой испытала самые лучшие и самые худшие моменты собственной жизни. Теперь Клара тоже имеет на это допотопное ложе законные права. Более того, все в этом доме принадлежит отныне им обоим. Недобрая ухмылка снова тронула его губы. Хорошо им выдрессированная, она терпеливо ждет, когда он соблаговолит пригласить ее вступить в свои права.

А не совершает ли он ошибку, заставляя ее ждать? Она ведь не хуже его понимает, что сбор вещей – всего лишь отговорка. Какие у нее вещи! Ей нечего собирать. Наверное она думает, что он никак не отважится расстаться с холостой жизнью. Не стоит злоупотреблять ее терпением, настраивать ее против себя.

Гроссе вспомнил, что ему нужно ехать к Браунам – неприятная обязанность, которой, увы, не избежать. И потом, он должен присутствовать при финальном аккорде – для собственного успокоения. Постояв в раздумье перед гардеробной, он решил не обременять себя траурным костюмом и натянул черный пуловер поверх черных джинсов. Желая проверить, достаточно ли тщательно он выбрит, Гроссе остановился перед массивным зеркалом и принялся изучать свое отражение.

Фигура еще хоть куда. Черный цвет не только выгодно оттеняет серебристые подпалины на висках, но и придает всему облику загадочную привлекательность и шарм. Лицо надменное, холодное, властное. Неужели именно это нравится в нем женщинам?

Приблизившись вплотную к зеркалу, он включил светильник – вся привлекательность разом испарилась. Брови разрослись и закудрявились. Не мешало бы их привести в порядок. Под блекло-серыми, при ярком свете почти прозрачными глазами набрякли мешки – результат ночных бдений и хронических недосыпаний. На лбу и в углах рта глубокие борозды. А если приглядеться еще внимательнее, то можно заметить коричневые пятнышки, узелки и тонкую сеть фиолетово-красных склеротических прожилок. Вот они, коварные вестники старости, вестники неумолимой деструкции.

- Врешь, коварная старуха, – процедил сквозь стиснутые зубы Гроссе, исподлобья сверля взглядом свое отражение, будто Смерть притаилась именно там – в зазеркалье. Отступив на шаг, он выбросил вперед руку и, изучая себя в полный рост, с пафосом изрек: – Я победил Время. А значит, я готов к поединку и с тобой!

Такими словами можно было бы начать триумфальную речь с кафедры или трибуны перед многотысячной аудиторией восторженно внемлющих ему слушателей. Он не сомневался, когда-нибудь так все и будет. Только вот когда? Сколько времени ему еще предстоит таиться, словно кроту, в своих подземных норах?

Однако, самосозерцание что-то слишком затянулось. Он придал лицу скорбное выражение и, стараясь его сохранить, отвернулся от зеркала. Набрал номер Браунов:

- Миссис Браун, будьте любезны... Да конечно, я в курсе. Передайте, это Эрих Гроссе.

Ждать пришлось долго. Впрочем, будь его воля, он предпочел бы не говорить с ней вовсе. Наконец в трубке послышался охрипший от слез голос.

- Долли, дорогая... – Трагическая пауза. – Я только что узнал о постигшем вас... всех нас горе.

Она всхлипнула.

- Когда это произошло?

- Сегодня утром. Мне сообщили по телефону. До сих пор не могу поверить. Ведь говорила же ему, говорила, чтобы не доверялся каким-то подозрительным людям, – запричитала Долли.

Гроссе сделал стойку:

- О ком это вы?

- Ах, Эрих, не сейчас. У меня голова идет кругом. И ком в горле... Мы ждем... С минуты на минуту должны привезти Эдмонда... Вернее то, что от него осталось. – Она разразилась рыданиями.

Он положил трубку. Снова покосился на зеркало – лицо еще сохраняло участливое выражение. Надо попытаться его запомнить, – подумалось Гроссе.

Впрочем, участие его было почти искренним. Разве он не сочувствует Долли? Разве не жаль ему старину Эдмонда? Разве он виноват, что тот, по собственной глупости, угодил в его логово? Трагическое и нелепое стечение обстоятельств. Его вынудили защищаться. И потом, дни Брауна все равно были сочтены. Фактически он избавил его от медленного мучительного умирания. Не виноват он и в том, что один из его клиентов, легкомысленно пренебрегши договором, распустил язык. И не он надоумил домашнего врача Браунов, которого и в глаза-то никогда не видел, ввязаться в эту историю. А маклера – превысить свои полномочия, пренебречь основным пунктом инструкции: безопасность и осторожность превыше всего.

Он не маньяк, не убийца. Разве когда-нибудь кого-нибудь лишал он жизни без веской на то причины? Вот и сейчас. Его вынудили. Ему не оставили выбора. Он просто не мог поступить иначе...

То не были угрызения совести или хотя бы сожаления. Гроссе просто рассуждал сам с собой, с немецкой педантичностью, со скрупулезностью ученого расставляя все по полочкам, анализируя создавшуюся ситуацию.

Жертвы, приносимые им на алтарь науки – дело другое. Любые научные изыскания должны подтверждаться экспериментально – так завещал ему отец. А для эксперимента, известное дело, требуется объект. Медицина служит человеку. Следовательно и научный поиск должен вестись на базе человека, а не крыс и прочих четвероногих тварей.

Гроссе не сомневался, настанет время, когда наука в чистом виде восторжествует над костностью полуграмотного обывателя. Сознание обще-ства, отбросив лжегуманные предрассудки, возвысится до его собственного. Нужно только продержаться, набраться терпения. Нужно дожить до того времени любой ценой. Даже если понадобится ждать сто... двести лет. И тогда он с гордостью сможет заявить миру о своих достижениях.

Именно с гордостью, с высоко поднятой головой. Как признанный ученый-гений, а не как государственный преступник, каковым предстал в глазах общественности его отец, осужденный на унизительную казнь лишь за то, что для опытов использовал приговоренных к смерти военнопленных.

До сих пор Гроссе приходилось лишать жизни посторонних ему людей, ничем с ним не связанных. История с Брауном пробила первую брешь. Теперь на очереди Клара, Гроэр и Джимми – самые близкие... единственно близкие и преданные ему люди. Лишившись их, он останется совсем один. Но без плоти Гроэра ему не выиграть время, не обмануть старость. А довериться Кларе и Джимми, которые слишком много о нем знают, слишком к нему приблизились, значит подвергнуть себя и свое дело риску, на что он, как ученый, не имеет права.

Он готовится к долгой, плодотворной жизни, которая, как гигантский мост, перекинется через несколько поколений. Что такое Клара или Джимми на этом мосту? Джимми получил свое сполна, прожив двадцать благополучных лет в полном достатке. Вот с Кларой все значительно сложнее. Он даже не представляет сейчас, как будет обходиться без своей верной помощницы и соучастницы. Что же касается Клары-женщины... Да, он привык к ней, как привыкают к старому, пусть даже не очень удобному дивану. Однако и привычный диван может порядком наскучить, тем более если учесть, что сам он собирается молодеть, а ее ждет тривиальная, запрограммированная старость. Но Клара не мебель. Ее не выставишь на garage sale. В том-то и проблема, что никого из доверенных сотрудников он не может просто взять и уволить. И в первую очередь это относится к Кларе. Стоит ей почувствовать, что она больше не нужна ему, как женщина, и ее неистовая любовь тотчас переродится в не менее неистовую ненависть. Вместо друга и сообщника она станет опасным врагом. Самым опасным врагом!

Размышляя "логически", Гроссе без труда убедил себя, что выбора у него попросту нет. Дальнейшая судьба Клары предопределена не им, а все теми же обстоятельствами. Но сейчас, чтобы перейти к следующему этапу своей жизни, ему нужна именно Клара и только Клара. Он пошел на немыслимые жертвы ради того, чтобы быть абсолютно уверенным в ее преданности.

Однако по возвращении из Египта, по собственному недосмотру, почти свел достигнутое на нет. Что она должна о нем думать, сидя, как и прежде, одна в своей убогой норе? Ее место здесь, в его доме, рядом с ним. Так какого же черта он тянет с ее переездом! Она должна в полной мере прочувствовать и осознать, что отныне является его полноправной супругой, что они теперь единое целое. От столь нелепого, ни с какой стороны не применимого к нему словосочетания саркастически-мрачная усмешка тронула его губы.

Гроссе снял трубку и позвонил Кларе домой.

- Алло? – ответил напряженный голос.

- Будьте любезны, миссис Гроссе.

В трубке воцарилась тишина.

- Ау, Клара, где ты? Ответь же, наконец, своему законному супругу.

- Какой пассаж! – холодно отозвалась она. – А я уже успела забыть о знаменательном событии, столь кардинально изменившим всю мою жизнь.

- Если бы ты знала, радость моя, какие события обрушились на мою голову, не успел я вернуться, ты бы не иронизировала, а посочувствовала.

Она молча ждала продолжения.

- Не будем терять время. Ты все увидишь сама. Нам надо подъехать к Браунам. Эдмонд скончался. – Он сделал паузу, но Клара снова промолчала, не выказав никаких эмоций. – Оденься в темные тона и спускайся. Я подъеду через 20 минут. Если твой чемодан собран, захвати его с собой, бросим в багажник.

- Мне не нужно было ничего собирать. Чемодан так и стоит в прихожей после моего возвращения.

- Тем лучше. И не забудь запереть двери. В ближайшее время ты уже туда не вернешься... От Браунов мы едем прямо ко мне... К нам!

Положив трубку, Гроссе почти игриво подмигнул своему отражению. Провел щеткой по волосам. Они покорно легли волнами, обрисовав гавани глубоких залысин.

Интересно, подумалось Гроссе, как скоро восстановится волосяной покров.

ГЛАВА 37

Клара ждала у подножья сюрреалистической бетонной закорючки, претендующей на звание монументальной скульптуры, посреди просторной площадки перед домом. Погруженная в свои мысли, она, казалось, ничего не замечала вокруг. Темно-вишневый облегающий костюм (хотя облегать-то как раз было и нечего) оттенял черный газовый шарфик, сливавшийся с черным "шлемом" зафиксированных лаком волос. Лакированная черная сумочка через плечо, черные перчатки и черные замшевые туфли на высоком каблуке – в этом наряде она выглядела парижской манекенщицей, забывшей переодеться после съемки.

Вырядилась так, будто ее пригласили на вернисаж, а не на панихиду, – с досадой подумал Гроссе, не спеша окликнуть Клару. Не часто доводилось ему наблюдать за нею со стороны. Занятые общим делом, работая бок о бок, и даже предаваясь любви, они, как ни парадоксально, могли порой днями не видеть лиц друг друга.

Затаившись за тонированными стеклами своей машины, он стремился проникнуть сквозь броню намеренно подчеркнутой женственности, угадать ход ее мыслей, ее намерения.

Вынырнув из глубокой задумчивости, Клара огляделась по сторонам и направилась в его сторону.

- Почему ты не окликнул меня? – упрекнула она, усаживаясь рядом с ним на кожаном сидении.

- Любопытно было понаблюдать, как долго ты способна присутствуя отсутствовать.

Она промолчала.

- Ты так сосредоточенно размышляла. Можно полюбопытствовать, о чем?

- Ни о чем. Просто ждала тебя.

- Терпеть не могу, когда мне лгут.

- Отчего умер Браун?

Он бросил на нее быстрый взгляд.

- Ты действительно не в курсе? Хотя откуда. Ты ведь еще не спускалась в Нижнюю клинику.

Резко развернувшись всем корпусом, Клара уставилась на него в упор:

- Уж не хочешь ли ты сказать, что причастен к его смерти?

Он предпочел бы вообще не говорить с ней на эту тему, но знал, что ее неосведомленность – лишь вопрос времени. Весь персонал Нижней клиники взболомучен произошедшим. Было бы грубейшим просчетом, если бы она узнала об этом от других. И он, со скорбной миной на лице, коротко обрисовал ей ситуацию.

В глазах Клары, сколько он ни всматривался, не отразилось ничего – ни возмущения, ни испуга, ни упрека. И уж совсем неожиданно прозвучал ее участливый вопрос:

- Ты очень переживаешь, Эрих?

Он почти растрогался. Даже холодный блеск его ястребиных глаз вдруг потеплел.

- Не то слово. Я выбит из колеи. Эдмонд был хорошим парнем, и мне совсе ни к чему вся эта свистопляска. Нелепое, досадное недоразумение. – Он бросил взгляд на часы, что-то прикидывая в уме, и, придавив педаль тормоза, повернул ключ в зажигании. Мигом проснувшийся мотор тихонько заурчал. – К черту эмоции! А появиться там все равно придется. Надеюсь, мне не нужно объяснять, как нам следует себя вести.

- Мне кажется, тебе было бы легче вести себя как следует без меня, – мягко заметила Клара. – Оставил бы ты лучше меня дома.

- Нет! – отрезал Гроссе, рванув машину с места. – Ты теперь моя жена, и всем покажется странным и вызывающим, если ты не пожелаешь выразить соболезнование вдове моего друга.

На площадке перед особняком Браунов было тесно от машин. Гроссе заметил среди них и "Линкольн" Уилфордов. Он предпочел бы сейчас не встречаться с Николь. Ее время еще не настало, а своей несдержанностью она вполне могла навредить ему.

Под гнетом разделенной с Гроссе вины, из "манекенщицы" Клара превратилась в манекен, автоматически переставлявший негнущиеся ноги. Супруг больно сжал ее предплечье:

- А ну-ка расслабься, – прошипел он ей в ухо. – Больше уверенности в себе. Не заставляй меня чувствовать, будто я пришел с медсестрой.

Она бросила на него взгляд, в котором нервозность и оскорбленное достоинство странным образом сочетались с признательностью. Ей хотелось крикнуть, что убийце не положено выражать соболезнования по поводу совершенных им злодеяний. Ее губы кривились, не то насмешливо, не то болезненно. Но спина расслабилась, движения стали мягче.

Так, рука об руку, они вошли в большой, траурно декорированный зал, где, словно на старинной гравюре, в полном безмолвии застыла группа людей. Забыв про свою спутницу, Гроссе направился к Долли. По его походке Клара чувствовала, что он нервничает.

Раскинув руки, он собрался дружеским объятием выразить свое сочувствие и скорбь, но Долли отпрянула. Ее дикий взгляд метался по растерянным лицам молчаливо столпившихся вокруг людей.

- Долли, милая, не надо так убиваться. Возьми себя в руки. Жизнь штука суровая. – Несостоявшиеся объятия пришлось заменить жестом беспомощности. – Эдмонд давно уже был безнадежно болен, и ты об этом знала. Я ведь предупреждал. Ты должна была себя подготовить к худшему...

Его никто не слушал.

- Когда должны привезти покойного?

Ему не ответили. Опасались нового взрыва истерики Долли.

Взяв Гроссе под руку, Майкл отвел его в сторону.

- Тело Эдмонда не привезут никогда, – глухо прошептал он.

- То есть как!? – На лице доктора отразилось изумление.

- Автокатастрофа. Машина, в которой везли гроб с телом, вылетела под откос и взорвалась.

Гроссе больше не задавал вопросов – от сильного потрясения у людей обычно пропадает дар речи.

- Вместе с телом Эдмонда, – продолжал Майкл, – в машине сгорели их домашний врач, шофер и старый друг Эдмонда, некто Ривенс Оливер.

- Боже милостивый! – пробормотал Гроссе, вознося взгляд к лепным узорам потолка. – Как ты мог такое допустить?

- Мы все в шоке. А бедная Долли близка к помешательству. И никто ничего толком не знает. Предположительно, их машина врезалась в самосвал... или самосвал врезался в них. Мерзавец, по всей вероятности, струсил и скрылся.

Гроссе прислонился к стене, будто ноги отказывались держать его. Достав из кармана носовой платок, он обтер им лицо и ладони.

Майкл умолк, снова превратившись в безмолвное, преисполненное скорби изваяние. Такое же, как все остальные.

Гроссе отыскал глазами Николь. Она стояла подле Долли, одной рукой обнимая подругу за плечи, а в другой сжимя крохотный кружевной платочек. Черное муаровое платье удачно оттеняло матовую белизну хорошенького личика и грациозно изогнутой шеи. В прическе читалась нарочитая небрежность, как если бы непокорные волосы были собраны впопыхах, отчего золотистый локон с неуместной игривостью ниспадал на лоб.

Время от времени Николь подносила к носу кружевной платочек, однако искусно подведенные глаза оставались сухими. Это вовсе не означило, что она не сопереживает горю подруги. Она бы искренне, от души поплакала вместе с ней, но сегодня ей нужно хорошо выглядеть, а потому приходилось стойко держаться. Николь была очаровательно трагична – ну просто готовая модель для жанрового художника, что впрочем не мешало ей из-под опущенных ресниц наблюдать за Гроссе. Улучив момент, он одобрительно улыбнулся ей одними глазами, чего не заметил никто... кроме Клары.

Клара стояла в стороне от остальных, прямая и напряженная, с ничего не выражающей маской на лице, внутренне обратив себя в бесстрастного наблюдателя. Она понимала, что никто из присутствующих не нуждается в ее соболезнованиях, а следовательно не было и нужды утруждать себя фальшивыми эмоциями. Единственное, что ее интересовало, это Гроссе.

Трагедия, разыгравшаяся в этих стенах, была ужасна сама по себе. Но Клара думала не о потерявшей от горя голову вдове и не об окружавших ее людях. Она наблюдала за Гроссе. Его маниакальная целеустремленность к славе и бессмертию, его холодная, расчетливая жестокость, его свободное манипулирование человеческими жизнями – все, что до сих пор озадачивало ее, ставило в тупик, вдруг обрело свое логическое объяснение. Клара не видела никого, кроме своего супруга и возлюбленного, на которого теперь смотрела совсем другими глазами.

С той минуты, как ей открылась страшная правда, она ни о чем другом не могла думать, не могла ни спать, ни есть. Эта самая правда поселилась, казалось, не только в ее мозгу – она, словно лазерный луч, выжигала ее изнутри, обращая все в пустоту.

Шаг за шагом анализируя поступки, поведение, рассуждения Гроссе, его отношение к ней и вообще к людям, она начинала осознавать пугающую истину: Эрих Гроссе – существо, лишенное собственной индивидуальности, самоидентичности. Существо без Души – той невидимой, но всеопределяю-щей субстанции, которую Бог вдыхает в человеческое дитя в момент его естественного рождения. Субстанции, которая делает человека человеком. Клонировать можно материю, но не душу, ибо материи она не принадлежит. А человек без души, даже если он наделен высоким интеллектом и талантами, не может называться человеком. Он всего лишь зверь в облике человека. И этот зверь – ее избранник.

А ведь меня вполне могут занести в Книгу рекордов Гиннеса, или куда там еще, как первую в мире жену суррогатного человека, – вдруг подумалось Кларе. – Какое счастье, что отец умер, не узнав до конца, на ком остановила свой выбор его единственная дочь.

После несостоявшейся панихиды Гроссе, как и обещал, привез Клару к себе домой.

- Айрис, – сказал он застывшей в дверях экономке. – Отныне Клара будет жить здесь, со мной. Надеюсь, вы сумеете найти общий язык в те короткие промежутки времени, что будете вынуждены лицезреть друг друга.

Смерив свою новую хозяйку откровенно враждебным взглядом, экономка выдавила с трудом:

- Добро пожаловать, мэм.

Гримасоподобная улыбка на отчужденно-холодном лице Клары красноречивее всяких слов дала понять ей, что надеждам ее хозяина не суждено сбыться.

- Мы ужасно голодны, Айрис. Покормите нас как можно скорее, – сказал Гроссе, сделав вид, что не заметил этого поединка взглядов. – И еще: Завтрак подадите нам к десяти.

- Почему так поздно, Эрих? – поинтересовалась Клара, когда они остались вдвоем. – Разве мы не идем в клинику?

- Нет. Мы едем за Гроэром.

ГЛАВА 38

Внимательно следя за дорогой, Глоссе время от времени тревожно поглядывает через зеркало на Клару и Гроэра, разместившихся на заднем сидении машины. Лицо Клары не выражает ничего. Глаза и щеки Гроэра пылают.

Он весь – клубок напряженных мускулов, сгусток разноречивых эмоций. Его сердце бешено колотится оттого, что не может вместить в себя столько впечатлений одновременно: Теснота и замкнутость железного салона, дверцы которого захлопнулись за ними как капкан. Звериное урчанье неизвестно где прячущегося мотора. Неизведанная, вселяющая животный страх скорость. Безумная мечта, давно превратившаяся в навязчивую идею, обретшая наконец реальность: его везут в Большой Мир, к Людям!

Он то резко оборачивается назад, бросая ликующий взгляд на ненавистное, навсегда покидаемое им пристанище, то всем существом устремляется вперед – к долгожданному Будущему. Впрочем, вопреки его ожиданиям, ничего сверхестественного снаружи не происходит. Опаленные солнцем рыжие горы, пустынная дорога, да теряющийся в дымке океан. Будто в целом мире они одни.

Зато черноокая женщина, обжигающая, как огонь в камине, сидит рядом. Так близко, что, вертясь от окна к окну, он постоянно задевает ее – то рукой, то коленом, то бедром, отчего внутри у него все сладко замирает.

Оторвав взгляд от монотонных пейзажей, Гроэр бесцеремонно и жадно разглядывает Клару – всю сразу и по частям: длинные нервные пальцы с коротко подстриженными ногтями, облегающая бедра бежевая юбка не закрывает острых коленок. Две перламутровые пуговочки тонкой белой блузки растегнуты на груди. Он устремляет алчущий взгляд в приоткрывшиеся врата, но натыкается лишь на проступающие из-под кожи ключицы и грудину. Заостренный, воинственно выставленный вперед подбородок, выгнутые луком брови – как стража, охраняющая чувственный рот и эти умопомрачительные, неправдоподобно огромные глаза. Нет, настоящий океан не тот, что равнодушно плещется вдали, он в ее глазах – опасных и бездонных, как ночные воды.

Их взгляды встретились – из сумрачных глубин ее зрачков грозовым разрядом полыхнул свет. Гроэра подхватил горячий, тумянящий рассудок поток. Но уже в следующий миг глаза Клары так же внезапно потухли, оставив его барахтаться в одиночку.

Ему безумно хочется дотронуться до ее лица, рук, коленей, ощутить ее не в воображении, а наяву – кончиками пальцев, губами, всем телом, слиться с ней воедино... В его фантазии вклинился страх: что если она всего лишь мираж, как Солнечный бог из ночных сновидений, как радуга в небе? А может это коварная приманка Учителя? Рука сама потянулась к ее колену, но вовремя спохватившись, он отдернул ее и отвернулся.

Гроэр вспомнил о Джимми, об их прощании. Нет, он не жалел, что Джимми остался в прошлом. Они и так слишком много времени провели вместе. Сентиментальный чудак! На его щеках блестели слезинки, как роса на растрескавшихся ступеньках веранды. Почему Джимми плакал вместо того, чтобы радоваться? Гроэр попытался припомнить, что он сказал ему при прощании, от чего предостерегал. Слишком возбужденный предстоящим отъездом, он пропустил слова опекуна мимо ушей. Но сейчас они сами собой всплыли в его памяти.

Учитель принес из своей комнаты хрустальный череп, завернутый в черный плед, и возился с ним у багажника машины, запихивая громоздкий сверток в дорожную сумку, когда опекун прижал Гроэра к своей груди и прошептал скороговоркой:

"Остерегайся этих двоих, дитя мое. Я ничем не могу тебе помочь. Но если удастся, беги от них. Беги без оглядки. Не доверяйся им ни в чем. Иначе тебя ждет большая беда."

Джимми все время пугливо оглядывался на машину, боясь быть услышанным, и больше не сказал ни слова. А Гроэр так и не понял, почему нужно бежать и куда. И не принял. В нем бурлила радость. Безрассудная радость щенка, почуявшего свободу. Само понятие свобода – сотканное из воображаемых образов и представлений, но лишенное материальности, до сих пор было для него чем-то абстрактным, неосязаемым. Он мог мечтать о ней, черпать сведения из книг, из скупых рассказов опекуна, но не мог ощутить ее непосредственного присутствия, ее вкуса и запаха.

Из-за жизни в изоляции Гроэр, несмотря на всю свою образованность, в сущности мало чем отличался от дикаря. Труднее всего ему давалась необходимость сдерживать свои эмоции, инстинкты и порывы. Особенно сейчас, когда этот маленький урчащий дом на колесах мчал его в волшебную Страну Людей, когда в сводящей с ума близости от него сидела та самая женщина.

Да никакие предостережения и запугивания не смогли бы заставить его вернуться назад. Он ненавидел Учителя за страдания, причины которых не понимал, и боготворил за избавление от них. Только вот в памяти непрошенно всплыла вдруг странная фраза, оброненная на прощанье принесенным в жертву юношей: Ты, как и я, обречен на заклание. Еще одно предостережение или всего лишь нелепый сон?

Проселочная дорога влилась в более широкий, асфальтированный highway. Скрылся за горной грядой океан. Начали попадаться другие машины, они неслись им навстречу или проплывали мимо. Их становилось все больше. Гроэр прижался носом к стеклу, провожая взглядом каждую, пытаясь заглянуть сквозь отсвечивающие стекла внутрь – ведь там сидели люди!

Клара задумчиво смотрела на двух, внешне вполне обыкновенных людей, примечательных разве что своим поразительным сходством. Никому и в голову не могло бы придти, что один из них первый в мире человеческий клон, а другой – клон во втором поколении. Что рядом с ней, в обычной машине, среди сотен таких же машин, мчится по безупречно гладкой дороге третьего тысячелетия удвоивший себя представитель ужаса ушедшего столетия, нацист и преступник, обманным путем восставший из мертвых. Что в облике этих двоих закодирована, быть может, новая эра человечества, ее дерзновенный, замахнувшийся на привилегии самого Господа Бога, виток.

Но вовсе не проблемы и амбиции человечества волновали Клару. По прихоти коварной Судьбы она оказалась между двух огней – между жестокосердным стареющим гением и полудиким юнцом, не ведающим еще, кого он в себе носит. Если первый сполна реализовал заложенную в нем программу и даже переплюнул свой оригинал, то второй, в силу навязанных ему обстоятельств и в первую очередь возраста, не успел пока ничем запятнать свою совесть. Кто знает, продлись эти обстоятельства и дальше, может он таким бы и остался – чистым и непорочным, как молодой бычок или неисписанный лист бумаги. Но судьба клона №2, заранее рассчитанная и запрограммированная клоном №1, имела иной сценарий. И Кларе в этом сценарии отводилась вполне определенная роль, а именно – роль палача.

- Учитель! Мы теперь будем жить все вместе? Вы, я и Клара? – неожиданно спросил Гроэр.

- Конечно, Гро, конечно, – рассеянно отозвался Гроссе.

- А работа? Я хочу работать. Я стану хорошим врачом, вот увидите. Таким, же, как вы, Учитель. Ведь вы поможете мне, правда?

Вопрос остался висеть в воздухе, не получив ответа.

Клара попыталась поймать через зеркало взгляд Гроссе. Но он прекрасно владел своей мимикой. Судя по выражению его лица, его не интересовало сейчас ничего, кроме дороги.

Размазанное по горизонту солнце плавало в компоте из прокисших оранжевых облаков.Покидаемое им небо, подобно гигантскому испуганному спруту, окутывалось чернильной дымкой, расползавшейся по вершинам гор, на глазах терявшим свою основательность и материальность. Еще немного, и невидимый пока свет фар станет единственным маяком в непроглядном царстве тьмы. Гроссе специально так рассчитал время, чтобы ночь скрыла от любопытных глаз их возвращение в город.

Откинувшись на спинку сидения, он одной рукой придерживал руль. Непрошенная щемящая тяжесть залегла где-то под ребрами, нервируя его. Уж не жалость ли причина странного дискомфорта внутри, насторожился Гроссе, испытывая к себе почти презрение. Не случайно все двадцать лет он стремился максимально сокращать общение с Гроэром. Как ни убеждал он себя, что Гроэр – лишь искусственная копия его самого, а избежать подобия привязанности все же не удалось. Признавал он это или не признавал, Гроэр был по существу ему сыном, причем единственным. И гораздо больше чем сыном. Убить Гроэра значило, в известной мере, убить самого себя.

Вот она, его плоть и кровь, восторженно летящая – как мотылек на огонь – навстречу своей погибели. Это юное создание, вступившее в период расцвета всех своих творческих, умственных и физических сил, как и он когда-то, жаждет деятельности, и одновременно нуждается в "отцовском" покровительстве. Гроэру ничего бы не стоило играючи добраться до его собственных, гроссовских, высот, стать великим ученым...

Ему вспомнились дневниковые записи Макса Отто, которые он знал наизусть. Величая себя подлинным жрецом науки,"санитаром человечества", этот ученый-маньяк готов был принести на алтарь мистического Братства Мудрейших любую жертву. "Жалость, – писал он, – как проявление человеческой слабости и ущербности, низвергает выдающегося ученого с заоблачных высот его исключительности в гущу безликой толпы, рождающейся на свет лишь для того, чтобы плодить себе подобных, для того, чтобы быть фоном для избранных. Истинный ученый призван смотреть поверх толпы, ставить себя выше слепой жалости к отдельному индивидууму во имя прогресса всего человечества. Право жить и властвовать должно принадлежать избранным."

О, как хорошо понимал Гроссе эти идеи, как рьяно разделял их! Его мозг, наделенный той же прозорливостью, надежно защищенный холодной расчетливостью, бдительно стоял на страже его эмоций, готовый дать отпор любым проявлениям слабости и малодушия.

Но сейчас, увлекая свой бесценный экспонат навстречу неизбежному, он не мог избавиться от почти физической внутренней раздвоенности. В его памяти всплыло то время, когда был "зачат" Гроэр, когда он впервые вдруг обнаружил в одной из пробирок деление клеток, тогда как в других пробирках – контрольных, ничего не происходило. Не смея верить в успех своей затеи, Гроссе с трепетом следил за начальным развитием эмбриона, который зрел на его глазах, наперекор попранным законам природы.

Подстегиваемый неожиданной удачей, он самостоятельно разработал и соорудил сложнейшую систему питания и обогрева развивающегося плода, с максимальной точностью приблизив ее к условиям внутриутробного развития. Он просиживал ночами у большой стеклянной колбы, сменившей первоначальную пробирку, наблюдая сквозь мутноватую питательную среду за первыми движениями зародыша.

Кто же я этому крошечному чуду? – размышлял он, вглядываясь в плотно слипшиеся прозрачные веки, в сморщенное курносое личико, прижавшееся к стенке сосуда, как к материнскому лоно. – Мать? Отец? Или и то, и другое вместе? Я "зачал" его, "выносил", выстрадал. И за это я вознагражден уникальной возможностью созерцать ежедневно, ежечасно все стадии формирования человеческого существа – поэтапного зарождения себя самого! Мне мог бы позавидовать весь ученый мир.

Гроссе совсем недолго колебался между искушением обнародовать свой триумф и необходимостью навсегда сокрыть его от людей. Надежда использовать со временем развивающуюся по заданной им матрице живую плоть в корыстных целях одержала верх над амбициями и тщеславием.

Однако он понимал, что впереди его ждут нешуточные проблемы, которые надлежало обдумать и решить заблаговременно. Его карьера ученого и хирурга в ту пору была на взлете. Благодаря своему особому дару и напористости он рано добился признания. Экспериментируя в области нейрохирургии, трансплантации органов и регенерации тканей, Гроссе сотрудничал с карифеями медицины, активно выступал в прессе и на симпозиумах. Но как только в пробирке с будущим клоном началось интенсивное деление клеток, все разом изменилось. Он практически на целый год выпал из науки и медицины.

А эмбрион неуклонно рос, и в случае удачи чисто лабораторный эксперимент неминуемо должен был вылиться в тривиальный уход за грудным младенцем со всеми вытекающими отсюда последствиями. Гроссе не мог и не хотел превращаться в бессменную няньку. Ему нужно было надежное, скрытое от посторонних глаз убежище и добросовестный, всецело преданный ему человек, которому он смог бы доверить заботы о бесценном клоне.

Первая часть дилемы решилась довольно просто. Нанятый им маклер по недвижимости подыскал одиноко стоящую виллу вдали от жилья и дорог. Оформив покупку, Гроссе не стал заниматься ремонтом дома, но зато уделил особое внимание планировке участка. Он обнес его высокой глухой стеной, снабженной автоматическими воротами, оборудовал спортивную площадку и бассейн, чтобы будущий ребенок мог полноценно развиваться физически.

Со второй проблемой пришлось повозиться основательнее. Он долго, придирчиво присматривался к персоналу клиники, в которой практиковал, пока не остановил свой выбор на Джимми – скромном, исполнительном санитаре, не брезговавшем никакой работой. На то, чтобы подготовить избранный объект к роли бессменного раба-затворника, соответствующим образом воздействовать на его сознание и психику, потребовалось время и изощренная изобретательность – от лжетрансплантации до лжесмерти. Зато теперь необходимые тылы были гарантированы.

На исходе девятого месяца его клону, как и положено, стало тесно под стеклянным колпаком искусственной матки. Взяв на себя роль акушерки, Гроссе благополучно извлек младенца из колбы. Первый самостоятельный вдох, первый крик вознесли новоявленного творца в его собственных глазах в заоблачные выси. Но радость померкла под натиском непосильных трудностей.

Оказалось, что с "новорожденным" возни и забот гораздо больше, чем с тем, что смирно сидел в своей стеклянной темнице. Нянчить, купать, пеленать, обеспечивать полноценным питанием и свежим воздухом... Младенец требовал неусыпного круглосуточного внимания. И к тому же громким требовательным плачем беспардонно заявлял миру о своем пришествии. Но перепоручить его сразу же заботам наемной няньки было бы чистейшим безрассудством. И, стиснув зубы, Гроссе мужественно выдерживал эту пытку до тех пор, пока окончательно не убедился, что его творение жизнеспособно.

Под покровом ночи он перевез ребенка вместе с санитаром на виллу и безвылазно провел с ними еще две недели, обучая Джимми, контролируя каждое его действие.

Первые годы были для Гроссе не менее трудными. Он разрывался между младенцем и работой, поскольку не мог пустить на самотек выращивание искусственно выведенного клона в естественных условиях, не мог просчитать заранее как поведет себя его организм в той или иной ситуации.

К счастью, он не ошибся в выборе – Джимми оказался заботливой, добросовестной нянькой и хозяйственным домоправителем. Гроэр рос полноценным, здоровым ребенком. Однако Гроссе не ослаблял контроля, не выпуская из поля зрения существо, важнее которого не было и не могло быть для него никого на свете.

Все было продумано им до мелочей, распланировано, взвешено и блестяще осуществлено. Клон благополучно выращен, тайна сохранена. Подготовлен человек, способный привести в исполнение его замысел. Они мчатся втроем к заветной цели. Они на финишной прямой! Вот почему шевельнувшееся в груди чувство жалости или сожаления о том, что уже завтра объект его неусыпных забот перестанет существовать, он расценивал не только как малодушие, но и как самопредательство, как бегство от великой идеи.

Допустим, я пощажу его, – рассуждал он сам с собой. – Кто от этого выиграет? Мы оба проживем свой короткий человеческий век и бесследно исчезнем с лица земли. Тогда как, слив нашу плоть воедино, "мы" сможем возродиться в новом качестве.

И снова Гроссе-человек подавший голос в защиту Гроэра, возразил Гроссе-клону: Возможно, завладев плотью этого юноши, ты обретешь вторую молодость, продлишь свою жизнь. Возможно успеешь сделать еще несколько выдающихся открытий. Но ты обречешь себя на одиночество. Ты останешься один в целом мире. Никто не будет любить тебя так, как любит Клара. Никто не заменит тебе Гроэра. На что тебе жизнь, которую не с кем разделить.

Я живу во имя науки. Мне никто не нужен, – зло огрызнулся Гроссе-клон.

Его мозг не напрасно нес неусыпную вахту. Запеленговав неполадки в своих владениях, он тотчас скорректировал возникшие осложнения. И Гроссе принял мудрое решение. Он не поддастся минутной слабости. Все произойдет так, как должно произойти. Но кое в чем он пойдет себе на уступки. Вернувшись в строй после имплантации, с обновленными силами и энергией он приступит к созданию нового клона. Нет! Двух клонов! Одного на "запчасти" – на случай, если за ближайшие десятилетия ему все еще не удастся найти более надежный и действенный метод продления жизни. А другого для науки. Он открыто воспитает его в своем доме как родного сына. Он покажет его всему миру.

Гроссе настолько понравилась эта идея, что он улыбнулся: один клон обессмертит его тело, другой – имя!

- Учитель, а почему Джимми не мог поехать с нами? – прервал Гроэр его честолюбивые грёзы.

- У него свои планы, – не сразу вернулся к реальности Гроссе.

- Я знаю. Он говорил. И все же. Мне будет не хватать его.

- Это пройдет, мой мальчик. И очень скоро.

- В самом деле, Эрих! – вмешалась Клара. – Как этот славный малый намерен распорядиться своей свободой?

- Понятия не имею. Скорее всего он постарается продать виллу и поселиться в каком-нибудь городе. Возможно даже обзаведется собственной семьей.

Гроссе усмехнулся. Он отнюдь не собирался терять такое обжитое, укромное местечко, которое наверняка еще ему пригодится.

Этим утром они с Кларой выехали из города на разных машинах. Он – на своем малахитовом Линкольне, она – на купленной им за бесценок подержанной малолитражке, Хонде.

- За два десятка лет Джимми безнадежно отстал от жизни, – объяснил Гроссе. – Он все равно ничего не смыслит в современных машинах. Так что, на первых порах, вполне сойдет и эта. А потом уже он сам подберет себе, что пожелает.

В присутствии Клары и Гроэра Гроссе торжественно вручил Джимми ключи от машины, чековую книжку на несуществующее капиталовложение, дубликат электронного дистанционника от ворот виллы, и произнес напыщенно-прочувствованную речь:

- Отныне эти ворота, так долго отгораживавшие тебя от внешнего мира, будут беспрекословно подчиняться тебе одному. Спасибо, старина, за верную службу. Ты полностью оправдал мои ожидания. Мы квиты и больше ничего друг другу не должны. Ты свободен и богат. Будь счастлив... если сможешь.

Счастливцем Джимми отнюдь себя не чувствовал. Он с тоской смотрел на полного нетерпения Гроэра, и в глазах его стояли слезы.

- Почему ты плачешь? – удивился юноша. – Почему не радуешься вместе со мной? Ведь мы так долго ждали этого дня.

- Я плачу оттого, дитя мое, что мне грустно расставаться с тобой... навсегда.

Гроссе нахмурился.

- Отчего же навсегда, Джимми, – возразил он, и глаза его зловеще блеснули. – Вы непременно встретитесь. И гораздо раньше, чем ты можешь предположить. Я лично позабочусь об этом.

Ни Клара, ни Гроэр не догадывались, что было на уме у сидящего рядом с ними Гроссе. Они исподволь мечтали о пышном совместном ужине, которым отметят выход юноши из заточенья, тем более что оба умирали с голода. Ведь Гроссе никому не позволил на вилле даже притронуться к еде, включая себя самого.

И лишь когда, уже при свете уличных фонарей, они въехали наконец в город и свернули в сторону холма, Клара забеспокоилась:

- Эрих! Разве мы едем не домой?

- Нет, – жестко отрезал он. – Мы отсутствовали целый день. Я должен посмотреть, что творится в Клинике. Да и Гроэру будет интересно. Он столько расспрашивал меня о моей работе.

- Ну-у, Гроэр вполне может еще день-другой подождать. По-моему разумнее было бы отложить...

- Я ни с кем не собираюсь обсуждать свои решения, – оборвал ее Гроссе. – Так что не трать понапрасну силы.

- Мы едем к вам на работу!? – оживился Гроэр. – Я все увижу собственными глазами?

С возрастающим чувством тревоги Клара вглядывалась в темный силуэт мужа, очерченный ореолом от встречных фар.

Ведь не сошел же он, в самом деле, с ума! – Она нервничала все больше. – Он не сделает такого со мной... со всеми нами. После утомительной долгой дороги. Это было бы чистейшим безумием.

А Гроссе думал о том, что ему больше всего сейчас хотелось бы отвести Гроэра в подземный Виварий, похвастаться своими уникальными экспонатами, позволить парню пообщаться с Большим Биллом и с Красоткой, насладиться его восторгом и изумлением. Ведь если кто и мог бы по достоинству и без предубеждений оценить его достижения, так это Гроэр – плоть от плоти его. Жаль, что приходится отказывать себе даже в таких маленьких удовольствиях, вздохнулось ему.

Гроссе понимал, что с задуманным медлить нельзя. Каждый день, каждый час работал против него – не только вовне, но и внутри него самого. Это надо осуществить, и как можно скорее, пока не вмешалось что-нибудь непредвиденное.

ГЛАВА 39

Вилла опустела. Давно смолк гул мотора за оградой. А Джимми все сидел на ступеньках веранды, бессмысленно глядя в одну точку. Его пальцы как всегда машинально теребили жесткий рубец на груди.

Слезы струились по обветренным щекам осиротевшего опекуна. Тим, ластясь к хозяину, словно в предчувствии беды тихонько, тоскливо поскуливал. Джимми не замечал его. Он думал о своей неудавшейся, так нелепо сложившейся жизни. Вспоминал родителей, братьев и сестер, давным давно вычеркнувших его из списка живых. Пытался воскресить в памяти лицо девушки из Кафетерия, с которой начал встречаться, устроившись санитаром в клинику, и которая могла бы подарить ему кучу горластых крепких ребятишек.

Но что толку сидеть здесь и оплакивать невозвратное, если ничего уже невозможно изменить! Пролетели годы, умчались.Много ли их осталось, чтобы насладиться свободой и жизнью.

Сво-бо-да. Джимми все еще не верил в нее. Произнеся несколько раз нараспев это магическое слово, он внимательно вслушался в его звучание. И вдруг заторопился. Схватил ключи от машины, метнулся к воротам. На полпути остановился, усмехнувшись своей нерадивости.

Медальон-дистанционник приятно позвякивал на груди. Автомобиль – его собственный автомобиль! – казалось, с нетерпением поджидал своего хозяина. Лицо Джимми снова помрачнело.

Вот она – щедрая плата за жизнь мальчика, вынянченного и выращенного вот этими самыми руками... Но как мог он позволить увезти его?!

Тошнотворной волной к горлу подступила боль. Он с трудом поборол желание сорвать с груди медальон и запустить им в машину. Джимми ненавидел себя за то, что предал дорогое существо, целых два десятка лет бывшее ему сыном, братом и другом, за то, что стал невольным соучастником второго преступления.

Слишком поздно он догадался о коварной сущности своего благодетеля. Конечно ему и в голову не могло бы прийти, что никакой пересадки чужих органов в сущности и не было, что никто не поплатился из-за него своей жизнью. Но зато он понял, что Гроссе пошел на риск вовсе не ради спасения какого-то санитара, а чтобы заполучить в его лице верного слугу и сообщника для осуществления своих темных замыслов.

Он должен был сесть в машину и помчаться за ними в догонку? Или сообщить в полицию. Их отыскали бы и задержали в два счета. Вопрос в другом – что он сказал бы полиции? Кто он такой, где до сих пор был. И какова его роль во всей этой истории.

Почему, почему он не рассказал все Гроэру!? У него было для этого так много времени и возможности!.. А что, собственно, он мог рассказать? Что конкретно он знал сам? Одни лишь догадки да предположения. А если он ошибается, и все не так безнадежно плохо? Эта женщина – Клара, она производит впечатление человека совестливого, не злого. Она не допустит, чтобы свершилось что-то дурное. Она защитит его мальчика.

Волоча ноги, Джимми направился к дому. Сейчас, со стороны, его можно было принять за древнего старика. Тим, словно все без слов понимая, озабоченно семенил следом, почти касаясь носом его пяток. Подаренный Гроссе костюм много лет дожидался этого знаменательного дня во тьме стенного шкафа. Он был цвета хаки в тонкую коричневую полоску. Из своего скудного гардероба Джимми подобрал к нему желтую бумажную сорочку и коричневый галстук. Но о туфлях с носками даже думать не желал. Его ноги давно отвыкли от тесной городской обуви.

Костюм с трудом влез на его раздавшиеся от физического труда плечи и не желал сходиться на округлившемся за последние годы животе. Придется держать пиджак расстегнутым. Ничего, такого добра у него теперь будет в избытке.

Поскольку на вилле не было зеркал, Джимми не мог видеть, как до смешного нелепо он выглядит – небритый, растерянный, жалкий человек с распухшими от слез глазами, в костюме не своего размера и в сабо на босу ногу.

- Да вы здесь совсем одичали, сэ-эр, – сказал он себе с издевкой. – Светская одежда раздражает вас. Воротничок врезается в загривок, галстук душит, а пиджак вот-вот разойдется по швам... Ничего не поделаешь. Придется все начинать сызнова. В конце-концов дела не так уж и плохи, если вас засадили в эту комфортабельную клетку нищим, а выпускают состоятельным джентельменом. Выходит, кое-чего в жизни вы все-таки добились.

Повертев в руках расческу, он отбросил ее в сторону. В общем-то расчесывать уже было нечего – обширная, покрытая бронзовым загаром лысина вытеснила с головы почти все волосы.

Спустившись в сад, Джимми остановился в раздумье посреди аллеи, озираясь по сторонам. А может и не надо ему никуда уезжать? Этот дом, этот сад, все это натуральное хозяйство, способное годами его кормить, этот привычный, устоявшийся уклад жизни... Разве там, в Большом Мире, его ждет что-то лучшее? Чего ему не хватает? Детей? Жены? О’кей. Он может разузнать, где находится ближайший город, и наведываться туда до тех пор, пока не познакомится с достойной, скромной женщиной, а потом привезет ее сюда, и они станут жить вместе...

- Э-э, приятель, да у тебя, как я погляжу, тот же синдром, что и у несчастного мальчика, – присвистнул Джимми. – Синдром зверя в клетке. До тебя никак не доходит, что клетка больше не заперта и путь свободен. Ты не хочешь признаться себе, что попросту боишься обрушившейся на тебя свободы. Все! С этим надо кончать. И потом, меня ведь никто отсюда не гонит. Покатаюсь на машине, разведаю окрестности, а еще лучше – раздобуду где-нибудь на бензоколонке карту графства и вернусь. Будем осуществлять возвращение в человеческое общество постепенно.

Джимми направился к выходу. Подумал было, не выпить ли для храбрости, но вовремя вспомнил, что за рулем положено быть трезвым. Остановившись перед воротами, он выпятил грудь, будто это могло усилить действие медальона – ворота услужливо разъехались. Как только взору его открылось бескрайнее, расцвеченное осенними красками плато, Джимми заторопился. Волнующее, радостное нетерпение овладело им.

Ему бы броситься туда, где необъятные просторы океана сливались с безграничностью земли и неба. Но он вспомнил про машину. Без нее далеко не уйдешь.

Джимми поспешно открыл дверцу, поудобнее устроился на сиденьи, изучая приборную панель. Интересно, не разучился ли он водить? Ведь столько лет прошло. Не влететь бы с непривычки в ворота или в ствол дерева. Потянувшись к ручке дверцы, чтобы захлопнуть ее, он заметил на самом краю аллеи Тима. Пес сидел собравшись в комочек, не сводя с хозяина напряженного взгляда, и мелко дрожал.

- Ты чего, приятель? – ласково окликнул его Джимми. – Боишься, что я тебя брошу здесь одного? Да как ты мог такое подумать! Ладно, так и быть, залезай. Поедем на разведку вместе. И мне веселее будет. Все не один.

Он хлопнул ладонью по сиденью, приглашая Тима занять место рядом с ним. Но пес вдруг тоненько заскулил и со всех ног бросился прочь от хозяина, исчезнув в кустарнике.

- Чего это с ним? – озадаченно пробормотал Джимми. – Просто удивительно, как животные все чувствуют. – Ну как хочешь, приятель! – крикнул он в никуда. – Только ты зря так переживаешь. Я обязательно вернусь. Даю тебе слово. Ведь это теперь моя вилла.

Так как ворота за это время успели закрыться, он снова показал им медальон. Надо было поторопиться проехать сквозь них, пока они остаются открытыми. Джимми вставил ключ в зажигание и... повернул его.

Оглушительный взрыв разорвал тишину. Стройные ряды фруктовых деревьев озарились ярким пламенем, окутались едким дымом и мгновенно почернели...

Ворота бесшумно сомкнулись. На сей раз навсегда.

ГЛАВА 40

Джек, менеджер Нижней Клиники, накануне получил от босса распоряжение подготовить все необходимое для ночной операции. В целом для персонала в этом не было ничего необычного, поскольку все операции здесь проводились исключительно после того, как замирала жизнь в Верхней Клинике, не говоря уже о том, что понятия дня и ночи для них вообще не существовало.

Но странность ситуации заключалась в том, что было абсолютно неясно, кто должен стать донором и кто – реципиентом. Ведь и того и другого, как правило, готовили заранее, а все палаты Нижней Клиники на данный момент оставались пустыми.

Тем, кто не имел непосредственного отношения к таинственной операции, было строжайше предписано не покидать жилой блок до особого распоряжения. И уже одно это будоражило воображение людей, привыкших жить в постоянном страхе и напряжении. Особенно после учиненной боссом расправы. Все терялись в догадках, что замыслил он на сей раз.

Наготове, по приказу Гроссе, должны быть только те, без кого во время операции нельзя обойтись: Джек, оператор Роджер, доктор Хилл со своим ассистентом, хирургические сестры Элизабет и Милдред, патолого-анатом да совсем дряхлый старик Батлер – хирург-практик, чья карьера в медицине начиналась "с благословения" Макса Отто, а заканчивалась в подземельях Эриха Гроссе, поскольку пути наверх ему не было.

- Ничего не понимаю, – проворчал доктор Хилл. – С кем мы должны работать? Нет даже Клары.

- Став «миссис Гроссе», она сменила операционный халат на кухонный, – зло съязвила Милдред.

- Неспроста шеф вызвал Батлера, – предположил Роджер. – Если кто из нас и может заменить ее, так только он.

- Клару не заменит никто. Шеф доверяет ей одной. – В голосе доктора Хилла проскользнула недобрая зависть. – Она его правая рука, левая нога и... так далее.

Глухой рокот мотора в шахте подъемника возвестил о том, что ожиданию приходит конец. Раздвинулись и сомкнулись двери лифта. Звук от шагов ударился о своды коридоров, рассыпаясь и множась, дробя тишину.

- Идут, – облегченно выдохнул Адриан, ассистент доктора Хилла – молодой человек с бледным, землистого цвета лицом и беспокойно бегающими глазками.

- Судя по шагам, их не меньше трех, – шепотом предположила Элизабет. – Кто же третий?

- Наверное тот инкогнито-реципиент,из-за которого нагнали столько таинственности.

- А почему не донор?

- Доноров шеф обычно за ручку не водит.

Отдаленные шаги в коридоре оборвались. Ординаторскую снова облепила тишина.

- Кажется, они прошли в его кабинет, – почему-то шепотом сказал Роджер. – Мы все так волнуемся, будто донором собираются сделать одного из нас.

Мрачный юмор скелетоподобного оператора еще больше сгустил напряжение.

- Лично я подобному раскладу ничуть бы не удивился, – пробурчал Джек, скокожившийся на высоком табурете, как продрогшая на ветру птица, и осекся под едким взглядом Милдред.

- Прекратите зубоскалить! Не то я все передам шефу, – прошипела она.

Угроза возымела магическое действие. Разговоры тотчас смолкли, отчего томительное ожидание стало еще невыносимее.

Гулкие быстро приближающиеся шаги, наконец снова возникшие в коридоре, показались всем избавлением от неопределенности, подавлявшей их не меньше, чем могильная тишина подземелья.

Дверь резко дернулась и ушла в стену. На пороге возник Гроссе, обводя присутствующих испытующим взглядом. Он был сосредоточен, бледен и хмур. Сотрудники с удивлением отметили, что шеф явно не в себе.

- Все тут? – спросил он, не поздоровавшись. Голос его прозвучал глухо и не так самоуверенно, как обычно.

- Да, сэр, – ответил Джек.

- Вам известно, кто будет руководить трансплантацией?

- Как всегда Вы, мистер Гроссе.

- Увы. Сегодня я выступаю в несколько непривычной для всех нас роли. – Он неопределенно хмыкнул. Замешкался. Прокашлялся в кулак. Снова ощупал недоверчивым взглядом обращенные к нему лица и скороговоркой докончил: – Сегодня я ваш пациент.

Заявление было настолько неожиданным, что сотрудники в немом изумлении воззрились на своего хозяина, тирана и благодетеля, не веря собственным ушам.

- А, собственно, что вас всех так поразило? – Независимо от него тон получился запальчивым, раздраженным.- Не все же мне заботиться о других. Настало время подумать и о себе. Особенно когда за плечами скопилось уже предостаточно лет и барахлит сердце.

Ища поддержки, он попытался доверительно улыбнуться своим подчиненным, но вместо улыбки получилось что-то неестественное, почти жалкое. Сотрудники хранили молчание.

- Языки что ли все проглотили, черт вас побери!? – вспылил Гроссе.

- Простите, сэр, но это так неожиданно... – наконец осмелился заговорить доктор Хилл, пользовавшийся авторитетом среди коллег и доверием шефа. – Ведь обычно на предварительную подготовку реципиента и донора нам требуется, как минимум, неделя. Исследования, анализы, проверка на совместимость. Насколько я понимаю, ничего этого не было. А ответственность при данных неординарных обстоятельствах...

- Что за вздор вы несете! – рявкнул на него Гроссе. – Разве при других – "ординарных" обстоятельствах вы позволяете себе быть менее ответственным? Вы проведете трансплантацию точно так же, как делаете это всегда.

- Но, сэр, – не уступал Хилл, – мы всегда работали под вашим непосредственным руководством.

- Под мою ответственность, – вы хотели сказать.

- Да, если желаете.

- Успокойтесь, любезнейший. С вами будет не менее опытный и знающий специалист.

На обращенных к нему лицах застыл немой вопрос.

- Руководить трансплантацией будет мисс Клара... – Он запнулся и нехотя поправился: – миссис Гроссе, я хотел сказать.

Как ни странно, это известие сразу разрядило напряженность. Значит, доверяют, удовлетворенно отметил про себя Гроссе. И не ошибся. Однако реакция сотрудников объяснялась еще и тем, что тяжесть ответственности, возложенная было на их плечи, сразу заметно уменьшилась. Он вверяет свою судьбу Кларе – тем лучше. С нее и спрос.

- Надеюсь, каждому ясны его задачи и обязанности? – бодрым тоном Гроссе перешел, наконец, к делу, ощущая, как внутренности его собираются в один пульсирующий комок. – Клара оперирует... меня. Сестра Милдред остается при ней. А следовательно при мне. – Он сделал паузу и многозначительно посмотрел на хирургическую сестру, проверяя, дошел ли до нее смысл его слов. – Ассистировать Кларе будете вы, доктор Батлер. Я рассчитываю на ваш опыт и на нашу старую дружбу. Вы знаете, старина, я доверяю вам в первую очередь потому, что вам доверял мой отец.

Польщенный, Батлер с достоинством склонил плешивую голову, что должно было означать: "Всегда к вашим услугам, сэр".

- Доктор Хилл! Вы с Адрианом и Элизабет занимаетесь донором. Роджер, как обычно, у монитора... Смита пригласите, когда... когда все будет кончено...

Шеф запнулся, закусил губу и надолго умолк, не замечая тревожно-любопытных глаз, наблюдавших за ним. Смит был патологоанатомом. Воображение Гроссе, опережая события, услужливо рисовало то, что останется от Гроэра, когда его тело попадет в руки этого человека. Ему стало трудно дышать. Но пути назад нет и быть не может. Выдержка, выдержка и еще раз выдержка, сказал он себе. В конце-концом через каких-нибудь полчаса нас выпотрошат обоих.

- Под руководством миссис Клары, – он нашел в себе силы продолжить инструктаж, – вы последовательно осуществите аутопсию и имплантацию всех внутренних органов донора, включая эндокринные железы. Работа предстоит большая, сложная, ювелирная. И я не сомневаюсь, что все вы отлично с этим справитесь. Иначе... иначе я не доверил бы вам самого себя.

Хилл красноречиво вздохнул.

- Только не нужно сгущать краски! – нахмурился Гроссе. – Если обычно мы возимся с каждым органом в отдельности, то здесь вы получаете возможность работать с целыми системами, как то: весь пищеварительный тракт – от гортани до ануса; блок легкие-сердце вместе с трахеей; селезенка, печень,желчный пузырь; почки с надпочечниками, мочеточниками, мочевым пузырем и простатой, ну и так далее. Эффект при таком методе должен быть несоизмеримо выше, а возни и возможных осложнений меньше. Доктор Хилл, все, что требуется от вас, это не повредить органы донора. Об остальном позаботится Клара.

- И вот еще что. – Голос Гроссе зазвучал требовательно и властно. – Всем приказываю... Слышите, всем! Беспрекословно повиноваться миссис Кларе. Горе тому, кто нарушит мой приказ. – Он снова пристально вгляделся в лица притихших людей и более мягко добавил: – Оставайтесь в ординаторской, пока вам не подадут сигнал. Во избежание осложнений донор не должен вас видеть.

На самом деле это они не должны были видеть донора.

Гроссе умолк, нервно прошелся по комнате, остановился. Его движения казались лишенными смысла. Из грозного, вызывавшего не только ужас, но и благоговейный трепет, хозяина он превращался в обыкновенного "больного", которому никак не удавалось подавить волнение, скрыть его от окружающих. В стремлении застраховаться от возможных неожиданностей, имевших для него жизненно важное значение, он использовал весь свой арсенал средств воздействия на человеческую психику: внушение, угрозу, поощрение, приказ, просьбу. И все же сомневался во всех и каждом.

Но в логове Гроссе, по заведенному им же порядку, действовали волчьи законы. Здесь все держалось на личной заинтересованности, страхе и материальной выгоде.

- Аппаратура в порядке? – Вопрос был неуместным.

- Разумеется, сэр, – обиделся Роджер.

- Отлично, отлично. Я, кажется, немного нервничаю. Не обращайте внимания.

- Это естественно, сэр. Не беспокойтесь. Все будет, как надо.

Докатился! – разозлился на себя Гроссе. – Этот жалкий пес, пугливо отводивший под моим взглядом глаза, бормочет мне слова утешения!

- Милдред! Как по вашей части?

- Все в полной готовности, доктор.

- Ну-ну. – Он задержал руку на ее плече дольше, чем следовало. - Литический коктейль №3 внесете в донорскую по моему звонку. Джек, заварите чашку кофе для миссис Клары, да покрепче. Это ее взбодрит... Ну вот как будто и все. Удачи всем нам.

- Удачи... – эхом отозвалось сразу несколько голосов.

Он хотел сказать еще что-то, но передумал и, ни на кого не взглянув, вышел.

Клара с Гроэром молча сидели друг против друга в кабинете Гроссе, когда он появился наконец на пороге и, окинув подозрительным взглядом обоих, буркнул:

- Как у вас тут? Все в порядке?

- Не совсем, – ответила Клара.

- То есть? – Гроссе насторожился. Только осложнений ему сейчас и не хватало.

- Гроэр умирает с голода, – проворчала Клара. У нее у самой уже давно сосало под ложечкой.

- От голода он уж точно не умрет, – не удержался от мрачной иронии Гроссе. Но тут же с заботливым участием обратился к юноше: – Ты действительно так сильно проголодался, Гро?

- И вы еще спрашиваете! С самого утра ничего не ел, – зло отозвался тот.

- Потерпи еще немного. Вот закончим дела и отправимся в самый дорогой ресторан, где играет музыка и танцуют красивые девушки. Мы закатим настоящий пир в честь твоего вступления в Большую жизнь. – Нет, на сей раз Гроссе не лгал юноше. Он действительно представлял себе, как все должно было быть между ним и Гроэром.

Гроэр разом ожил. Его потускневшие было глаза снова заблестели.

Клара сидела, поджав губы, с застывшим выражением лица.

- О каких делах вы говорите, Учитель? Что мешает нам отправиться туда прямо сейчас? Зачем мы вообще приехали в это странное место, где трудно дышится, а уши будто набиты сеном, где нет окон и невозможно даже понять, день сейчас или ночь.

- Если меня не подводит память, не далее как сегодня ты изъявлял горячее желание работать со мной. Вот я и привез тебя в свою клинику. Именно здесь я работаю – оперирую и лечу больных. Здесь занимаюсь научными исследованиями. Разве не этого ты хотел?

- Конечно, Учитель, конечно! Но не на пустой же желудок. Джимми никогда не держал меня так долго голодным.

- Мы все голодны. И очень устали, Гро.

Почти с сожалением Гроссе смотрел на свое маленькое, нелепое и зыбкое, как сухой песок, семейство. Семейство, которому суждено рассыпаться, не оформившись.

Он понимал, безумие заставлять Клару после утомительного путе-шествия делать сложнейшую операцию, в которой она к тому же впервые будет лишена его направляющего слова и руки. Однако приходилось делать ставку не столько на физическое, сколько на ее психическое состояние. Он не мог рисковать. Не мог позволить ей привязаться к Гроэру. Каждый час, каждая минута промедления работали против него.

- Один небольшой сеанс, друзья мои, и силы наши чудесным образом восстановятся. Мы снова обретем бодрость и свежесть, как после хорошего крепкого сна, – заверил обоих Гроссе. Выдвинув вперед кресло, он сел напротив Клары и Гроэра так, чтобы хорошо видеть обоих. – Сядьте поудобнее. Расслабьте плечи и спину. Руки на подлокотники, ноги параллельны друг другу. Голова слегка откинута назад. Проверяем мысленно свои владения: руки, ноги, туловище, лицо, мускулатуру внутренних органов – нигде не должно быть никакого напряжения. Полная безмятежность... полный абсолютный покой.

Он говорил все спокойнее, все увереннее, подчиняя себе и умиротворяя, внедряясь, казалось, в самое подсознание. Прикрыв глаза, Клара с Гроэром безропотно отдались во власть этого журчащего, уводящего в небытие голоса.

- Мысли рассеиваются и исчезают. Исчезает тело. Кресло под нами... Комната... Земля. Мы парим во Вселенной. Звезды мягко струят свой свет. Их лучи беспрепятственно проходят сквозь наши прозрачные тела, сквозь наши мысли. Мы и есть Вселенная. Огромная, бесконечная. Космический покой наполняет нас, пульсирует, растекается. Мы купаемся во вселенском покое, наслаждаемся им. Отдыхаем телом и душой. Великая тишина разливается вокруг. Только звезды и покой...

Голос умолк, растворился в пустоте. Растворилась клиника и Гроссе, Клара и Гроэр. Их тела утратили свои границы и вес, став воздушными, прозрачными, неощутимыми. Блаженный покой заполнил Клару до краев. Напряжение, тревога, тяжелые мысли – все исчезло, утратило значение и смысл. Пропало и ощущение времени. Она хотела бы пребывать в этом безмятежном покое вечно...

Но неожиданно резкий и властный голос вывел обоих из состояния сладкой дремы.

- Вернулись в свои кресла! На твердую почву. Мы снова полны сил и энергии. Мы в прекрасной форме. В отличном настроении. Наш мозг ясен. Мысли работают четко... Открыли глаза! Напрягаем все мышцы, будто готовясь к прыжку. А теперь встали на ноги – легко, пружинисто, бодро. – Гроссе позволил себе улыбнуться, самодовольно и покровительственно: – Ну? Где ваша усталость?

- Я только что парил среди звезд, расправив могучие крылья, как орел над океаном! – воскликнул Гроэр. – Удивительное ощущение. Никогда не испытывал ничего подобного. Вот только... есть еще больше захотелось.

- Не веди себя, как капризный ребенок, Гро. Потерпи, – по-отечески одернул его Гроссе. – Осталась одна небольшая профилактическая процедура, и мы сможем вплотную заняться чревоугодием.

Клара застыла. Каждый нерв, каждый мускул, каждая клеточка в ней снова напряглись до предела.

- Какая еще процедура? – возмутился юноша. – Опять эти нудные обследования? Неужели хотя бы сегодня, в мой первый день на воле, нельзя обойтись без них? Я не хочу!

- Именно сегодня и нельзя. – Гроссе был терпелив как никогда. – Ты ведь уже кое-что смыслишь в медицине. Похвалялся стать хорошим врачом. Так посуди сам: человек со дня своего появления на свет живет в тихом уединении. И вдруг его жизнь резко меняется. Каскад эмоций, впечатлений. К тому же долгий, утомительный переезд на машине, на которой он никогда прежде не ездил и таких скоростей не испытывал. Реакция организма может быть самая непредвиденная. А я за тебя в ответе, Гро, ты ведь знаешь. Мой долг держать тебя под наблюдением хотя бы первые дни, до полной адаптации к новой среде.

- Ну хорошо, – нехотя уступил юноша. – Но учтите, все это мне безумно надоело.

С недовольным видом Гроэр собрался снять с себя куртку.

- Не здесь, – остановил его Гроссе. – Мои приборы в соседней комнате.

Красноречиво и шумно вздохнув, Гроэр поплелся к двери. Все трое перешли в донорскую. Юноша огляделся по сторонам. Задержал взгляд на развешенных по стенам гравюрах.

Клара наблюдала за обоими, за их движениями, выражением их лиц, реакциями. При всем своем сходстве они казались ей сейчас совершенно разными. И дело было не только в возрасте. Один – расчетливый и лицемерный, не допускавший никого в свой внутренний мир, привыкший переставлять людей как шахматные фигуры на своем жизненном поле, заранее знавший, кого выпустить вперед, а кого приберечь прозапас, кем в нужной комбинации прикрыться, а кого принести в жертву, знавший массу обманных ходов и маневров, усыпляющих бдительность противника и загоняющих его в тупик.

Исключительные условия содержания другого не могли не наложить на него соответствующий отпечаток. Гроэр не научился лукавить, скрывать свои эмоции и желания. Казалось, он весь был открыт, как препарированное подопытное животное. Почему "как"? Еще минута-другая и он станет "препарированным животным" в буквальном смысле слова.

С неожиданным проворством Гроэр вдруг метнулся к внутренней двери, соединявшей донорскую с операционной, и распахнул ее.

- Туда нельзя!!! – резко выкрикнул Гроссе, изменившись в лице. – Сейчас же закрой дверь!

- Почему? – На лице юноши застыло наивное удивление. Но, привыкший с детства беспрекословно повиноваться Учителю, порога он так и не переступил.

Быстро овладев собой, Гроссе ровным голосом произнес:

- Без стерильных халатов и продезинфицированных рук туда входить запрещается.

Ярко освещенная операционная неоправданно празднично блестела никелем, белым кафелем и стеклом.

- Так дайте мне халат, - потребовал Гроэр, с любопытством вытягивя шею.

- Не сегодня, прошу тебя. Давай скорее покончим с формальностями и поедем ужинать. А завтра я, как обещал, сам все тебе покажу. И даже гораздо больше, чем ты можешь себе вообразить.

Нет, последнюю фразу он добавил не для того, чтобы окончательно усыпить бдительность юноши. Гроссе снова представил себе, как они идут, рука об руку, по аллеям подземного Вивария и как Гроэр восхищенно вскрикивает и замирает при виде его диковинных экспонатов.

Юноша нехотя отошел от двери и Гроссе тотчас захлопнул ее.

- Раздевайся и ложись. Вот на эту кушетку.

Клара смотрела, как он скидывает на стул куртку, стягивает с себя трикотажный пуловер, так и оставив его вывернутым наизнанку. Затем расстегивает и снимает брюки. Взявшись обеими руками за резинку трусов, Гроэр вопросительно посмотрел на Гроссе, тот утвердительно кивнул. Клара не отвела взгляда, даже когда он остался совершенно нагим. Ей вспомнился бассейн на краю отвесной скалы и сверкающие в лучах солнца капли воды на его сильном загорелом теле, когда они впервые встретились. Вспомнился пляж на Канарах, и пляж в Александрии...

- Молодец, Гро. Теперь ложись, – умиротворяюще и в то же время властно проговорил Гроссе. Точно таким гипнотически-анестезирующим тоном несколько минут назад он вводил их в состояние кратковременного транса.

Гроэр, давно уже смирившийся с неизбежностью этих нудных и бессмысленных, на его взгляд, обследований, покорно лег.

- Клара, будь добра, подай мне стетофонейдоскоп.

За внешним спокойствием скрывалась наэлектризованность хищника, готового к решающему прыжку, Клара это печенкой чувствовала. Измерив давление, он с озабоченным видом нахмурился и пробормотал:

- Пульс лабильный, слабый. Замедленный. Брадикардия. Но у него ее никогда не было. В чем дело, Гро? Что ты чувствуешь?

- Я чувствую только усталость и голод, – огрызнулся тот.

Не реагируя на его озлобленность, Гроссе с сокрушенным видом обратился к Кларе:

- Я так и знал. Все эти стрессы не прошли даром. Он тяжело адаптируется в новых условиях. Надо сделать инъекцию транквилизатора. Это его поддержит.

- Глупости! – заартачился Гроэр. – Я абсолютно здоров. Как только мне дадут поесть, мой пульс сразу же придет в норму.

- Все в свое время, – теряя терпение, оборвал его Гроссе и нажал на кнопку. – Ты становишься слишком дерзким. Мне это не нравится.

- Ладно, – инертно отмахнулся юноша. – Поступайте, как знаете. Только кончайте с этим побыстрее.

Милдред появилась на пороге. Но Клара не дала ей войти, встав между ней и кушеткой, на которой лежал обнаженный юноша. Отобрав у сестры шприц, она бесцеремонно выпроводила ее.

Когда Клара, зажав шприц в руке, склонялась над Гроэром, их взгляды встретились. То был взгляд не жертвы, а мужчины.

- Сожми пальцы в кулак, – сказала она мягко и чуть грустно, перетягивая резиновым жгутом его предплечье.

Игла вошла совсем безболезненно – он даже не вздрогнул.

Засыпая, Гроэр продолжал смотреть на нее. Клара видела, как затуманивается его взор, закатываются белки, смыкаются веки...

ГЛАВА 41

Гроссе шумно, с облегчением вздохнул. Вид беспомощно распростертого, скованного наркотическим сном тела успокоил его. Теперь уже бедняга не способен ни на какую выходку.

Клара выпрямилась, застыла.Взгляд отсутствующий, словно задернут невидимой шторой. Попробуй угадай, что за ней.

- Какого черта! – взорвался Гроссе. – Ты что, заснула?

- Я жду дальнейших распоряжений, - отозвалась она с гроссовской анестезирующей интонацией.

- Но сегодня, моя дорогая, распоряжения должна давать ты, а не я.

Он пытался побороть нервозность. Ему это не удавалось. Ведь приходилось думать за троих, вымерять каждый шаг, расчитывать, предугадывать. И это когда его собственных переживаний с лихвой хватило бы на троих. Он издергался, измучился. Устал.

- Клара, дорогая... – На сей раз слово «дорогая» в его устах прозвучало не как издевка, а как мольба. – Пожалуйста, соберись. Я понимаю твое волнение. Я все понимаю. Но это необходимо сделать. Для нас обоих. Для нашего будущего. Настал твой звездный час. Покажи, на что ты способна. Такой шанс бывает у человека лишь раз в жизни. Эта операция войдет в историю мировой хирургии, даже если о ней узнают далеко не сразу, потому что никто еще до тебя такого не делал. После того как мы сможем открыто объявить о наших достижениях, твое имя прогремит рядом с моим на весь мир.

Только что с тем же неподдельным воодушевлением ты обещал Гроэру праздничный ужин в честь его освобождения, - невольно подумалось Кларе. Но она промолчала.

- Остался последний штрих, – озабоченно пробормотал Гроссе, направляясь к потайному шкафчику.

Настороженно прищурясь, Клара наблюдала за его действиями. Он взял с полки хорошо знакомый ей маленький флакон из зеленоватого стекла. Азотная кислота! Но зачем??. Подошел к изголовью Гроэра. Замешкался. С тоской и нежностью вгляделся в удивительно спокойные, дорогие ему черты – его собственные черты. Флакон слегка подрагивал в его руке.

Прошла долгая минута. Клара видела, как лицо Гроссе снова обретает упрямую решимость, вытесняя побежденные чувства, которые он сам классифицировал как малодушие. Брови тучей надвинулись на сразу остывшие глаза, губы превратились в тонкий упругий жгут. Он выдернул плотно притертую стеклянную пробку и поднес флакон к лицу юноши.

Ловким стремительным движением Клара успела перехватить его руку.

- Ты совсем потерял голову, мой бедный Эрих. – Взгляд Клары излучал материнское участие, озабоченность.

- Никто не должен видеть его лицо. Никто не должен узнать, кем он был, – прорычал Гроссе. – Не мешай мне. Немедленно отпусти мою руку!

- Ладно. – Она разжала пальцы, цепко державшие его запястье. – Давай, делай, что задумал. Я рада, что операция отменяется. – Тон Клары стал равнодушно-холодным.

- С чего ты взяла? – Он уставился на нее колючим взглядом округлившихся от недоумения глаз.

- Не отменяется? Прекрасно. Значит сегодня на тебе мы апробируем принципиально новый метод трансплантации. Это еще одно открытие?

- Что ты плетешь?!

- Твой донор – живой человек, Эрих... Пока живой. Он всего лишь спит. И ты прекрасно знаешь, что его кровь благополучно циркулирует по всем закоулкам тела, во всех органах. Химический ожог одного участка вызовет моментальную интоксикацию всего организма. Ты решил сменить свои органы на отравленные?

Гроссе растерялся:

- Идиот... Какой же я идиот! Ты тысячу раз права. Я действительно совсем потерял голову. Утратил способность соображать.

Клара беспрепятственно отобрала у него флакон, плотно вогнала на место пробку, поставила на прежнее место.

- Мы накроем его лицо салфеткой. Вот так. – Она закрепила края салфетки скотчем. Не волнуйся, его лица никто не увидит. Я позабочусь.

- Будь по-твоему. Но обещай, что прежде, чем его тело попадет к патологоанатому, ты все же воспользуешься кислотой. Так будет надежнее.

- Обещаю. Ты разденешься здесь или пройдешь в комнату для реципиентов? – Клара, казалось, окончательно вошла в свою роль.

- Останусь здесь, пока ты будешь готовиться к операции. Не хочу, чтобы донор был без надзора. – Гроссе намеренно не называл больше имени юноши, подчеркивая тем самым, что Гроэр как личность перестал существовать. – Снотворное введешь мне на операционном столе.

Дверь слегка отодвинулась, но никто не вошел.

- Кто там? В чем дело? – раздраженно крикнул Гроссе.

- Кофе для миссис Клары, сэр.

Худой длинный Джек с подносом в руках проскользнул сквозь узкую дверную щель в донорскую. Бросил полный любопытства взгляд на неподвижное обнаженное тело.

- Кофе! Как кстати! Благодарю вас, Джек. – Клара взяла с подноса маленькую фарфоровую чашку и мелкими жадными глотками осушила ее.

- А сандвичи?

- Нет-нет, есть я не в состоянии. – Видимо от сильного нервного напряжения сама мысль о еде вызывала у нее отвращение.

- Нужно перекусить, – потребовал Гроссе.

- Неужели не понимаешь, я не могу.

- Значит сделай это через не могу. Руки хирурга не должны дрожать. И пожалуйста поторопись. Мы попусту теряем время.

Клара заставила себя проглотить один сандвич.

- Джек, обе каталки – для донора и реципиента, доставьте сюда лично.

Когда дверь в проеме снова сомкнулась, Гроссе подошел к Кларе, торжественно возложил руки ей на плечи и, пристально глядя в глаза, спросил:

- Ты ничего не хочешь сказать мне?

Клара замешкалась всего на мгновение и спокойно покачала головой.

- У тебя нет страха, неуверенности в себе?

- Нет, Эрих. Уже нет. Ты научил меня собираться в нужную минуту.

- Вот и отлично. Главное, заставь себя не думать о том, кто лежит перед тобой. Помни одно: я не на операционном столе, я стою за твоей спиной. Оцениваю и контролирую каждое движение. Я с тобой, как и раньше. И эта операция ничем не должна отличаться от всех остальных, когда мы работали вместе. Ты справишься, Клара. Ты у меня умница. Видишь, я совершенно спокоен. Я верю в тебя, как в самого себя.

- Эрих! Обними меня, – вдруг попросила Клара.

Он и сам собирался это сделать, да боялся переусердствовать. Все должно выглядеть абсолютно естественно, без намека на фальшь. Да и о какой фальши могла сейчас идти речь, когда на карту поставлена его жизнь. И все же, хорошо, что инициатива исходила от нее. Он прижал ее к себе даже естественнее, чем хотел бы, потому что на ее груди искал убежища от собственного страха.

- Поскорее бы все кончилось. Так хочется открыть глаза и увидеть себя в палате. И тебя рядом. Ощутить в себе сладостную пульсацию горячей юной крови, удары сильного, не уставшего от жизни сердца... А как изменится теперь наше вместе! Поездка в Египет, считай, была только затравкой. Мы будем много путешествовать. Куда бы ты хотела отправиться в первую очередь? Хочешь, угадаю! На Канарские острова. Туда, где мы впервые встретились, верно? Я закажу самый лучший отель в Лас-Пальмасе как только встану на ноги. Обещаю тебе.

- Пора, дорогой. Пора, – тихо проговорила Клара.

- Да-да. – Он судорожно глотнул. – И да поможет нам... не бог, не случай... – твое мастерство, Клара.

Она прошла из донорской в предоперационную. Но не по коридору, а прямо через операционный зал, что было грубым нарушением врачебных правил.

Милдред помогла ей облачиться в хирургические "доспехи": халат, фартук, шапочку, маску. Тщательно вымыв руки, Клара протерла их спиртом, натянула резиновые перчатки. Доктор Хилл, получивший наконец сигнал к действию, был тут же.

Милдред придирчиво следила за обоими, никому не доверяя, особенно после разговора в ординаторской. И, как преданный пес, готова была вцепиться в горло каждому, кто посягнет на безопасность ее хозяина и господина – преданность, рожденная инстинктом самосохранения. А может и чем-то большим, в чем она сама себе не смела признаться.

- Ну вот и все, – ни к кому не обращаясь, глухо проговорила Клара и уверенной походкой вошла в операционную. Остальные были уже там.

Обнаженный Гроэр с салфеткой на голове лежал на операционном столе для доноров. Элизабет протирала дезинфицирующим раствором "операционное поле" – от подбородка до лобка. Роджер и Адриан были заняты подключением донора к компьютеру.

На столе для реципиента, завернувшись в простыню, сидел нагой Гроссе и внимательно наблюдал за происходящим. Клара остановилась посреди операционной.

- Биотоки мозга донора нам понадобятся? – спросил оператор, не зная, к кому ему следует обращаться – к хозяину или его новоявленной супруге.

- Нет, не понадобятся! – гаркнул Гроссе, испугавшись, что для закрепления датчиков тот откинет салфетку с лица Гроэра. – Голову донора оставьте в покое. Лучше поторопитесь с катетором в вену для глубокого наркоза. В любую минуту он может проснуться.

Прошло несколько мучительно долгих минут, прежде чем Хилл наконец объявил, что тело донора для трансплантации подготовлено.

- Дело за реципи... простите, я хотел сказать, за вами, мистер Гроссе... – поправился Хилл.

Затянувшееся двоевластие смущало сотрудников. Клара подошла к супругу.

- Ты готов? – тихо спросила она.

Он молча кивнул. Кадык на его шее прыгнул вверх – верный признак волнения.

- Тогда пожалуйста ляг.

Она видела, как он тщетно пытается прибегнуть к самовнушению, держаться мужественно, с достоинством. Ей хотелось, чтобы никто, кроме нее, не заметил его малодушия.

Гроссе послушно вытянулся на жестком операционном столе. Она медлила, не отрывая от него долгого задумчивого взгляда. Потом порывисто наклонилась и поцеловала его в губы долгим горячим поцелуем, как делала это только в минуты их близости.

- Все будет хорошо, любимый, – прошептала она. – Все будет так, как должно быть...

Тишину в операционной нарушало только монотонное жужжание включенных Роджером приборов.

- Ну все, Клара! Приступай. У меня сдают нервы. Усыпи меня сама. Я хочу побыстрее отключиться.

- Сейчас. – Еще доли секунды она с нежной грустью смотрела на него.

Милдред, державшая шприц наготове, с недовольным видом передала его ей.

- Спи спокойно, дорогой. Обещаю, ты ничего не почувствуешь... – Она ввела снотворное в вену.

Эти слова и тон, каким они были сказаны, напомнили Гроссе его собственные, которые он говорил обычно жертвам, чтобы усыпить их бдительность. Внутри шевельнулась тревога. А что, если...

- Ты – способная уче... – Гроссе не успел договорить. Его веки сомкнулись. Он провалился в небытие.

И в ту же секунду Клара преобразилась. От ее неуверенности и медлительности не осталось и следа. Лицо приобрело выражение деловой сосредоточенности, движения стали четкими, лаконичными. Теперь Клара твердо знала, что она должна делать и как себя вести. Она и впрямь была способной ученицей.

Роджер ловко опутал реципиента электродами, шлангами, датчиками. Милдред протерла операционное поле дезинфицирующим раствором.

- Я могу начинать? – спросил доктор Хилл.

- Приступите после моего сигнала, – отрезала Клара, потребовав у Милдред скальпель.

По заведенному здесь порядку, донора и реципиента должны были резецировать одновременно. Но Клара поспешно взмахнула лазерным "ножом" и первая рассекла кожный покров, затем мышцы на теле Гроссе. Батлер, стоявший на подхвате, тут же принялся оттягивать и закреплять края разреза крючками.

Застыв со вскинутой рукой, Клара некоторое время недоуменно взирала на вспоротый живот своего кумира и повелителя, не смея верить собственным глазам.

- Так мне начинать? – настойчивее повторил Хилл, выказывая нетерпение.

- Нет. Вам было сказано повиноваться мне во всем. Отложите резекцию на три минуты. Никто от этого не пострадает. Действовать будем наверняка. Роджер! Доложите реакцию организма реципиента на вскрытие, – потребовала она от оператора, занявшего свое место за стеклянной перегородкой.

- Незначительная синусовая тахи-аритмия, мэм, – последовал ответ через динамик. – Артериальное давление упало: девяносто на сорок. Диастолическое продолжает снижаться. Компьютер принимает соответству-ющие меры. Через венозный катетер вводится...

Три минуты были на исходе, и Хилл занес руку с лазерем, готовясь выпотрошить тело Гроэра-донора.

- Я приказала вам ждать! – резко выкрикнула Клара.

Рука Хилла повисла в воздухе.

- Подождем с донором, – уже спокойнее добавила она, овладев собой. – Меня настораживает состояние реципиента. Если нарушения будут прогрессировать, трансплантация может не состояться. А если мы за просто так потеряем бесценного для мистера Гроссе донора, он нам всем этого не простит.

- Что именно вас так настораживает, мэм? – холодно осведомился доктор Хилл.

- В опасности его мозг...

- Не подтверждаю,– возразил через микрофон Роджер. – Нарушения в пределах нормы и пока что не представляют опасности для жизни.

- Вот именно, "пока что", – передразнила его Клара. – Сегодня у нас случай особый. Исключительный. Мы не можем рисковать. Не можем допускать даже минимального риска.

В операционной воцарилась тишина, тревожно пульсирующая ударами двух сердец, многократно усиленными тахометрами.

- Как сейчас? Есть перемены?

- Диастолическое давление не падает, но и не поднимается.

- Не поднимается, – проворчала Клара. – Ваш компьютер ни к черту не годится! Сестра! Pea 7 с хлористым натрием, быстро! – четко и громко потребовала она.

Милдред бросилась к столику с медикаментами, помня наизусть, в какой ячейке находится какой препарат. Выхватив две ампулы, она наполнила баллон шприца и вопросительно посмотрела на Клару, зная, что та предпочитает делать инъекции сама.

- Введите раствор, – распорядилась Клара.

Милдред уверенно вонзила иглу в резиновый шланг катетера, закрепленного в вене на руке реципиента.

Все произошло так внезапно, что присутствующие в первый момент окаменели от неожиданности. Один из двух тахометров сбился с ритма, захлебнулся и умолк. Теперь в операционной ритмично и бесстрастно стучало только одно сердце.

Казалось, замешательство длилось вечность.

Все, что возможно предпринять в целях реанимации, безошибочно выполнял компьютер. Но даже он оказался бессилён – тахометр Гроссе молчал.

Сотрудники окружили бездыханное тело, не смея верить в саму возможность летального исхода для человека, бывшего для них богом, дьяволом – кем угодно, только не обыкновенным смертным.

"Это конец... конец... конец..." – выстукивал в висках Клары тахометр Гроэра.

- Конец? – не то растерянно, не то недоуменно произнесла она вслух.

Медленно подойдя к изголовью Гроссе, Клара устремила тоскливый взгляд на его застывшее лицо, на плотно сомкнутые губы и веки, которые никогда уже не откроются.

- Конец... – снова прошептала она, как во сне.

Протянув руку, нервно вздрагивающими пальцами коснулась его бровей, волос, лба. Она спешила поймать последнее, покидающее его тепло прежде, чем холод смерти начнет расползаться по телу. Морщинки на лице разгладились, и сейчас он выглядел значительно моложе. Даже со вспоротым животом он был похож на мирно спящего, но никак не на мертвеца. Казалось, наваждение кончится, веки дрогнут, нахмурятся брови, соберутся на лбу знакомые суровые складки... Ее сердце разрывалось на части, но глаза были сухи.

- Это она! Она убила его! – вдруг раздался злобный вопль Милдред.

Сотрудники, выведенные из шокового состояния, все, как oдин, обернулись в направлении ее простертой руки.

Клара не удостоила Милдред даже взглядом, продолжая держаться так, будто была одна в помещении. В эту минуту для нее никого не существовало. Склонившись над Гроссе, она прижалась щекой ко все еще теплой щеке и беззвучно прошептала ему на ухо – он должен был ее услышать:

- Я сделала это из любви к тебе, Эрих. Потому что не могу без тебя жить. Прости. Но не прощай. Знаю, знаю, ты никогда меня бы не простил.

Она выпрямилась, обвела равнодушным взглядом обращенные к ней лица, задержалась на Милдред. Казалось, только теперь до нее дошел смысл ее слов.

- Подайте сюда пустые ампулы, – тихо проговорила Клара.

Милдред так резко протянула их Кларе, что чудом не порезала ей руку.

– Проверьте вы. – Едва взглянув на склянки, Клара передала их Хиллу.

- Боже праведный! Хлористый кальций! – прочел тот с содроганием. –Pea 7 с хлористым кальцием вызывает моментальную остановку сердца!

- Что и произошло, – глухо подтвердил Роджер.

- Этого не может быть! – взвизгнула Милдред, выхватывая из рук Хилла злополучные ампулы. Тупо уставилась на них. – Да я же лично перед операцией перебрала все медикаменты. Хлористый кальций лежит у меня в третьем ряду, втoрая ячейка слева. Вот здесь! – Она извлекла из указанной ячейки ампулу и изменившимся голосом прочитала: – Хлористый натрий...

Последовала долгая пауза. Милдред стояла белая, как кафельные стены операционной. Потом лицо ее покрылось багровыми пятнами.

- Ампулу подложили! Их поменяли местами! – убежденно заявила она. – И это мог сделать только один человек... мисс Клара! Кто другой мог знать наперед, что она пожелает прибегнуть именно к этому препарату. Мне с самого начала казалось ее поведение подозрительным.

У брызжущей ненавистью Милдред не было прямых улик против Клары. А следовательно она не могла доказать ее виновность.

При желании Кларе ничего не стоило разделаться со своей злобной противницей, напомнив ей, что не прикасалась к шприцу, что инъекцию Милдред делала собственноручно, что прямая обязанность хирургической сестры тщательно проверять препараты, прежде чем вводить их больному, а не доверяться своей памяти.

Но для Клары сейчас существовала лишь одна реальность, потрясшая ее, ошеломившая, обескуражившая: Гроссе мертв! Его больше не существует.

До самого последнего момента трагической развязки она не могла бы с уверенностью ответить себе на вопрос: желала ли она его смерти? Она не знала этого наверняка, когда длинными бессонными ночами вынашивала свои коварные замыслы. Не знала наверняка и тогда, когда меняла местами ампулы на хирургической тележке. Она не желала ему смерти даже когда услышала свой собственный голос, твердо произнесший: "Введите раствор". Даже сейчас она все еще сомневалась, надеясь на чудо, не веря, что он мог вот так просто, без борьбы, взять и умереть. Гроссе бессмертен. Убить его невозможно. Он окружен черным нимбом неприкосновенности.

До самого последнего момента она была убеждена, что вмешаются некие таинственные силы и не позволят свершиться задуманному. Когда рукой Милдред она вводила смертоносное лекарство, ей казалось, что вот сейчас его глаза откроются, он поднимется во весь рост, опутанный проводами и шлангами, с распоротым кровоточащим нутром, но несокрушимый в своем могуществе. И, подобно мощному грозовому разряду, его взгляд покарает ее, испепелив тут же, на месте.

Но ничего сверхестественного не произошло. Гроссе тихо испустил дух. И земля не разверзлась под нею. И не рухнула громада двуликой клиники, как замок в старой сказке про поверженного злого волшебника.

А коли так, что могут сделать ей эти жалкие двуногие кроты, эта сторожевая дворняжка Милдред.

- Мисс Клара, объясните, что все это значит, – услышала она голос доктора Хилла.

Клара нехотя оторвала взгляд от Гроссе и с вызовом посмотрела на враждебно подступавших коллег.

- Во-первых, – очень медленно заговорила она, – не мисс Клара, а миссис Гроссе.

- Тем более.

- Уж не решили ли вы, что, завладев его фамилией, обрели права и на его жизнь? – В голосе старого Батлера слышалась не только издевка, но и угроза.

- Это вы здесь человеческой жизнью распоряжаетесь, как своей собственностью. Мне глубоко противна вся ваша шайка убийц и это омерзительное логово. Я не задумываясь уничтожила бы его вместе с вами.

От такой неслыханной дерзости лица сотрудников вытянулись.

- Посмотрите на эту чистоплюйку! – прошипела Милдред. – Себя она к "шайке убийц" не причисляет.

- И что же вас удерживает? – Обычно бледный, как покойник, Батлер сейчас стал багровым.

- Безразличие, – вяло проронила Клара. – На этом свете мне нужен лишь один-единственный человек – Эрих Гроссе. Ну а ему нужны были вы. И жертвы. Много жертв. Им владела мания бессмертия. Мне не было места в его жизни.

- Так что же вы выиграли, убив его, безумная женщина?! – воскликнул Хилл.

- Что я выиграла? – Какое-то время Клара рассеянно смотрела на Хилла, вернее, сквозь него, казалось, не понимая смысла вопроса. – Что я выиграла... – задумчиво повторила она.

И, словно очнувшись, стремительно подошла ко второму столу, туда, где лежал всеми забытый Гроэр. Сдернув с его головы салфетку, она победоносно выкрикнула:

– Вот это!

И тут все увидели чудо. Перед ними лежал Гроссе, сказочным образом помолодевший.

Сходство усиливалось одинаково застывшими позами, сомкнутыми веками, четким, в мельчайших подробностях повторенным силуэтом профиля. С той лишь разницей, что этот Гроссе спал, а тот, подлинный, был мертв.

Сгрудившись вокруг операционного стола, сотрудники в растерян-ности созерцали невероятное явление.

Воспользовавшись всеобщим замешательством, Клара лихорадочно обдумывала свой следующий шаг.

ГЛАВА 42

С того злополучного дня, как она впервые увидела Гроэра и узнала о тайных замыслах своего возлюбленного, Клара лишилась сна и покоя. Всю жизнь она любила одного Гроссе. И вдруг их оказалось двое. Гроссе стареющий – замкнутый, своенравный, преступно порочный и гениально неповторимый, принадлежащий ей и в то же время не принадлежавший никому. И другой Гроссе – тот же кумир, тот же идол, только снова юный, не запятнанный еще ничьей кровью, девственно невинный душой и телом. И она раздвоилась. Будто со стороны Клара увидела всю неприглядность и оскорбительность своей рабской, полной унижений любви. Гроэр нежданно потянулся к ней с куда большим пылом, чем его сумрачный прообраз, суля ей неиспытанные дотоле радости разделенной любви.

Однако Гроссе подлинный, учуяв возможность конкуренции, не остановился ни перед чем в своем стремлении завоевать надежный перевес в душевных колебаниях Клары. Но он переусердствовал, ее бедный Эрих. И Клара заподозрила подвох. Опасность. Она слишком хорошо его знала.

Подсознание, помимо ее воли, трудилось день и ночь. Взвешивало все "за" и "против", искало варианты, дробило и суммировало факты. Подсознание руководило ею, когда она инстинктивно избегала смотреть на Гроэра, дабы не возбудить подозрительность Гроссе. В ней затаились две женщины – одна по-прежнему любила только Гроссе, другая – Гроссе в Гроэре. Обе выжидали, лицемерили, накапливали силы. Обе не знали заранее, кто из них победит. И сейчас одна оплакивала потерю, другая торжествовала победу.

Одного она не предусмотрела – возможного разоблачения. Если не мобилизовать все душевные и умственные силы, всю свою волю, она погубит не только себя, но и Гроэра.

Уйти живой из этих зловещих казематов, к тому же не одной уйти, а вдвоем – вот что сейчас было для нее важнее всего. Но как?! Сказать им правду о Гроэре? Ей просто не поверят. А если и поверят, что изменится? На него станут смотреть с тем же равнодушием, с каким здесь относятся к безродным донорам – школа Гроссе действует и после его смерти. И уж тем более ее не станут даже слушать, если она заявит, что клоном был и сам их властелин.

И она заговорила. Голос ее звучал твердо и торжественно:

- Этот юноша, что лежит сейчас перед вами – его сын! – Будто актриса на сцене, Клара выдержала эффектную паузу. – Более того. Он –наш сын! Мой и Эриха. И он, – она указала пальцем на тело Гроссе, – на ваших глазах, с вашей и моей... Моей! помощью, намеревался убить нашего сына, чтобы за счет его жизни продлить свою собственную... Мы все здесь давно забыли о чести и совести. Мы очерствели изнутри. Но такое бессердечие и жестокость чудовищно даже для нас с вами.

Никто не попытался ее перебить. Собравшихся потрясло признание Клары не меньше, чем смерть хозяина.

- Да, я любила это исчадье ада. – Понизив голос, она еле слышно добавила: – Я и сейчас продолжаю его любить. – И это было правдой. – Но он сам поставил меня перед необходимостью выбора. Он хотел принудить меня вот этими самыми руками убить собственное дитя... Как, по-вашему, мне следовало поступить?! Я спрашиваю вас – верных псов гениального дракона.

Люди хранили мрачное молчание. Даже прямое оскорбление, брошенное Кларой, не могло вывести их из состояния шока. Она сумела-таки добиться желаемого. Она заставила их задуматься и содрогнуться. Ведь если их грозный, не ведающий сострадания шеф ради личной выгоды не пожалел даже сына, на что можно было расчитывать остальным.

И хоть с кончиной Гроссе дальнейшая судьба каждого повисала в воздухе, его тайные соратники внутренне испытали облегчение. Одна только Милдред по-прежнему испепеляла Клару злобной, тупой ненавистью, в которую холодной змеей вплеталась тоска по хозяину.

Почувствовав, что обстановка в операционной благоприятствует ей, Клара решительно перешла к заключительному акту представления.

- Отключите мальчика от систем. Снимите с наркоза, – властно потребовала она и не без удовольствия отметила, с какой поспешной готовностью Роджер и Адриан бросились исполнять ее приказание.

Элизабет, все еще не оправившаяся от потрясения, без толку суетилась между ними. Милдред, наблюдая за возней вокруг донора, прошипела сквозь стиснутые зубы:

- Предатели...

На нее никто не обратил внимания.

Батлер больше не багровел и не свирепел. Стоял мрачный, подавленный, озабоченный. Не трудно было догадаться, что больше всего его тревожила сейчас собственная судьба.

Бедный Эрих. Если бы ты мог видеть происходящее в твоей операционной, твоих верноподданных, меня... и себя самого... – невесело подумала Клара. То было прощание с Гроссе. С прошлым. Со всем тем, чем она жила до этого момента. Но только не с любовью. Потому что Любовь и есть она сама. Ее сущность. Ее невидимая плоть.

Прошли невыносимо долгие минуты прежде, чем веки юноши дрогнули и затуманенный взор скользнул по напряженно застывшим лицам людей, толпившихся вокруг.В следующее мгновение его мышцы напряглись, а взгляд сделался тревожным и радостным одновременно. Он резко сел, вертя головой. Люди! Вокруг были люди! Настоящие. Живые... А может ему это только снилось?

- К...клара... Ты тоже их видишь?

Сотрудники Нижней Клиники вздрогнули и невольно попятились. Их властелин умер, но в стенах операционной снова звучал его голос. Их парализовал суеверный страх.

- Кого?

- Всех этих людей в белом?

- Конечно, дорогой. Это мои коллеги. Не волнуйся, они не причинят тебе зла. – Она бросила выразительный взгляд на Милдред.

- Что все это значит? – настойчиво вопрошало диво. – Где я?

- Успокойся, дорогой.- Клару переполняло торжество собственника,

отстоявшего в неравном бою объект своих притязаний. – Должно быть от голода у тебя закружилась голова. Ты потерял сознание. Теперь все прошло, и мы можем наконец пойти домой. – С материнской нежностью она положила руку ему на плечо: – Ну же, вставай, мой мальчик. Нам пора.

По-хозяйски окинув взглядом его крепкое молодое тело, на котором не было ни единой царапины, Клара удовлетворенно вздохнула. И это ей удалось! А ведь могло бы быть...Она с содроганием подумала о стервятнике-патанатоме.

Свесив босые ноги, Гроэр сидел на операционном столе, продолжая с любопытством озираться по сторонам.

Сотрудники смотрели на него затаив дыхание, боясь верить своим глазам: Гроссе восстал из мертвых, оставив по ту сторону черты половину прожитых лет.

Блуждающий взгляд юноши натолкнулся на неподвижное тело Учителя – Милдред успела прикрыть его клеенкой и простыней, но голова оставалась открытой

- Что с ним?! – воскликнул Гроэр в смятении.

- Ничего страшного, – голос Клары звучал ровно, спокойно. – Он тоже почувствовал себя плохо, и ему дали снотворное. Пусть поспит. А мы пока поедем домой. Нас ждет хороший ужин. Тебе нужно подкрепиться и отдохнуть, мой мальчик.

- Кто-нибудь! Да подайте же ему одежду! – потребовала она тоном, не терпящим возражений: – Он может простудиться.

Милдред бросилась в донорскую, сгребла в охапку вещи Гроэра и, остановившись на безопасном расстоянии от "живого привидения", коим она считала юношу, осторожно положила их на краешек операционного стола.

Он начал рассеянно одеваться. Движения его были замедленны.

С той минуты, как Гроэр заметил неподвижное тело Учителя, его взгляд то и дело возвращался к нему. Это был странный взгляд: без любопытства или удивления, без страха, без волнения, без участия. Юноша словно прислушивался к чему-то, одному ему слышимому, словно поглощал, впитывал всей поверхностью обнаженной кожи плывущие к нему флюиды. Со стороны он походил на разморенного солнцем человека или меломана, наслаждавшегося льющейся сквозь наушники музыкой.

Клара наблюдала за ним с тревогой и нетерпением.

Когда затянувшеейся процедура одевания наконец завершилась, она взяла его, как ребенка, за руку и потянула на себя, понуждая встать:

- Идем.

С безвольной покорностью, не отрывая взгляда от лица Учителя, он последовал за ней.

Никто из присутствующих даже не сделал попытки преградить им дорогу. Они уже беспрепятственно достигли двери, когда Джек окликнул Клару:

Она остановилась, спиной ко всем, и не поворачивая головы, нетерпеливо бросила:

- Что еще?

- Как прикажете поступить с... реципиентом, миссис Гроссе?

- Займемся этим вопросом завтра. Я обдумаю возможные варианты – уступить ли тело придирчивой общественности, исполнив все, надлежащие в подобных случаях, процедуры, или "отправить" его в долгосрочную командировку и там затерять концы. Сегодня, пожалуйста, оставьте нас в покое. Мы нуждаемся в отдыхе.

В небрежно брошенном через плечо распоряжении сотрудники усмотрели скрытый подтекст – со смертью хозяина все полномочия переходили к ней. Клинику возглавит Клара. А значит их не выбросят на улицу.

Длинным серым коридором Клара увлекала отвоеванное сокровище к лифту. Безмолвный страж почтительно склонил перед ними голову. Она не сомневалась, он не заметил подмены.

Лифт вынес их из недр Подземной клиники в подвальный этаж клиники Верхней. У стальных, плотно пригнанных ворот главного потайного хода Клара нажала кнопку условного сигнала, как это делал при ней Гроссе.

Просторный промежуточный паркинг, предназначенный для приема служебных машин с грузом самого разнообразного назначения, вполне мог сойти за огромный склеп, если бы не несколько машин скорой помощи, припаркованных вдоль бетонных стен.

Гроэр чувствовал слабость в коленях и непривычную усталость во всем теле. Его подташнивало – от наркоза ли, от голода. Но не это главное. С его головой творилось что-то неладное, чему сам он не мог найти объяснения. Там, под сводами черепа, царил хаос, от которого хотелось избавиться, как от зуда. Он испытывал то раздражение, то смятение, то страх, каким-то нелепым образом перетекавшие вдруг в ликование. Ему хотелось убежать от всего того, что с ним происходило, спрятаться в своем излюбленном месте, на краю обрыва, где ему ничто не угрожало. Оттолкнуть ногой приставучего Тима, вдохнуть свежий морской воздух полной грудью и потребовать от Джимми на ужин сочный, еще кровоточащий стейк.

- Неужели вот это и есть жилища людей Большого Города? – Гроэр брезгливо и зябко передернул плечами.

Погруженная в противоречивые мысли, глубоко переживавшая мучительную утрату, Клара на мгновение забылась. И голос, гулко отразившийся от голых стен, показался ей посланником мира теней. Она вздрогнула и отшатнулась.

- Как ты напугал меня, Гро. Ты что-то спросил?

- Здесь нечем дышать. Здесь нет ни света, ни воздуха, ни неба. Как вы тут живете?

- Запомни, все, что ты только что видел, включая эти ужасные, мертвенно-серые стены, всего лишь дурной сон. – Клара ласково положила руки ему на плечи. – Потерпи еще совсем чуть-чуть. Всего несколько минут, и кошмар рассеется. Мы вступим с тобой в новую прекрасную жизнь. Ты узнаешь, что такое истинное счастье, мой милый Гроэр.

Юноша не требовал разъяснений, хотя и не все понимал из того, что говорилось или происходило вокруг, но о многом каким-то непостижимым образом догадывался. Странным образом обострившаяся вдруг интуиция как бы взяла на себя роль второго сознания. Ему даже начинало казаться, что он уже бывал в этом безмолвном неприятном месте, и что вот сейчас стена перед ними раздвинется и появится неприветливый заспанный человек с небритой физиономией.

Им пришлось довольно долго ждать, пока наконец стальные ворота и впрямь разъехались, и в лицо им ударил свежий ночной воздух.

Коренастый, широкоплечий служитель на мгновение силуэтом застыл в проеме, свесив до колен могучие кулачищи, чем напомнил Кларе монстра-гориллу из подземного Вивария. Он был одет как обыкновенный ночной сторож. Но Клара знала, что этот хорошо вооруженный человек обладает проворством дикого зверя и правом уложить на месте любого, кто вызовет у него подозрения. Охранник молча поклонился, не осмеливаясь в упор смотреть на хозяев. Пропустил их и тут же захлопнул ворота.

Безлунная ночь тотчас враждебно подступила со всех сторон. Они остались одни посреди пустого больничного парка. Ни шороха, ни звука. Будто все разом замерло при виде их, затаилось. На какой-то момент Кларе снова почудилось, что они в Виварии и что за каждым кустом их подстерегают монстры, готовые напасть в любую минуту. Ведь они еще не выбрались из владений Гроссе, где всё и вся подчинялось ему. Кларе хотелось убежать от влияния этого страшного нечеловека как можно дальше. Но она не придумала ничего лучшего, как спасаться от него в его же логове – в доме, который после замужества стал их общим домом. А после его кончины – ее безраздельной собственностью.

Чтобы отыскать в темноте машину Гроссе, Клара нажала на кнопку дистанционного управления на брелоке ключей. Его ключей, которые она не забыла сунуть в сумку, прежде чем войти в операционную. Машина пискнула в ответ и приветливо отсигналила фарами.

- Постоим немного, – попросил Гроэр, получивший наконец возможность наполнить легкие настоящим воздухом. Он не боялся ни темных ночей, ни безлюдия, ни тишины.

Глаза Клары адаптировались к темноте и начали наконец различать знакомые очертания. Взяв себя в руки, она огляделась по сторонам. В просветах между черными бесформенными кронами деревьев вибрировали далекие звезды. На их фоне неясно проступала громада погруженной в зыбкий сон Клиники. Даже в дежурных кабинетах свет был приглушен.

Хороший знак, констатировала Клара. Да, Верхняя Клиника спит. Спят больные в палатах. Спят сотрудники в своих домах, чтобы рано утром, как обычно, отправиться на работу. И не подозревают, что их могущественного хозяина больше нет, что он лежит сейчас в неведомых им глубинах клиники, убитый той, что любила его больше всего на свете. А вокруг его вспоротого тела хлопочут, теперь уже бывшие, приспешники Гроссе, потрясенные, растерянные, выбитые из колеи. О чем они думают сейчас? О чем говорят? Что собираются предпринять? Не пожалели ли, что отпустили ее живой из подземелья, где люди исчезают безнаказанно и бесследно. А что, если они передумают и устроят за ней погоню? Кларой снова завладел предательский страх.

- Поехали, Гро! Ты-то проспал целый час, а я валюсь с ног от усталости. – Она буквально втолкнула свою добычу на заднее сидение и заняла водительское место.

- От такого сна моя голова превратилась в перезревшую тыкву. К тому же живот уже прилип к позвоночнику, – проворчал ей в спину Гроэр. – Джимми хоть кормил меня всегда вовремя.

- Так может отвезти тебя обратно? – огрызнулась Клара.

- По крайней мере там я жил спокойно, не задыхался от духоты и был всегда сыт.

Твой прообраз был куда выносливее к перегрузкам, – подумала Клара, отыскивая в подлокотнике мобильный телефон. Она позвонила экономке Гроссе, явно подняв старуху с постели, и не рассчитывая на любезный ответ, распорядилась накрыть стол на двоих.

Мягко шурша покрышками, машина заскользила вниз по склону холма по серпантином вьющейся дороге – в объятия крепко спящего города.

ГЛАВА 43

Ключи от дома, накануне торжественно врученные ей Эрихом, так и остались лежать в сумочке Клары. Айрис, видимо высматривавшая их через кухонное окно, сама распахнула двери. Стоило им приблизиться к крыльцу, как над ним тотчас автоматически вспыхнул свет.

Проклятье! – выругалась про себя Клара. Ей меньше всего сейчас хотелось, чтобы экономка поняла, что она вернулась домой не с Гроссе. Она просто была не в состоянии ни лгать, ни вступать в объяснения. А под этим обличительным светом уже не приходилось рассчитывать на то, что подслеповатая старая карга не обнаружит подмены.

Пытаясь избежать лишних вопросов, Клара подтолкнула к двери нахохлившегося, как промокший ястреб, юношу, скороговоркой буркнув:

- Проходи же.

Забыв уступить дорогу, экономка уставилась на ночного гостя, отвесив дряблую челюсть от изумления.

- Добрый вечер... вернее, утро, – процедила сквозь стиснутые зубы Клара. – Вы позволите нам пройти?

Женщина не сдвинулась с места.

- В чем дело, Айрис?

- ...Простите... мэм, а что, мистер Гроссе?..

- Он вынужден был остаться в Клинике, – почти не солгала Клара и, не сдержавшись, взорвалась: – Да отклейте же, черт вас побери, свои глаза от этого парня! Мы смертельно устали и безумно голодны. Если наш ужин на столе, вы можете вернуться в постель. А если вас мучат какие-то вопросы, я отвечу на них не раньше, чем утром, после того как мы хорошенько выспимся. А заодно и представлю вас молодому хозяину.

- Я накрыла в гостиной, как вы приказали, – рассеянно пробормотала экономка, по-прежнему не отводя взгляда от Гроэра.

Клара не могла знать о том, что, подслушивая и подсматривая, она была в курсе всех их секретов и планов.

- Благодарю. Вы свободны.

Поджав губы, Айрис наконец посторонилась и, пропустив их в дом, тенью пошла следом.

Слыша за собой ее шаркающие шаги, Клара резко остановилась – экономка чудом не разбила себе нос о ее костлявую спину.

- Вы-сво-бод-ны-ай-рис.

- Слушаюсь... мэ-э-эм.

Не скрывая неприязни, Клара проследила ее приземистую сутулую фигуру с грушеподобным крупом до тех пор, пока та не скрылась наконец за боковой дверью. Облегченно вздохнув, она перевела разом потеплевший взгляд на Гроэра.

- Ну вот мы и дома, Гро. Теперь это твой... наш дом! Располагайся. Можно сразу за стол.

В огромной, заставленной громоздкой мебелью гостиной горел один только торшер у дивана, отчего потолок, углы и стены тонули в красном полумраке. Клара не стала включать верхний свет, решив, что так будет уютнее и интимнее.

- Мы будем жить здесь?! – Гроэр с жадным любопытством озирался по сторонам. Трогал гобелены, мебель, заглядывал в большие фарфоровые вазы, за гардины и на балкон. Особенно его заинтересовал козлоногий сатир с красным абажуром в вытянутой руке. – Это намного лучше, чем в клинике. У меня такое ощущение, будто я давно уже здесь живу. А спальня через коридор направо?

- Да... Откуда ты знаешь? – насторожилась Клара.

- Догадался. Это совсем нетрудно.

Она недоверчиво покосилась на него. Теперь он крутился вокруг сервированного на двоих стола, втягивая расширенными ноздрями ароматы разложенных на тарелках закусок. Ужин вдвоем. Еще пару часов назад Клара вовсе не была уверена, что он когда-нибудь состоится.

Айрис между тем неслышно покинула свою комнату и прошмыгнула в заваленную всяким хламом кладовку – в свой наблюдательный пункт номер один. К сожалению, дырку в стене она рискнула просверлить совсем небольшую и всего одну. Поэтому приходилось прикладывать к ней либо ухо, либо глаз, в зависимости от того, что ей в данный момент было важнее – подслушивать или подглядывать.

Гроэр уже собрался плюхнуться в кресло Гроссе во главе стола, но Клара его остановила, потребовав тоном гувернантки:

- Вымой, пожалуйста, руки. Идем, я провожу тебя в ванную комнату.

Гроэр нехотя последовал за ней. Распахнув дверь просторной, облицованной розовым кафелем – вкус бывшей хозяйки – ванной, Клара пропустила юношу внутрь и собралась уже прикрыть за ним дверь, но тут он, слабо вскрикнув, попятился.

- В чем дело, Гро?

Он стоял, не двигаясь, устремив округлившиеся, застывшие в испуге глаза в одну точку. Проследив за его взглядом, Клара разом расслабилась и улыбнулась. А Гроэр меж тем вдруг превратился в робкого подростка и даже, как показалось Кларе, побледнел.

- З...здравствуйте, Учитель, – пролепетал он, слегка поклонившись.

Его отражение в большом зеркале над раковиной поклонилось одновременно с ним.

- Но вы ведь остались там... на столе. Этого просто не может быть, – бормотал Гроэр. – Как вы изменились! Вас не узнать.

Он растерянно обернулся к Кларе, ища у нее поддержки, и снова повторил:

- Этого не может быть. Я знаю.

- Глупенький. Это всего лишь зеркало, – попыталась успокоить его Клара.

- Зеркало? Я читал про зеркало. Но при чем тут зеркало, когда сам Учитель...

- А ты подойди и потрагай своего "Учителя", если сможешь.

Он нерешительно шагнул вперед, приблизился к раковине и, попытавшись заглянуть за нее, больно ударился о зеркало лбом. Отпрыгнул воинственно, решив, что на него напали, уже более осторожно протянул вперед руку, коснувшись пальцами холодного стекла и удивленно наблюдая за тем, как соединяется его рука с той, что тянется навстречу.

Чтобы помочь ему разобраться, Клара встала с ним рядом.

- Ты тоже там! – воскликнул окончательно сбитый с толку Гроэр, оборачиваясь к ней. Как ты туда попала? Погоди! Ты не можешь быть и там, и здесь одновременно! Где ты?

- Я здесь, Гроэр. С тобой. Вот смотри!

Он не отрываясь смотрел на ее отражение. А Клара приблизила к нему лицо и поцеловала его в щеку. Он видел, видел собственными глазами, как она целовала помолодевшего Учителя, и в то же время ощутил тепло ее поцелуя на своей щеке, что окончательно сбило его с толку.

- Я же сказала тебе, это всего лишь зеркало, и ты видишь в нем наше с тобой отражение.

- Ты хочешь сказать, что Учителя нет с нами? – неуверенно переспросил он.

- Конечно нет. Как нет второй Клары.

- Тогда кто это? – Нахмурившись, он ткнул пальцем в зеркало. Его отражение проделало то же самое.

- Если вон то – я, то рядом со мной кто? – попыталась подсказать ему Клара.

- Учитель, – упрямо повторил Гроэр.

- Ну хватит валять дурака! – рассердилась она. – Мой руки и возвращайся, если хочешь есть. А то я начну без тебя.

Он проследил за тем, как она вышла из ванной в зеркальную глубину, закрыв за собой дверь.

Прошло минут пятнадцать, прежде чем Гроэр вернулся, наконец, в гостиную. По его виду Клара поняла, что ему-таки удалось справиться с зеркальной дилемой.

Не говоря ни слова, он уселся за стол и с жадностью набросился на еду. Клара тотчас последовала его примеру – тарелки пустели на глазах. Когда голод был немного утолен, она принесла из бара откупоренную рукой Гроссе бутылку виски, наполнила на одну четверть два бокала, основательно разбавив виски содовой, и протянула один Гроэру.

- Что это? – насторожился он.

- Легкий алкогольный напиток. Это восстановит твои силы, поможет расслабиться.

- Я прекрасно знаю, что такое виски. Джимми прикладывался к бутылке каждый вечер. Я не знаю только, могу ли доверять тебе. Там, в клинике, вы тоже пообещали мне восстановить силы или успокоить нервы – уж не помню. Но вместо этого я куда-то провалился, а потом очутился совсем в другом месте, с еще более тяжелой головой.

Клара виновато улыбнулась и первая осушила свой бокал.

- Я пью за доброе будущее, – весело сказала она. – Пусть дни твои будут безоблачны.

Он внимательно проследил, как она пьет, потом обеими руками взял свой бокал и пригубил обжигающую жидкость. Она пришлась ему по вкусу. И, подражая Кларе, он допил содержимое до дна.

Как и обещала Клара, теплая волна побежала по телу, согрела, развеселила, успокоила. Его щеки раскраснелись, глаза заблестели.

- Ну что, сладкий мой? – лукаво улыбнулась Клара. – Как теперь ты себя чувствуешь?

- Как молодой бычок. Хочется прыгать и бодаться.

- А усталость?

- А разве она была?

- И тебе не хочется спать? Ведь уже глубокая ночь.

- Нисколечки. Я хочу выпить еще и тоже что-нибудь пожелать тебе.

- Нет, Гро. Для первого раза достаточно. Это очень коварная водица. Поначалу она веселит и дарит бодрость, а потом валит с ног.

- Знаю. Насмотрелся.Джимми иногда превращался из-за нее в мешок с соломой, – рассеянно отозвался он.

Огромные влажные глаза Клары излучали тепло и нежность, завораживали, как танцующие в костре языки пламени. Из желчной, настороженной, замкнутой сообщницы врача-убийцы она преображалась в игривую, притягательную женщину, жаждущую любить и быть любимой. Превращалась в юную девушку, впервые повстречавшую молодого Гроссе – таким, каким он сейчас сидел перед ней, вопреки всем законам природы и времени.

Опьяненный виски, волшебной новизной всего происходящего с ним, близостью женщины, которую так неистово желал, даже не зная еще о ее существовании, Гроэр не сводил с Клары зачарованного взгляда.

- Клара! Ты всегда будешь помогать мне постигать этот новый для меня мир? – с серьезной торжественностью спросил он.

- Конечно, дорогой! – Сердце Клары взволнованно забилось. – Если захочешь.

- Захочу ли я? А разве может быть иначе? Я грезил тобой всю жизнь.

- Ты можешь обмануться, милый. Ведь я – первая женщина, которую ты увидел. Там, на вилле, я казалась тебе единственной. Здесь все будет иначе. Тебя будут окружать люди. Много людей. Много молодых, красивых девушек...

- Исключено, – убежденно заявил он. – Я всегда знал... я это чувствовал, что встречу именно тебя. Я ждал тебя, Клара.

- Но у нас слишком большая разница в возрасте. Ты об этом подумал?

- Ерунда. Причем тут возраст.

- Ты говоришь так, потому что не знаешь жизни. Не знаешь законов общества, в котором мы все живем.

Возражая ему, Клара лишь стремилась лучше понять, как он к ней относится, что думает и чувствует. Ведь от этого зависело ее будущее, ее жизнь.

- Да, я не знаю законов вашего общества. Я живу так, как хочу.

- Вот как? А мне казалось – так, как хочет твой Учитель.

- Это осталось позади. Теперь все будет иначе.

Клару позабавила его самонадеянность.

Пусть себе, – усмехнулась про себя она. – Нет, мой мальчик. Все будет действительно иначе. Но только так, как захочу Я.

Клара ликовала. Гроэр принадлежит ей. Ей одной. Цель достигнута! Она проиграет заново историю своей жизни и любви, на сей раз по своему собственному сценарию. Жертвоприношение оправдано. Ей хотелось новых и новых подтверждений ее триумфа, ее победы. Ей хотелось зондировать его душу как можно глубже, до самого дна.

- Кажется, ты совсем забыл об Учителе, – бросила она, как наживку, провокационную фразу, о чем тут же и пожалела.

- Ты... спала с ним? У вас это почему-то так называется. Я имею ввиду – обнаженными, в одной постели, сплетясь телами и проникнув друг в друга?

Клару, которая постоянно забывала, что имеет дело с образованным дикарем, неприятно покоробил его дерзкий цинизм.

- Однако... – озадаченно пробормотала она. – Ты черезчур начитан. – И с вызовом добавила: – Ты не знаешь разве, что мы с ним муж и жена?

- Были мужем и женой, – бесстрастно поправил Гроэр.

- Что ты имеешь ввиду? – насторожилась Клара.

- Только то, что теперь он мертв и ты свободна. – Голос Гроэра звучал убежденно и ровно.

Она опешила.

- Я тебе этого не говорила. Откуда ты знаешь?

- Откуда?... – Казалось, он тоже пытался найти ответ. – Я почувствовал. Сразу же как проснулся. Возникло такое ощущение, будто во мне что-то сломалось. Ну как если бы меня вдруг разделили пополам...

- Это называется тоской. Ведь ты был очень привязан к своему Учителю. – Клара попыталась загнать услышанное в привычные для нее рамки.

- Нет. Я знаю, что такое тоска. Например, я тосковал по тебе. По твоим глазам. По твоему телу и рукам, которые могли бы ко мне прикоснуться. Но это совсем другое. Я физически ощутил его смерть. Каждой клеточкой своего тела. И будто что-то от него перешло ко мне, будто он во мне или я – это он. Это трудно объяснить словами. Мне даже кажется, что я стал намного взрослее, чем был еще вчера. Все очень странно, правда?

- Очень... Очень странно, – в замешательстве пробормотала она.

В красном свете торшера, в привычной, до боли знакомой обстановке, где она провела множество дней и ночей, глаза, устремленные на нее, резковато-приглушенный тембр его голоса принадлежали тому, другому. И это походило на мистификацию. Оба умолкли ненадолго, погрузившись вглубь себя.

ГЛАВА 44

Теперь все будет иначе, размышляла Клара. Главным для них станет любовь. Она горько усмехнулась. Гроссе обвинил бы ее в заурядности, в стремлении к тихому, мещанскому покою. Да! Ей нужен покой. Ох, как нужен. Она его заслужила. Да, она хочет быть заурядной женщиной – ласковой, заботливой, любящей. И любимой. Гроссе мертв. Но жива ее любовь к нему. И по-прежнему жив ее кумир в облике юного Гроэра.

Они вместе отправятся путешествовать по свету. Она покажет ему разные страны. Покажет весь этот прекрасный, необъятный мир, от которого он так долго был изолирован. И обязательно отвезет на Канарские острова. Туда, где теплые ласковые волны и золотые россыпи песчаных пляжей. Они уедут из этого проклятого затхлого захолустья. Пусть Гроэр никогда не узнает ни о своем, ни о гроссевском происхождении. Да она и сама постарается забыть об этом. Какая в сущности разница, где встретились две половинки будущего человека – во чреве матери или в колбе. И кто сказал, что повторивший в точности лишь одного родителя ущербнее обычного отпрыска. Что он менее человек, чем все остальные. Пусть Гроэр никогда ничего не узнает о деяниях своего прообраза.

- Его убила ты? – вдруг спросил Гроэр таким тоном, будто говорил о самых обыденных вещах.

- С чего ты взял?! – взвизгнула от неожиданности Клара.

Он неопределенно пожал плечом.

- Так мне показалось. – Лицо его было бесстрастным.

Нет-нет! Между ними не должно быть преступлений! Даже того, что совершено во имя его жизни. С этим покончено навсегда. Клара собралась заверить Гроэра в своей непричастности к гибели Гроссе, но он опередил ее:

- Ты правильно поступила. Нам двоим было бы тесно в твоем мире. Либо он, либо я, ведь так? Не могли же мы вместе владеть одной женщиной. Я бы этого не потерпел.

- Опомнись! Что ты городишь?! – возмутилась Клара.

- Не перебивай, когда я говорю! – оборвал ее Гроэр слишком хорошо знакомым ей тоном. – Еще совсем недавно я чувствовал себя жалким зверенышем в клетке. Но стоило мне переступить порог этой клетки, и я переродился... Да нет, пожалуй это произошло со мной позже. – Он будто вглядывался внутренним оком вглубь себя. И найдя искомый ответ, радостно воскликнул: – Ну конечно! Смерть Учителя пробудила меня! Теперь я ответственен за нас обоих: за себя и за него. Понимаешь? Нет, тебе не понять. Ведь ты всего лишь женщина.

- Гро-эр!!!

- Так пишут в ваших книжках, – саркастически, совсем по-гроссовски усмехнулся он. – Да не смотри на меня так. Разве на правду можно обижаться?

Он поднялся, обошел вокруг стола и наклонился над Кларой, бесцеремонно разглядывая ее.

- На твоем лице красные блики. Будто кровь... – Он ткнул пальцем, едва не задев ее, и грубо рассмеялся.

Если бы не этот проклятый красный свет, Гроэр увидел бы, как она побелела.

- Я шучу. – Он выпрямился. – Это все твой алкогольный напиток. Он мечется по телу как расшалившийся Кокки. – И тут же пояснил: – Кокки – маленькая двухголовая обезьянка, которая жила у нас на вилле, когда я был еще маленьким... Правда, она редко шалила. Помнится, чтобы расшевелить ее, я тыкал в нее палкой. Но прыгать она начала лишь однажды, когда я подпалил ей шерсть. Ну была потеха! Казалось, у нее вот-вот отвалится одна из голов. Или обе сразу... А потом она сдохла.

Клара ничего не сказала, потому что не могла говорить. У нее было ощущение, будто ей в горло вставили резиновый шарик и медленно его накачивают. Шарик раздувается – дышать становится все труднее. Но если он вдруг лопнет – она умрет.

Гроэр потянул ее за руку и почти насильно заставил сесть рядом с ним на диван. При этом непроизвольно принял позу Гроссе, любившего откидываться назад и упираться затылком о мягкую спинку дивана.

- Знаешь, какой представляется мне настоящая жизнь, – мечтательно заговорил он, глядя прямо перед собой. – Как океан. Я любил наблюдать его со своей скалы. Океан всегда в движении. В нем заключена неимоверная сила. Он свободен, раскован и могуч. Он и притягивает и отпугивает. Жизнь – тоже движение, без конца и начала. Я никогда не купался в океане и никогда не жил среди людей. Океан и люди! И то, и другое я жаждал познать. В книгах часто попадается слово "счастье". А я все никак не мог понять, что это за чтука такая.

Он задумался, ероша длинные темно-русые волосы, потом резким гроссовским движением откинул их назад и заговорил снова:

- Кажется, я наконец понял, в чем оно заключается. Для счастья нужно первое – любимая женщина. Женщина у меня уже есть. Это ты, Клара. Второе – любимое дело. И третье... подожди, что же еще?.. Ну конечно! Богатство!

Он повернулся к ней:

- Скажи, у нас есть эти... как их... деньги? Джимми говорил, что Учитель известный врач и что у него очень много денег. А еще Джимми объяснял мне, что без денег человек в вашем обществе ничто. Пустое место. Его презирают, об него вытирают ноги. Это верно?

Клара смогла только молча кивнуть и судорожно глотнула: шарик, застрявший в горле, причинял физическую боль.

- Ну а любимым делом для меня будет, конечно, медицина, – вслух размышлял Гроэр. – Перекраивать живую трепещущую плоть в поисках истины – это так увлекательно! Я никогда не держал в руках скальпель, но знаю, что стоит мне взмахнуть им. Вот так! – Он в точности воспроизвел характерное движение Гроссе над операционным столом. – И рука моя сотворит чудо. Я чувствую в себе такую уверенность, будто проделал уже десятки, сотни операций... Это так удивительно, так странно... О чем же я говорил? Ах, да! О любимом деле. Медицина должна принести мне... Славу! И еще... – Он вслушивался в себя с нетерпеливым возбуждением, черпая из неведомых источников новые волнующие понятия. – И еще – бессмертие. Да, да! Я наконец нашел нужные слова: слава и бессмертие – вот ради чего стоит жить на свете! – выпалил Гроэр.

- Бедный Эрих. Кажется ты все же сумел обессмерить себя, – пробормотала Клара, в отчаянии глядя на чистое юное создание, которое впрочем уже не казалось ей ни чистым, ни юным.

- Как, по-твоему, для чего человек приходит в этот мир? – Гроэр смотрел на нее почти покровительственно.

- Для чего?... – Клара ненадолго задумалась. – Чтобы любить. Любовь – единственное, ради чего стоит жить.

- Нет! – резко возразил он. – Не единственное. Любить умеют и животные. Я говорю о Человеке в высшем его проявлении. Смысл жизни в самореализации. – Его глаза неестественно заблестели.

Поначалу Клара не увидела ничего настораживающего в желании Гроэра пофилософствовать. Книги, слишком долгое уединение, уйма свободного времени для размышлений вполне могли способствовать раннему формированию своеобразной жизненной позиции в этом юном, неискушенном мозгу. Она все еще склонна была расценивать его как самостоятельную личность, наделенную индивидуальностью.

- И как же ты намерен себя реализовать? – на всякий случай решила уточнить Клара.

- Я..? – Он замешкался лишь на мгновение, после чего изрек: – Я намерен посвятить себя спасению человечества! – И испуганно умолк, вслушиваясь в отзвуки собственного голоса.

Молчал он довольно долго, устремив отсутствующий взгляд в пустоту – так молчит телеграф в ожидании вмешательства извне.

Неведомый контакт возобновился – на чистой ленте девственного сознания проступили следующие символы:

- Человечество в опасности.Оно задыхается в сонме человекоподобных лжелюдей. Планета нуждается в чистке, как огород в прополке. Ей нужно помочь выйти на путь высшей духовности...

- Высоко воспарил, – усмехнулась Клара, не веря собственным ушам. – Решил стать планетарным садовником? А как же медицина, без которой ты вроде бы уже не можешь жить?

- Я стану планетарным селекционером с помощью медицины! – Он заговорил с новым приливом воодушевления. – Санитаром Человечества! Вот! Мой долг помочь ему освободиться от скверны и подняться на более высокую космическую ступень.

- Че-го-о? Ты это серьезно?! – Не удержавшись, она прыснула со смеху. – Гроэр, милый, что за ахинею ты несешь? Ты видимо здорово переутомился. Еще бы. Твой первый день на воле, которому нет конца. Да и наркоз наверное сыграл свою роль. Ложись-ка ты лучше спать. Я и сама уже едва держусь на ногах.

Он ее не услышал.

- Под скверной я подразумеваю низшие расы. Земля... она ведь живая. Как Вселенная. Как все вокруг.А люди, как тля, душат ее, вытягивают из нее соки. Если ее не освободить, она зодохнется. Абсолютный Разум направит нас... – Его голос зазвучал напыщенно и торжественно. – Мне странно, что ты не понимаешь этого. Ведь ты тоже арийка! Избранная. Помочь мне – твой священный долг.

- И какой же помощи ты ждешь от меня?

- Мы завершим незавершенное. Идея биологической мутации расы должна быть реализована на деле.

"Биологическая мутация расы!" Так вот откуда повеяло затхлым душком! Клара встревожилась всерьез:

- Гро, дорогой, ты хоть отдаешь себе отчет в том, что говоришь?

Но его уже нельзя было остановить. Шлюзы прорвались. Забытые обрывки бредовых идей выплескивались из него, как рвота, затопляя все вокруг:

- Человечество топчется на пороге новой Космической эры. Нужно помочь ему приблизить заветный рубеж. Овладев... Врилем – этой грандиозной, всепроникающей энергией Космоса, мы возвысимся не только над собой, над своей физической сущностью, но и обретем власть над миром вещей и эмоций. Мы станем бого-людьми! Такими же, как древние Учителя сверхцивилизации острова Фуле... – Он запнулся, прислушиваясь к неведомому суфлеру, и скороговоркой докончил: – Мы у Шарнира Времени, Клара! Наша миссия предопределена свыше.

- Кем именно? – елейным голосом поинтересовалась она.

- Всемогущим Братством Мудрейших! – не задумываясь отчеканил он.

- Очень занимательно. – Клара долго качала головой – согласно и задумчиво.

- Для окончательной победы над силами Огня нам нужно склонить на свою сторону, как ты думаешь, что?

- Понятия не имею.

- Космический Лед!

- А это еще что за зверь?

- Кла-ра... – Укоризненный тон Гроэра уличал ее в непростительном невежестве. – Огонь и Лед – движущие силы Вселенной. Только путем грандиозных жертвоприношений, заручившись поддержкой Вечного Льда, мы сможем ускорить приход новой цивилизации.

Кларе стало по-настоящему страшно. О чем он тут разглагольствует, этот полудикий юнец? Шарнир Времени. Космический Лед. Братство Мудрейших. Жертвоприношения. Все это однажды уже было. Гроэр, как дрессированный попугай, бессвязно выкрикивал идеи и символы ортодоксальной Тайной доктрины Блаватской, питавшей патологически уродливую философию нацизма – эту чудовищную профанацию древних мистерий Востока.

Но, Боже праведный, внутренне стенала Клара, каким образом вся эта космогония просочилась в сознание Гроэра?! Что может знать он о магическом "Черном ордене", о тайных обществах "Вриль" или "Фуле", о фантасмагорических учениях Ганса Горбигнера, Дитриха Экардта, Карла Гаусгоффера, изрыгнувших на историческую арену одержимого истерика Адольфа Гитлера, принесшего в жертву их бредовым идеям 50 миллионов человеческих жизней. О-о, она догадывалась, сквозь какую щель дует этот леденящий душу ветер!

Что, если Гроэр – существо, лишенное индивидуальности, а она теперь в этом не сомневалась, неспособный оценивать и контролировать неподвластные ему, спонтанно возникающие мысли, получит вдруг, подобно нацистскому "Барабанщику", возможность действовать? Что, если он, используя опыт, накопленный Максом Отто и Эрихом Гроссе, и вправду займется осуществлением пресловутой гитлеровской идеи биологической селекции человечества? Клара содрогнулась.

Словно прочитав ее мысли, Гроэр сказал:

- Макс Отто был посвящен в Тайные учения. Он честно выполнял свой долг – долг борца за чистоту расы.

- И был за то жестоко наказан. – Клара сделала попытку вмешаться в ход его мыслей.

- Наказан? – Гроэр снисходительно усмехнулся. – Что ты знаешь о смерти, женщина, "рожденная для любви"! Лишить человека физического тела значит не наказать, а освободить его. Жизнь – иллюзия. Подлинная реальность Там, в Космосе! – Он вознес глаза к потолку. Там и только там знают, кто на верном пути, а кто заблуждается. Макс Отто не мог быть преступником. С помощью таких как он осуществлялись великие жертвоприношения, угодные Учителям высшей цивилизации Плеяд, носителям "разума извне".

Клара была озадачена, ошеломлена, сбита с толку. Она знала, что Гроссе задумал и вырастил своего клона для вполне определенных целей, а следовательно, по всем законам логики, не мог посвящать его в свои идеи и верования. И тем не менее Гроэр, сидя перед Кларой в непринужденной гроссовской позе, с легкостью жонглирует словами, символами, понятиями, которые ну никак не могут быть его собственными.

- Скажи-ка мне, Гро, ты сам до всего этого додумался? – заставив свой голос звучать почти ласково, поинтересовалась Клара.

- "Додуматься" никто ни до чего не может, – нравоучительно изрек Гроэр. – Есть только два состояния духа: человек либо знает, либо пребывает в неведении. Я – тот кто знает.

- Но ведь знание откуда-нибудь добывают, – стояла на своем Клара. – Из книг, например. От своих учителей, наставников, духовников.

- Подлинное знание нисходит на человека, как озарение.

- Ну и как давно снизошло на тебя это озарение?

- Как давно?.. – Казалось, вопрос застал его врасплох. Он задумался. – Да только что! В тот самый момент, когда я высказал его вслух. Но у меня такое ощущение, будто оно со мной уже тысячу лет.

Он умолк. Потускнел, как тускнеют, покрываясь снаружи коркой, угли выгоревшего костра. Клара поняла – поток информации, неведомо как прорвавшийся в его сознание, иссяк. Перед ней сидел прежний Гроэр. Клара чувствовала, что нервы ее сдают. Ей необходимо побыть одной. Столько всего нужно осмыслить, пересмотреть, взвесить.

- Ночь на исходе, Гро. Тебе надо поспать. Нам надо поспать.

- Я не хочу спать! – запротестовал он, встрепенувшись. Схватил вдруг обеими руками ее голову, повернул к себе, жадно вгляделся: – Какие у тебя глаза, Клара! Они бездонные, как океан, и черные, как небо в осеннюю ночь. Глаза моих грез.

Клара попыталась улыбнуться, но вместо улыбки по щеке скользнула слеза... первая слеза за всю ее взрослую жизнь. Она была соленая, как морская вода. Не зря Гроэр вспомнил про океан. А ночь в глазах оттого, что на душе ее темным-темно.

- Я хочу тебя, Клара! Как давно я тебя хочу!

Он сгреб ее – всю сразу, в один комок, как если бы у нее не было костей. Она не успела даже пикнуть, он зажал ей рот поцелуем, умудряясь одновременно срывать одежду с себя и с нее. Его властное сильное, пышущее жаром тело жадно прильнуло к ней. Это совсем не то, к чему она привыкла с Гроссе – к близости на скорую руку со стареющим мужчиной, в промежутках между неотложными делами. Гроэр – шквал, хаос и натиск, не отдающий себе отчета, что и как творит. Им руководят одни инстинкты и животный голод первого обладания. Гроэр это сила и молодость!

Его руки – требовательные, нетерпеливые, бесстыдные – сразу везде. Как будто у него их не две, а шесть, как у Шивы. А может это попросту руки всех троих – Гроэра, Эриха и Макса? Так которому из них она отдает на растерзание свое тело?

О, как страстно она мечтала об этом мгновении с того самого дня, как впервые увидела Гроэра обнаженным в бассейне. И вот оно свершилось. Он сжимает ее в своих объятиях. И никто не может им помешать. Никто не может отнять его у нее. Так почему же она не испытывает ни радости, ни наслаждения? Не потому ли, что в этот миг особенно остро осознает, что дорогу к ней – через Эриха и Гроэра – проложил тот, неведомый, и в то же время знакомый до мелочей Макс Отто – человек, продляющий себя в своих клонах.

Два тела сливаются воедино. Клара крепко, до боли в глазах зажмуривается, отчего становится только еще страшнее. Теперь Гроэр представляется ей уже не многоруким Шивой или Максом Отто, а осьминогом, прилипшим к ней всеми своими щупальцами, высасывающим ее жизненные силы. Щупальца проникают в рот, в уши, до хруста в ребрах сжимают ее тело, они разрывают ей внутренности, опустошают, как сосуд, сердце и душу. Клара хочет сбросить с себя это чудовище, избавиться от нелепого наваждения, но, безвольная, парализованная, не может даже пошевелиться.

Выпученный от ненависти и жадного любопытства глаз Айрис так вдавился в скважину, что кажется вот-вот лопнет.

- Bitch… Dirty bitch, – шепчут ее сухие, размазанные по стене губы.

Гроэр откинулся наконец навзничь, прикрыл удовлетворено глаза. Вот они и повенчались. На жизнь или на смерть?

Освободившись от его натиска и гнета, Клара поспешно натянула на себя кофту, и не потому, что как всегда, стыдилась своего тщедушного тела, а потому что ей показалось вдруг, что ее нагота рядом с ним безнравственна, непристойна.

Гроэр отдыхал, развалясь на диване. Без одежды он, как Тарзан или Маугли, чувствовал себя куда комфортнее и естественнее. Казалось, он вообще не знал, что такое стыдливость.

Вдруг его расслабленность сменилась беспокойством. Он вскочил, заметался по комнате.

- Что случилось, Гро? – встревожилась Клара.

- Случилось?.. Да-да, случилось! – Его глаза блуждали, он казался невменяемым. – Только не могу понять, что именно. Внутри такая странная тревога, смятение. Я должен что-то сделать. Обязательно должен! Но что? – Он мучительно морщил лоб, кусал губы. И снова метался, бормоча, как заклинание: – Опасность... Опасность.

Резко остановился, будто прислушиваясь к неведомому суфлеру:

- Это где-то здесь. Совсем близко... Я должен найти!

- Скажи мне, что ты ищешь. Может я помогу.

Гроэр ее не слышал. Он двигался как лунатик – глаза пустые, незрячие. Подойдя к внутренней двери, потянул ее за ручку, шагнул в коридор.

Взволнованная Клара последовала за ним. Гроэр прошел в спальню, по пути включая свет таким небрежно-привычным движением, будто делал это всю жизнь. Казалось он не глядя знает расположение всех выключателей. С каждым шагом чувствуя себя все увереннее, он пересек просторную спальню и оказался в кабинете Гроссе... Замешкался перед старинной вазой на китайской резной тумбе, уставившись на гобелен позади нее.

Клара тревожно застыла, наблюдая за ним. Сердце ее, учуяв беду, учащенно забилось. "Да нет, он сейчас пойдет дальше, – убеждала она себя. – Его всего лишь привлек фривольный сюжет на выцветшем шелке. "

Гроэр не пошел дальше.Он ухватился за гобелен и резким движением сорвал его со стены. Его взору открылась дверца, прикрывавшая нишу в стене, и электронный цифровой замок, врезанный в стену. Это была та самая ниша с тем самым рубильником на электрощите, который Гроссе когда-то показал Кларе, хвастливо поведав ей о шедевре своей изобретательности и предусмотрительности.

- Что тебе здесь нужно? Немедленно отойди! – потребовала Клара, не слишком впрочем беспокоясь, потому как крепкая металлическая дверца была надежно заперта.

Но тут Гроэр, как во сне, протянул вперед указательный палец и, не задумываясь, набрал пять цифр – тех самых, что составляли код замка. Не веря своим глазам, Клара следила за действиями Гроэра. Когда он потянул на себя дверцу и та без сопротивления открылась, она ринулась вперед, намереваясь помешать ему, оттолкнуть, захлопнуть дверцу. Но не успела.

Гроэр рывком отжал рубильник вверх – глубокий вздох облегчения вырвался из его груди. Он сразу успокоился, расслабился. Глазам вернулось осмысленное выражение.

- Идиот! – Клара хотела оттолкнуть его и попытаться выключить рубильник – он не позволил, крепко ухватив ее за запястья.

Она знала, борьба бесполезна. Рубильник, как детонатор, срабатывал лишь один раз и лишь в одном направлении. Механизмы, запущенные им, остановить было уже невозможно.

- Пойдем обратно, – устало попросил Гроэр. – Хочется чего-нибудь выпить. Пересохло в горле.

Он не мог вспомнить, где находится гостиная, и Кларе, у которой подкашивались ноги и стучали зубы, пришлось указывать ему дорогу.

Налив себе полный фужер воды, он залпом осушил его.

- Что ты натворил, безумец... Что ты натворил, – простонала Клара, дождевой каплей падая в кресло. – Но ты ведь не мог ничего знать про рубильник. Ты не мог знать, где он находится. Зачем ты это сделал?

Он озадаченно смотрел на нее, хмуря брови и силясь припомнить то, что предшествовало его странным действиям.

- Кажется, мы о чем-то говорили... Нет, мы ни о чем не говорили. Я просто отдыхал после того, как овладел тобою. И вдруг передо мной возникли люди... Ну те, что окружали меня, когда я проснулся. Я видел их так же ясно, как сейчас вижу тебя. Они спорили, кричали, ссорились. Они обвиняли тебя в предательстве, жалели, что выпустили живой. Они... они обезумели от страха. Одни предлагали бежать, другие – убить нас обоих. А один, тощий такой, сутулый...

- Да-да, Джек.

- Не знаю. Он пробирался к выходу... К тем самым воротам, у которых мы с тобой ждали. Он собирался пойти в... полицию, о чем-то рассказать... Так он про себя думал.

Гроэр умолк. Взгляд у него был странный – сосредоточенный и отключенный одновременно. Вывернутый наизнанку взгляд.

– Возникло ощущение опасности. И потребность действовать. Я знал одно: нужно найти рубильник и включить его. Иначе нам грозит беда... Ну вот и все. Я нашел его. И включил.

"Если когда-нибудь нападут на мой след, – всплыли в памяти Клары слова Гроссе, – мне достаточно будет отжать вверх рубильник, и моя "кровеносная система" включится. Из "артерий" хлынет вода, а из "вен" сухая смесь. Соединившись, они образуют раствор, который заполнит все помещения и затвердеет. Нижняя Клиника превратится в монолитный фундамент Клиники Верхней. И тогда никаким археологам не справиться с моими Помпеями в миниатюре."

- Но как?! Как тебе удалось отыскать его и открыть замок?

- Разве я искал? – удивился Гроэр.

- Какая же связь между рубильником и чувством опасности, которое ты испытал? – допытывалась Клара, пытаясь найти логическое объяснение необъяснимому.

- Связь? – Гроэр задумался. – А почему собственно должна быть связь?

- Ты ведь для чего-то его включил?

- Разумеется.

- Ни и..? Для чего? – Задавая вопросы, она уже не ждала ответа. Ответ был на поверхности. Кларе оставалось только признаться самой себе в том, что поединок с Гроссе она проиграла. - Ты хоть знаешь, что натворил?

- Включил рубильник. Я сделал что-то не так?

- Радуйся, ты похоронил их заживо, – еле слышно прошептала она, потому что голос не повиновался ей. – Первый взнос сделан. Твое первое жертвоприношение. Великое Братство зачтет тебе это.

- Какое еще "братство"? – нахмурился Гроэр.

- Боже милостивый! Он даже не помнит того, чем только что был так воодушевлен! – простонала Клара.

- Не понимаю, что ты от меня хочешь. – Гроэр раздраженно передернул плечом, будто отгоняя надоедливую муху, и отвернулся.

Кларе казалось, что ее собственные вены вскрыты и обескровлены, что вместе с подземной клиникой они заполняются жидким, быстро каменеющим раствором. Ей казалось, она уже превратилась в бетонный слепок себя самой, настолько тяжелым и непослушным стало вдруг ее тело.

Ей даже трудно было представить себе, что происходит в эти минуты в клинике, как мечутся по коридорам обезумевшие от ужаса люди. Да нет, холодея сообразила Клара, не могут они метаться. Вязкая масса сковывает их движения. По той же причине не могут они и кричать. Там гибнет сейчас всё – люди, бывшие ей много лет коллегами, лаборатории, оборудование. Бесценный уникальный Виварий – слава и позор гениального Гроссе. Руками созданного им клона он забрал с собой на тот свет свои великие открытия и омерзительное варварство.

Клара налила себе виски и, не разбавив, выпила. Руки ее дрожали, губы совсем побелели. Где-то внутри, под самым сердцем мучительно болезненным холодом разливалась пустота, заполняя собою то место, где столько лет хранилась ее самоотверженная уродливая любовь.

Она с трудом поднялась и вышла на балкон.

ГЛАВА 45

Мрак все еще окутывал дом, плотной завесой укрыв их от всего мира.

Ах, если бы не было вовсе этого мира с его моралью, с его тяжкими, непререкаемыми догмами...

Ну, Клара, что было бы тогда? Ты смогла бы оправдать себя, Гроссе, Гроэра? Ты смогла бы спокойно спать и жить? Преступления перестали бы быть преступлениями и не терзали бы угрызения совести?

Все условно в этом мире условностей.

Условно ли?

Что такое человек? Лист на древе человечества. Век листа короток, жизнь дерева, в сравнении с ним, бесконечна. Разве плачет дерево по листу? Листья рождаются и опадают, а ветви благодаря им тянутся к солнцу. Так было. Так будет.

Из-за горизонта, слабо мерцая, просачивался свет. Еще немного, и мир вновь обретет очертания, реальность и смысл. Оформится в предметы, угрызения совести, мораль. В человеческие судьбы, что осыпаются осенней листвой, ложась под могильные плиты. Лист Гроссе уже сорван с ветки и унесен в неведомые дали. Но осталась на месте обрыва почка. И почка лопнула... но не листом, а нарывом.

Так что же в сущности произошло? Она предала возлюбленного, ограбила его, отняла будущее. По ее вине мир никогда уже не узнает о совершенных им открытиях. Она убила не просто человека-клона, но редкий могучий ум ученого.Жестокого, поправшего людские законы, но несомненно гениального.

А кто, собственно, сказал, что право на жизнь принадлежит только добрым? Разве не сама природа родит зло. Разве не в противоборстве добра и зла постигается истина. Постигается кем – человеком? Природе и Богу она ведь и так известна. Побеждает сильнейший – вот неумолимый постулат эволюции. А сильнейший, увы, далеко не всегда оказывается "добрым". Но ведь Гроссе проиграл. Выходит, он был недостаточно силен?

Проиграл ли? Не возродился ли он вновь в своем фантастическом клоне? Не стал ли еще более опасен? Клон №1 искал бессмертия для себя, довольствовался тайными единичными опытами. Клон №2 замахнулся на все человечество, правда пока только в бредоподобной демагогии. Одним движением руки он невзначай уничтожил колоссальный труд своего предшественника. Или сам предшественник продиктовал ему с того света свою волю?

Клара понимала, что расправа с клиникой – акт неосознанный, а следовательно Гроэра нельзя обвинить в преднамеренности преступления. Да и можно ли назвать преступлением уничтожение зла? Все так. Но ее беспокоило другое. Своим поведением Гроэр только что доказал, что он всего лишь суррогат, вульгарная копия с оригинала – первого? второго? Или обоих сразу? Попугай, проговаривающий отголоски чуждых ему идей, о которых сам он не имеет ни малейшего представления.

Кто ты, красивый юноша по имени Гро-Эр? Пассивный проводник сил зла и разрушения? Мембрана, способная звучать лишь в заданной тональности? Человекоподобная биомашина, воспроизводящая и гипертрофирующая до абсурда идеи, питавшие когда-то нацистскую верхушку, но не способная на самовыражение? Не зря ведь Гроссе отказывал ему в праве называться человеком. Правда себя-то он при этом считал человеком номер один.

Допустим, размышляла Клара, Гроэр пользуется невидимым суфлером, выкрикивает чьи-то идеи и тут же забывает их. С этим еще можно было бы как-то смириться. Но ведь отсутствие собственной индивидуаль-ности не помешало ему совершить вполне реальный поступок, весь ужас которого только усиливается неведением невольного палача. И, кто знает, сколько еще неосознанных бед способен он натворить.

Легкой, обновленной жизни явно не получалось. Любви и покоя – тоже. Она жестоко просчиталась. Таков видно ее удел. Клара понимала, единственный выход из создавшейся ситуации – отправить Гроэра вслед за его оригиналом. Но что ей делать одной в этом огромном, враждебном мире? Кто нужен ей и кому нужна она? Своей ничтожной преступной жизнью она приносила людям и себе одно только горе. Что она, как личность, из себя представляет? Если Гроэр – эхо Гроссе, она – его безликая тень. Но если не существует больше Гроссе, то по всем законам природы должны исчезнуть и эхо его, и тень...

Горизонт нежно зарделся. Пробуждавшаяся земля улыбнулась новой заре, обретая украденные тьмой краски, и, сладко потянувшись, расправила онемевшие ветви. Кларе захотелось потянуться вместе с нею, вобрать в себя ее чистое могучее дыхание, аромат умытых росой цветов.

А кто, собственно, сказал, что она должна взваливать на себя ответственность за события, к которым лишь косвенно причастна? Разве это она сделала Эриха Гроссе преступником? Ее помощь ничего для него не меняла. Не она, так другая заняла бы ее место. Разве мало их было в Подземной Клинике. И не она вызвала к жизни реликтовое ископаемое в облике очаровательного Гроэра, вдохнула в него драконово нутро? Зло всегда рядом, как вирус в организме. Но эпидемии вспыхивают лишь там, где благоприятствуют условия и среда. Пусть человечество само о себе позаботится. Пусть проявит бдительность. С нее хватит. Она всего лишь женщина, как утверждали оба клона. Там, в операционной, Хилл спросил ее, что она выиграла, убив Гроссе. Теперь она знала ответ на этот вопрос, знала наверняка – ни-че-го.

Более того, произошло самое страшное – ее любовь умерла. Слишком долго Клара была беременна своей любовью. Разве может мать носить во чреве мертвое дитя? Она должна или исторгнуть его или погибнуть. Ее любовь, переродившись в раковую опухоль, опустошила ее нутро. Она срослась с этой опухолью в единый, агонизирующий организм. Она устала. Она безумно, смертельно устала.

Небо над горизонтом вспыхнуло костром инквизиции... Зачем же так мрачно! Небо распускалось на глазах благоухающей розой, объявляя о приближении царственного светила торжественным гимном жизни, который звучит лишь в сердцах, способных его слышать. Ужасы и страхи минувшей ночи таяли в солнечных лучах, утрачивая реальность.

Быть может все случившееся лишь плод ее больного воображения? Вот сейчас она вернется в гостиную и увидит своего Эриха с таким дорогим – как всегда, чуть недовольным лицом. Кларой вдруг овладела твердая уверенность, что именно так все и будет. Конечно же он ждет ее, сердится за долгое отсутствие. А она тут топчется на балконе, попусту теряя драгоценные минуты.

Она шагнула назад, в гостиную. Здесь, за тяжелыми портьерами, в полумраке заблудившейся ночи, все еще царствовал зловеще-багряный свет ночного кошмара. Гроэр крепко спал на диване, свесив одну ногу и закинув за голову руки. Клара долго стояла над ним, с тоской и сожалением глядя на скованное сном тело.

Усталость навалилась сразу. Этому бесконечному дню, длинною в целую жизнь, должен был когда-нибудь наступить конец. Шатаясь, Клара добралась до спальни, рухнула не раздеваясь на постель Гроссе и мгновенно уснула.

Айрис, ни на минуту не покидавшая своего наблюдательного поста, только того и ждала. Она скинула шлепанцы, чтобы не шаркать ими по полу, на цыпочках прошла в гостиную. Остановилась перед спящей копией хозяина, долго удивленно всматривалась в молодые черты его лица, в мускулистое, обтянутое гладкой кожей тело. Затем так же на цыпочках прошла в спальню. Убедившись, что ненавистная новая хозяйка тоже спит, закрыла окно. Вернувшись в гостиную, плотно закрыла дверь на балкон, но выходя, настежь распахнула двустворчатые двери, соединявшие гостиную-столовую с кухней.

Укрывшись ненадолго в своей комнатке, она вернулась на кухню одетая, причесанная, с сумкой в руках. Прислушалась. Все было тихо.

- Свой дом я доверила мистеру Гроссе, а вы его убили, – злобно пробормотала Айрис, направляясь к плите. – Вам не следовало являться сюда.

Она вывернула до предела все пять комфорок и открыла духовой шкаф. Плита ответила ей зловещим змеиным шипением. Мстительная ухмылка искажала дряблое лицо женщины, когда она плотно прикрывала за собой парадную дверь и поспешно спускалась с крыльца.

- Съезжу-ка я в супермаркет за продуктами для моих новых хозяев. А потом наведаюсь к соседке напротив. Чем больше знакомых увидит меня сегодня на улице, тем лучше. Завтрашние газеты расскажут, как бедняжки покончили с собой. Что ж, у каждого есть свои проблемы, которые мне, как экономке, знать не обязательно. А вот алиби иметь надо.

Усаживаясь в старенькую Тойоту, она уже видела себя снова безраздельной хозяйкой своего дома. Все шло по заранее намеченному плану. Ровно два часа спустя она вернулась с полными сумками в багажнике и, не заходя в дом, набрала на мобильном телефоне «911».

Прибывшие полицейские, разобравшись в ситуации, остановили утечку газа, основательно проветрили дом и только тогда, облачившись в противогазы, обследовали его.

Айрис утверждала, что, уезжая за продуктами, оставила двух спящих – мужчину и женщину. Однако полицейские обнаружили в спальне лишь один женский труп.

Сразу после того, как коварная экономка сбежала из дома, Гроэр услышал настойчивый голос, прозвучавший то ли над ухом, то ли в его голове: «Проснись! Да проснись же!»

Ему никак не удавалось справиться с тяжелым сном, навалившимся на него каменной глыбой.

«Не спи! – снова прозвучало в мозгу. – Вставай и беги отсюда, если хочешь жить!»

Ему удалось, наконец, разлепить веки. Голова была словно отлита из свинца, пришлось приложить немалые усилия, чтобы оторвать ее от диванной подушки. Он с трудом поднялся, ухватился за торшер и чудом не рухнул вместе с ним на пол – бронзовый сатир помог ему устоять на ногах.

Мысли путались. Горло и легкие свело судорогой. Гроэр огляделся по сторонам. В комнате никого кроме него не было. Куда подевалась Клара? Почему бросила его здесь одного? И почему так трудно дышать? Воздуха! Ему не хватает воздуха!

Шатаясь он дошел до двери, непослушными пальцами ухватился за ручку, повернул ее и буквально вывалился наружу, скатившись вниз по ступенькам. Дверь, снабженная автоматической пружиной, бесшумно захлопнулась...

© Copyright: Элеонора Мандалян, 2014

Content

Мандалян Элеонора Александровна Анатомия зла

Элеонора Мандалян Анатомия зла

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ГЛАВА 44

ГЛАВА 45