Катрин Колом

Замки детства

Перевод осуществлен при финансовой поддержке культурного фонда Pro Helvetia (Швейцария)

fondation suisse pour la culture

prshelvetia

© С. et D. Reymond, Prilly / Suisse

© Ирина Мельникова, перевод, примечания, 2011

© ООО «Мировая культура», 2011

В переводе, насколько это было возможно, сохранены пунтакционные особенности оригинала

Катрин Колом

Замки детства

I.

Женни уронила пяльцы, за которыми вышивала мелким крестиком две светло-зеленые елочки, розового китайского дракона, алфавит и циферку своих нежных лет; пожаловалась на сильную головную боль. Гонец помчался во весь опор, заблудился в незнакомом месте, остановился спросить дорогу у старого Бембе, работавшего на винограднике под Капитом, и вскоре уже стучал в дверь доктора. «Откройте, откройте, ваша дочь заболела». Мать сняла домашнюю шаль, ночную рубашку, войлочные туфли, чепец, натянула нижнюю юбку, верхнюю юбку, черную кофту, уличную накидку, дрожащими пальцами приколола к блузке плетеную волосяную брошь. Бембе, слуга, зевал на козлах желтой повозки, прикрывая рот рукояткой кнута, и, на миг запрокинув голову, встретился взглядом со звездами. Свинцовое озеро{1} катило волны вдоль берега, где шла дорога; страдавший бессонницей мельник из Верне высунулся из окна прямо в ночном колпаке, ладонью закрывая от ветра свечу. Но пока доехали, пока стучали в ворота монастыря и трясли колокольчик, Женни умерла. Позже, другая мать вернется на ночном поезде из Германии с дурной, страшной вестью. На вокзале она долго стучала к извозчикам. Теплое озеро катило волны вдоль берега. У темного дома она вышла из повозки и чувствует, что ступает по цветам: порог усыпан белыми розами, упавшими накануне с гроба юной покойницы. Много еще матерей и сестер опоздали к изголовью любимых. Один инженер осознал, наконец, необходимость новых быстрых средств передвижения; это был брат пастора, жегшего сухие ветки малинника во время катехизиса. «Вот, — пастор с шумом захлопывал дверцу печки и поправлял съехавший на лысой голове шотландский колпак, — вот, возгорелся пламень. Ну-ка, ты! — кричал он страшным голосом, — кто создал мир?», дрова, которые давала община, пастор приберегал для себя; его младший брат, инженер, пригласивший сестру и Эмили Фево погостить в деревне у тетушки, обладательницы бесчисленного количества брошей, изящную парочку голубков пожаловала королева Виктория, сконструировал машину, тянувшую за собой нечто похожее на омнибус, усадил дам в повозку с деревянными колесами, с горем пополам довез до Дивона и там угощал шоколадным муссом и фруктами. Эмили Фево была тогда в сером платье в тонкую красную полоску с мелким зеленым узором, узкие манжеты рукавов жиго стягивали белую руку, никогда не знавшую солнца. На праздничный ужин в честь крестин она надела то же платье и завила надо лбом ужасные черные кудряшки. Гордячка Эмили в одиночестве прогуливалась по третьей террасе, подол серой юбки сметал маленьких черных в белую крапинку улиток; поднимая глаза, она видела гостей, стоявших на первой террасе и коленями упиравшихся в низкие перила: красавца Адольфа, пастора в шотландском колпаке, Вальтера Анженеза, заключившего такой странный брак; огромные фигуры закрывали собою дом и, если смотреть снизу, казалось, подпирали крышу. Сборище деревенщин, подумала Эмили, дочь фабриканта. С раскидистого клена облетали, кружась словно пропеллеры, семена; воздух замер, на газоне цвели сентябрьские розы, солнечные лучи первый раз в году задержались на сочных листьях барвинка. Сквозь освещенные светом деревья виднелись могилы и надгробный памятник Ларошей, сохранивших верность деревенскому кладбищу, хотя уж они-то могли занять лучшее место на городском возле римской купальни. Давно Анженеза породнились с Ларошами; один из Ларошей, судебный исполнитель, около 1840‑го года женился на некой Софии Анженеза, старше его на пятнадцать лет, которая в своей спальне выращивала крольчат, укутывая их в шерстяные полосы щетки для пола, во Франции такие щетки называют «волчьими головами», а у нас «пучками перьев». Застывшее квадратное бледное лицо и седые букли Софи мелькали в черных проемах окон городского дома на Гранд-рю; ее внучатый племянник Джемс{2}, женившись на Годанс де Зеевис, намеревался купить Энтремон; другой, Луи, приценивался к Грас, хоть и не получил большого приданого за женевской женушкой; у нее была левая грудь заметно выше правой и лорнет, пристегнутый к корсажу бриллиантовой брошью, доставшейся от дяди-банкира, который раздосадованный свадьбой племянницы с Луи завещал почти все свое состояние детям-сиротам из приозерной общины. Софи Анженеза-Ларош гуляла исключительно по ночам; уходила через поля, пробираясь окольными путями туда, где вдоль печального кладбища, заложенного на месте древней крепости, росли сады Гранд-рю; мертвецов там теснят медленно перекатывающиеся в недрах земли камни римской эпохи и тревожит железный лязг поездов, приближающихся к городу. У Софи Ларош еще даже не было детей, а все Анженеза хвастались прямым родством с ней. Теперь широкие черные платья свободно болтались на мадам Анженеза-матери, превратившейся в вешалку для одежды, как порой случается со старыми женщинами, «мой кузен», — обратилась она к Джемсу Ларошу, который, здороваясь, подгибал мизинец к ладони. Презрение или ревматизм? Никто в городе не знал, да и не узнал, прижимал ли он мизинец, целуя руку королевы. «Боюсь не успеть, — прошептал он в конце концерта Эстелль, вынимая часы, как белый кролик, и устремляя к циферблату складки наморщенного лба и взгляд антрацитовых глаз; о! о! опаздываю; ухожу, прибавил он чуть громче и начал карабкаться через синдика, высоченного и толстого как гора, — я-должен-поцеловать-руку-королеве». Королева смотрела на Джемса, стоявшего на перроне в бежевом с узкими отворотами пальто и котелке, одновременно похожем на колокол и дыню; дородная и суровая, в белых меховых боа, разглядывала его сквозь лорнет, подвешенный на цепочке из ляпис-лазури. Джемс осторожно целовал крупное королевское запястье, пахнувшее углем и одеколоном; но он всегда поджимал мизинец, когда протягивал, впрочем, тут же отдергивая, руку мадам Анженеза. Сорок лет назад Софи, — длинные кудри под соломенной итальянской шляпкой, — приехала сюда в дилижансе; остановилась в Цвайзиммене полюбоваться зарей, занимавшейся над горами, и увидела мареновый султан охотника, скакавшего мимо на белом коне, пойманном в поле после того, как прошли Бурбаки{3}, тогда еще на обочине подобрали женщину, которую отец Анженеза, деревенский врач, привел к себе домой; она умерла несколько дней спустя, не проронив ни слова; коня Альфонс взял для военной службы. От той молоденькой иностранки с волосами из стекловаты в мадам Альфонс Анженеза ничего не осталось, кроме голубых, выцветших и немного выпуклых глаз, расстояние между которыми свидетельствовало о глупости и долголетии. Сейчас она напоминала шаткую вешалку для платьев и ходила по деревне, прижимая к носу внушительных размеров носовой платок с огромными вышитыми инициалами. Старая Анженеза критическим взглядом обвела праздничный стол, накрытый на террасе в тени раскидистого клена, иногда ронявшего семена, вертевшиеся на лету как пропеллеры. В честь крестин решили подать веножскую форель{4} и курицу со сморчками. Время приостановилось и повисло в напоенном спокойствием сентябрьском воздухе; весь год ветры и грозы готовили наступившие волшебные дни, когда Божество с огромной лазоревой головой удерживает в равновесии чаши весов с южным ветром и ветром северным, и лев играет с ягненком. Дамы сидели перед занавесью вьющегося кирказона на плетенных кольчужными петлями садовых стульях, летом пускавших корни в гравий террасы. Адольф, — видны были только две печные трубы, торчащие из-под ящика фотоаппарата, — кричал им: «Не двигайтесь, замрите!» Еле выбрался потом, черный короб прицепился к спине, как улиточный домик; наконец, показалась светлая борода, орлиный нос, светлые брови; происходил он из бедной семьи, родители держали бакалейную лавчонку на границе Юры, как Элиза могла выйти за него, не то что выбрать в мужья, а просто даже заметить? Марианна виновата, и брат Марианны, Полле, богатый лесоторговец, мой младшенький, называла его сестрица, похожая на индюшку, когда она говорила, то прикрывала глаза. Да, какое детство-то было у этого Полле с отцом, который мог заснуть, только обвязав ноги черными бархатными лентами; а если одно укромное местечко оказывалось занято, отец так тряс дверь, что стены чуть не рушились; до того дошло, что для него персонально построили еще одно в конце галереи огромного безмолвного серого дома под зелеными соснами. Вечером за ужином Элиза, гостья Марианны, в первый раз увидела Адольфа, приглашенного, хотя и неохотно, хозяйкой, Мадам, шуршащей шелками и носившей большую волосяную брошь, на днях умер отец семейства, икра еще осталась; Адольф вошел, Элиза выпрямила необычно покатую спину и, только увидев его, сразу разглядела. Она потребовала свою часть наследства, брат отдал ей векселя и наличные; урожайный был год, богатый сбор винограда, георгины-далии на шляпах{5}, каждую осень приносил под прессом сто тысяч литров; в это время весь мир в трудах, перекатываются бочки, озеро курится, косые молнии приходят с запада и востока, и брусья в фундаментах домов сотрясаются и семь дней вращаются, как колеса.

Адольф предпочел торговле лесом работу в банке, где Анженеза с давних пор хранили ценные бумаги и клали на текущий счет деньги от сбора винограда. Они с Элизой купили дом с цветными окнами недалеко от реки Арв; в коридоре качалась лампа в абажуре из кованого железа; у них поселилась старая мать Адольфа, с мозгами до того съехавшими набекрень, что у нее и верхняя часть туловища была перекошена, как криво посаженный кактус; она всегда садилась на носовой платок, потом внезапно выхватывала его из-под задницы и прыскала со смеху. Вот собственно и все, что знала старая Анженеза о жизни Элизы, всякий раз при встрече с трудом припоминавшая факты ее краткой биографии. Время от времени жена доктора, ей вшили желудок морской свинки, поворачивала к гостям безутешное лицо, поднималась и совершала очередной заход в башенку: минуешь несколько ступеней, толкаешь дверь в железной окантовке и с овальным окошечком и оказываешься в комнате, облицованной розовой плиткой, трон с двумя сидениями устроен на возвышении и целиком занимает заднюю восточную стену; деревянные сидения шероховатые, иногда, в августе, из неизведанных глубин вдруг лихо вылетает оса. Вернувшись на террасу, Каролина раскинула вокруг себя широкие черные юбки.

«Каролина приехала вчера и представила нам своего жениха, — рассказывала Элиза, обмахиваясь перчатками. — Ты его знаешь, Адольф?»

Адольф, поглощенный откупориванием бутылки, не ответил. Здесь, в красивом доме свояка он очень суетился, особенно, когда переворачивал драгоценную старинную нионскую корзину, стоявшую на деревянной каминной полке, чтобы проверить наличие на донышке голубой рыбки-перш{6}.

«Красавец, — сказала кузина Лора из Фарнез, — красавец, жених Каролины».

Элиза слегка улыбнулась: «И однако же важнее всего — ноги», — сказала она и расправила необычно покатую спину; действительно, ее муж был самым красивым среди присутствовавших мужчин, да и во всей округе тоже; даже молодой банкир Джемс Ларош, скользящий по городу на узких ступнях, обтянутых, как перчаткой, желтой кожей ботинок, не мог с ним сравниться. Женщины все как одна с густыми бровями и в пышных платьях, закрывающих ноги до пят, обутые в бесформенные туфли, напоминали переодетых солдафонов.

«Какой приятный ветерок», — заметила Элиза, жена доктора. Она родилась в Рессюдане, в Бруа, и через год после того, как бандит Арнольд раздавил между досок ноги ее отцу, начала мучиться болями в желудке. Просто смешно, до какой степени тут в чести быть дочерью пастора; вот в Риге, мы, уважаемые фабриканты, ездили в коляске по гостям, дома мебель, огромная с витыми колоннами потолки в комнатах по четыре метра, укромное местечко отапливали. «Ох, уж эта старая Анженеза, тоже мне дочь фабриканта», — в свою очередь подумала Элиза; она вышла замуж за доктора со светлой бородкой, не досталось ей мужа получше; однажды в конце сентября доктор Ру{7} явился из дремучих лесов Монт-ля-Виля, где охотился на братьев своих меньших оленей, и вшил ей желудок морской свинки.

«Тебе можно чуть-чуть форельки, капелюшку», — повторял довольный муж. Она поднимала безутешное лицо; раньше в этом краю частый ельник перемежался осинами и буками; на старой поблекшей фотографии у подножья ели неподвижно стояла дама в длинной юбке. Наконец та, которую все ждали, спустилась по широким шатким ступеням крыльца; медная лампа, подвешенная на липе, желтая лампа летних вечеров, тихонько покачивалась на цепочках, и воспоминание о нелепом ситцевом в клетку фартучке брата разрывало сердце. Эмили Фево подмела подолом жемчужно-серого платья опавшие листья на третьей террасе, террасе роз, бессмертников и пионов, и направилась по газону к дому; чем ближе она подходила, тем заметнее становились ужасные черные кудряшки, обрамлявшие квадратные лоб и слишком набеленное лицо; ее отец владел фабрикой в Крезо; она медленно поднялась на террасу к верзилам-деревенщинам; в дни кавалькады в Крезо, они с матерью оставались в коляске и, издали наблюдая всадников, обменивались короткими замечаниями, закрываясь от солнца зонтиками, на которые тонким слоем ложилась черная пыль. «Вы мне только дайте знать», — прошептал Адольф. Он покашлял и, вразвалочку, поглаживая светлую бороду, направился на другой конец террасы, и в этот момент совершенно запыхавшаяся Эмили Фево выплыла на маленькую дорожку, там на обочине росло диковинное для наших краев деревцо, которое дети запомнили навсегда. Низенькая Мари Бембе, уперев руку в бок, наклонялась, разливая гостям бульон, украшенный золотистыми блестками. Пастор попросил разрешения не снимать шотландский колпак. «Да, пожалуйста, пожалуйста», — воскликнула Матильда. Его никто не представлял без колпака; на уроках катехизиса, когда дети приходили в промороженную церковь, он быстро растапливал печку ветками малинника, срезанными осенью. Хворост трещал, огонь горел недолго. Пастор торопливо вскрикивал: «Ну-ка, ты! Кто создал мир?», — а поленья общины брал себе. Он еще в 1910 году внучку выдал замуж за дворянина из Фрибура, потомка генералов, состоявших на службе Франции, бывшего дипломата в Анкаре и пропавшего в тот страшный год, когда Германия, внезапно объединившись с Россией и Японией, обрушилась на Европу. Она, Галсвинта, бальзамин, давно умерла и с тех пор на фоне поблекшего парка опирается, как все ее современницы, о разрушенную колонну; желтая медная лампа запрятана в кладовке на чердаке и лежит в углу, запутавшись в цепочках, неловкая, как ласточка на земле.

«Погода хороша для винограда», — пропищал пастор; он экономно расходовал эмоции, не менял выражения лица и сохранил ничуть почти не изменившуюся розовую детскую мордашку. «Вчера в саду какой-то наглый воробей жрал мой виноград».

«О! О!», — только и вымолвил Адольф, его рука уже лежала на коленке Эмили Фево, увидев низенькую Мари Бембе, спускавшуюся с крыльца с огромным подносом на вытянутых руках. «О! О! голубая форель! Уж вы постарались, дорогая сестрица. Как? Мадам, вы не любите форель?»

Каролин вздохнула.

«Это не из садка форель, речная; посмотрите, порублена топориком на куски, крупная и крапинки у нее ярче, вот». Речная форель само великолепие, предвкушение рая.

«О! прошу простить, господин пастор, я, кажется, посягнул на ваши сферы, на ваши святые сферы», — и Адольф слегка приподнял край соломенной шляпы, к которой приладил носовой платок, чтоб уж наверняка защитить макушку от солнечных лучей, вдруг пробившихся между веток. Анженеза склонили головы, и даже иностранка, жена Вальтера, неприметная эментальская девушка, всегда нервно теребившая шиньон и норовившая встать в дверной проем, как положено при землетрясении.

«Ну, да, я ее люблю, — сказала несколько медлительная Каролин, — а она меня нет».

Доктор поспешил сменить тему и заговорил о Празднике винограда.

«Я считаю, — отчеканила Эмили, — что ваш Праздник винограда в подметки не годится кавалькаде в Крезо{8}.»

На кавалькаду в Крезо приезжали верхом на лошадях в бархатных попонах все важные горожане, переодетые Карлами Смелыми или Филиппами Прекрасными; Эмили с матерью гордо восседели в коляске, смотрели на проходящий мимо кортеж и издали приветливо махали зонтиками, покрытыми тонким угольным слоем, своему мужу и отцу.

«Правда, — подтвердила старая Анженеза, — кавалькада в Крезо наверняка великолепна!»

В уголках почти уже невидимых губ выступила слюна, Анженеза быстро слизнула ее фиолетовым языком.

«Позвольте, позвольте», — запротестовал пастор, поправив сползающий шотландский колпак и наклоняясь к Эмили, повернувшейся к нему прямоугольным лицом, обрамленным кудряшками и украшенным такими огромными ушами, что сразу вспоминались «Pavillons-Noirs»{9}; дядя Альфонс с Лессепсом{10} отправился строить Суэцкий канал и привез оттуда дротики, висевшие теперь в оружейной комнате, которая служила библиотекой, и красный китайский столик на коротких ножках, примостившийся у деревянного камина, где с октября по май жгли виноградные лозы и хворост старого Бембе, никогда не платившего по счетам и вместо денег притащившего старинное соломенное кресло с вырезанной ножом датой 1749.

II.

Но Поль? где он? в какой стране? в каких краях дротиков, китайских столиков, ракушек? сидел бы здесь со мной на крестинах. Праздник виноделов, — объяснял розовощекий пастор, который в церковной печи жег только ветки сухого малинника, — Праздник виноделов очень древний. Он корнями уходит во времена, когда монахи только начали заниматься виноградарством… чертово отродье любило винцо.

«Говорите, что хотите, — перебила Эмили Фево, — но ваш Праздник виноделов и в подметки не годится…»

Она готова была в обморок упасть при мысли, что красавчик Адольф, мявший ей сейчас коленку под серым шелковым платьем, мог бы подняться повыше подметки и потеребить лодыжку, и повторяла слабеющим голосом, что Праздник виноделов не сравнится с кавалькадой в Крезо. Старая Анженеза сердито тряхнула головой в знак согласия. Младшая Мари Бембе внесла на вытянутых руках огромное оловянное блюдо, на котором пирамидой выложила розовые, как июньская заря на фоне серого озера, персики с виноградников. Селестина, в савойском, трубой, высоком чепце, поддерживала снизу большую старую руанскую фарфоровую корзину, где перемешались груши руселет и муйбуш, и первый виноград Сан-Дене. А сколько грушек и слив падало с двух деревьев-великанов на птичий двор, куры, сворачивая голову набок и круглым глазом выслеживая червяка, ударяли клювами плоды, и те подпрыгивали, словно мячики. Мартин Бембе не мог дотянуться до верхних веток; и в ноябре сливы еще падали, спелые, налитые, фиолетовая, припудренная голубым, кожа лопалась, обнажая яркую золотисто-желтую мякоть. Покрывало бледно-зеленых цветков липы, раскинутое на черепичной крыше, приглушало звонкие шажки голубиных коготков; в удачный, украшенный даллиями год, сбор винограда дaвaл под прессом сто тысяч литров. Кузен Вальтер, судья, неожиданно женившийся на простой, но очень красивой эмментальской девушке с темными косами и прозрачными тонкими ноздрями, машинально щупал фрукты, наклоняясь к ним крупным, хищно изогнутым, ярко-розовым носом, который потом, во время Бурской войны, покроется сиреневыми венками-бороздками; еще позже, в русско-японскую войну, по носу побегут невольные слезы, а в затворенных комнатах волосатые ноздри унюхают резкий запах муравьиной кислоты. «Сколько я работал! всю жизнь», — повторял Вальтер, плача, но своим детям, аптекарю и промышленнику, подложил-таки свинью, усыновил, подозрительного типа из садового оркестра, якобы парижского графа, конечно, пример Астиага Мидийского{11} сыграл тут особую роль. Опять вдруг в носу защипало от запаха муравьиной кислоты; там, на обочине дороги, ведущей через Буа-де-Шен к Женолье, он, тогда ребенок, разворошил палкой большой муравейник, который в холодный мартовский день вбирал и безрассудно, как какая-нибудь планета, излучал весеннее тепло. Кормилица Селестина с чужим ребенком на руках шла между деревьев; длинные шириной с ладонь ленты спускались с чепца и мели сухую листву; она недавно покинула дом врача и теперь после полудня с куском сере{12} в холщовой котомке уходила к предгорьям Юры, на залитые солнцем поляны, откуда виднелась высокая белая церковь родной савойской деревни; в те годы деревня осталась без мужчин, они бились с пруссаками, из ее одиннадцати братьев десять пали на подступах Меца, а одиннадцатый вернулся с пустым рукавом, крылом лебедя. В низину между холмов к докторскому дом, размером со спичку, спускался вечер; мадам Анженеза, еще довольно молодая, но уже с испариной на лице, восседала посреди тесного обитого красным бархатом салона, подносила к носу необъятный белый платок и вспоминала о крученых колоннах, украшавших мебель ее детства. Вокруг нее, теперь уже старой, как прародители человечества, постепенно разрослась чужая семья: тетушка в чирьях, тетушка-бюст кактусом, со всеми их выпуклыми коленями и варикозом; Адольф, с головы до пят, обвешенный рыболовными снастями; Этьенн погиб при крушении поезда в Америке; за спинкой стула стоит тетушка Розетта, никогда не евшая за одним столом с мужчинами; Альфонс однажды упал с высокой стены на глазах своей томной матери, наклонившей маленький зонтик от солнца, и падал очень медленно, падал также медленно, как трупы, сброшенные с крепостной стены в Средние века; вот он, сидит перед палаткой с Фердинандом де Лессепсом, оба бородатые, с сачками для бабочек на коленях. Что же касается жены Вальтера, простушки, родом из Герцогенбухзее, она всегда становилась в дверных проемах, боялась землетрясений; кашляла, поправляла шиньон и нервно поглаживала юбку из грубой черной шерсти, под которой были еще три нижние юбки; одну из них, белую, из хлопка, с фестонами и мережкой, она шила нескольких недель в шале с сотней окон. Вальтер женился на ней из-за красоты и очень скоро пожалел об этом. Чтобы окончательно утвердиться в своем несчастье, он решился пригласить на ужин молодого Джемса Лароша, который, увы! согласился только на кофе и ликеры. «Ты должна надеть зеленое платье с вышивкой», — Вальтер, морща лоб от крайнего волнения, кругом обошел жену. Отец Лизель, богатый мельник, хозяин шале с сотней окон, иногда наведывался к бакалейщице Бабели, та выбегала из расположенной в глубине магазинчика спальни, где писала сыну письма на Мадагаскар; мельник вынимал из кошелька купюру в тысячу франков; нет, конечно, Бабели нечем было ее разменять; ни ей, ни трактирщице, ни булочнице. Женщины прижимали руки к корсажам, украшенным цепочками: купюра в тысячу франков! Мельник возвращался к себе, шагая широко, как моряк, чтобы не угодить ненароком в коровьи лепешки, покрывающие шар земной. Вальтер служил в военной школе около Герцогенбухзее и носил зеленую форму, черную кепку с зеленым помпоном, закрепленным на проволочке, и зеленые эполеты с густой бахромой; увидел в трактире тысячную купюру, пригласил Лизель на танец; он ходил ляжки вместе, носки врозь, как Джемс Ларош; она влюбилась с первого взгляда. В приданое Лизель привезла двести палимсестовых простыней, в утреннем тумане на развешенных между яблонь простынях выступали рыжие полоски, медленно исчезавшие под солнечными лучами. В тот день, когда Джемс Ларош согласился выпить кофе и ликеры, белье срочно вернулось в шкаф. Вальтер Анженеза четыре дня ждал ответа; с бьющимся сердцем зашел, наконец, в банк; Джемс, перо за ухом, принял его стоя, как на подставке, на длинных узких ступнях, будто обтянутых желтыми перчатками, протянул Вальтеру руку, прижав указательный палец к ладони. Две тысячи лет назад Европа кишмя кишела предками семьи Ларош; в восемнадцатом веке брачный союз с Дорлодо де Пуатье позволил одному родственнику, часовщику, с бледным лицом и глазами цвета антрацита, выделиться из общей массы; впоследствии Лароши так и женились на процветающих предприятиях каждой эпохи; женевские обойные ткани, нионский фарфор; революция 1845‑го года заставила их расширить поиски вплоть до Базеля, они взяли замуж дочь красильщика; и зря, теперь на фальшивом семейном гербе красовалось яркое цвета индиго пятно. Поговаривали, что Джемс Ларош, разорвал помолвку с юной Аркен, отец девушки, производитель сигар, разорился, весь город помнит его машины и щелканье хлыстов утром перед охотой, и направил взгляды в Золотурн к некой Годанс де Зеевис:

Подруги нежные — грусть и воспоминанье{13},

Задумавшись, глаза одна прикроет,

Другая, улыбнувшись, с лица вуаль откинет…

За несколько дней до визита Вальтер купил большое вольтеровское кресло, пусть удивится гость-огонь, еще ребенком, в гостиной Ларошей Вальтер краем глаза видел похожие; только обитые тканью поносного цвета, расшитой в 1840 году дочерью красильщика. Столяр, маленький, изрытый оспинами человечек, доставивший кресло, вздохнул: «Ну, вот! среда пришла, неделя прошла». Вальтер старательно разрезал шелковую бумагу, в которую обычно заворачивал наиболее ценные марки, и засунул получившиеся квадраты в мешочек из желтого сатина, подвешенный за ленты на стене туалетной комнаты; никогда ведь не знаешь… Потом принялся репетировать с Эммой Бембе: она в белом фартуке с двойными оборками стояла за дверью, он звонил, она, трясясь, открывала. «Не соизволит ли месье войти?» Он соизволял войти в собственное жилище, ждал, ляжки вместе, носки врозь, пока Эмма распахнет двери в гостиную, и устремлялся туда, подпрыгивая в длинных желтых ботинках. Но когда дело дошло до главного: принять месье Джемса Лароша, глаза цвета антрацита, тупой угол русой бороды; Эмма видела его только издалека: он покачивался в двух метрах над толпой, а возившая его по городу огромная животина, чудом уцелевшая во время потопа, уморительно кивала головой в такт своих шагов; малышка Бембе, что с нее взять, шестнадцать лет, зубной протез, папаша-утопленник, выловили, кстати, только его жилет, застегнутый на все пуговицы, взяла протянутую ей шляпу, а легкое пальто с узкими отворотами, доходившее Джемсу до бедра, забыла, растерялась и убежала, оставив его одного в полумраке искать на ощупь красивую серую дверь залы. Несчастный Вальтер вышел к Джемсу. «Прекрасно все устроено, прекрасно…» — сказал гость-огонь с видом глубочайшего пренебрежения и протянул хозяину руку, подогнув мизинец к ладони; несчастный Вальтер жал ее, тряс, но вынужден был вскоре выпустить. «Да, а ведь в детстве этот убогий был со мной на "ты"!» Действительно, маленький Джемс с глазами цвета антрацита провел какое-то время в колледже, а потом упорхнул в частное учебное заведение для юных коронованных особ, где свел знакомство с испанским дофином, а до китайского принца не добежал дистанцию в две коляски. «Итак! Джемс, — говорил учитель латыни, — в вашем листочке всего несколько слов написано правильно; я‑то ведь знаю, что некоторые латинские слова имеют разные формы. Но ответьте-ка лучше, — он быстро менял тему, — как поживают ваши кролики?» Джемс выращивал породистых кроликов и показывал их на сельскохозяйственных выставках. Его отец, отгородившийся от мира короткими, с тройной подкладкой, брюками для верховой езды, хлыстом призывал к порядку клиентов банка, жену и сына. В пять лет мальчик получил в подарок пару кроликов, за которыми сам ухаживал; тогда же у Джемса погрустнели глаза цвета антрацита; детское платьишко насквозь промокало от росы, ведь по утрам приходилось охапками таскать кроликам траву. Позже сыновья де Бонмотте тоже стали выращивать породистых кроликов для сельскохозяйственных выставок. Джемс говорил Вальтеру «ты»; потом, когда им исполнилось по четырнадцать, «ты» и «вы». Теперь «вы» установилось окончательно и бесповоротно; потом, вскоре после свадьбы Вальтера, они встретились в городе на Гранд-Рю в день ярмарки, когда перед банком в сентябрьском тумане парили морские коньки{14}. Младший де Гозон протягивал руку сиявшему от радости Джемсу. И вдруг к ним кинулся Вальтер: «Напомните-ка мне ваше имя… А! точно, Анженеза», — произнес Джемс, стукнув себя по лбу и быстро отошел в сторону, тщедушный, мускулов так и не нарастил. В компании Гозонов или, как Джемс подчеркивал, де Гозонов, тетя Мутардье{15} совершенно забывалась: ее отец, когда Бурбаки вошли в Швейцарию, и все уважаемые деревенские и городские жители с шубами и кучерами понеслись их встречать — французы! французские офицеры! — кричали наперебой дамы, протягивая им в красных пальчиках, торчавших из митенок, горячее вино с корицей: «Понимаете, мы — потомки беженцев Нантского эдикта»; так вот, ее дед, старик Жак метался туда-сюда, за ним бежал кучер, дед малышки Эммы Бембе, нагруженный паштетами и бутылками старого выдержанного вина, разыскивая среди офицеров того, кто собирался жениться на Мелани, у нее был длинный бледный нос и она продолжала терпеливо ждать. Дед никого не нашел; Мелани забрал производитель бочек по фамилии Мутардье, из Реймса, приехавший с отцом к сбору винограда договариваться о продаже вина; краснорожий и в белом жилете; с тех пор она исчезла из памяти Ларошей. В небольшую черно-малиновую гостиную Анженеза вплыла Лизель в красивом зеленом платье, по старинке украшенном вышивкой из светло-зеленой пряжи. Джемс привстал: «Да вас толком еще не знают, мадам!» Лизель, ей бы выйти за сына хозяина деревенской лесопилки и в такой же полуденный час, как этот — когда тают туманы, — вдыхать прозрачными ноздрями запах нагретой солнцем стружки, лишь глуповато усмехнулась и промолчала.

«Как я посмотрю…», — начал несчастный Вальтер, следя глазами за каждым движением жены, разливавшей кофе — но язык вдруг приклеился к небу. Он совершил невероятное усилие; нет, его женитьба не такая уж страшная глупость. «Моя жена… ее дядя — судья окружного трибунала, — потом прибавил с жалкой вымученной улыбкой, — Мой коллега… вот подарил нам старый сундук». Кивком головы Вальтер указал на сундук эпохи Возрождения с двумя тяжелыми железными ручками по бокам, дверными молотками, ожидавшими, когда же их стук разбудит фей дубового дерева. «Музейный экспонат», — заметил он. Джемс устало покосился на сундук, но, однако, не такие ли сундуки стояли у них в Энтремонте в нижнем вестибюле и на них по утрам для Альфреда Бембе выставляли в ряд керосиновые лампы? Вальтер проиграл партию.

— Мне рассказывали, что вы взяли приз в Туне.

— Действительно, за Солимана.

— Красивый зверь. Лиз…

Он заменил Лизель на Лиз; ах, как бы ему хотелось, чтобы ее звали Клотильда, пустить бы пыль в глаза всем этим младшим судебным служащим, которые тоже копировали походку судьи, ляжки вместе, ступни, как в перчатках, в желтой коже туфель, врозь, и презирали конторских мальчишек; те окоченевшими шершавыми пальцами закрывали тяжелые железные ставни в час, когда королева Румынии, стоя в дверном проеме вагона, увозившего ее к розовым полям, в лорнет на цепочке ляпис-лазури рассматривала кланяющегося на перроне Джемса Лароша. «Лиз, — сказал, наконец, несчастный Вальтер, — отлично разбирается в лошадях».

— Правда, мадам, вы занимались верховой ездой? — спросил Джемс с тем еле уловимым нездешним акцентом, присущим людям много путешествующим и недавно подмеченным им у королевских особ.

— О, нет, не я, а мой брат — лейтенант драгунского полка и…

— Вальтер, а как поживает ваша очаровательная кузина?

— Спасибо, хорошо, мы в воскресенье крестили ее дочку; какой красивый дом! с тремя террасами, гостиная обита деревом и старинные портреты на стенах…

На губах Джемса заиграла сардоническая усмешка; испугавшись, Вальтер замолчал.

— В любом случае, не так ли, она симпатичная особа. Вторая жена Куйонекса — женщина тоже весьма достойная.

Он расхвалил ее фигуру, глаза, походку, маленькую ножку, изящество.

— Карпаччо{16}, — прибавил он; вы без сомнения, знаете, Вальтер, тот, что находится в церкви около Сан Джорджио Маджоре, а не в Галерее Уффицы. Напомните-ка мне название.

Он прикрыл веки, взмахнул в воздухе мягкой холеной рукой, украшенной епископским перстнем.

— А эти де Куйонексы{17}, — спросил Вальтер с жадным любопытством, — они и вправду благородные?

Джемс поудобнее устроился в кресле, кисти его рук будто бы одеревенели: он соединял кончики пальцев и постукивал ими друг об друга.

— Хм! — протянул Джемс, появившаяся, наконец, бледная улыбка слабо осветила грустные глаза цвета антрацита. Видите ли, Вальтер, — продолжил он вдруг голосом низким и проникновенным, повернувшись к несчастному собеседнику верхней частью туловища, две длинные желтые перчатки, продолжение ног, обернутых черными печными трубами, покоились на ковре на полу, — видите ли, Вальтер, тут важно, что собственно понимать под благородностью?

Он протянул руку, взял со стола дырокол, откинулся назад и слегка пощелкал зеленоватыми зубчиками.

— Имя — это одно, благородность — другое; настоящая благородность, конечно; имя должно быть связано с землей; де Куйонексы! что это вообще значит! но есть другие имена, верно? может быть, не такие благородные, то есть я имею в виду без частицы «де», хотя именно они-то по-настоящему и благородны, например: ля Риппа, Дютертр, Ляпьер{18}…

Внезапно Джемс остановился, украдкой взглянул на часы, пробормотал несколько слов, чтобы создать тучку, окутывающую богов, когда те собираются покинуть простых смертных, протянул руку Лизель, раскрасневшейся за большим чайником с кофе — Вальтер нервничал и все утро отапливал гостиную калорифером — поспешно отдернул с выражением непреодолимой брезгливости и заторопился к выходу, вскрикивая на ходу, как белый кролик: «Боже мой! Боже мой! я опаздываю, мне пора на вокзал, целовать руку королеве!» Ее величество прибывала в город на поезде в восемь часов сорок пять минут; локомотив медленно продвигался по еловому краю, елки, однако, с тех пор загадочным образом исчезли. В двигателях едва теплилась жизнь, королева Виктория, сидела в обитом тканью салоне, напоминавшем широкое кресло, пила особый чай, чайничек чая, чайничек рома, и paздавала небрежной рукой брошки с парой голубков. Воздух и небо над столом, накрытым по случаю крестин — днем ласточки разрезали их ножницами быстрых крыльев, ночью завораживал бесшумный полет козодоев — еще не заполнили разные машины, и темно-синее пространство между звездами тоже пока пустовало. В этой точке планеты подали курицу со сморчками. Жена доктора повернула к блюду безутешное лицо. «Сморчки, — приговаривала Селестина, пробуя соус на кухне, — просто предвкушение рая». Мадам Анженеза, в ботильонах на пуговицах и обвешанная украшениями — массивный золотой браслет, подарок Альфонса, доставшаяся от матери, продетая для надежности за пояс, цепь с часами, болтавшимися между нижней и черной верхней юбкой, сказала: «Я прежде в Риге всегда жила в хорошо отапливаемом доме; мой отец собирал слуг на вечернюю молитву; все в доме отапливалось, даже… укромное местечко… не так, как здесь, — прибавила она, кивнув в сторону башенки с тронами. — И буфеты у нас были до потолка». Она подняла голову к далекому, задумчивому, равнодушному небу, которое легкие ветры, сентябрьские лебеди, пытались унести с собой. «Вы уверены? — возразил кузен Эмиль, — да вы же абсолютно ничего не понимаете». Кузен Эмиль, маленького роста, с длинной бородой, начальник железной дороги, не терпел возражений; на досуге он занимался астрономией и женился на Элизе Фарнуа из коммуны Фиез, говорили, что ее предки сами Фарнезе{19}; рослой, глухой, с черными кудряшками на лбу и выпирающей вставной челюстью; подножье Юры не способствует здоровому росту зубов; всех подряд и городских, и деревенских, и господ, и слуг Элиза приветствовала крепким сердечным рукопожатием, увлекала за собой, через минуту оставляла в покое и продолжала путь, взбивая юбки могучими, как на рисунках Микеланджело, коленями. Она как раз возвращалась из башенки и оправляла серое широкое платье; проходя мимо Каролины, Элиза воскликнула: «О! постойте-ка, Каролина! седой волос! не двигайтесь, сейчас я его вырву». Каролина, близорукая, склонившись над курицей, пыталась нащупать и отделить от куриной кожицы сморчки, которые не любила и выплевывала, как верблюдица. «Бог мой!» — закричала она. Старая Анженеза вскинула голову: поминать имя Господа всуе! Следуя советам одной французской книги времен Второй Империи с ангелом, склонившимся к примерной девочкой, на серебряной с розовым обложке, она внушала дочери: если хочется произнести «mon Dieu», лучше сказать «mon Mathieu»{20}. Но Каролина в простоте душевной крикнула: «Бог мой!» и схватилась обеими руками за парик, где для натуральности среди черных волос парикмахер посадил толстый седой; этот парикмахер, солдат армии Бурбаки, дошел до Невшателя с подколотыми булавками рваными полами мундира, в стоптанных до дыр башмаках, сел передохнуть в лавчонке, где ему налили картофельного супа, да так и остался; он мастерил восхитительные парики. Недоумевающая Лора, с вечной полуулыбкой на белом квадратном лице, обрамленном черными кудряшками, села на прежнее место. «Хлопок?» — продолжала старая Анженеза. — До тех пор, пока я оставалась в родительском доме я не подозревала о существовании хлопка. У нас в Риге пользовались только льняными простынями, льняными скатертями, льняным бельем. Я и не думала, что хлопок существует».

Она одновременно узнала о существовании хлопка и любви. Мужчины обсуждали новую находку с поля Бембе, статую Меркурия; доктор расхваливал его длинные ноги. «Ноги, — сказала Элиза — это основное». Она окинула довольным взглядом мужа, застегивавшего манжет Эмили Фево, принимавшей его ухаживания, нос Эмили покраснел от алкоголя, а на подбородке блестела капля куриного Жира. Бездетная Элиза жила под Женевой в компании чокнутой свекрови, с перекошенным, как криво растущий кактус, бюстом, и Адольф еще навязал ей своего молчаливого кузена, одичавшего в России, мужик-мужиком; но зато Элиза вышла замуж по любви и за красавца; она хладнокровно изучала всякого новобрачного и только улыбалась. «Самое важное — это ноги». Она была глуховата, работала в саду в старом вязаном жилете; необычно покатая спина мелькала среди розовых кустов. «Элиза», — звал красавец-муж с русой бородой, наклонившись из окна виллы, отделанной под шале. Элиза! Она не слышала; сеяла анютины глазки, позже пересажу их на грядки, а пока надо использовать участок, отведенный под розы. Элиза! Как ненавистно становится вдруг существо, которое зовешь, а оно не слышит и продолжает спокойно рвать цветы, бубня что-то под нос и думая одновременно и об ограде, и о матери, и о краснокочанной капусте. В окне появилась свекровь, неестественно бледное лицо под белой тряпкой, обмотанной вокруг головы, за окнами мансарды угадывался силуэт Густалова, серая мужицкая бородища скрывала отсутствие воротничка. Наконец, зов достиг ушей Элизы, она подняла голову; Адольф вытянул шею и знаками показывал, что не может кричать; подозревали полипы в горле, а он ведь очень чувствителен к боли. Густалов увлекался нововведениями, даже пытался провести электричество в поместье великодушных князей Голицыных на юге России. Он теперь почему-то говорил с немецким акцентом. Адольф подобрал его в кафе, где играл в карты; Адольф выглядел весьма элегантно: брюки — безупречные печные трубы, широкий отложной воротничок, на него струилась русая борода, под которой угадывался черный бархатный бант; Густалов же смахивал на Толстого. Он подошел к карточному столику и тихо стоял до тех пор, пока Адольф не обернулся; карты, раскинутые на бутылочно-зеленом сукне с четырьмя отпечатанными по углам королями, разрушали систему основных частей света, бросая вызов вселенной; но и на юге, и на севере дама пик, склоняясь к цветку и вдыхая аромат, сохраняла идеальное равновесие на отрезанных бедрах. Картежники играли с морскими владыками и владычицами, королями, королевами, валетами, по пояс погруженными в зеркальные воды, услужливо отражавшими их образ.

«Густалов, ты, да откуда же? Я думал, ты где-то в российской глубинке».

«Князь едет в Европу; он обратил состояние в бриллианты и спрятал их в ботинок; у князя, ты знаешь — нет, Адольф не знал — кривая ступня; ему много удалось спрятать; он хочет обосноваться в Женеве».

«Присядь-ка сюда».

Густалов чуть поклонился, присел на краешек суконного коврика и принялся наблюдать за подводными существами; на балу при дворе кринолины отражались в неизведанных глубинах русских паркетов, как эти пиковые дамы в зеркальных водах.

«А где ты живешь, Густалов? У тетушки Сюзетт?»

Тетя Сюзетт открыла створку входной двери, когда Густалов дернул медный колокольчик, звон пронесся по длинному коридору, будто созывая монашек в монастыре, она высунула маленькое испуганное личико в ночном чепце, завязанном под подбородком и оглядела стоящего на пороге мужика. Нет, у тетушки Сюзетт для Густалова места не нашлось.

Керосиновая лампа чадила под фарфоровым абажуром; служанка вытянула и подрезала фитиль; на мгновение, когда сняли абажур, пламя заплясало, и черный дым разлился по комнате; потом лампа слегка качнулась, совсем как корабельная. Когда умерла хозяйка трактира, лампа разбилась, упав на грубый дощатый пол; мало в мире Галсвинт.

III.

«Здесь тепло, и зимы не слишком суровые, и волков нет; в кармане у меня триста пятьдесят рублей; старый князь сейчас пересекает границу и посасывает куриную косточку». Адольф открыл круглую застежку кожаного кошелька и бросил два флорина служанке. Королевы, разбросанные по столу отражались в водяных зеркалах. Вот так Густалов получил приглашение Адольфа и поселился на вилле, где в вестибюле качался фонарь из кованого железа; уединившись в комнате под самой крышей, он доставал из холщевого мешка грязную расческу, чучело собаки, набитое соломой, деревянное яблоко с шестью воткнутыми десертными ножами, яйцо для штопки чулок, внутри которого находилось еще одно для починки перчаток, и еще одно, и еще одно — тут старый токарь остановился, человеческая изобретательность все же не безгранична, и склонил дряхлую голову и черную от грязи шею перед иконами в мастерской, выходившей на серую реку с ледяными глыбами. Интендант Густалов зван в воскресенье вечером к княгине; к потолку устремлялась унылая башня сладкого дрожжевого пирога; до утренней зари понедельника какие-то незнакомые люди все приезжали на чай. «Дивное мужское тело», — изрекла безумная свекровь, с перекошенным, как криво выросший кактус, бюстом. Элиза улыбнулась. Ее приданое пошло на покупку дома на берегу Арва, цветных оконных стекол и фонаря из кованого железа. На садовой террасе росла раскидистая липа, до декабря приютившая стайки малиновок, а с мая по июнь наполнявшаяся жужжанием пчел; с наступлением весны в дверь звонил кузен Шано; его появлению предшествовали письма из приюта для престарелых, он с прискорбием сообщал об обострившемся ревматизме и просил немного денег на табак. Раз в год в приюте под руководством мадмуазель Фево, имевшей широкие связи в высших кругах, устраивали благотворительный базар; она привозила с собой племянницу Эмили Фево с квадратным бледным лицом и ужасными черными кудряшками на лбу и разные безделушки: мотки ниток для вышивания, кружевные сумочки, которые сама вязала всю зиму в гостиной, обитой красным бархатом, сидя под портретом королевы, пившей по другую сторону Канала особый чай, на чайник чая — чайник рома, как, по крайней мере, рассказывал негодник-доктор, пока его жена, неспособная съесть больше крошки дрожжевого пирога, поднимала к небу, в семидесятых годах чистому и голубому, безутешное лицо; деревенские дамы входили в приют через главные ворота, — в этот день открывали обе створки, — и старая Анженеза, вешалка для платьев, и пастор, не тративший эмоции и сохранивший розовое младенческое личико, однажды он отпустил бакенбарды, потом бакенбарды поседели, хохол поредел, зубы выпали. Иногда кто-нибудь из семьи Ларошей поднимался из города в запряженной серой в яблоках лошадью, лакированной коляске со старым кучером на козлах; привязанная в тени рябины лошадь отмахивалась от мух, волной переливалась муаровая шкура. Весной Шано покидал приют для стариков, накупал всякого барахла и, останавливаясь на мощеных дворах между фуксиями, раскладывал перед неподвижными, замотанными крест-накрест в водуазские шерстяные шали детьми, не отводившими от него восхищенного взгляда; булавки с золотыми головками, мыло в бледно-голубой обертке и бесчисленное множество шнурков, ими можно было бы передушить всех немых из гарема Луи Лароша; в округе, конечно, тайком обсуждали творившееся в Грас; однажды воскресным утром оттуда вдоль изгороди шла плачущая Эмма Бембе с уже слегка поплывшей талией; мальчишки, спрятавшись за стеной виноградника, кидали в нее колючки, цеплявшиеся к бедному черному платью; тем временем красавец Луи Ларош уже целовал в шею набожную и важную прачку Жюли; даже черная бородавка под волосами не отвращала Луи, поросенка этакого, как называл его в интимной обстановке кузен Джемс. Перекинув через плечо лакричные шнурки, Шано шагал по весенним тропам; он частенько, с горем пополам соединяя пухлые ладошки коротеньких рук, обращал к небу круглое лицо и благодарил того, кто создал чудесные горы, озеро, расстилавшееся у их подножья, и тень молодых яблонь на зеленеющих лугах; в полдень, сидя на земле, вытянув жирные ножки и спиной опираясь о ствол дерева, он съедал большой ломоть хлеба и сыр. Сегодня он почти ничего не продал, только рыжие гетры по пятнадцать сантимов стрелочнице на переезде у мельницы; ожидали, пока пройдет поезд, повозка, груженная бочками, скатывалась назад; лошадь, нарисовать ее можно было шестью линиями, остановилась точно перед черно-белой перекладиной; стрелочница махнула красным флажком, знамя поднималось теперь повсюду от самой земли, а в самом начале казалось, что это лишь лоскут старой фланелевой юбки стрелочниц на переездах; поезд прошел со скоростью пятьдесят километров в час, изогнутый силуэт лошади распрямился, она перевезла повозку через блестящие рельсы, Шано пошел следом, стрелочница с рыжими гетрами вернулась в деревянную будку, в окно попеременно высовывалась то ее голова, то рука; потом на подоконнике появились гетры. К вечеру Шано добрался до виллы Мон Дезир, стоявшей над рекой Арв; Элиза убирала граблями опавшие от ветра листочки. «Кузина!» — закричал Шано тонким голосом. Она расправила необычно покатую спину. Улыбающийся и лоснящийся от пота Шано уже стоял у садовой калитки. «Это вы, Шано?» Он сдвинул назад шляпу, поскреб лоб. Даже встретившаяся им в вестибюле минутой позже свекровь с бюстом, похожим на криво растущий кактус, увидев Шано, не выразила привычного восхищения: «Дивное мужское тело!» Он еле-еле соединил коротенькие пухлые ручки, когда подали жаркое из говядины, закрыл глаза и, так и не сняв шляпы, погрузился в воспоминания: давным-давно он, нарядный, специально надел шерстяные брюки, ждал пастора в шотландском колпаке, сжигавшего в большой печи веточки малинника и оставлявшего себе дрова общины. Сумасшедшая наклонила над тарелкой растрепанную голову, бледное лицо, углядела несуществующее пятно и долго вытирала его салфеткой. Медная лампа, слегка покачивалась под потолком, совсем как на корабле. Но только одна лампа погрузится в землю и не разобьется, лампа хрупкой Галсвинты из бледной рощицы. «В приюте очень хорошо. Все очень добрые». Несколько раз из города к приюту пешком взбирался Джемс Ларош с Клотильдой, зеленое платье, декорированное гипюром, огромная, пришпиленная к волосам шляпа и мокрое пятно под мышкой; крупная карнавальная голова слегка покачивалось, словно Клотильда ехала в повозке; старый Жюль, совершенно глухой, смотрел на них, как на двух ангелов, сошедших на землю. Джемс вперил сумрачный взгляд антрацитовых глаз на булыжники во дворе со следами белого, похожего на известку куриного помета; благотворительный комитет, опередив Господа Бога, разместил стариков в раю: водуазская ферма, левая стена под крышей сильно выдавалась вперед, и зеленая скамейка под окнами пряталась под навесом, низенькая, проконопаченная соломой дверь теплой конюшни, высокая амбарная с бежевым бархатным порогом, вытертым колесами, в июне крестьянские дома сотрясались от грохота повозок. Закатные лучи коснулись почти не отличавшейся от «Мон дезир» виллы, стоявшей напротив, совсем близко у воды — последний поцелуй дневного светила, — думал в гостиной, обитой красным бархатом, директор Гран-театра, деловито вынимая из футляров бриллиантовые браслеты, подарок оперной диве, исполнявшей партию Маргариты{21} — отштукатуренная стена стала розовой, ставни темно-красными, а кованые железные волюты, поддерживающие балкон, окрасились в цвет коринфского вина.

«Где заночуете, кузен Эмиль?» — каждую весну бедная богатая Элиза, задавала этот вопрос.

«Да… собственно здесь», — отвечал Адольф, кивая русой бородой.

Густалов тут же представил, как отправится в путь с пасхальным яйцом-матрешкой, деревянным яблоком с шестью воткнутыми десертными ножами и соломенным чучелом собаки.

«У тебя же найдется для него угол, а барахло — в кладовку на чердаке, а, Эмиль?» — повторял Адольф, похлопывая Шано по пухлому плечику.

«Но где?»

«Где хочешь, места в доме полно…»

Она вдруг вспомнила, что, да, действительно, есть диван во второй мансарде, предназначенной для грязного белья…

«Но мне надо куда-нибудь убрать стирку».

«За чем же дело стало».

Элиза никогда не приняла бы Густалова, которого Адольф притащил в дом однажды вечером после партии в карты; и быстро согласилась, только потому, что накануне, освещение оказалось выигрышным: она заметила отражение в стеклянной двери, отделявшей комнаты первого этажа от тамбура — в те времена в дома входили через тамбур — и нашла себя менее некрасивой, чем обычно. После десерта Элиза встала из-за стола, бесчисленные юбки зашелестели и опали; свекровь с бюстом, похожим на криво растущий кактус, пошла следом за ней в гостиную и уселась там на носовой платок. Адольф быстрым точным движением отрезал сигару, мельком вспомнил еврея, с которым познакомился на военной службе, откинулся в кресле и принял мужественный вид: задрал подбородок, а тот потащил за собой верную спутницу, русую бороду. «Какой чудесный дом, чудесный; всякий раз, как я его вижу, он кажется мне все чудесней!» Шано даже ручки потер. Густалов, спрятавшись в глубине комнаты за пальмой в кадке, украдкой ковырял в зубах; жаркое из говядины прочнее всего застревает в дуплах; надо было, конечно, подлечиться у шарлатана, приезжавшего в поместье раз в год на смену сапожнику и портному. Шарлатан выпивал несметное количество чашек чая, пользовал князя, кричавшего: «Матерь Божья! хватит!» и княгиню, которая с трудом, как Эмиль, соединяла пухлые белые ручки; чем ниже спускался шарлатан по иерархической лестнице, тем больше зубов вырывал, упирая ногу в валенке в стоящее рядом кресло, и капли пота катились по его треугольному лицу. Старая няня, ворча, вытирала кровь с пола и пинала князевых бастардов. Разразилась гроза, но вскоре небо прояснилось и заголубело, его края подпирали тяжелые бронзово-золотые головы колосьев.

«Да, дом удобный. Несколько далековато от города, пожалуй, но я люблю это место; я ведь выросла в деревне; у моих родителей было большое поместье, хозяйский дом, виноградники».

Сумасшедшая расхохоталась и резко выдернула из-под себя носовой платок.

«Эмиль останется здесь, в чулане; я уберу оттуда ваш виноград», — прибавила Элиза, обернувшись к свекрови.

Год выдался плохой, и гроздья, медленно высыхавшие, как положено благородному винограду, в кладовой на чердаке, были не такими золотистыми, как обычно. Успокоенный Густалов заснул в мансарде, на обоях которой были отпечатаны лесные орешки; первое время он вскакивал среди ночи, ему мерещилось, что, как в России, в подножье кровати стоит незнакомец; единственная рубаха сушилась у окна; он сам чистил свою обувь и, не зная того, подражал Толстому, пряча в сапоги письма, приходившие когда по семь, когда по четырнадцать штук на дню, Элиза очень любопытничала; ничто так не способствует любопытству как личное несчастье. Она гуляла по саду, разглядывала звезды, окутанные вуалью тумана; шум бурного потока Арва мало по малу усмирял грозу в ее сердце: в своих страданиях она была не одинока! Река падала с плато в ущелье и с яростью ворочала камни на своем пути, полном препятствий; сюда неслись воды горных ледников; но так высоко, к ледникам, мысль Элизы не устремлялась; она не могла представить ни Арв времен сотворения мира, ни табуны белых от пены коней, вырывавшихся из ледяных ворот; у нее были только крошечные ботильоны на высоких каблуках, в которых чувствовались все камни на дороге. Рядом с родительским домом, на земляной насыпи, откуда еще три или четыре виллы смотрят на вытянутое озеро и на Монблан, где вечным сном спит заблудившийся возлюбленный всех женщин, совсем близко, буквально на расстоянии выстрела, возвышается башня замка де Коттен и подвесной мост, обвитый плющом; там в гамачке качается без устали ветхозаветная мадмуазель. Элиза с братом часто инсценировали афоризмы Леклерка{22}: «С медом съедаешь гораздо больше мух, чем с уксусом». Ее будущая золовка с маленьким тонким личиком играла героиню, которой доставались мухи с медом. Ветхозаветная мадмуазель роняла варенье на пышную грудь, приподнятую корсетом с тысячью планочек из китового уса. Отец Гиацинт Луазон, играя в крокет, забывал, что на нем нет больше сутаны, воинственно шагая за шарами, он поднимал полы до колена, как Боссюэ{23}. Однажды решили встретить восход солнца на горе Доль{24}; нагрузили короба паштетами, бутылями, курятиной, мороженым; в шарабан, запряженный парой серых в яблоках лошадей, уселись отец Гиацинт, его невеста американка, Элиза, Эжен и Галсвинта с маленьким личиком, на котором время не нашло места для отметин — это у других есть лишние поверхности: пухлые щеки и бесполезные вытянутые подбородки. Поднимались, по спирали огибая гору, прошли виноградники Ларошей, потом виноградники Анженеза, потом приют для стариков, видневшийся на краю виноградников; выше, за деревнями, чьи крыши на фоне елей казались еще краснее, начинался настоящий лес, выстроивший до Базеля стволы цвета коринфского вина и перекатывающий в зеленых волнах белые остовы облаков. Бесстыжая американка охала и ахала, демонстрировала зубы, дантист, цилиндр на голове, флажок со звездами в петлице, знатный рыбак ледяных американских озер, запломбировал ей дырки золотом; у нас страна победнее, и пломбы ставят из непрочного цемента. Томные дамы, придавив тяжелыми грудями перила балюстрады, склонились над маленьким караваном, удалявшимся с альпенштоками, покрывалами, на макушках тонкие шелковые платки, похожие на те, что носил дядя Альфонс, когда работал инженером на Суэцком канале, и Фердинанд де Лессепс наливал ему абсент, они до того неподвижно сидели перед палаткой с сачками для бабочек на выпуклых коленях, что можно было догадаться обо всех тайных движениях их душ. Камни на дороге, сначала крошечные и незаметные, становились все острее, солнце жарче, тропинка круче, отдых в гостиных, обитых красным бархатом желаннее. Внизу у их ног качалась в гамаке ветхозаветная веселая мадмуазель, размером с булавку. Американка плюхнулась под сосну прямо на мухомор. Теперь они находились на высоте восемьсот метров над уровнем моря, здесь ракушки уже не соберешь; красно-коричневые, цвета коринфского вина, стволы попадались все реже, Галсвинта невесомо ступала по каменистой дороге, то листочек, то пустая в коричневую и белую крапинку раковина улитки на мгновение цеплялись за подол серого платья. Обессилевшие женщины, разложив кругами юбки, расселись на пастбище, между серыми глыбами и лужами коровьего навоза. Мужчины наклонились над железным столом-картой и дружно искали главные вершины центрального массива, сердца Европы, пупа земли. Джемс Бембе (родившийся на две недели позже Джемса Лароша и названный в его честь) разворачивал жаренные куриные тушки и немного подтаявшее мороженное; Джемс сеял черные звезды в пыль на следы Галсвинты. За брюками и желтыми ботинками женщины видели деревни в низине, скрытой легкой дымкой, и озеро; на другой стороне устремлялись в бесконечную лазурь горы, туда уж точно никогда не добраться. Время проводили на террасах, в тени лип, прогуливались немножко до пруда или вдоль шпалерной решетки, прогнувшейся под ветками персиковых деревьев, или ходили к ветхозаветной мадмуазель в гамаке, или в день благотворительного базара в приют для стариков; Джемс Ларош приезжал с невестой — она пришпиливала огромную шляпу к растрепавшемуся шиньону, справа под мышкой у нее расплывалось мокрое пятно; чтобы спуститься в город, всего какие-то пол-лье, Луи Бембе, отец пастушка, впрягал в желтую бричку серых в яблоках лошадей. Флюгер на коньке крыши попеременно указывал четыре главные стороны света; напрасно: ни когда дул жу, или ветер с озера, или северный бриз, или биза{25} никто не отходил от старой усадьбы дальше, чем на тысячу шагов. Вот дядя поехал строить Суэцкий канал с сачком для бабочек и шелковым платком на макушке, потом вернулся назад, но уже чуть помешавшийся. Мирно жили в гостиных, похожих на широкие обитые бархатом кресла; всерьез думали, что жизнь человеческая — важная штука; сидя на садовых террасах, на стульях, плетенных кольчужными петлями, или перед палаткой рядом с Фердинандом де Лессепсом с сачком для бабочек на коленях, или у мадам Анженеза в гостиной с зеленой плесенью на тканых обоях, или на обвитом плющом подвесном мосту замка де Коттен, или под суровыми елями Грас, или под зонтиками от солнца, покрытыми слоем угольной пыли, как Эмили Фево и ее мать, наблюдавшие, нахмурив густые брови, кавалькаду в Крезо — придавали огромное значение своим столь призрачным лицам, которые только что появившаяся фотография уже запечатлевала для вечности; нелепо, столько усилий требовалось, чтобы потом узнать себя среди других родственников! а уж после смерти различия и вовсе стираются; одни и те же дядюшки и тетушки заполнили красные бархатные альбомы Анженеза, альбом де Буверо с деревянной, покрашенной розовой краской обложкой, большой складной альбом, который мадам Луи Ларош ставила на пушистый ковер гостиной в Грас, его золотые корешки напоминали ряд органных труб; толпы родственников, похожих друг на друга, как китайцы, уже добрались на Дальний Восток к мертвецам. Никто на крестинах не был столь уверен в себе, как Матильда, жена пастора. «Курица со сморчками отменная, великолепная», — хвалил курицу доктор, он всегда употреблял избыточные эпитеты, боясь, что похвалу сочтут недостаточной. Он пососал ус и улыбнулся пастору, сидевшему напротив, но пастор, происходивший из семейства почти аристократического, строго взглянул на него и поправил на детской голове изящный шотландский колпак. Он наклонился к своей соседке Элизе, протягивавшей стакан; наклоненный графин заиграл куплет из Водуазец, встает новый день; это был подарок Адольфа. Анженеза побледнели. «Как мило», — произнесла, наконец, Эмили Фево. «Да, очень мило! у нас во Франции таких вещиц нет, — снисходительно продолжила она. — Вот только что на вокзале я не смогла удержаться и, ожидая Бембе с повозкой, опустила два су в музыкальную шкатулку». Адольф нащупал коленку Эмили под серым платьем и положил на нее руку; на краю садовой террасы, за кладбищем, садилось солнце.

IV.

В воздушных слоях вновь возникла враждебность, один ветер задул с океана, другой с полюса, обед по случаю крестин, проходивший спокойно и тихо, словно под водолазным колоколом, утратил свою безмятежность; медная лампа тихонько качалась на дереве в саду, Эмили Фево, накинув на плечи кружевную шаль, нахмурила густые брови, как будто опять под зонтиком, покрытым слоем черной пыли, смотрела вместе с чопорной безмолвной матерью кавалькаду в Крезо. Четыре часа: Селестина подала розовые персики на сером оловянном блюде. День, весело занявшийся за Дан-де-Жаман{26} и поначалу довольный собой, достиг сорока градусов от зенита и понял, что не всем пришелся по вкусу: больные, а также разочаровавшиеся в любви проклинают его. Медная лампа тихонько покачивалась на дереве в саду. Момент прощания с Галсвинтой, когда тяжелая лампа, снятая с ветки, упала на дорожку аллеи, но не разбилась, а погрузилась в землю, еще не настал; разорение, старость, отъезд из родного дома бродили где-то на другом конце света; каждое утро солнце поднималось из-за Дан-де-Жаман и озаряло радостный день; старый Бембе срезал увядшие розы, запряг серую в яблоках лошадь в пахнувшую лаком повозку и удар кнутом! спустился в город за анисовыми булочками к десерту на крестины; роды протекали долго и сложно, акушерка, разбуженная среди ночи в своем доме с внешней лестницей, украшенной цветущей геранью — как жаль, что кухня без окон — закутавшись в плащ из черной плотной шерсти, плюхнулась в повозку старого Бембе; они пересекли уснувший Виш; одно окошко слабо светилось, в проеме появился человек в ночном ситцевом колпаке и перегнулся через подоконник, загораживая свечу ладонью; это был мельник из Верне, который каждую осень колол для них орехи; он страдал бессонницей; старый Бембе махнул кнутом, но мельник его не узнал и еще мгновение оставался у окна, защищая пламя от июльского ветра и всматриваясь в непроглядную ночь. С девяти часов вечера, с начала схваток Эжен сидел в кресле у огня и читал последнюю книгу Урбана Оливье{27}; он надел шерстяной жилет и время от времени помешивал угли в камине, где догорало дубовое полено из Буа-де-Шен. Его жена лежала в комнате, — раньше здесь жила Мария-Луиза{28}, любовавшаяся отражением Монблана в зеркале трюмо, — и между схватками слышала шелест переворачиваемой страницы. Старая Анженеза ходила взад-вперед, белый пол с коричневыми вставками-крестами скрипел под ногами, от ее огромного вышитого платка по всему дому распространялся запах фиалок. Хор лягушек закончил выступление в овальном пруду на третьей нижней террасе, сквозь туман доносилось приглушенное воркование голубей, сообщавших о рассвете и освобождении. В саду продолжали выпивать и закусывать, малышка Маргарита запищала в колыбельке, как котенок; мать поспешно встала и, прихватив обеими руками серые юбки, поднялась на крыльцо, расшатанные каменные ступени отозвались низким колокольным звоном. Адольф решился пошутить; но Эмили Фево в краску не вогнать, такая же толстокожая, как и мадам Луи Ларош, в этот момент восседавшая на диване в гостиной в Грас. Навещавший ее деверь Джемс вдруг встрепенулся: «Извините меня, — сказал он, быстро, как белый кролик, вынимая часы, — Боже мой! Боже мой! я опаздываю; я же должен целовать руку Шаха!» Он шел по дорожке, ступать по гравию в изящных, облегающих ступню, как перчатка, ботинках, сплошное мученье, приподнимая левой рукой темно-русую бородку и вперяя угрюмый взгляд антрацитовых глаз на круглые бледно-сиреневые, голубые, медно-зеленые, бронзово-оранжевые шапки гортензий, растущих в тени; потом молча взял вожжи из рук почтительного Луи Бембе. Легкая повозка катилась со скоростью двенадцать километров в час между лозами с тяжелыми кистями бледно-зеленого винограда, зреющего под солнечными лучами и медленно приобретающего прозрачность; возможно, дотянем до ста тысяч литров. Джемс Ларош что-то отрывисто и недовольно пробормотал, подобную манеру общения со слугами он перенял во дворцах. Надо ли приезжать за Мсье и во сколько? Здесь Джемс вынужден был вернуться к членораздельной речи; ответ его, впрочем, не был пространным. Да, пусть Луи приедет на вокзал в одиннадцать вечера; если он будет еще в поезде… О! вот бы Шах заметил его среди прочих гостей. И Джемс предался одной из своих самых сокровенных грез. Его высокая полная невеста вышла из поезда на городской вокзал; несколько дней она собиралась провести у кузенов, которые всегда после полудня прогуливались в низкой коляске, изучали прохожих и обменивались короткими репликами. Желтые ботильоны, из-под пышных юбок выглядывали только их острые мыски, страшно жали; в руках она держала широкую шляпу, под мышкой предательски расплылось пятно от пота; кстати, гувернантка никогда не позволяла ей класть ногу на ногу, поэтому у Клотильды, слава Богу, не было варикоза. В замке с тремя террасами старика Годанса Де Зеевиса она получила прекрасное воспитание; по вечерам жених уходил в деревенскую харчевню, а гувернантка спускалась с Клотильдой на третью Террасу и у грота нюхала красные усеянным мелкими блошками лилии, пока мадмуазель томно обмахивала большим вышитым платком мокрый полумесяц под мышкой. Иногда старый Годанс де Зеевис приглашал к столу фермеров-арендаторов, его жена поджимала губы и выносила для них, как для кошек, отдельную посуду.

Подруги нежные — грусть и воспоминанье,

Задумавшись, глаза одна прикроет,

Другая, улыбнувшись, с лица вуаль откинет…

Старуха Зеевис, трясясь от гнева, проливала кофе на пышную, задрапированную гипюром грудь, потом обильно смачивала платок в теплой воде и тщательно оттирала пятно, не стесняясь арендатора Жоса. Отель Шаха покоился на аркадах из огромных, высотой с обитателей Марса, камнях, Гозоны выехали из Капита на прием к Шаху, Мсье Гозон, с тонким браслетом вокруг запястья, зябнущий, словно обезьянка, и Мадам Гозон, если бы не нос, совершенно круглый, с какой стороны ни посмотри, прослыла бы очаровательной; этот нос она унаследовала по закону семейной физики, в соответствие с которым один и тот же объект может встречаться и здесь и в мире ином; ее дедушка де Курендлен уже унес идентичный нос — преданный Эмиль подтвердил бы — в могилу, но прежде належался в кровати в стиле ампир в высоком, вздрагивающем от немецкой канонады{29}, красном доме на берегу реки в Базеле. Еще до смерти де Курендлена круглый нос достался сыну, притащившему потом из Африки множество редких животных, и дочери Элизе, которой старик запретил выйти замуж в Базеле. Мсье де Гозон, маленький и чернявый, как обезьяна, занимался дипломатией и, рассудив, что в Китае любая европейка красива, женился на Элизе. Два предыдущих носа, уже давно лишившиеся мяса, больше не отличаются от прочих европейских носов; а верный Эмиль покоится в ногах.

«Мы не опаздываем, дорогая?» — спрашивал Мсье де Гозон, сжимая мохнатой рукой большую серебряную луковицу на волосяном шнуре, оправленном в золото, волосы принадлежали его матери, уроженке Женевы, красавице времен Империи. Дорогая думала, что нет, просто уверена, нет. «Шах часто заставляет себя ждать, мне Мсье Ларош сказал».

В дальнем конце аллеи, где вполне можно встретить молодых божков, прячущихся за стволами пятнистых, как шкура леопардов, платанов, де Гозоны увидели Джемса Лароша на козлах двуколки; он пронесся мимо, и медная лампа еще долго покачивалась в тисовой парковой беседке; позже, после Революции, однажды осенью Джемс Бембе полезет за лампой, уронит ее на землю цвета Коринфского вина и разобьет; лампу он снимал, потому что Мадам Луи, толстокожая, с учительским лорнетом, пристегнутым, бриллиантовой булавкой к корсажу, одна грудь явно выше другой, вознамерилась перебраться в город; ей стало тяжело заботиться о Грас. Когда проезжали шато де Коттен, мелкий гравий так громко заскрипел под колесами, что ветхозаветная мадмуазель, хозяйка гамака, вышла на подвесной мост, обвитый плющом, сделала широкий, напоминающий танцевальную фигуру прежних времен, разворот и удар кнутом! Джемс Бембе поскакал по дороге прямиком к городу. Джемс Ларош скрылся от близоруких глаз мадам де Гозон за облаком пыли. «Боже мой! Боже мой! — шептал он иногда, как белый кролик, выхватывая из кармана часы, — не опоздаю ли я!» Между тем муж Галсвинты, откинувшись на спинку садового кресла из кольчужных колец, посасывал отменный «Наполеон», приобретенный вместе с домом у генерала Фроссара. Среди узких матово-зеленых листьев жасмина распустились обманутые ненадежным теплом бутоны; розы набирались сил перед последним октябрьским цветением; переливалось озеро, окруженное прозрачными, как бывает только в погожие дни, горами; герань слушала карканье ворон, взмах крыльев — и птицы камнем падают в Сан-Дене, лучший виноградник; там, за прудом, росли стройные ряды муската, и виноград почти никогда не осыпался; солнце, по утрам разбрызгивающее лучи между Дан-де-Жаман и Дан-дю-Миди{30}, уводило от него, любимого, тень ореховых деревьев. Чучело в старом жакете умершего доктора, мсье Анженеза, который он надевал, отправляясь за Капит к старому Бембе, никогда не платившему по счетам, но однажды вместо денег притащившего соломенное кресло с грубо вырезанной ножом датой 1749, не пугало ни ворон, ни воробьев. В феврале мохноногий сарыч, усаживаясь на черный драповый рукав, вертел головой, не поворачивая тела; потом, тяжело взмахивая крыльями, летел до виноградника Саль, неудачно расположенного на плоском участке за Грас, и мадам Луи с лорнетом, пришпиленным бриллиантовой булавкой, левая грудь явно выше правой, отдергивала штору и смотрела на сарыча, не видя его. Раньше ей следовало бы увидеть и сарыча, и ворон, и гортензии, и прозрачные горы, до страданий. Молодой деверь скользил вперед, ступни обтянуты желтыми ботинками, как перчатками, и поспешно вытаскивал часы: «Боже мой! Боже мой! я опаздываю! Я же иду целовать руку Королеве!» Еще до отъезда в Россию к князю Голицыну красавчик Луи целовал в прачечной набожную и чопорную Жюли Бембе; в одежде он предпочитал рыжий бархат, а рыжая шапка волос, пахнувших сеном, свела с ума его будущую жену; маленькая евреечка вернулась из пансиона, где каждое утро просыпаясь и поднимая треугольную голову с подвязанной тяжелой черной косой, повторяла: «Hat es schon gelautet? Sind die Ufer weit?{31}», и вышла замуж за Луи, против воли дяди-банкира. Вскоре понадобилось продать виноградники в Саль и Су-Виш, ведь чаша весов перевешивала в пользу рыжей шевелюры, а не Саль и Су-Виш. Закончив целовать Жюли Бембе, также внезапно, как перестают литься слезы, как затихают аплодисменты в театре, как малиновка ровно через десять дней таинственно исчезает с насиженного ею места, красавец Луи уверенным крестьянским шагом, ловко обходя навозные лепешки, усеивающие шар земной, направился к ждавшей у ворот Виктории{32}, а Жюли принялась за починку дырявых салфеток. С террасы, возвышавшейся над садом и крыльцом с двойным пролетом, расколотые ступени которого звенели, словно далекие колокола, крестины царствовали над окрестными землями; солнце вставало между Дан-де-Жаман и Дан-дю-Миди и садилось между Женевой и Доль; ни одно препятствие, ни одно творение рук человеческих, покуда не скрывало от взора ход небесного светила. Дом пристроился на последнем отроге Юры, словно Ковчег на горе Арарат; с мощеного двора доносилось едва различимое воркование голубей; вечером у террасы их песню подхватывали лягушки; в гамму счастливого дня вплетались крики перелетных птиц, красные цветы герани, осенняя роза с блестящей листвой, глухой стук красноватых грушек-руселет, падавших в траву за курятником. Анженеза следили за движущимися по дороге вдоль озера точками: маленькой желтой повозкой Джемса, скрипучей Викторией мсье и мадам Луи, коляской ветхозаветной мадмуазель Коттен. В отеле, где давали прием, было непривычно оживленно; старое здание приобрел и переделал какой-то смельчак: на гигантские аркады между длинным двухэтажным домом с башенкой на боку и хозяйственной пристройкой он водрузил огромный, выступающий вперед корпус, странный архитектурный ансамбль смахивал на белого слона в попоне с помпонами из искусственного мрамора. Джемс бросил вожжи Луи Бембе, вышел из коляски и направился к роскошной двери. Они найдут Царя Царей в ротонде, сообщила прислуга в бутылочно-зеленой с золотом форме, словно скарабеи, снующая туда-сюда. Двое слуг в спешке тащили по потайной лестнице в опочивальню Царя Царей барашка, принесенного утром в жертву. «Боже мой! Боже мой! — бормотал Джемс, поднимаясь по ступеням и на ходу вытаскивая часы, — я опаздываю». По потолку, бледно-голубому пруду, обрамленному кремовыми, имитирующими самшит, бордюрами из гипса, плавали облака и лебеди, зажимающие в клювах и перебрасывающие друг другу розовые ленты.

«Он прекрасен», — сказала Клотильда, голова ее легонько, как при езде в коляске, покачивалась над толпой, заметив Царя Царей, облаченного в длинную персидскую тунику с красным кантом и плиссированной баской и вперившего на гостей тяжелый взгляд раскосых, циркумфлекс, глаз.

«Не правда ли, ведь он потомок Кира Великого{33}; да, вы не понимаете; это же античность… Кто рядом с ним наша европейская знать? Бурбоны? смешно!»

Клотильда пристально посмотрела на жениха; но средство, совершенно безотказно действующее на отца, принимавшегося иногда высказывать революционные идеи, не возымело должного эффекта на василиска. «Василиска», или как там его? Гувернантка, дочь пастора, перенесшая столько несчастий и медленно кочевавшая от Невшателя до Милана в почтовых дилижансах или в деревянных тряских купе третьего класса, однажды рассказала Клотильде про «василиска»: «Такой вид змей, которым древние приписывали колдовскую власть». Увы! Бедная Эжени! в комнатке при свече, бледный ледник в окне на расстоянии выстрела, она зубрила определения для завтрашнего урока Клотильды; в деревянной шкатулке хранились марки{34}, аккуратно вырезанные из конвертов миссионеров; ничто не нарушало вечерний покой; с гор к черно-белым домикам небольшой граубюнденской деревушки, которую даже в полдень омывал лунный свет, спускалась тишина. Из старого отцовского словаря Литтре{35}, до сих пор пахнувшего сигарами, пришлось вырвать семьдесят первую страницу; чтобы Клотильда ненароком не наткнулась на словцо, расположенное между augmenter и aulique! утром до зари через крохотную площадь гнали коров, и Эжени долго потом не спалось. Она вспоминала отца, дремавшего на церковной кафедре. С рассвета он возился на своей плантации, окапывал краснокочанную капусту, покрытую жемчужной росой; дед, крестьянин из Зееланда, из кожи вон лез, чтобы выучить сына; тот стал пастором, но только усаживался на кафедре, сразу засыпал под пение гимнов, как когда-то его старая мать засыпала по вечерам, штопая чулки из черной шерсти; она складывала их на краю стола и ложилась на стопку лбом. В конце концов, паства возмутилась, церковноприходской Совет устроил тайное совещание; уполномоченный Государственного Совета инкогнито присутствовал на проповеди; это случилось в воскресенье суровой зимой 1871‑го года; когда из кранов питьевых фонтанчиков торчат сосульки, а речка превратилась в тонкую черную нитку, пересекающую бесконечную белизну, кто же не заснет в тепле, исходящем от печки и от всех этих божий созданий в меховых шапках? Пастора отправили на пенсию, он, было, занялся садоводством, но вскоре умер. Эжени нанялась к Бонен в Померанию, вырастила им Эгона и Гельмута; потом к Годанс де Зеевис в Майланд обучать хорошим манерам и французскому их Клотильду. Ее держали до самой свадьбы: прощайте, прощайте, родители, папаша Зеевис, друг арендаторов, и мамаша Зеевис, огромная, краснощекая, как размалеванная деревянная кукла; дочь пошла в нее — такая же румяная, высокая, дородная: плывущая над толпой фигура базельского карнавала. Французский консул, маленький и худосочный, встревожено посмотрел на Клотильду. Связей у него практически не было, пришлось заняться алжирскими винами, он доехал до пустыни, покрыв затылок платком, вылезавшим из-под соломенной шляпы, женился в Лионе, когда еще ел на клеенке кровяную колбасу и яблоки. На несколько часов ветхозаветная мадмуазель Коттен покинула гамак, куда в одиннадцать ей, старой рыбе, обмотанной зеленой сеткой, Джемс Бембе приносил размоченный в вине хлеб, наклонилась к Джемсу и произнесла пустым голосом глухих:

— Мсье Ларош, вы говорили о Персии, а где собственно эта Персия?

Глухая от рождения она верила в любовь и счастье. Но Джемс, сидевший между ней и мадам де Гозон, старался привлечь внимание германского посланника, Гельмута Фрейхерра фон Бонина, обладателя светлой, легкой, эфемерной бородки, точно такой же, как у его несчастного кайзера{36}. Вечером, щелкая подтяжками, министр скажет: «А заметили ли вы за столом, дорогая, весьма симпатичного молодого человека напротив? И темно-русая бородка ухоженная; и кольцо на мизинце; и прекрасные темные глаза. Бесспорно, представитель одной из лучших семей этого края.» Джемс, в нетерпении, повернулся к мадам де Гозон:

— Персия — страна будущего. Вы спрашиваете: что есть Персия? страна Кира Великого и Экбатана; сейчас там от Тегерана до Шах Абдул Агима строят железную дорогу, кстати, мой друг, барон Ройтер. Да! Проект стоит уйму риалов, — прибавил он со вздохом. Что еще? А! Его Величество удалился, а теперь возвращается в сопровождении главного сокольничего. Вы не находите, что он похож на князя Александра Баттенбергского? Великолепные, пышные усы? Нет? Вы незнакомы? Я как раз несколько дней назад целовал руку княгине.

Царь Царей, заняв прежнее место, возжелал одарить двух хорошеньких горничных; слуга вынул из шкатулки два сверкающих колье. Одна потом заложила колье и открыла собственное дело: купила небольшое кафе «д'Аран» на Корниш, куда однажды в апреле заглянули Элизабет и Галсвинта в черной блузке с набивными тюльпанами, чтобы перекусить хлебом и сыром; поутру из озера родилась весна и теперь на дорожных поворотах набрасывалась на прохожих и валила их в траву; повсюду среди примул и прочих первоцветов торчали широко раскинутые руки и башмаки с новыми набойками. Вторая горничная красовалась в колье, зиму, две зимы, а потом пропала, затерялась, как булавка, неизвестно где.

— Вы знаете, их нравы сильно отличаются от наших; они же не привыкли к обращению с дамами, верно? У них же гаремы…

Джемс окончательно пришел в себя только, когда подали салат а ля Багратион, к моменту возвращения его Величества и главного сокольничего, которого особенно ждал маленький и худосочный французский консул, приготовивший речь. Никто не поднимал глаз к голубому озеру, чудесным образом державшемуся на потолке, нашему тоже, наверное, удивляются существа с каких-нибудь других планет. После еды Джемс заторопился к выходу, наступая обтянутыми, будто перчаткой, желтыми ступнями на ноги приглашенных; но германский министр успел спрятаться за женой, розовой с еле заметными трещинами на фарфоровой коже. Клотильда пришпиливала шляпу к волосам, распространяя запах пота. Чета Ларош удалилась: он, выпрямившись, целясь в небо острой темно-русой бородой, взволнованно шаря по сторонам взглядом антрацитовых глаз; она, легонько, как при езде в повозке, покачивая головой. Повозка остановилась на краю садовой террасы, откуда виднелись ивы и кладбищенский плющ, и откуда теперь доносились громкие голоса праздновавших крестины.

— Спойте нам что-нибудь, Адольф, — вскричал доктор.

Адольф тщательно вытер русую бороду, на которую накануне вылил дрожащей рукой несколько капель «Вилльнева», положил салфетку и встал. Смущенные Анженеза принялись разглядывать тонкие, желтые, с возрастом отекшие и покрывшиеся морщинами руки, лежавшие на краешке скатерти; как их в детстве научили, так они и клали свои руки на скатерти, которые вышивали еще их прабабки; старая чудачка с горечью думала о потолках в три с половиной метра; ванные комнаты? Ха! — усмехалась она — Конечно: две, три ванные и две, три, пять гостиных! На охоту выезжали в зеленых костюмах, перо дрожало на шляпах, летели среди берез, пригнувшись к лошадиным гривам, дядя, братья, кузены и князь; она не успевала сглатывать слюну, и брызги летели на все вокруг. Давным-давно она вышла из почтового экипажа, пышно распустились примятые кринолины, гроздья локонов заблестели в рассветных лучах. За Риги{37} вспыхнуло золотое пламя, гора стала прозрачной, бледно-сиреневой, теплый розовый свет согрел ледники, мимо с другими охотниками в ярко-красных султанах проезжал верхом Луи Анженеза. Он заточил жену в обитой зеленым бархатом гостиной; она отправляла ребенка на прогулку с нянькой и, склоняясь к роялю, играла Шопена; Вальтер палкой ворошил гигантский муравейник Буа-де-Шен; крестьяне привезли ребенка обратно на грохочущей телеге, мальчик вскоре умер: оса ужалила его в горло, когда он ел черную вишню; уставившись в низкий потолок, она наблюдала за движением солнечных бликов; потом у них родилась дочь, девочка строила в саду домики из мха, а зимой переносила их в гостиную под стол, потом сын-транжира. Где он теперь, в каком краю? В приемном кабинете Луи Анженеза тайком прикладывался к красненькому, потом мало по малу перешел на коньяк. Руки начали дрожать; силы иссякли, ни зубы дергать, ни новорожденных принимать. К счастью он был протестантом, а не католиком, иначе тело загорелось бы от свечей во время отпевания. Дочь вышла замуж за соседа, дом которого, обнесенный шпалерами, возвышался над тремя террасами; на второй террасе росли нарциссы, на третьей — гортензии и бессмертники, между ними колючее деревцо, неизвестное в наших широтах, уж дети-то навсегда его запомнили. На чердаке валялась обветшавшая серая плетеная мебель. В детстве Эжен и Элиза обстреливали корзину из старинного нионского фарфора, стоявшую у кладовой, где хранились седла и сбруя; в чулане мыши бегали по орехам и с ужасным грохотом раскидывали их во все стороны; было так дивно сухо, самое сухое место на свете; любые болезни излечились бы на розовых теплых плитах, под балками, с которых свисали осиные гнезда и слышались звонкие шажки когтистых голубиных лапок. Доктор кончил плохо: белая горячка, но жена оставила его в алькове за зеленой репсовой занавеской и ушла к дочери, жившей рядом, буквально на расстоянии выстрела; так уж расположены четыре дома на последнем отроге Юры. Дом встречал восход и закат, за бесконечной линией альпийских хребтов иногда, в особые дни угадывалось голубое и светлое пространство, море. Однажды их навестил кузен Соловей с женой мадам Каролин Тестю{38}. Гостившая тогда в доме кузина Женни де ля Лиматт{39} входила в ружейную комнату и за ней тянулся запах реки и ветивера. «Попробуйте, кузен, немножко василькового отвара», — предлагала она. Кузина жила в Цюрихе рядом с Гроссмюнстером в квартире с мебелью красного дерева, выходила из спальни, откуда несло затхлостью, медленно пила васильковый отвар, поданный служанкой Петитплюи, и первый солнечный луч заставлял петь для нее позолоченную статую Карла Великого{40}. Каждое утро кузина пыталась отрезать незаметно превратившийся в рог, враставший в плоть ноготь на большом пальце левой ноги. Ничего не получалось, слезы лились рекой; пила бы здесь не помешала; Поль отстриг ей ноготь прямо перед самым отъездом в Камерун, уже сидя на двух чемоданах, покрытых козьими шкурами. В то время ногти на ногах часто твердели, рога прятались в туфлях. Только у Джемса Лароша ногти были тщательно ухожены; он ежедневно мылся с головы до пят; чувствовал ответственность перед согражданами.

«А как поживают ваши дети, кузина?» — прозвенел, словно настенные часы, тонкий голосок; Женни де ля Лиматт заговорила.

У Каролин Тестю голос низкий с ароматом роз: «Слава Богу, хорошо».

«А тетя Розетта?»

«Плохо поживает».

«На последнем издыхании, — вздохнула мадам Анженеза. — Ваш брат Улисс очень добрый. Очень. Сюзетта сказала мне, что он навещает ее каждый день».

У подножья террасы расстилался кантон Во, красоту которого напрасно воспевал соловей, на его рулады никто не обращал внимания. Лес Буа-де-Шен, окаймленный розовым вереском и можжевельником, спускался к белому песчаному берегу и по вечерам выгуливал на речной глади длинные тени. Улисс, — в добрый час, в добрый час! — помимо статей в «Альманах хромого вестника»{41} каждый год писал по книге с религиозными наставлениями. Тетя Розетта жила одна-одинешенька в маленьком домике на восточной окраине деревни; окна выходили на заброшенный виноградник, который подъедали овраги и затеняли ивы и заросли кустарника, если бы старый аптекарь Улисс, носивший черную шелковую ермолку, убил тётю Розетту, он там вполне смог бы спрятаться; столовое серебро, каждый прибор в отдельном мешочке, она хранила под высокой черешневой кроватью в большом, с замками, сундуке из необработанной ели. Улисс навешал тетю, она к тому времени уже оглохла, Мартан Бембе окучивал виноградник, подрезать лозы и снимать лишнюю листву приходили крестьянки из Савойи, один платок на голове, во втором завязаны пожитки, оплата после завершения работ, и они торопились вернуться в дикую Савойу к своим младенцам, подвешенным к стене за пеленки; бабка Селестина снимала детишек дрожащими руками и вливала в посиневшие от беспрерывного крика ротики немного водки; в деревне оставались только мужчины и старухи; крестьянки с огромными корзинами, обшитыми белой тряпкой, возвращались как с войны; Мартан Бембе запирал их в комнате для прислуги, где они спали, не раздеваясь, раскрыв рот; воздух спертый, хоть ножом режь; в два часа ночи выходили, шлепали в грязи по откосу, слепые и молчаливые со сна, расползались по винограднику, как плезиозавры; и кто бы описал тот вред, который они наносили, срезая в темноте еще до наступления утра несущую ветку? На заре они возвращались обратно для короткого отдыха, Мартан Бембе отпирал комнату, через пять минут, проглотив кофе, они уже опять толпились на узкой тропинке, спускавшейся между виноградниками и шато де Коттен в овраг; птицы в саду только просыпались. Появлялся Улисс, усаживался в кресло, обитое зеленым бархатом, вытаскивал из кармана аптекарскую ермолку, натягивал ее на квадратную с всклокоченными непослушными седыми прядями голову и начинал беседу с глухой Розеттой. Никто не знает, что уж она ему пообещала однажды, но, стоя на крыльце, он кричал: «Кузина, спасибо, благодаря вам мои дети ни в чем не будут нуждаться»; на темной начищенной лестнице он столкнулся с Сюзеттой, которая принесла липы от мадам Анженеза, ведь у тети Розетты липа не росла, как и у священника, перед домом одни рябины, а по стенам вился виноград, опрысканный купоросом; дом выцвел в зелено-голубой и сливался с виноградником. Богосозданные виноградники изменили цвет в конце столетия{42}. Тетю Розетту нашли утром мертвую, открытый рот обнажал беззубые десны, посиневшая нога свесилась с кровати; вскоре Улисс принес хранившееся у него завещание; Галсвинте на память он подарил сахарницу и тяжелый серебряный кувшинчик, на котором были выгравированы инициалы «SD»; состояние исчислялось приблизительно двумястами тысячами франков; недвижимое имущество: луга, виноградники, маленький зелено-голубой домик и акции Главного общества российских железных дорог, писатель-пройдоха быстренько продал бумаги Луи Ларошу, принимавшему его с кнутом в руке и отгородившемуся от мира штанами с тройной подкладкой, пахнувшей конским навозом. В маленьком домике Улисс поселил съемщицу, кузину: старую, глухую и очень жадную, изнашивавшую чудные вуалетки до дыр. Несправедливая тетя Розетта покоилась теперь под далиями и увядшими осенними хризантемами; а Галсвинта приходила с зеленой лейкой и поржавевшим совком и выкапывала ямки для анютиных глазок и незабудок. Правда, покоилась Розетта неспокойно: всякий раз, когда Галсвинта подавала чай мадам Луи Ларош или Эмили Фево, а потом — мадам Шахшмидт, приехавшей посмотреть на дом и сказавшей, что он — «великолепный», а потом, уже в городе, прежним своим подружкам по пансиону — на встречу она наденет черную юбку с набивными тюльпанами и черную кружевную блузку — несправедливая тетя Розетта, завещавшая состояние аптекарю Улиссу, переворачивалась в гробу. Каролин Тестю проскользнула меж веточек куста, увлекая за собой сухие листья: трудно ей держаться прямо под тяжестью темных волос. Когда они опадали, медная лампа легонько покачивалась: до появления машин деревня дышала в полной тишине, белые голуби мира летали в безмятежном воздухе; господа из Совета администрации в узких брюках, лица закрыты бородами и бакенбардами, стояли, пряча за спинами голубей, в красных бархатных ложах, в приглушенном свете слева от сцены; лица зрителей, широкие и узкие, бледные и пунцовые теперь казались одинаковыми, цвета грязной овечьей шерсти; Галсвинта была в кипенно-розовом платье с воротничком, обвязанным кружевом, и в приталенном длинном жакете — платье сейчас висит в комнатах с высокими потолками, где пляшут язычки пламени, но не подходит ни одной, даже самой изящной, женщине. Джемс Ларош бросал на зрителей встревоженный взгляд; его невеста уехала в Граубюнден, вагон просел, когда она поднималась на подножку, показывая серый плотный шелковый чулок; еще двенадцать пар чулок лежали в старинном комоде, увенчанном двумя подсвечниками с желтыми свечами; луна и в полдень освещала окруженную бело-черными домами, белые камни и черное кованое железо, площадь в Майланде. Президент Совета администрации покинул виллу, стоявшую на берегу реки Арв напротив виллы Адольфа; от реки Элиза возвращалась извилистыми тропинками аллеи. Наглухо закрытое окно Густалова слабо поблескивало, сложно сказать, исходил ли свет изнутри, из комнаты с орешками, или стекла отражали лучи вселенной, планет, неба, лежавшего на горных вершинах. «Элиза! Элиза!» — вероломно подзывала свекровь, свесившись из окна комнаты, где на бежевом расшитом золотом ковре нежилась «История Швейцарии» М. Гоба{43}. Элиза подошла к дому, сумасшедшая нагнулась, испустила радостный вопль и вылила ей на голову содержимое ночного горшка. Элиза увернулась, вздохнула, вошла, необычно покатая спина. Сумасшедшая, седые волосы дыбом от дувшей с ночи бизы, продолжала: «Элиза! Элиза!» Шано с трудом соединял на животе ладошки коротких рук и благодарил Бога за то, что жизнь прекрасна. Тем временем президент Совета администрации, его сопровождал маленький нервный секретарь с глазами черными, как у жеребят, и с такими же, как у них, мурашками по коже, устремился к мадам де Гозон, обладательнице совершенно круглого, с какого бока ни посмотри, носа, завитых буклей надо лбом и, как положено прелестнице, в декольте; после смерти мадам де Гозон витрины табачных лавок еще долго будет украшать ее сильно ретушированный портрет, чаровница 1890‑го года, пышная грудь, букли над бычьим лбом, мощные плечи, расцветшие за пол века без войны, рекламирует сигары, а у самой давно земли полон рот. Дива пропела!

Anges pures! Anges radieux!{44}

«Давайте же… Давайте», — быстро скомандовал президент, всю неделю он работал в банке, но по четвергам, вечером, усаживался в театральной ложе, спрятавшись наполовину за красной бархатной занавеской; Чин-Кай-Чек, продавец чая и ковров, в 1875 году получивший в Женеве гражданство, с почтением, свойственным его нации, протянул клетку; маленький секретарь лихорадочно схватил ее.

«Вперед! вперед, проклятье! Ну, футы, Господи».

Голубки выпорхнули, неся на шейках бриллиантовые браслеты; одного схватил Фауст, другого Марта, а дива, мнимая голубка, взяла браслеты, нанизала их на запястье и грациозно взмахнула покрытой свинцовыми белилами рукой, голубки взлетели к сводам потолка, превратив театральное небо в настоящее. Со двора до террасы, где праздновали крестины, еле доносилось туманное воркование. Вот уже несколько минут кузина Лора жестами старалась привлечь внимание мужа; наступила ночь, бархатный полет козодоев; Эмили Фево, казавшаяся еще бледней из-за толстой перекладины черных густых бровей, разделявшей лицо на две неравные части, притворилась испуганной, прижалась к соседу, прикрыв ладонями необычайно жесткие, каменные волосы; в воздухе чувствовался легкий запах пота. Кузина Лора косила глазом на пастора; она без конца посылала сигналы жителям земли. «Спойте нам еще что-нибудь, Адольф», — попросил доктор и, ища поддержки, обвел присутствующих взглядом. Адольф долго не жеманничал, встал, правда, слегка пошатываясь, для него, видно, Земля вращалась быстрее, чем следовало, и громко пропел Credo du Paysan{45}. Анженеза повесили головы, смутились, положили руки на колени и принялись разглядывать свои желтые, слово прутики орешника, и узловатые, как ветки потолще, пальцы; кузина Лора сильно косила. Кузен Эмиль лорнетом отстукивал ритм по столу; на последних нотах, он собрался уходить.

— Уже?

— Пора, а то не успею на ночной поезд.

— Луи, наверное, уже запряг лошадей.

Мартан Бембе придерживал во дворе огромную животину, чудом избежавшую всемирного потопа. Кузен Эмиль, директор железной дороги, отдал распоряжение остановить поезд в городке, несмотря на то, что в вагоне ехали три королевских высочества. «До свидания, до свидания». Кузина Лора из римских Фарнезов покосилась на доктора, тот улыбнулся, польщенный. Где-то в ночи вокзальный служащий с серебряными пуговицами дунул в рог дикой серны, который носил через плечо на перевязи. Поезд остановился; Эмиль быстро сглотнул слюну и поднялся в зарезервированное купе. Вдруг все увидели Джемса Лароша, бегущего вдоль поезда и, словно белый кролик, вытягивающего из кармана часы; но их высочества спали. Все вернулись в гостиную; снизу, откуда-то из-под земли, доносились удары копыт лошадей, стоявших в конюшне. Около 1840‑го года пол в столовой переделали, Розали Буверо, держа сына за пятку, приказала ему нащупать палкой дно подземелья. Геркул-Зигфрид Буверо запомнил это на всю жизнь. Кто-то нарисовал юную цветущую Розали со спины, тонюсенькая талия, тонюсенькие пальчики пощипывают струны арфы, сплющенная голова повернута к стене, лица не видно, размеры, как у мертвых, уменьшены в три раза. Червячки грызут ее кресло, а Селестина, однажды, неловко взмахнув метелкой, сбила лепесток деревянной розы, украшавшей спинку; это один из грехов, который она замаливает в тени огромной савойской церкви, слишком большой для ее деревушки, ожидая часа встречи в раю с двенадцатью братьями. Это Розали давным-давно ездила на ужин в Грас и это ее жениху графиня де Порт томно говорила: «Жюст, помешайте салат». Теперь в Грасе престарелые господа с бородками цвета перец-с-солью навещают по воскресеньям Луи Лароша. Луи Ларош ждал гостей; когда он надевал бархатные штаны, то ходил, слегка выворачивая ступни, и брючины шумно, как лебединые крылья, хлопали друг об друга. Он только что продал два виноградника, Су-лэ-Грас и Монивер. Виноградари не слишком преуспевают, на стекольной фабрике, строящейся в городке, можно заработать гораздо больше.

— Получается сплошная выгода, ведь смотри, совсем мало выжали литров в урожаи, до того мало, что мне самому в пору платить мерзавцу Бембе… Да ответь же, ты меня слышишь?

— Да, если так посмотреть… Если хочешь… Но так жалко Бернара.

— А что Бернар? он выгодно женится. Он из себя видный… И пусть за кроликами следит получше, за ангорами, которых я подарил. Нет… Он так не разбогатеет, как я, куда уж! А! сколько я сил положил!

Мадам Луи дернула плечом, пытаясь приподнять низкую левую грудь; проверила, крепко ли держится лорнет на бриллиантовой булавке, пригладила волосы цвета перец-с-солью. Джемс приближался, под мышкой зажата тростниковая трость с золотым набалдашником, светло-серый котелок чуть сдвинут набекрень, шведские из грубой кожи желтые перчатки украшены черными вставками на швах. Из-за того, что Джемс часто проводил рукой под подбородком и устремлял его в небо, борода образовала тупой угол с лицом. Джемс недавно получил место в совете директоров стекольной фабрики. Его жена подняла руку, чтобы поправить шиньон и показала расплывшееся под мощной мышкой пятно пота. Джемс сохранил молодцеватый вид; со спины в него даже вполне можно было влюбиться, но ровно до тех пор, пока он не поворачивал голову, и девушка не замечала лежащую на плече бороду, похожую на лишайник. Их молодость жила в мутных зеленоватых зеркалах с подсвечниками по бокам, в отражениях стеклянных дверей, далеко-далеко, за тысячу миль от сегодняшнего вечера, который они проводили вместе в теплом приветливом свете керосиновых ламп; одна была с абажуром из прозрачного фарфора и подтекала немного у фитиля, так нефть выходит на поверхность скважины, другая — с медными каннелюрами, — раз в неделю старый Луи Бембе спицей счищал с них черный налет. Мсье Луи отвергал электричество и автомобили. А его брат, недавно купивший Энтремон, это недалеко от города по правой стороне, наоборот, везде у себя пустил электричество по серой деревянной обшивке и зеленым проводам.

— Претендент на трон, — манерно произнес граф де ля Вилльфорест, голос у него был тонкий, немного высоковатый, как у всех французов, — претендент на трон допускает ошибку за ошибкой! «Эти Орлеанские! чему уж тут удивляться?»

Рука Джемса, подносившая к губам стаканчик с вермутом, дрогнула. Граф лично знаком с претендентом?

«Разумеется, — ответил тот снисходительно. — Я заметил его на церемонии в Париже, ну, не его, конечно, а королеву; такая красавица! Там присутствовала вся семья, де Брагансы, Орлеанские и прочие… Королева на выходе взглянула на Морраса из «Аксьион франсез»{46}. И крайне взволнованный Леон Доде, сморкнувшись, сказал ему: «Моррас, вы свое заработали».

Граф тоже громко высморкался, внимательно изучил содержимое носового платка, сложил его и, быстро вытерев всегда немного влажные усы и бородку, сунул в карман.

— Неправда ли? — сказал Ларош, трепеща, — королева очень добра? и проста в общении, очень…

— О! простая, да, но очень великосветская дама.

Джемс вздохнул; доведется ли ему когда-нибудь увидеть настоящую европейскую королеву, сухопарую, с плохими зубами, вместо всех этих возвращающихся в Болгарию или Сербию, стоящих в дверях вагона и рассматривающих его сквозь лорнет на цепочке из ляпис-лазури монархинь с жирными волосами, похожих на малышку Перротти, торговку рыбой; за их спинами постоянно толкутся, демонстрируя прекрасный белозубый оскал чернявые, ярко одетые мужчины. Старый маленький граф де ля Вилльфорест продолжал жаловаться на претендента, и мадам де Гозон, обладательница круглого, с какой стороны ни посмотри носа, пихнула локтем мсье де Гозона, похожего на плохо выбритую обезьянку, с золотым браслетом на запястье: «О! да, граф, — сказала она, — вы правы: эти Орлеанские…» Старая графиня де ля Вилльфорест, закутанная в шали, появилась в глубине зеркала и вскинула мертвую голову, убранную цветами.

«Розы? — сказала она. — Хотите знать средство, чтобы они дольше стояли. Я их замачиваю на сутки в тазу и потом, понятно, мне же нужен таз, — тут на губах у нее появилась отвратительная улыбка, — вынимаю и ставлю в вазу».

Роза тихо увядала, ее лепесток упал на инкрустированный деревянный столик, муравью показалось, что прогремел гром — он перебежал мощеный двор Грас и юркнул в щель под окошком. Розы, высохшие под черной металлической сеткой, розы, выкрашенные Мозетти в розовый и голубой цвета, розы, которые гладью вышивала Маргарита, жасмин у порога, розовый и зеленый дракончики и незаконченный алфавит медленно разъединяли камни дома, где праздновались крестины.

V.

У забытой девочки, вышивавшей когда-то циферку своих нежных лет между двумя китайскими дракончиками, зеленым и розовым, страшно разболелась голова; неизвестно, кто отправился к родителям с вестью, что Женни — или Софи? — умирает; мать в спешке закрепила ворот красно-коричневого платья волосяной брошкой. Кто-то сошел с ночного поезда из Германии; на заре она уже была во дворе дома и пошла к двери по белым розам. Лароши, сторонясь поминок и траура, ехали по главной улице городка в «Универсале», заводили его спереди, а залезали сзади; мужчины надевали специальные очки и каски, женщины заматывали головы серыми треугольными платками и покачивались, как огромные карнавальные фигуры, почти на высоте первого этажа. Только одно ореховое дерево, росшее на лугу рядом с Сан-Дене, уцелело; остальные засохли от старости, и младший Бембе, сорванец; возвращаясь из школы, он частенько подбирал валявшуюся между витриной сосисочной и араукарией, перевязанной розовой ленточкой, пунцовую маты пьяницу — седенькая учительница с треугольным лицом, прислонившись к платану, смотрела ему вслед и плотнее укутывала слабую грудь черной бархатной накидкой — бедняцкие панталоны, доставшиеся от дедушки, доходили ему до середины икры, на голове соломенная кепка, вечно простуженный; частенько тайком наведывался в Сан-Дене к орешнику за хворостом и с горем пополам тюкал тупым топором толстую ветку, желтую под черной корой и сладкую, как лакричная палочка, купленная в Рекордоне на Рождество. Ветер, вечерний жоран{47}, собирал на розовой черепице над чердаком и под серыми осиными гнездами кучки летучих семян клена-сикомора. В то лето над рощей проносились жуткие тучи с градом; у липы словно появилась еще одна огромная крона, не успевшая пустить корни и летевшая по воздуху. Эжен выскочил, сломя голову побежал на распухших ногах из дома, расшатанная ступенька крыльца с двумя пролетами глухо зазвенела, как колокол, зарытый в землю, и, остановившись на краю террасы, с высоты полуюта корабля, каждое утро приближающегося к кладбищу, запускал ракеты, взрывавшиеся белыми клубами в утробе серо-желтой тучи.

— То, что ты делаешь, действительно эффективно и нужно? — интересовался будущий зять, который ходил за Эженом хвостом и, как глухонемой, с улыбкой следил за движением его губ.

Маргарита год провела в Германии в пансионе фройляйн Нахтигаль, ронявшей кусочки всего, что подносилось ко рту, на пышную грудь; на прогулке Маргарита вдруг резко наклонилась вправо, закрыла глаз рукой и глядела на перевернувшийся вертикально пейзаж.

— Посмотрите, кричала она, запыхавшись, какие краски! Краски природы! Майзи, Эрика, нагнитесь. Ну, видите, а! Так и лес зеленее, и пшеничные поля желтее, а?!

Они приехали в самое сердце Саксонии, сухой холм, засаженный соснами; Гете в огромной соломенной шляпе сидел у садового домика{48}.

Uber allen Gipfen

Ist Ruh{49}.

Йенские студенты устроили праздничное шествие в честь годовщины «Разбойников» Шиллера и отправились в Веймар кто пешком, кто верхом, кто в коляске. На горизонте поднялось серое облако, двигавшееся с большой скоростью и сохранявшее четкую форму овала, хотя и должно уже было превратиться во льва, дерево или химеру: первый дирижабль, Princesse Louise{50}, названный в честь бледной, прыщавой принцессы — маленькие глазки экономки и муфта из скунса. Гельмут с приклеенным под носом клоком ваты шел первым и между Дорис, Элен и Майзи, резвившихся на лугу с маргаритками, разглядел Маргариту. Он бросил цветок, она поймала и зажала в ладони; вечером город загорелся, огненный поток факелов лился по узким улочкам, на которых отчаянно звонил трамвай. Фройляйн Нахтигаль — в руке плетка, доставшаяся от дяди, бывшего управляющего цирка Берберус, — стояла в вестибюле, устланном голубыми циновками. Гельмут прибыл на городской вокзал с корзиночкой, перетянутой веревкой, вышел, улыбаясь выразительным ртом. После скудного вегетарианского обеда мать, она носила бледно-сиреневое платье без корсета, Reformkleid{51}, посадила Гельмута на поезд; вернувшись домой, где вечера напролет ее мощные руки, — они могли бы обнимать стайку ребятишек, не сгинь муж в колониях, — были заняты резными столами, принялась обтесывать и обжигать дерево, а потом вся в дыму, обернувшись фартуком из грубой шерсти, гравировала на дощечках максимы. А вот Гельмут, не совсем понятно, чем он занимался в Берлине; жить становилось все труднее; тесновато было в Германии. По утрам они с матерью съедали по два ломтика черного хлеба с топленым свиным салом, выпивали по чашке кофе из желудей без молока; в час дня — картошка с рыбой или грибами или жесткое мясо; если в четыре пили кофе, то вечером позволяли себе лишь два ломтика черного хлеба с топленым свиным салом или иногда копченую рыбу и заканчивали чашкой желудевого напитка. По дороге из Йены в Веймар Гельмут думал, что учеба закончилась и теперь старая мать в бледно-сиреневом Reformkleid ждет его в песчаном Бранденбурге. В тот вечер, в доме, который теснили кусты роз и жасмина, Гельмут ел цыпленка в сухарях и форель, накануне выловленную будущим тестем специально для него, а на следующее утро, за завтраком, скреб ножом круглый шмат масла, обернутого большим листом горечавки, которое старый Бембе, никогда не плативший по счетам, принес из Жирвина; желе из красной смородины светилось на столе, как лампа под абажуром алого шелка, солнце, передвигаясь по дуге озера, проникало в самую глубину выходившей на юго-восток комнаты, благословенные дома, где и летом, и зимой, солнце отдыхало часами.

«Спроси, наконец, чем он собственно занимается, — говорила она мужу накануне, — улыбка у него вроде хорошая, но шрам на носу, да… он, конечно, воспитанный, но спроси, хотя бы, что он собирается делать».

Эжен громко щелкал подтяжками. После завтрака повел зятя прогуляться по винограднику; выискал возможность лишний раз взглянуть на Сан-Дене и филлоксеру, будь она неладна, и на Комб-Валиер, там кто-то набезобразничал, то ли люди, то ли лисы, жаловался виноградарь, и листья помяли… «Подлюга», — еле слышно выдохнул Эжен, и щеки его побагровели; молодой немец лишь смотрел и любезно улыбался, как глухонемой; на сухой невесомой земле виноградника виднелся след метлы, взмах пушистого хвоста. В полдень ели жареную курицу, картошку, запеченную завитками, и салат с ореховым маслом. Накануне мать перемыла яички, сложила их в широкий желтый горшок, и льняной тряпочкой, где еще сохранились вышитые красной ниткой инициалы какой-то покойницы, протерла огурцы, чтоб не кололись. И в этот год Бембе из Капита принес росшие на винограднике персики, мелкие, белые, сочные с тонкой кожицей, и со вздохом поставил корзину на стол: «Среда пришла, еще неделя прошла». В одном из трех кухонных окон показалась голова старого Бембе, никогда не платившего по счетам, никто не слышал, как он прокрался по круглым булыжникам двора; Бембе оставил в городке свою повозку, двигавшуюся в такт лошадиного дыхания, на вдохе — вперед, на выдохе — чуть откатывалась назад; вообще на Гран-Рю всех лошадей немного пошатывало, словно от бортовой качки. «Лисичек не возьмете? У меня славные лисички; вам отдам по восемьдесят сантимов за кило». А ведь сам задолжал уже триста шестьдесят франков, с тех пор, как его начал навещать доктор, поднимавшийся всякий раз по ложбине Превондаво, розовой от тимьяна или черной от ежевики; Бембе собирал лисички у подножья горы Доль и видел взбиравшийся по ней караван отца Гиацинта, Американки и Галсвинты. Легкое благоухание персиков, запах огуречного рассола и лесной прелый дух лисичек смешивались с запахом пыли, старых книг и совершенно особенным, похожим на аромат сухих роз, запахом бумаги, заполнявшим комнату с балконом. Муж вернулся:

— Ты выяснил, чем он занимался?

— О! я ему спуску не дал; он ничего не понимает в земледелии; не поверишь, он меня на винограднике спросил, какое вино будет, красное или белое? и что за деревца такие здесь растут? Ну, неважно, он сказал, что собирается хорошо зарабатывать. Уверяет, что получит место пастора где-то, в Гарце что ли, я забыл немецкое название. Бедняжка Маргарита! влюблена в него.

— Ох, боюсь я. Мне кажется, что это — Маруф с караваном…{52}

Она смущенно покашляла, словно извиняясь за некстати отпущенную остроту; в ружейной комнате на первом этаже, в той, что расположена восточнее других, в шкафах за стеклянными дверцами хранились старинные книги с зелеными обрезами и в позолоченных переплетах; были тут и «Сказки» Гамильтона и «Сказки тысяча и одной ночи».

— Я боюсь, как бы Маргарита, она может, если что вобьет себе голову, не совершила серьезного опрометчивого шага. Вот они.

Гельмут, еще не освоившийся в чужом племени, прошмыгнул через кухню; мать поздоровалась с ним робко, словно сама была гостьей. Маргарита, раскрасневшаяся, важная, все ему показывала, везде водила, хлопотала, поддерживала то под левый локоток, то под правый, украдкой наблюдая, какое впечатление он производит на доктора, их соседа, и на молодого пастора, назначенного в приходе вместо старого в шотландском колпаке, жегшего сухой малинник; молодой пастор женился на немке, неизвестно, по каким причинам, разорвав помолвку с мадмуазель де Тьенн, руки которой просил еще в те времена, когда был загадочным, как гугенот, красавецем-викарием с гладкими волосами уголовника, глубоко посаженными голубыми глазами, тенью во впадинах щек и служил в деревушке на берегу озера, где водились огромные рыбы, а пустынные берега заросли камышом. «Моя невеста, мадмуазель де Тьенн», — повторял он к месту и не к месту. Между ним и семьей Галсвинты существовала мистическая связь; на заре юности он в новенькой черной сутане наведывался в одно учебное заведение, куда вместе с отпрыском американского банкира и египетскими инфантами определили сына-транжиру. Во главе длинного стола с жалкими плетеными стульями вокруг, восседала мадам Грау и, капнув маслом на пышный корсаж, просила немножко теплой воды, которую приносил маленький, верткий, как обезьянка, португалец. Молодой викарий наведывался иногда по вечерам; «моя невеста, мадмуазель де Тьенн», — повторял он к месту и не к месту. Потом он поселился со своей немкой при приходской церкви в деревне Галсвинты; и это еще не все. Гельмут уехал, со сложенным вчетверо масленым пирогом в чемодане. Маргарита, сутуловатая, вечно уставшая, проводила его на городской вокзал; после поднималась пешком, больше повозки у них не было; конюшня опустела и теперь служила складом для садовых тачек. Кайу бросился ей навстречу, волоча цепь вдоль железной сетки, одним концом закрепленной за стену дома, другим за ракитник у калитки, летними вечерами вполне можно было представить здесь танцующих бродячих акробатов. «Натянуть канаты», — кричали они, и большой барабан замолкал. Маргарита села у окна и снова принялась за работу, за розу. Неблагоразумная Маргарита вышивала гладью и венецианским крестом цветы и птиц, рукодельная живность разрушала дом не хуже какого-нибудь дерева, пустившего корни между камней в стене. Ствол глицинии как удав обвил железные перила крыльца и расшатывал кованый с красной плиткой на полу балкончик комнаты с гирляндами, пахнувшей сухими розами. Кирказон все сильнее дымил фиолетовой трубкой у беседки, а бамбук, шуршанием листьев напоминавшей о Петре Ивановиче, спешившем, поправляя на ходу монокль, на поиски жены, которая уже утопилась, из-за пустяка, из-за грубого слова деспотичной бабки, бамбук каждый год прыгал, ноги вместе, все дальше, и приходилось его выкорчевывать либо совком для прополки роз, либо лопаткой потяжелее, для пионов. Тыквы карабкались на собранную миллионы лет назад кучу компоста из буйно разросшихся в доледниковую эпоху сорняков. Ночью Эжен просыпался, подходил к окну; его мучило удушье; с террасы в бледном свете звезд он ясно видел бронтозавров и плезиозавров, бродивших по садам. Кайу тихонько постанывал в коричневой будке рядом с овальным фонтаном, на конце медной трубки смеялась рожа с вечно открытым ртом, из которого текла вода. Эжен всех уверял, что следующий год станет для него последним, но он уже давно это повторял, и Маргарита лишь слегка пожимала плечами в ответ. Вообще-то ему едва исполнилось пятьдесят пять, столько же, сколько отцу Арнеста, приносившему из Живрина форель или сливочное масло, завернутое в большой лист горечавки. Эжен едва притрагивался к еде и все плотнее запахивал на груди серый шерстяной жилет, который вдруг стал ему очень велик. Он с трудом отрывал распухшие ступни от земли виноградников и медленно передвигал похожие на мраморные бочонки ноги. Жене его не понять. Маргарита у окна вышивала гладью розу. Отец страдал какой-то непонятной болезнью; врач, когда-то купивший дом старой мадам Анженеза, его жена все вздыхала за столом из-за вшитого желудка морской свинки, два раза в день внимательно осматривал Эжена, приглаживая бородку и думая о совершенно посторонних вещах все десять минут обязательного визита; ему еще потом по долине Превондаво, розовой от тимьяна, подниматься к старому Бембе, никогда не платившему по счетам. «Сколько у меня работы! — его глаза увлажнялись от любви к себе — с утра до вечера, а ради чего? ради этой женщины с бледным лицом; к счастью, у меня есть садик…» Из расположенного на небольшом склоне к западу от дома и обнесенного стенами сада с красной смородиной и помидорами открывался прекрасный вид на виноградник Сан-Дене, — любимца солнышка, любая тень, даже от раскидистых ореховых деревьев на лугу Клош, обходила его стороной, — и виноградник Су-ле-Вилаж. Доктор откланялся. «Ты здесь, Маргарита?» Дверь тихонечко затворилась, никто не ответил, никто не услышал, он остался один, мокрый от пота, цеплялся опухшими руками за край кровати, качавшейся на спине уплывавшего дельфина. Женщины успокоились, температура вечером была ниже, чем утром; теперь она упала ниже 36°, Эжен потерял сознание, срочно позвали доктора; доктор воткнул секатор в подпорку; машинально сунул в карман старых брюк рафию, кончик которой так и торчал оттуда те полчаса, пока человек боролся со смертью; когда доктор вытащил платок, чтобы громко сморкнуться, рафия упала рядом с кроватью на линялый коврик с еле различимыми красными тюльпанами в голубой фарфоровой вазе. Спешно известили Элизу, она вошла, наклонилась, поцеловала Эжена, на подбородке у нее уже тогда росли жесткие волосы. В последнее время если кто-нибудь делал хоть шаг к высокому бюро синдика, Эжен бежал наперерез, хватаясь за сердце. «Нет, нет, это мои дела; оставьте и не трогайте; матушка, вы ищете каталог семян? его там нет, вот, я уже достал». И протягивал в распухшей руке каталог с неменяющимися годами картинками; Эжен в серой душегрейке, в домашних тапочках опирался на стул с круглой кожаной подушкой; он поправится весной; однако ему не довелось увидеть первых нарциссов-жонкилей. В ящике его министерского письменного стола обнаружились документы на ипотеку под залог дома в двадцать тысяч франков. Вытянувшийся на кровати, руки короткие, Эжен напоминал мертвого Клемансо.

— А ваши дела? — спросила Элиза, с трудом расправляя необычно покатую спину.

— Я еще не разбиралась, ни о чем не знаю, кроме этой ипотеки, наткнулась на нее, когда искала документы.

Она помахала бумагой, как машут платочком из вагона поезда. На кухне плакала служанка; племянница Эммы Бембе; ее двоюродный дедушка утонул, и отыскали только его жилет, застегнутый на все пуговицы. Старая Анженеза закончила одеваться, открыла окна спальни, и запах фиалкового мыла поплыл по террасе; ночью распустился первый нарцисс-жонкиль, увы, слишком поздно. Анженеза спускалась по деревянной лестнице, держась за перила для взрослых; ниже, посередине, шли железные перильца для детей. Свет на лестницу падал через длинное, узкое окно, выходившее в комнату с красной керамической плиткой на полу, где выстроились в ряд желтые глиняные и голубые фаянсовые горшки. Галсвинта поднесла бумагу к глазам.

— Вам бы надо очки носить, — сказала Элиза.

— Да, я знаю, мне грозит катаракта, да что поделаешь? — улыбнулась в ответ Галсвинта.

Медная лампа, висевшая под сводами садовых деревьев, вдруг качнулась, с запада, с плотины, подул бриз, обычно приносивший дождь, но в первый солнечный день на его крыльях не было туч, повсюду наступила весна, на всех планетах.

— Я, — сказала старая Анженеза, — прекрасно выгляжу, прекрасно; для моего возраста просто великолепно; читаю без очков; они мне нужны, только чтобы просмотреть, когда работает почта или почитать письма кузины Лиматт, она так мелко пишет, так убористо, да еще и вкривь и вкось. Они в Цюрихе очень прижимистые, все норовят сэкономить на колбасных обрезках.

В этом году на починку крыши фермы пойдет восемьсот франков; урожай бедный, даже не все чаны для пресса использовали, и виноградарь их плохо вычистил; с головокружительной высоты сквозь дощатый пол огромного со сводами верхнего этажа амбара видно было землю, где обмолачивали зерно. «Как — ипотека? я не в курсе, Эжен должен был бы нас предупредить». Она слегла. На следующий день: «Мама, тебе получше?» Дочка усадила ее на плетеный железный стул… «Что со мной будет? — стонала старуха, ее раздражал погожий день. — Ипотека! Мой отец никогда бы не согласился взять ипотеку под залог дома. О! я отлично понимаю! Маргарита выйдет замуж, ты сможешь жить спокойно, тебе много не надо, наверняка, найдешь удобную квартирку в городе, а дом здесь сдашь; а! чем не жизнь для тебя! Вот так вот иметь двоих детей! Поль! Когда же он вернется? Я его обожала, моего любимчика». Галсвинта повязала траурную вуаль вокруг маленького личика; время бродило неподалеку, но не найдя места, где бы остановиться, снова отправилось в путь, подобрав под себя когтистые лапки, к Джемсу Ларошу, его взволнованное лицо походило теперь на костяную пуговицу с четырьмя дырками. Левая высокая грудь мадам Луи до сих пор вздымалась при воспоминании о рыжей шевелюре, остатки которой еще вероятно уцелели на черепе, давно зарытом в землю. Отгородившийся от мира бумазейными штанами с двойной подкладкой, пахнувшей конским навозом, Луи — он разглядывал голубые гортензии Граса — однажды тоже исчез вместе с повозками и лошадями. Мадам Луи покинула обременительное поместье Грас, сняла маленькую квартиру в Женеве, на треть обрезала бархатные занавески и продала шахматы из слоновой кости, принадлежавшие ее предку, почтенному пастору. Однажды время застигло врасплох и Джемса Лароша: взволнованные глаза цвета антрацита, лоб, испещренный глубокими морщинами, томная рука, поднимающая бороду; Кармен Сильва протянула ему для поцелуя вялую руку и строго посмотрела сквозь лорнет, болтавшийся на цепочке из ляпис-лазури; сейчас это взволнованное, твердое, как костяная пуговица, лицо появилось перед Галсвинтой, вошедшей в просторный кабинет, где по другую сторону от портрета одного из Годанс де Зеевисов повесили огромную фотографию отца Лароша в старости, в последние дни жизни.

— Я бы хотела продать русские акции, муж мне говорил…

— Главного общества российских железных дорог? Или закладные Императорского банка поместного дворянства? но, кузина, дорогая! Хо, хо! (Он бросил на нее злобный взгляд.) Лучше, может быть, ваши египетские земельные аккредитивы?

Нет, их она продавать не хотела из-за дяди Альфонса и той фотографии, где он и Фердинанд де Лессепс, прикрыв затылки носовыми платками, сачки для бабочек на коленях, сидели перед палаткой до того неподвижно, что все их мысли угадывались: тоска по большой каменой стене и коричневому мху под инжиром, и по саду, откуда виднелось кладбище, а за ним голубые горы Юры.

«Нет, решайте сами, дорогая кузина, но лучше храните ваши русские акции, храните. По поводу женевских трех процентов я промолчу».

Джемс откинулся в кресле, высоко скрестил ноги, лаковая туфля почти лежала на колене, пощелкал зеленоватыми зубчиками дырокола, потом бросил его на стол, наклонился, схватил папку и, нахмурившись, принялся лихорадочно перелистывать бумаги. Вдруг лицо, похожее на костяную пуговицу, осветила блуждающая улыбка, в первый раз с того дня, когда Время оставило на нем взволнованное, грустное и вместе с тем твердое выражение, с того зимнего дня, когда Кармен Сильва холодно посмотрела на него сквозь лорнет, болтавшийся на длинной цепочке из ляпис-лазури.

«Итак! дорогая кузина, — сказал он, наконец, я займусь продажей акций и, конечно, если вам понадобится совет финансиста, я к вашим услугам; ах! наши родственные связи весьма отдаленные и теряются в незапамятном прошлом; существуют ли они вообще? Кто знает? Но в память о вашем отце, я готов…»

Ее глаза наполнились слезами. Окно выходило на изумрудное море платанов, так и хотелось пройтись по воде; всем, но только не Джемсу. Галсвинта ушла, опустив черную вуаль на маленькое личико. Город заканчивался внезапно, дом на окраине смотрел на виноградники, на мягкий благородный зеленый цвет листвы и замок де Коттен на холме, как смотрит смертный, закрывший глаза и открывший их уже в раю. Ветхозаветная мадмуазель качалась уже в мирах иных; с тех пор Джемс Бембе по поручению наследников дальней линии, предпочитавших плескаться в море в клоунских костюмах, управлял фермой и один занимал целое крыло замка. Он родился через неделю после Джемса Лароша. «Назовем его Джемс», — предложила молодая мать в ночном чепце, муж в хлопковом колпаке, стоя в дверях и с любовью глядя на широкую короткую кровать черешневого дерева, согласился. Джемс процветал, стал синдиком и выдал дочь замуж за сына Арнеста. По склону от бывшего приюта для стариков, построенного над городом, спускалась целая орда глухонемых; они спешили, теснили друг друга, но скоро сиплые нечленораздельные звуки затихли за поворотом дороги. Дети с криками и визгами выбежали из школы и окружили покрашенную красной и голубой краской сенокосилку, выписанную из Америки и начинавшую трястись, — стоило лишь слегка потянуть деревянную ручку, — как живой зверь. Они любовались маленьким, вырезанным из железного листа сидением, закрепленным на высокой штанге, специально, чтобы плыть по прерии над травами-великанами. В тот год, — много сена, а другого нет ничего — уродилась трава, прекрасное сено, и в октябре еще косили, а на некоторых виноградниках и собирать было нечего; немного гроздей с Сан-Дене, благословенного, половина ягод опала, не вызрев. Ореховые деревья подражают винограду; мало ягод, мало орехов; едва тридцать килограммов набралось, за один вечер все и покололи на кухне; старая мадам колола медленно, вынимала ядра опухшими пальцами; вот, чем занимаюсь на старости лет! Я столько работала! Всю жизнь. Думала только о других. В этой семье была incognito. В моем родном доме на втором этаже находились две гостиных, и на первом тоже была гостиная. «Как говорится, две — маленькая и большая; высоченные потолки!» И она задирала голову к закопченному потолку, который поддерживала красивая легкая стена со стеклянными квадратными окошечками; сменившая «мою невесту мадмуазель де Тьенн» жена пастора, непричесанная, светловолосая, носила блузку с накрахмаленным воротником в бежевую и коричневую клетку. Она во всем поддерживала мадам Анженеза. «У нас в Германии мебель тоже украшали огромные витые колоны». Жена доктора соблазнилась и съела освободившийся от золотистой одежки орешек, лежавший на кучке скорлупок, белый и мясистый, как лепесток светлого гиацинта; но это оказалось слишком много для желудка морской свинки, который вшил ей доктор Ру, леший. Мужчины не пришли колоть орехи, как крысы побежали от дома, где остались одни женщины, от примостившегося на последнем отроге Юры дома-ковчега, наполненного розами, вышитыми венецианским крестом, гладью и ришелье, васильками, розами и огромными тюльпанами нионского фарфора тех лет, когда фабрика только открылась, и рабочие спускались к озеру вместе с иьетистами, вязавшими себе чулки и выкрикивавшими стишки из книжечек в картонной обложке с зелеными или коричневыми цветочками:

Jetzt sind wir kommen an den See,

Nun ist uns wohl und nicht mehr weh.{53}

В то время Ларош и женился на одной из дочерей фабриканта; в Женеве обзавелся прилавком товаров из Индии, такой магазинчик в любой момент легко заложить в банке и превратить шали, медные чаши и муслин в золотые монеты. У невесты скулы были свежего розового цвета, выпуклые голубые глазки и фрегат на маленькой голове. Завернувшись в индийские шали из магазинчика, она царствовала в женевской сумеречной квартире; дно ее ночного горшка из нионского фарфора украшала россыпь васильков. Потом им пользовалась мадам Луи, жена ее старшего сына. Девятнадцатый век подарил деревне сельскохозяйственные машины: косилки, сеноворошилки, механические грабли с сиденьями, проплывающими высоко над травой; и заменил нионские васильки на дне горшков открытым очком; Адольф своим очень гордился. На берегу Арва розовели ветви раскидистой липы и ольховых деревьев, и даже садовая метла, прислоненная к двери дома, вспоминала свою весну и расцветала розой. Когда Адольф, грустный, как клоун после представления, съел тартинки, Элиза распахнула окно столовой, она со вчерашнего дня оставила для мужа пенки апельсинового варенья. Адольф, провожая директора до двери, незаметно передразнивал его утиную походку; правый глаз мэтра почти полностью закрывало бельмо с небольшими наростами; Адольф щурил глаз и зажимал между щекой и бровью ластик в форме мышки; но тут вошла дама. «Тсс», — он в развалку направился к приемному окошку, облокотился на него одной рукой, другую упер в бок, принял позу мсье Альфреда Джингля{54} и спросил у клиентки, чего она желает. Это была мадам Луи, которая пришла продать ценные бумаги. Шано стоял на пороге виллы с витражами, у входа в вестибюль, где качалась от первого в году жорана — озерные ветра просыпались по очереди — лампа-фонарь с абажуром под кованое железо, с трудом соединяя грязные ладошки коротких рук, чтобы возблагодарить Бога. «Вы уходите, Эмиль? вы сегодня уходите», — кричала из кухни Элиза, любовно натиравшая свои чайники; недавно у бледного прозрачного антиквара, в тайне занимавшегося поисками вечного двигателя, она обнаружила новый экземпляр, закопченный и дырявый. Антиквар жил в центре старого города в квартире, которая на самом деле являлась поперечным пролетом огромного дома, три смежные комнаты выходили на узкий дворик, обнесенный ржавой железной сеткой высотой по пояс, а с противоположной стороны — два окна благородной формы — прямо на площадь Отель-де-Виль; в четырех углах, возвышаясь над кучей военных доспехов, знамен, кресел, тарелок с васильками и деревянных раскрашенных ангелов, на бочонках стояли четыре урны из посеревшего дерева.

— Вон тот чайник из Вале, сколько? Мне нужен подарок на свадьбу, моя племянница выходит замуж; уезжает в Германию. Двадцать франков? дороговато.

— Возьмите за пятнадцать, — предложил почти уже растаявший антиквар с прозрачным лицом и в черном платье, просвечивающемся от долгой носки.

Он работал, склонившись над крошечными винтиками и колесиками; в комнату через распахнутые ставни проникало воркование голубей и солнце, отражавшееся в окне напротив; его луч, убедительнее, нежели календарь указывал первое апреля. Пора тебе, Эмиль, — решила Элиза, вернувшись домой; весна, пора приключений; Эмиль завязал лакричные шнурки, действительно, шнурки для ботинок от лакричных не отличить, без труда удавалось только детям, которые неслись из школы к нему навстречу и роились во дворе, обсаженном платанами с наполовину облезшей корой, где виднелись, с каждым годом глубже уходившие в дерево, всякие Р. В. и Н. В.; стоявшая перед окрашенной в темно-коричневый цвет дверью бледная учительница с треугольным лицом плотнее закутывала плечи черной бархатной пелериной. У маленького Бембе, отпрыска Луи, не было ни су, его товарищи наскребли несколько красных сантимов, ровно, чтобы купить шнурок и разделить поровну. «А мне и не надо, я люблю нийон{55}», — крикнул он, вынимая из кармана кусочек нийона, обсосанный, обгрызенный, в крошках, его угостили на мельнице в Верне, куда он раньше ходил с умершим хозяином за ореховым маслом. Хозяин, конечно, очень хотел дожить до свадьбы дочери; никто даже и не думал, что все закончится так быстро, казалось, он вечный, всегда его видели в сером шерстяном жилете, еле тащится в мягких домашних туфлях с опушкой, открывает большой письменный министерский стол из массивного ореха, садится, загораживая бумаги рукой, и долго устраивает на деревянной подставке распухшие ноги. Из-за траура свадьбу сыграли скромно, праздничный обед устроили дома, Селестине помогала новая малышка Мари Бембе, ее мать, страшно растолстевшая и нанимавшаяся на сезонные стирки, до того была похожа на собственную мать, что ее стали называть Бембе-Бембе. Старая Анженеза подарила невесте посеребренное сито, купленное в городе на рю де ля Плен у ювелира-часовщика. Она явилась, глаза благодарные, слегка влажные, когда ювелир завершал сделку и перевязывал коробочку лентой; какой-то приезжий, вероятно гостивший в Капите у Гозонов, приобрел, почти не раздумывая, золотой браслет с треугольными рубиновыми вставками; наступил момент, когда и продавец и покупатель пребывали в эйфории, которую, наверное, испытал и сам Господь Бог, создавая мир; так хотелось услышать хотя бы еще одну похвалу: «Правда, очень милый браслет? Он, наверняка, понравится молоденькой барышне…» Но продавец больше не обращает на нас внимания; напрасно рыбы кричат: «Какие мы красивые! взгляни на наши серебряные брюшки! Взгляни, как мы скользим по волне!…» Бог уже думает о зверях с пушистой шкуркой. Повернувшись к мадам Анженеза, продавец спросил, что ей угодно, и снова почувствовал, как забытая в короткий момент радости печенка принялась за тупую мучительную работу.

«Ах! мне нужен подарок! но не дороже шести франков».

Она выбрала сито на трех ножках, повернутое к прилавку гнусной, в оспинах мордой.

— А что, мсье купил браслет? я так долго о таком мечтала!

— Не желаете взглянуть? у нас сейчас есть кое-что, приобрели по случаю.

— Ах! барахло меня не интересует.

— Что вы, это совсем не барахло, отличная вещь, просто не наш ассортимент, — ответил он небрежно, с оттенком необъяснимого отвращения торговцев к штучному товару. — Один экземпляр я только что продал мсье Курендлену из Баля; да, тому высокому приятному господину; он ни мгновенья не колебался.

— Это я вам принесла удачу, я всегда приношу удачу.

Он одобрительно кивнул, показал на плоской широкой ладони два золотых браслета-цепочки, а затем выложил их на черный бархатный лоскут. «Посмотрите-ка, что я купила, — сказала старуха за свадебным столом, — браслет». Она с трудом закатала узкий рукав черной блузки, манжета с крючками и петельками плотно стягивала запястье, и показала сверкающее на увядшей коже металлическое украшение. На одной массивной цепи у нее на шее болталась золотая груша с рубиновым глазком; золотая брошь размером с колесо удерживала, хотя удерживать уже было нечего, перед блузки. На другой, длинной, золотой, висели золотые часы с голубыми инициалами Е. А. Анженеза затыкала их за пояс; черную юбку в пол она пошила не у мадмуазель Зальцман, а у портнихи в городе, выставлявшей в витрине ателье парижские модели, купальные костюмы с большими матросскими воротниками, украшенными якорями, и бледно голубые атласные платья принцесс, облегавшие талию и открывавшие только мысок красно-коричневой с золотистым отливом туфельки. В те времена ходили по бронзе, строили дома из гранита, на баржах из Мейлери{56} привозили невероятное количество камня, который сгружали повсюду и еле успевали обтесывать мастерком стены; казалось, что дома вырубают из скалы. Но старый дом сложили из камня, приплывшего на баржах из Мейлери еще задолго до того, как Жюли упала в воду. Его покрыли белой, оттенка сливочного крема с каштаном, штукатуркой, дотронешься щекой или ладонью в первые дни февраля — стена теплая: дом, как и виноградник Сан-Дене, был любимчиком солнца. Несмотря на пасмурную погоду, Адольф непременно хотел фотографировать дам. Установил треножник, накрыл аппарат черной простыней, спрятал под ней голову; вдруг старая Анженеза вскрикнула: «Смотрите! солнце! это из-за меня! Я всегда приношу удачу!» Потом быстро слизнула слюну, выступившую в уголках сморщенного впалого рта, сглотнула, все снова расселись. «Посмотрите, сейчас вылетит птичка». Адольф выпрямился, тревога читалась на его раздобревшем лице; старость подстерегла и навсегда запечатлела то выражение, с которым Адольф, дождавшись, пока начальник скроется за стеклянной дверью кабинета, в первый раз не осмелился сощурить глаз. В его изящном почерке никто больше не нуждался, контора обзавелась пишущей машинкой, здание перестраивали, служащие с серьезным видом рассуждали о коробках из стали и стекла, о роликовых шайбах, подвешенных к потолку, похожи на те, что поднимают паруса, а теперь с их помощью по пневматической почте прямо в белые маленькие ручки прилетали поручения в картонных бутылочках. У некоторых служащих на лбу по кругу выросли бородавки, похожие на короны праздной радостной Африки. В окошечке показался Джемс Ларош, задиравший к небу бороду из лишайника; служащие заставили себя ждать; толпились у шахты, прикрытой досками, соединив ладошки за спинами блестящих сюртуков. Божественность Джемса оказалась очевидна лишь для рассерженного директора, устремившегося ему навстречу. С тех пор на лице Адольфа застыла тревога; грустный, он фотографировал дам перед греческим храмом с занавесью вьющегося кирказона; птицы на крыше выпячивали грудки, вот и Вальтера старость подстерегла, когда он, словно огромный воробей, выпячивал грудь; Лизель, придерживая пальцем верхнюю губу, демонстрировала мадам Анженеза дырку в зубах, которую та внимательно изучала:

«У меня все зубы целы; дантист говорит, что если бы у всех были такие зубы, как у меня, ему пришлось бы прикрыть свою лавочку». И наклонилась к Лизель: «Да вы седеете, кузина! там, справа у корней, вы уже совершенно белая».

Ее большие голубые на выкате глаза радостно заблестели.

«Ну да, скоро вставлю челюсть, поседею; так ведь и стареют, правда, Вальтер?»

Лизель приподняла губу и показала голую десну. Вальтер даже головы не повернул; положил серебряный нож на хрустальный бокал, нащупал солонку и водрузил ее на лезвие; у себя дома он, молча, пальцем указывал блюда, которые ему следовало подать.

«Ах! — мягко произнесла Галсвинта, — а мне грозит катаракта; она видна уже, вроде бы».

Порывистый доктор, сложив руки, как танцовщица, побежал к ней мелкими шажками, но зазвонил телефон: «Извините?.. Ваша императорская Светлость? Ужинать с вами? послушайте, сегодня невозможно! В следующий раз. Доброго вечера!» потом вынул глаз Циклопа, приладил его по середине лба; вблизи Галсвинта разглядела кустики рыжей шерсти в докторских ноздрях, таких же вытянутых и неприятных, как пустырь у Буа-де-Шен на пути к кузине Гебхард, которую навещали в мае, разбивая ноги в желтых туфлях из тонкой кожи о булыжники Крозетт. В глубине карих глаз, далеко, за тысячу лье, доктор заметил то, что для других было скрыто, белую точку, приближавшуюся со скоростью кометы.

«Скоро этот глаз у Вас ослепнет…» — промурлыкал он вдруг.

«Скоро этот глаз у меня ослепнет, — повторила она, — а второй…»

Улыбнувшись, она пожала плечами. Легонько кивнула на Лизель, пытаясь объяснить, что, заговорила о себе, чтобы выручить ее, показать, что старость всех коснулась, и дома, и кресла Розали, — роза, вырезанная на его спинке, потеряла лепесток, — и Элизы, постаревшей очень своеобразно, на лбу у нее выросли шишки, а на лицо легли резкие тени; с возрастом приобретается столько особых примет: там кожа желтая, тут — в красных прожилках, волосы темные, желтовато-серые, белые, шея, расчерчена сеткой морщин. «Я, — заявила старая Анженеза, — великолепно готовлю; так, что пальчики оближешь». Как-то раз она испекла гречневые лепешки для Маргаритиного жениха и на следующий день не могла встать с постели. Как все устроится теперь, когда Маргарита, наряженная как на праздник барселоннет{57}, исчезнет в объятиях мужа? А Поль, давно уже от него нет вестей! Придется сдать фермерский сад, а себе оставить участок около парников, у квадратного колодца, наполненного зеленой водой и казавшегося детям бездонным, когда солнце поворачивалось, на его нагретый мягкими закатными лучами край, так приятно присесть; колодец находился у подножья высокой стены, на нее облокотились дамы в шляпах, в мягких парусиновых туфлях без каблука, под маленькими зонтиками, они пришли на край террасы и теперь томно любовались пейзажем.

VI.

Вдруг крик, Альфонс в узких черных бархатных брюках и приталенном мундирчике слишком сильно наклонился и падает, медленно, как мертвый; столько потом разговоров было! «Не лазай на высокую стену, дядя Адольф с нее упал», — наставляли три матери, сменявшиеся каждые двадцать или двадцать пять лет и подметавшие сухие листья красно-коричневыми прямыми подолами или воланами шелковых юбок. Маргарита тоже подошла к высокой стене. Белый атласный бант, закрепленный внутри тонкой проволочкой, дрожал, но прочно держался на темных кудрях, уложенных полукругом с помощью валика из конского волоса. Очевидно, Галсвинте удастся сохранить лишь немногим больше двенадцати соток, маленькое картофельное поле, парники с редиской и салатом и грядки рассады. В нынешнем году уродится инжир под высокой стеной, откуда столько раз в разговорах и снах падал дядя Альфонс, покинув полуют, господ с рыжими бакенбардами и дам под крошечными зонтиками, они направляли в сторону заходящего солнца корабль «Неукротимый», только казавшийся неподвижным, а на самом деле, плывший на предельной скорости в небе Марса и Сатурна. Старая Анженеза провожала возлюбленную, дорогую подругу, немку из церковного прихода, светловолосую, непричесанную, ту, что заменила «мою невесту, мадмуазель де Тьенн», и они еще долго прогуливались под церковью, обнявшись, как две школьницы, грызущие кусочек затвердевшего нийона.

«Смотрите! какая красивая машина! — восхитилась одна, подойдя к высокой отвесной стене, поддерживавшей террасу перед церковью, — Это владельцев бельевой фабрики, тех, что купили Коттен, Вы знаете, они, наверняка, будут устраивать праздники, сейчас замок штукатурят и оборудуют ванную. Девочка там в голубом чепце и мадам, необыкновенной красоты!..»

Анженеза пошла вперед, нервно закашляла, предупреждая таким образом о приближении прокаженного старика, звонящего в колокольчик. Маргарита сняла белый бант на проволочке, вуаль, надела длинную дорожную юбку из плотной синей ткани, подобранное в цвет коротенькое болеро, кинула торжествующий взгляд на озеро, образ мира и надежды у подножья холмов, и прошла через задымленную сигарами столовую; дядя Адольф в фартуке малышки Мари Бембе раскладывал мороженое; на кухне он дрожащими пальцами в спешке соорудил себе бумажный колпак. Лишь Эмили Фево закрыла руками ужасное лицо под крашеными волосами и притворилась, что ей очень смешно. Потом Адольф спел Credo du Paysan, и они с Элизой ушли; на мощеном дворе он еще выкинул антраша. Мать собрала сигарные окурки, апельсиновые корки, формочки от птифур и бросила их в камин, где весь день горело полено из Паплана. Огонь в миг очистил комнаты, и снова повсюду запахло сухими розами. «Ну, значит! — начала старуха, доев пьяную вишенку и сплюнув косточку на кофейную ложечку, как ее в детстве в Вернигероде учила бонна, — самая чудесная свадьба, на которой я побывала, конечно, еще до переезда в Швейцарию, была у моего дяди Алексиса, управляющего округом». Рот ее наполнился слюной. «Вот это была свадьба. Сколько дипломатов, сколько знатных людей, сливки общества; блюда из серебра; по середине стола большая серебряная корзина с рожками для цветов; красота! Стол огромный, в форме подковы, жених с невестой в центре; я среди подружек невесты в сопровождении молодых офицеров, мы в бледно-голубых платьях и чепцах; такая красота! Со мной хотел танцевать граф, генерал, известный дурными наклонностями. Так я отказала. Молодой барон, лейтенант царской гвардии, подошел к нему и сказал: «Она — мадонна, не трогать». На свадебный ужин потратили две тысячи рублей; вот это была свадьба; самая чудесная свадьба, что довелось увидеть: меня, конечно, и на другие приглашали, мои кузины, дочери адмирала, или моя ближайшая подруга, виконтесса, она в Перемышле вышла замуж за генерала. Вот у кого прекрасный дом». И она подняла голову к низкому потолку с балками, покрытыми гипсом по задумке одного итальянца, обосновавшегося в деревне и покрасившего в розовый и голубой цвет лепные гирлянды, украшавшие комнату с балконом. «У нас потолки в гостиных по четыре метра в высоту». Она быстро облизнула старым фиолетовым языком слюну, выступившую в уголках губ. В перерыве между рыбой, форелью, наловленной отцом Арнеста под Пьер-а-Гран-Фе, и птицей, курицей чуть жестковатой, но вкусной, Адольф, прошептав извинения, встал из-за стола; все подумали, что он отправился в башенку; но нет, оказалось, на кухню, лихорадочно схватил Береговой курьер{58} и соорудил себе поварской колпак; с тех пор, как умер Эжен, газеты перестали хранить неделями; у Эжена была привычка без конца повсюду искать газеты; он, в серой шерстяной душегрейке, еле передвигал ноги, цеплял по пути, как и раньше опавшие листья, деревенские тканые коврики. Всякий раз даже после нескольких шагов по террасе, тащил в дом листья, приклеившиеся к подошвам, запах осени. Маргарита и Гельмут добирались до города на почтовых; если слегка наклониться, то слева увидишь рощу, поднимавшуюся стеной до самого неба: «Не упади, Альфонс, мальчик». У подножья другой стены летела по ветру акация, ушедшая корнями глубоко в землю. Вот и дом скрылся из виду, остался в раю. На почте ни души, только старый Бембе с большим кожаным кошелем. Ларош, ноги, как перчаткой, обтянуты, желтыми ботинками, приблизился к подъехавшей повозке и обвел всех надменным взором антрацитных глаз; он, вероятно, не нашел того, что искал, потому что после короткого приветствия, чуть дотронувшись до канотье: «Мсье Гельмут», сразу удалился в недавно приобретенный Энтремон. Виноградники Грас медленно увядали между Сан-Дене и Лэ-Гэр-Грас. Маргарита забрала музыкальный графин и красно-зеленый Шильонский замок{59} с горами Лэ-Дан-дю-Миди, нарисованными на грубо обработанной, местами сохранившей кусочки коры еловой доске. Она повесила картину над диваном их «Wohnstube»{60}, рядом с выжженным на табличке изречением: Moregenstund hat Gold im Mund{61}. Комната выходила на общественный ботанический сад с диковинными растениями. На мраморных с выгнутыми ножками консолях, на столиках в форме полумесяца, на угловых этажерках, покрытых репсовыми с помпонами салфетками, стояли фарфоровые лебеди с полыми спинками, ожидавшими букетик фиалок. Лебеди украшали и плюшевую обложку фотоальбома, лежавшего на вытканной золотом скатерти, прятавшей витые ножки стола; только у кухонных столов по всей Европе ножки одинаковые, и они ерзают по плитке, испуская душераздирающие звуки, когда, подметая, Лиза, прятавшая волосы под сетку, толкает стол то туда, то сюда. В ту субботу Гельмут надел меховую шапку и объявил, что идет на Одер кататься на коньках; старая Веймарская тетка, сидевшая на возвышении у окна «Wohnstube», поцеловала его, уколов усиками; из-за приступов астмы она крайне нуждалась во франкфуртском воздухе; в клетке распевали канарейки. Неожиданно ветер потеплел, букет фиалок в лебеде номер три на комоде рядом со «Schlüsselkorb»{62}, вдруг выпустил на свободу аромат, который зима долго держала взаперти, благоухание наполнило комнату. Старая тетка вздохнула, вспомнив Карла, гнившего на кладбище, но племянница пообещала в четыре часа к кофе подать еще кое-что, целую bunte Schüssel{63} печений. В одиннадцать часов ночи Лиза в одиночестве ела их, орошая слезами. Громкие крики, множество людей, большое черное пятно на снегу — чего они ходят зимой по садам? — возвестили возвращение Гельмута, его внесла возбужденная толпа незнакомцев, звякали коньки, болтавшиеся на связанных шнурках. В три часа под теплым дуновением лед на Одере треснул. «Безжалостный человек, ледяное сердце, ты стал причиной моего первого страданья»{64}. Маргарита, глаза уже горели от слез, ребенок напрасно требовал грудь, думала о старой учительнице немецкого с квадратным лицом и прической каре и о стихотворении, которое читала в пять часов при свете ламп: «Primula Veris»{65}. Старая тетка трясущимися руками завязала ночной чепец и поджала под одеялами фиолетовые ноги; вот он и умер, Гельмут, сын Карла, и то, что Карл женился на ее сестре, а не на ней, не имело больше никакого значения. На столе гостиной выстроившиеся в ряд мертвецы с удочками или охотничьим снаряжением, похороненным вместе с ними в узких могилах, были так похожи на Анженеза в альбоме с деревянным переплетом, украшенным розой, или на Ларошей в золотом альбоме, сложенном наподобие органных труб и стоявшем на пушистом ковре в Энтремоне. Фарфоровые лебеди лишились хозяина; никогда никому ничего плохого он не сделал, только сейчас, пожалуй, когда лежал тут, холодный и безмолвный. Две женщины отвезли его в Веймар, старая тетка продала договор русской государственной ренты, который получила, когда служила гувернанткой у Голицыных и наслаждалась разговорами по-немецки с бедной прибалтийской кузиной, пока маленький Дмитрий прыгал на лошадке среди переливающегося волнами зеленого овса. Маргарита, не проронив ни слова, осталась неподвижно сидеть на возвышении у окна над Авеню де ля Гар; несколько раз мимо проезжал великий герцог в красном или голубом мундире, иногда на коне, иногда в коляске, он сопровождал великую герцогиню, в голову которой недавно запустил чайником, переплавленным по ее злосчастной идее из дорогих сердцу охотничьих трофеев и преподнесенным ему на двадцатисемилетие. На виске у герцогини осталась красная отметина, чаинки застряли в белом крепе шляпы старой королевы; все королевы носили песцов и белые манто с широкими рукавами. Красные от гордости за отечество нищие бродяги смотрели вслед великому герцогу, великой герцогине и придворной даме с квадратной челюстью, постоянно обмахивавшей веером щеки в красных прожилках и белую песцовую шкурку; она происходила от померанских Боненов; у другой фрейлины, Виржинии фон Кляйст, родом из Невшателя по матери, была крупная прекрасная голова, маленькое туловище, сумасшедший отец, которого ее мать заточила в высокой спальне одного пансиона, шелковые желтые с коричневыми швами чулки и корсет с порвавшимися гипюровыми кружевами. Великий герцог, любивший карлиц, бросил ей свой носовой платок; великая герцогиня, приняв ванну, выехала в коляске в двадцатиградусный мороз, распахнула на груди песцов, подхватила пневмонию и умерла. Во второй раз герцог женился на рослой, на голову выше его, бледной принцессе, носившей тюрбан и песцов; фройляйн фон Бонен, как ни в чем не бывало, продолжала обмахиваться веером. В это же время кровь перестала приливать к мозгу Маргариты; она слабела, забывала дорогу, заблудилась в парке рядом с садовым домиком из коры, построенном Гете и великим герцогом, в Веймаре ее нежданно-негаданно настигла смерть, оторвавшая и Шарлоту фон Штайн от герани; она заболела рожей. Все было кончено через неделю в больнице с окнами, выходившими на Школу искусств. Галсвинта опять надела траурное платье, которое не успела отослать Лидии Бембе, только что потерявшей мужа, и поехала за крошкой Элизабет, сжатые кулачки торчали из рукавчиков распашонки; к счастью девочка проспала до самого Айзенаха; мать упаковала кое-что из мебели, принадлежавшей Анженеза, оставила новую мебель старой тетке, та быстро отводила красные глаза и роняла крошки на пышную грудь, обтянутую бутылочно-зеленой тканью; стулья со спинками, вырезанными в форме лиры, и старинные столики, инкрустированные орехом, отправились в путешествие через ели и вязы Саксонии. Перед Айзенахом есть туннель; там Галсвинта зарыдала, отчаянно, исступленно. Манон фон Кляйст, прекрасная, но слишком крупная для маленького туловища голова, фрейлина при дворе Саксен-Кобург и Гота, тоже сошла в Айзенахе. Старая тетка вроде и не умерла, а просто потом куда-то исчезла. Крупные головы Манон и Виржинии, кожа, роза и белая лилия, теряли красоту; старость поймала и запечатлела выражение лица Виржинии, с горечью смотревшей на бледную великую герцогиню, которая была гораздо выше своего дородного мужа, всегда одетого в красное и голубое. В августе великая герцогиня заботливо обваливала своих песцов в муке; несколько королев и местная знать приехали в каретах на крестины маленькой принцессы. Император вместо себя послал блондина Ау-Ви с супругой, поговаривали, что она сама себе шила платья, и Эйтель Фрица, очень похожего на великого герцога и тоже кидавшего тяжелыми предметами в голову жены. Мать вошла в пустой дом; ее мать отправилась к немке, светловолосой и непричесанной жене пастора, заменившей «мою невесту, мадмуазель де Тьенн». Галсвинта купала внучку с толстенькими упругими щечками, и старая Анженеза очень бы ей пригодилась; но та демонстрировала Доротее теплое белье. Галсвинта-бабушка, плача, положила крошку из Веймара в колыбельку, слезы капали на светло желтую распашонку, оставляя серые пятна. «Я положила на ее имя пятьсот франков в сберегательную кассу», — сказала Элиза, кашлянула, прижала вдруг руки к подбородку, быстро пробормотала, что сейчас теплее, чем в прошлом году и, необычно покатая спина, ушла по дороге, поднимающейся к церкви. Кузен Эмиль все февральские ночи напролет изучал небо; «как нас балуют, — говорил он жене, вышивавшей розы, трубы и амуров, — как нас балуют! какое богатство!» Поговаривали, что даже Джемс Ларош поднял однажды голову и уставил на звезды взгляд антрацитных глаз. По дороге шагал Шано, — необыкновенно теплая погода заставила его раньше, чем обычно, покинуть приют для стариков, — и с трудом складывал толстые ладошки; он искал приключений, нашел Грас закрытым, с замком на воротах и неухоженными гортензиями; ему не разрешили войти в Энтремон, где садовник засеивал газон; с чужого луга травки пощипал{66}. Мадам все выписывала из Парижа: мыло, гребни, шнурки для ботинок, нитки для машинки для вышивания, для штопки. Каждый сезон она уезжала с пустым чемоданом и гуляла по Городу-светочу. «Примерка мадам Ларош де Зеевис, — раздавался резкий фальшивый голос в салонах Ворт, украшенных бледно зелеными ирисами. — Примерка Их Высочества!» «Ах! если бы здесь был Джемс!» — думала она про себя с благоговейным трепетом. Королева прошествовала мимо, песцы покусывали ей грудь и обвивались вокруг ног; птичье гнездо из белого крепа на голове заменяло корону, Клотильда отсылала в отель — огромный, как корабль, всюду красный бархат и желтая кожа, — шнурки для ботинок, нитки, последний роман Поля Бурже{67}, наволочки для подушек, гребни. Она на ходу проветривала подмышки; порыв ветра с улицы Пентьевр чуть было не сорвал огромную шляпу, которую она поймала, показав под правой мышкой мокрое пятно. После таких покупок ей, разумеется, не нужен был хлам Шано, складывавшего ладошки по другую сторону ограды; он попил немного сульфатной водички, просочившейся за пределы Отеля-де-Бан, туда только что прибыл мсье де Гозон с семьей, пастором и дипломатом-историком. Директора, человека с русой бородкой в черном блестящем костюме, Джемс Ларош поприветствовал, лишь слегка коснувшись канотье: «Мсье Клуа». После бани бедняги отдыхали в дортуаре на широкой соломенной подстилке, накрытой грубой тканью, сунули под затылки свернутую одежду, даже камня не нашлось, куда голову преклонить. В городе поднималось новое поколение; Бонмотте, например, их Роза занималась благотворительностью и вместо «скудность» произносила «скундость»; они посягали на уклад Энтремона; спускавшиеся к реке клумбы теперь украшали мясистые с листьями геометрической формы растения, которые старый Бембе наверняка бы заменил многолетними цветами, не требовавшими особого ухода. С сентября на мысе над волнами в нижней части садов огнем горел куст неопалимой купины, указывая прогуливающимся на другом берегу дом богача. Если встать слева от моста, вдалеке на холме можно разглядеть Коттен, на подъемном мосту, заросшем плющом, чуть наклонившись, стоит бельевая наследница с сигаретой во рту. «У вас нос блестит. Ну, что за вымя? Займитесь массажем груди, милая», — сурово отчитывала она подруг. Ужинали в большой гостиной замка при свечах, как и у Джемса Лароша; только там подсвечники были с русским орлом, опустившим голову и распростершим обвислые крылья, их привезла из России одна из Годанс де Зеевис, вдова генерала Дуракина, а здесь — серебряные, сверкающие, новенькие в форме ирисов, и вместо пестика — тонкая свеча, купленная в городе у Каризоля.

Обитель ирисов, откуда родом я!

Господа слишком увлеклись дискуссией о Бургской войне, Ленетт подпрыгнула, взобралась на стул и заорала: «Я здесь, я здесь!» Капитан городской жандармерии, красавец со светлыми усами, сидевший рядом, схватил ее за щиколотку под длинной юбкой цвета морской волны; она взвизгнула. Потом закатила истерику с рыданиями, бросаниями на подушки шезлонга и уверениями, что продастся первому встречному; наконец, ее уговорили съесть вафли с персиком, маринованном в коньяке; она поднялась к себе в комнату и облокотилась на окно со стрельчатыми сводами; между плывшими по огромному небу облаками, самой разной формы и величины, просвечивала чистая апрельская синева. Капитан жандармерии мерил шагами двор замка. Мать отдыхала в плетеном ивовом кресле с полотняной крышей и фалдами, напоминающем карету-викторию, и с наслаждением вспоминала прошлое, как она мыла посуду в маленькой квартирке шумного дома, где всегда пахло супом из лука-порея. Ленетт принялась плевать сверху на гостей; легкий ветерок сносил плевки в сторону, и они приземлялись на сиренево-голубых барвинках, пахнувших горечавкой, которую старый Бембе из долины Превондаво, розовой от тимьяна, черной от ежевики, приносил, чтобы не оплачивать счета; его жена собирала горечавку на огромных пустошах, растянувшихся возле наших деревень и городов и так их облагораживающих своей уединенностью и почти совершенной нетронутостью. Ленетт запаслась бутылкой; ее часто мучили боли в животе, и она так лечилась, алкоголь помогал лучше порошков, прописанных старым аптекарем, действительно носившим черную шелковую скуфью, хоть это и странно выглядело. Он еще проявлял фотографии, потом их вынимали из деревянных рамочек; так солнечно! Дом Галсвинты — любимец солнца; зимой оно проникало в самую глубину комнат, пересекало их, пробиралось в коридор, освещало темно-зеленые гипсовые балки, украшенные лепными картинками из крестьянской жизни, фермой и мельницей. На вилле с витражами, где в столовой качалась медная лампа, а в вестибюле лампа-фонарь с абажуром под кованое железо, между полуднем и двумя часами Адольф тоже возился с фотографиями. На фотографии со свадьбы, на фоне вьющегося кирказона с крупными шершавыми листьями, от ветра колыхавшегося, как занавес, и сохранявшего прохладу в беседке с жестяным ламбрекеном, проявился старый Вальтер, огромный воробей в белом жилете и цепью для часов, и Лизель, поблекшая красавица, выставившая вперед ногу; уверенную позу людей, не переживавших войн, теперь принимают лишь деревенские регентши, когда их фотографируют перед колледжем с темно-шоколадными дверями; солнце понемногу освещало всю семью в деревянной рамочке — Адольф положил фотографию на окно виллы. Лазоревое Божество с огромной головой отвернулось, преисполнившись жалости к убогой компании: старая Анженеза, под тяжестью цепочек, золотого браслета, нарышкиского рубина, часов, просунутых через пояс и безжизненно болтавшихся между юбкой из тафты и корсажем на китовом усе, держала под руку жену пастора, сменившую «мою невесту, мадмуазель де Тьенн». Теперь, когда существует фотография, больше никто не разглядывает лица, так пристально, как тюремщики, когда-то внимательно изучавшие физиономию мистера Пиквика.

— Я все-таки не понимаю, почему на фотографии тень, вот здесь в углу? Посмотри, Мадам Анженеза совсем темная… Я знаю, что в черном… Но в конце концов… Что ты думаешь?

Элиза взглянула, но хоть режь ее, не нашлась, что сказать; ответы на обычные вопросы никогда не приходили ей в голову, еще с тех детских дней, когда погода портилась, и ребятишек брали сгребать сено в амбар, набитый химерами и граблями.. Ее отец читал старинные книги, обернутые телячьей кожей, Поупа в ружейной комнате, а School of Scandals{68}, сидя у английского камина в комнате с балконом и надписью на стене: «Amicus Anglus Helvetico Amico»{69}, потом выскакивал на террасу и приказывал бежать в поле даже в воскресенье. Она не знала, что ответить Адольфу, интересовавшемуся ее мнением, о странной тени, затемнившей лицо бедной старой Анженеза, но на мгновение перед ней возник луг Клош со стогами, собранными в спешке перед грозой, Поуп, Шеридан, отец, дядя Альфонс, сидящий перед палаткой с сачком для бабочек на коленях. Адольф смотрел на фотографию с удивленным и грустным, отныне и навсегда, видом; как на пробку ставят клеймо, так и старость отпечатывает на лице выражение постоянного удивления: брови подняты, лбы наморщены. А старая Анженеза-то умерла, потому что у ковра из кирказона на ее лицо нашла странная и необъяснимая тень. К смерти Анженеза отнеслась очень серьезно; болезнь началась со рвоты, днем отец Арнеста принес сморчки, собранные в Буа-де-Шен; старухе очень хотелось отчитать дочь за плохо приготовленные грибы, но она их не пробовала, потому что сытно пополдничала у жены пастора, сменившей «мою невесту, мадмуазель де Тьенн»; та настойчиво угощала подругу стручковой фасолью, которую издавна ели в четыре часа в маленьком городке Мекленбурге, наполненном лунным светом и дымом длинных фарфоровых трубок. Комната на первом этаже наполнилась ароматом жасмина, красивая комната с балконом, там в алькове с сухими, спрятанными под черной сеткой розами умирала старая Анженеза. Мадам Джемс Ларош пересекла мощеный двор и, еле поймав шляпу, пришпиленную к большому шиньону в форме коровьей лепешки, показала круглое пятно пота, намочившее черное шелковое пальто; она принесла форель, нет, не муж поймал, ах! она улыбнулась, когда Галсвинта спросила; нет, то есть, да, конечно, она сама когда-то удила в заповеднике фрибурского кантона, но за этой форелью их слуга старый Бембе ходил в рыбное хозяйство в Обон; Луи Ларош занялся питомником незадолго до своей скоропостижной смерти. Галсвинта приготовила форель со свежим сливочным маслом и подала матери, та села в кровати, откинула назад длинные пряди седых пожелтевших волос, запахнула на груди серую бумазейную кофту, такую же, как у булочницы. (Эх! Грустные, бедные, некрасивые!), проглотила два кусочка и, словно ребенок, оттолкнула тарелку; вечером померили температуру: 37,2°; она стукнула себя по лбу, поводила пальцем перед выцветшими глазами и мрачно произнесла:

— Не говорите ему… не говорите… И уже более искренне: Поль, где ты? Скажите мне где, в какой стране?

Она столько раз, подобно пастушку Гийо из басни, кричала: «Волки, волки!», что в близкую опасность никто не поверил. Она и сама не почувствовала беды и не успела ей толком насладиться, а ведь обожала катастрофы, как воодушевилась, когда Гельмут утонул, когда Маргарита умерла, держала за руку жену доктора, когда ту усыпляли, чтобы вшить желудок морской свинки. В алькове пахло высохшими под черной сеткой розами; отец Арнеста принес из Живрина кусок масла; больная села, откинула назад длинные пряди седых пожелтевших волос, падавших на шелковую короткую накидку. Потом ее рвало сливочным печеньем. Маленькая Мари Бембе пришла за ней ухаживать; добровольно, потому что мечтала купить тонкие чулки со швами, лежащие в витрине магазинчика Галери, который держал пожилой господин в люстриновых нарукавниках, у них в семье от отца к сыну переходило серое оттопыренное, чтобы удобнее было класть за него карандаш, ухо; его сын с жабьим ртом повсюду разъезжал на мотоциклете и каждый день в новом галстуке, который доставал из ящика с секциями, у нас продавцы называют такие медово-солнечным словом «rayon»{70}. Однажды он остановился у отреставрированного замка Коттен — к замку пристроили башню из песчаника с гигантской фальшдверью, прислонил мотоциклет к каменной стене и дернул плющ, свисавший с подъемного моста. Появилась Ленетт: «Холла! Прекрасный рыцарь!», она поглощала романы, купленные в городском газетном киоске; продавщица с флюсом во всю щеку слегка подвинула «Кокетку» и «Моду на каждый день» и протянула ей «Девичью честь»; мадмуазель Зальцман купила «Кокетку», чтобы выбрать модный фасон; мадам Бонмотте, произносившая «скундость» вместо «скудность», выдавала дочь замуж. «Холла! Поднимайтесь, замок открыт для вас». Они пили виски в ненастоящем караульном помещении. Прошла старая гувернантка, присутствовавшая еще при ее рождении. «Хоть немножко припудритесь, — закричала Ленетт, а то нос блестит… Холла! Немного массажа, девочка моя, что-то грудь большевата», — понеслось вслед горничной, маленькой Мари Бембе, пулей выскочившей из зала, ее тяжелую грудь согревала шерстяная кофта, в апреле нужно одеваться потеплее. Потом Ленетт схватила рапиру и сделала выпад: «Посмотрите, у меня запястье очень гибкое, посмотрите!» Кинула рапиру в угол и рухнула в кресло в стиле Людовика XIII, обитое тканью поносного цвета, громко рыдая, объявила, что продастся первому встречному; молодой человек с жабьим ртом — имя, слишком обычное, не сохранилось для истории — сел на подлокотник кресла и погладил ее по волосам; нарыдалась, всхлипнула, как капризная девочка, вскочила, плюхнулась на табуретку у пианино, ее переливающееся зауженное книзу платье заказывали у мсье Ворта, отдыхавшего летом на озере с высокомерными дочерьми, ступавшими на водуазскую траву только на ипподромах, и, опять всплакнув, заиграла мазурку Шопена. «Ах, — вдруг вскрикнула она, — мой торговец сыром!» Вошел толстый господин, русый, веселый, в бежевом коричневом пальто и котелке в тон; он купил виллу рядом с принцем Наполеоном; оленята прыгали на лужайках, резвились, перескакивали сетку, они родились у внучатого племянника императора и переезжали от поместья к поместью, показывая время тенью тонких ножек. Ленетт налила господину виски; присела на ручку кресла и погладила лысый розовый череп: «Так и не отросли волосы, мой торговец сыром?» Она курила, рука на бедре, сигарета задрана к потолку. Молодой незнакомец с жабьим ртом вышел, не удостоившись ни малейшего знака внимания, завел мотоциклет, тихонько задыхавшийся у высокой стены, обвитой плющом, и понесся вдаль между расцветавшими виноградниками. Отец отругал его в кладовой магазинчика, пропахшего серой хлопковой тканью, серые волосы, серые уши, неизменно от отца к сыну оттопыренные, чтобы закладывать за них карандаш, и такие толстые, что даже апрельское солнце не могло сделать прозрачно-розовыми, просветив их насквозь, как уши старого Бембе, кладбищенского садовника, или как ольховую метлу у двери дома, которая выпрыгнула из деревянного зеленого ведра и цвела розой под первым апрельским солнцем, пока на другой стороне озера старая Анженеза всерьез принимала свою смерть. Больше не надо было притворяться безумной и кричать как Гийо: «Волки!» Волк уже явился и сожрал ее живьем; он вскарабкался то ли по жасмину, то ли по кирказону, лез, ставя лапы на странные красные цветы на фасаде дома, вдруг в сентябре заигравшие в трубы, хотя весь год вместо них на стенах болтались только сморщенные отростки. Анженеза рассказывала о давно умерших, перебравшихся в плюшевый альбом городской гостиной, или к Галсвинте под деревянную обложку с нарисованной розой, или в великолепный сложенный как органные трубы альбом, стоявший на овальном столе овальной залы в Энтремоне; Анженеза, прежде говорившая исключительно о себе, случалось, вечерами на террасе рот не закрывала по три часа кряду, даже созвездия зодиака успевали меняться местами, всегда оскорблявшаяся, если кто-нибудь — старый Бембе, или даже та, что сменила «мою невесту, мадмуазель Тьенн» — осмеливался заикнуться о своей жизни, рассказывала теперь о приключениях Шарля, о Луизе и о горькой доле Доротеи, которую выгнали из учебного заведения Моравских братьев, где девочек кормили капустой и по воскресеньям на ужин давали три берлинских пончика, «pro Mann»{71}, предупреждала немка Эрика, а директор, складки на лице блестели от куриного жира, пил залпом шампанское и улыбался жене. Берлинские пончики ели другие, она перестала видеть себя, ее тень очутилась за столом покрытым клеенкой, и Эрика села на прозрачное привидение в черно-белой, как во сне, комнате. Анженеза умерла через несколько дней после весеннего равноденствия, когда сильные ветры приносят запах Буа-де-Шен и еще множество запахов, смешанных и неразличимых. Не успели могильщики уйти, как Джемс Ларош, узкие длинные ступни обтянуты желтыми ботинками, приступил к делу.

— Разве я вас не предупреждал, кузина? не следовало разрешать матери вкладывать часть имущества в пожизненную ренту. Что она получила в результате?

Он пожал Галсвинте руку, прижав мизинец к ладони. Презрение или ревматизм? Никто этого так и не узнал, кроме герцогини Вандомской, протянувшей ему для поцелуя кончики пальцев, и королев с сальными волосами, которые ехали в Болгарию к розовым полям, и строго, прямо копии деревенских регентш в дверях вагона, смотрели на Джемса через лорнет, висевший на цепочки из ляпис-лазурита.

— Может, мне, — спросила Галсвинта, больше не снимавшая траур; черное платье медленно полиняет в зеленый, когда она превратиться в Королеву бедных, — может, мне продать русские акции?

Джемс задохнулся от негодования.

— Кузина! ну право, кузина! продавать такие акции! Отдаете ли вы себе отчет, о чем идет речь? Это самое лучшее в вашем портфеле ценных бумаг. Итак… у вас же есть еще трехпроцентные женевские..

— Собственно, я бы хотела…

Он ее не слушал, разрубил воздух рукой, прижимая мизинец к ладони.

— Да, послушайте же, это ничто по сравнению с акциями русских железных дорог.

Он замолчал, подошел ближе и продолжил другим тоном, быстро и тихо, с видом скромного достоинства, даже бледные щеки чуть покраснели.

— Вы знаете, что моя жена, урожденная Годанс де Зеевис? О! Лароши тоже безусловно имели право на частицу; но бурла-папей{72} все сожгли и ножом сцарапали наш герб с ворот Грас.

Он снова замолчал, предавшись одной из самых мощных своих фантазий, рассеянно ковырнул указательным пальцем место между узким желтым ботинком и черным носком; огонь, очищавший воздух комнаты, отразился в угрюмых антрацитных глазах; горели последние лозы, под топкой оставался только ольховый хворост, который приносил сын старого Бембе родом из долины Превондаво, розовой от тимьяна.

«Ну, — начал он медленно, — что вам сказать?» Его взгляд остановился на старой ниоской вазе, украшавшей деревянный камин. «Красиво, — прошептал он. — Уф!.. да… касательно русского земельного кредита, храните, кузина, храните… Дядя Мадам Ларош, одной из де Зеевис, как вам известно (рот его наполнился слюной), дипломат при царском дворе. О! ну, скорее старый друг семьи, я думаю!», — засмеялся он, скромничая. Но поскольку Галсвинта лишь рассеянно кивнула головой, не отрывая взгляда от огня, Джемс продолжил очень строго: «В конце концов, я ничего не знаю; скорее всего, он, конечно, дядя! Итак! я располагаю всеми необходимыми сведениями; в мире нет ничего более надежного. Что касается ваших трех женевских процентов, вот, что вы могли бы продать. Их тиражи, уф! Если вам понадобятся услуги, я… знаете ли, не могу пойти наперекор собственной честности. О! конечно, я на этом каждый день теряю. Но что поделаешь? Таким образом, вы бы имели наличность, чтобы…»

Взгляд угрюмых антрацитных глаз перешел на портреты: офицер в красном и голубом, какой-то мужчина со светлыми растрепанными волосами и в черных ботинках на лестнице. В Энтрмоне висели только дагерротипы и несколько Годанс де Зеевис в детстве, патрицианские отпрыски с бледными глазами и обручем-серсо в руках на фоне парка; ни одного Лароша, но будь они более легкомысленны, тоже непременно заказали бы свои портреты. Лароши, на что ясно указывало их имя, происходили от гугенотов, беженцев Нантского эдикта.

— Вот эта вещь, например, — старое дедушкино бюро, инкрустированное слоновой костью, на которое в последние месяцы опирался Эжен, не снимавший серую душегрейку, последние месяцы, когда каждый день — милость Божья, и тот немного ветреный, с дождем, предтечей настоящей грозы — вот! неплохо. Можно выручить за ваш стол шестьсот франков! шестьсот франков! Вы подумайте, кузина.

Рот его наполнился слюной.

— Он не продается.

— Ладно! что ж… До свидания, — пропел Джемс неожиданно, встал на журавлиные ноги, протянул! ладонь с прижатым мизинцем и быстро, как крыса, побежал из траурного дома. На старой кухне устроили грандиозную стирку, по старинке замачивали белье в золе: дети коммуны, которых разместили на ферме, украдкой опускали в чаны соломинки и пускали пузыри; элегантное апрельское небо отражалось в мыльной воде и подсинивало ее еще больше. Вечером мать, обобранная до нитки, отправилась на кладбище, видневшееся с высокой стены, откуда упал Альфонс; в садовой рощице покачивалась от вечернего жорана медная лампа. Неужели, неужели придется навсегда проститься с красными, голубыми и белыми лесными барвинками и лазоревыми перышками, упавшими с крылышек розовогрудых соек на потрескавшуюся землю? Она шла между теплицами, грядками с артишоком и бледно-зеленым маком; пять часов, до самой ночи теперь будет тепло; только над вершинами Юры поднимали сверкающие снежные головы первые летние облака; Франция сейчас, наверное, набита облаками, как пуховое одеяло. Она пересекла поле Шато Менне, где бастард вспахивал борозду, потом старую дорогу, вошла на кладбище, камни да барвинки. Вот здесь, рядом со стеной, представляла она могилу дочери, покоившейся в чужой земле; она вспомнила крестины, жену пастора, съевшую один сморчок, больше желудок морской свинки не позволял, услышала туманное воркование голубей, главную мелодию своей жизни, с наступлением ночи подхваченную лягушками в пруду. Адольф фотографировал; телефон, телеграф, железная дорога, почтовые марки внесли больше порядка и определенности; с недавних пор каждый считал важным свое лицо, запечатленное на фотографии в смехотворной вечности… Но она, робкая, как гостья, недолго досаждала природе горем, подобрала камушек, кинула со склона, спускавшегося к речке Серин; на другом берегу земля снова уходила вверх, к Буа-де-Шен, там возле дороги, которая поворачивала на Женолье, Вальтер когда-то в детстве разворошил муравейник, излучавший, будто планета, солнечное тепло и резкий запах. Стараясь не задеть венки на могиле матери, она утрамбовала землю вокруг тюльпана. Памятник Ларошей возвышался над кладбищем, сюда на склоне лет перебрались многие Лароши, вернее их бренные останки. Джемс сидел за столом под огромной фотографией отца в траурной черной с серебром рамке: чересчур широкий воротник и бакенбарды, похож и на Дрюэ, и на аптекаря, хозяина небольшой комнаты, где его невестка с блеклыми глазами, медленно угоравшая от запаха раскаленной печки и испарений донника, проникавших снизу из аптеки, читала без остановки и до дыр протерла коврик под креслом-качалкой. Джемс Ларош наткнулся на квадратные листочки бумаги, исписанные вдоль и поперек; «милая няня» стояло в письмах, рассказывающих о дяде Альфонсе — кузене, как ни крути, все-таки одна Анженеза, та, что в углу своей спальни выращивала крольчат между шерстяными полосами половой щетки, во Франции такую еще называют «волчьей головой», а у нас «пучком перьев», около 1850‑го года вышла замуж за Лароша. Дядя Альфонс — тот, который упал со стены, — тогда Лароши еще его не знали, — близко дружил с Илленсом де Саконэ, они вместе учились на инженеров в Париже, до того, как отправиться на Суэцкий канал в компании Лессепса; на выцветшей фотографии есть этот Илленс, что подтверждает надпись на обороте, нижняя часть лица утонула в пышной бороде, сачок для бабочек на коленях, сидит неподвижно перед палаткой, слышно даже его дыхание и мысли. Илленс… да, вилла из розовых кирпичей с белой каймой по дороге в Женеву. Старый слуга пошел открывать, молодой слуга что ли вернулся, шастает тайком в воскресенье вечером на разбойничьи пляски? Вечером Джемс рассказывал жене о своем визите, уставив взгляд антрацитных глаз на весеннюю редиску и быстро подвигая ее к себе, прижав мизинец к ладони; Фирман, старый слуга, открыл дверь Джемсу… «Ах! меня очень хорошо приняли, очень; я сказал, нда, что мы только переехали в Энтремон, старое семейное поместье, вернувшееся к нам после стольких перипетий». Никогда Энтремон не принадлежал Ларошам, он сперва принадлежал еврею, который, сам того не зная, посадил в передней части сада пламенеющий куст терновника-барбариса, неопалимую купину; он думал, что нашел, наконец, пристанище и выложил из кармана деньги на инкрустированный стол, — где блестела цветная фрибрурская птица. Но мощный инстинкт заставил еврея до начала всех войн отправиться на запад, он доехал до Юры, потом до Парижа, потом до Руана, оказался на самом краю континента, откуда отплыл к земле обетованной; в ту пору страна создавала образцовые молочные фермы, там за раз рождалось по пять телят и старый английский король, слегка пьяный, благословил третьего теленка, белого, на тонких ногах, с двумя черными звездочками на лбу; Галсвинта почувствовала себя лишней в мире, в котором цифры отныне играли такую важную роль, ведь в ее деревне как было испокон веков пятьдесят домов, так и осталось. Старая Анженеза прошла мимо навозных куч, прижимая к носу огромный надушенный фиалкой платок с инициалами «Е. А. 24». «Добрый день, братец кузен», — поздоровалась она с тщедушным банкиром. Кузены? Ах! родство, потерянное в ночи времен, — говорил он без всякого содрогания и ужаса. Ночь и смерть ждали старика д'Илленса. «Очень хорошо, моя дорогая, представьте себе, — убеждал Джемс жену, вытирая капли овощного супа, чтобы те не впитались в бороду-лишайник, — я его заверил, что у нас сложатся добрососедские отношения, ведь моя жена, урожденная Годанс де Зеевис…» На самом деле мсье д'Илленс прогуливался под солнечным зонтиком по узким песчаным дорожкам, проложенным для него вдоль газонов старым Бембе; его выцветшие голубые глаза видели не больше, чем глаза новорожденного, уши не слышали, крупные слабые руки почти не чувствовали прикосновений, он, как ветхозаветная мадмуазель, держал парасольку и давно превратился в бесполое существо. Он не ответил ни слова, словно за стеной спрятавшись за своим почтенным возрастом, пристально взглянул на Джемса и продолжил прогулку. Джемс, узкие ноги, как перчаткой, обтянуты желтой кожей, пошел прочь. Не совершил ли он серьезный промах, явившись к мсье д'Илленсу де Саконе. Какими прекрасными казались ему эти «де», отмершие генетивы, единственное, что еще привязывало к земле ветхозаветную мадмуазель под солнечным зонтиком! Скоро она растворится в именах, смерть вернет ее в Саконе, в Илленс. Эти Илленс, подражая маркизу де Лангалери, основали общество «Чистые сердца», заседавшее в доме Солитюд, там как раз остановился выздоровевший после падения Альфонс с родителями и сестрой до отъезда в Женеву, ведь Розали играла на арфе и хотела брать уроки только у мсье Дюссо, лично знавшего Листа; Альфонс был молод, и нимфы раздвигали камыши, чтобы увидеть, как он шагает вдоль песчаного берега к вилле Бартолони в те мартовские дни, когда на земле цветет только голубое озеро. Лист стал аббатом, завладел сердцами всей Европы, мсье Дюссо, носивший прическу, как у Листа, женился и постарел. Тогда-то Розали и брала у него уроки музыки, а неизвестный художник нарисовал ее со спины, с тонкой талией и покатыми плечами под рукавами жиго; накрыв кресло Людовика XV пышной юбкой, она перебирает струны арфы. Мсье Дюссо старел, и активность общества «Чистые сердца» иссякала, одни его члены примкнули к католической церкви, другие — к новой ветви свободной церкви, тайные сомнительные кружки которой распространялись со скоростью камнепада. Что за злоумышленники ослабили постромки у лошади, ждавшей возле двери школы? Протестантский проповедник вышел в ночь, в грозу и всполохи, со стороны Женевы доносилось приглушенное цоканье целого эскадрона града, сел в повозку, одолженную у старого крестьянина из нижней деревни, двенадцатилетний мальчик взял поводья, и они начали спускаться по старой дороге в глубине ущелья между рябин, черного терновника и переливающегося хвоща; повозка сзади ударила Серуху, но та к счастью не испугалась и встала, как вкопанная; мальчик запомнил это на всю жизнь. Протестантский проповедник дремал, завернувшись в мантию, как летучая мышь, и уцепившись за поручни шарабана. Наконец, третьи из «Чистых сердец» примкнули к маленьким сектам; например, «Святых последних дней» или «Детей миллениума»; мсье д'Илленс остался в одиночестве, в окружении предметов культа, с которых сам смахивал пыль; он не женился. Он перенес утварь в свой дом на берегу озера, потом через несколько месяцев сел в лодку, погреб в сторону Ивуар и выкинул все в бездну вод, чуть ли не в тот же вечер, когда дочь разорившегося сигарного фабриканта утопилась, потому что Джемс Ларош разорвал с ней помолвку. Ее кроличьи зубки чуть выступали над нижней губой, но по меркам того времени она слыла красавицей, надо лбом и вокруг валика из конского волоса пушились кудряшки; ноги, веками прикрытые юбками цвета морской волны, были белые и мягкие; один или два раза в год, если случалась настоящая жара, она купалась в озере; берег покрывала галька и бутылочные осколки, кабинку резервировали не больше, чем на сорок пять минут; она надевала красный клоунский костюм с завязками на лодыжках и голубым воланом на талии, вязанным крючком, такие же воланы, но пошире, украшали ворот и рукава до локтя; вода надувала костюм из красной парусины, девушка плавала на поверхности, как бодрюш, держась за веревку и стуча по воде белыми телячьими ступнями. Ее отец зашел в озеро напротив дома нувориша принца Наполеона и покончил с собой; позвали ее, она выскочила из воды, побежала по гальке, постепенно сдуваясь, и заскочила, дрожа, в деревянную кабинку, где паук с усердием чинил прошлогоднюю летнюю паутину; он спал всю зиму и проснулся весной, всегда к именинам мадам Луи Ларош созревала первая спаржа; мадам держала стебли как скипетр, у себя в Грасе, где каждый вечер пересчитывала серебро, расстелив на столе в столовой большой кусок замши; старый Бембе, одетый в такую же замшу с черными полосатыми разводами, подавал ей трясущимися руками футляры.

— Аркан покончил с собой.

— Аркан? а его предприятие?

— Провал, — резко отозвался Джемс, мерявший узкими, как перчаткой, обтянутыми желтой кожей ногами коридор с красной плиткой на полу, свет туда проникал через окна превосходной закругленной вверху формы, напоминавшие своды грота или церкви; Лароши происходили от беженцев Нантского эдикта. Деревья Грас, местные аборигены, смешивали бесчисленные племена своих корней; солнце обходило стороной владения Ларошей; когда мадам Луи возвращалась из церкви, мальчишки, прятавшиеся за изгородью, кидали в нее зеленые колючки, цеплявшиеся за черное платье и зонтик из черного шелка. Жениться на дочери разорившегося фабриканта, с дыркой в виске упавшего в озеро в нескольких метрах от берега? Дом покойника, выстроенный из белой нуги, возвышался между зеленых дубов; фабрикант с размозженной головой распростерся на кровати, слишком роскошной. Джемс Ларош шагал к горе, не отрывая от дороги угрюмых антрацитных глаз. У него как раз возникли неотложные дела в приюте для стариков высоко над городом; комитет состоял из мсье де Гозона, только закончившего строить среди елок огромный шале, откуда теперь постоянно доносился шум спускаемой воды, и мужа Галсвинты, с недавнего времени не являвшегося на собрания; говорили, сердце; его навестили, когда собирали пожертвования неимущим жителям городка, в неизменной серой душегрейке он в изнеможении опирался о секретер, потом, слегка заслоняясь, открыл крышку, давным-давно он также рукой загораживал диктант от Тройтхарда из ярмарочных фургонов, вечно последний, вечно опаздывает, ругался регент с красными, как яблоки, щеками… «Бери шапку, — кричал он, — иди вон к своей матери!» Тройтхард нерешительно вставал, бедняцкие черные панталоны доходили ему до середины щиколотки; протягивал руку за шапкой, висевшей с остальными бесформенными синими и красными колпачками на вешалке с двумя рейками между таблицей длин и мер и плакатом «Дети, осторожно с огнем!», и выбегал за дверь, еле успевая увернуться от регента, уже нащупавшего тяжелую и гладкую, как биллиардный кий, указку. Синица с черной головкой уселась на сливе Бембе, подержала в клюве листок, уронила и даже не заметила. Если бы Тройтхард смог подсмотреть у Эжена, то не написал бы в диктанте «карзина»; но тот прикрыл тетрадку рукой. Всякий раз, когда мать в черной блузке, застегнутой фиолетовой брошью, темные, жесткие, как конский хвост, волосы больше не отрастали и лежали гладкими прядями вокруг деревянного лица, входила в ружейную комнату, где вместо оружия стояли шкафы с книгами Поупа и Мильтона, полное, совершенно новое издание Вольтера и «Мысли», второе издание, то самое порт-роялевское, с зелеными обрезами, будто тома плавали под водой, Эжен закрывал рукой домашние упражнения и поворачивал к ней немного раскрасневшееся лицо с густой русой челкой. По небу пролетела ворона, крылья черные, потрепанные, с бахромой на концах, каркнула на старое чучело; больше всего она любила сидеть на ореховом дереве, где в спешке сооружала гнездо, похожее на орлиное; шел дождь, потом на поля с посевами вернулось солнце; при порывах ветра капли еще сильнее стучали о стекло, и сырая оконная рама из вяза испускала резкий запах мокрого леса. Еще раз, последний, по небу пролетела ворона. Он коснулся старого бюро, стоявшего у стены, выдвинул ящик и прикрыл его, согнув руку; никогда больше он не пойдет на собрание приюта на плоскогорье, где белые болотные султаны можно принять за пятна не растаявшего в тени снега. В отличие от мадам Бонмотте он, наверняка, отнесся бы мягче к директрисе, которая тайком пила черный чай, поддерживая левой рукой пышную грудь, и оплакивала мужа, жандарма, убитого при исполнении; примирение с растениями: мимоходом, незаметно он гладил рукой травы, и с лягушками в пруду тоже примирился, тельце у них — сплошное зеленое сердце, пульсирующее на широких листьях, нежное туманное лягушачье пение по вечерам сменяло воркование заснувших голубей и предвещало его скорую смерть. Джемс Ларош, на одинаковом расстоянии от жизни и смерти, хорошо устроившийся в умеренном климате центрального региона, засаженного фруктовыми деревьями и зерновыми, злобно уставился на жалкую директрису, поспешно спрятавшую пустую чашку, в которой болталась оловянная ложечка. Он вернулся с парижской выставки и чрезвычайно гордился, что увидел четырехметровую, возвышавшуюся над площадью Согласия парижанку, ее перевязи, массивную задницу и маленькое неприятное восковое лицо; Джемс очень страдал, что родился не во Франции и не был взлелеян в пене шампанского. «Хо!», — воскликнула старая Анженеза, когда дочь показала свой дом, примостившийся на отроге, как ковчег на горе Арарат, и пошла следом, покачиваясь и наклоняясь вперед, вешалка для черных тряпок. «Хо!», — снова воскликнула старуха, когда Галсвинта рассказала, как с помощью старого Бембе повесили на несущую ветку липы медную лампу, чтобы в летние вечера собирать с подпорок сухие стручки фасоли и как на деревянный камин поставили старинную ажурную корзину из Ниона. «Хо!» — сказала Анженеза когда-то, увидев тащившуюся по дороге, беременную, светловолосую и непричесанную жену пастора, заменившую «мою невесту, мадмуазель де Тьенн». «Ах, Анна, тот маленький отель на авеню дю Буа!» И громко с присвистом вздохнула от восхищения. Между тем она никогда не бывала в Париже и завидовала Джемсу Ларошу, возвращавшемуся оттуда в деревянном, провонявшем сигарами вагоне и переступавшему узкими, словно обтянутыми желтыми перчатками, ногами по заплеванному полу Тетушки Альфонса беседовали под зелеными парусами и, наклонившись с палубы, увидели медленно приближавшийся первый поезд, украшенный, как праздничный виноградный чан, далиями и розами.

VII.

Если бы они, родители Женни или Софи, вышивавшей мелким крестиком китайского дракона, могли ее забрать, то приехали бы раньше; озеро катило волны вдоль берега, где шла дорога; как и в ту ночь, когда другая мать, так рассказывают, ступала по белым розам, упавшим накануне с гроба юной покойницы. Алфавит Женни, Софи или Эжени прикрывал пятно, оставшееся от черных слез ириса на игральном столике красного дерева. «У нас ирисы никогда не оставляли пятен… Я приношу удачу, спросите моих детей». Если они не слушались, то, как и маленький Эдмондо де Амичис, непременно находили приколотые к диванным подушкам записки с упреками. Оставив в конце размашистую роспись, она плакала, вспоминая отапливаемое укромное местечко своего детства. Пришлось сдавать первый этаж, Мадам Шахшмидт приехала посмотреть дом и нашла его великолепным. Ей предложили чаю, сахар в серебряной сахарнице злосчастной тетушки Розетты, не знавшей теперь покоя. Мадам Шахшмидт рассчитывала еще принимать у себя немецких студентов, чтобы раз в неделю рассказывать им о принципах этики, изложенных в книге О.-С. Мардена «Лисята». Она носила Reformkleid, свободного кроя, без корсета, пошитое из сиреневого шантунга. В ту зиму от холода отвалилась маска, вылепленная над окном гостиной. Элизабет, раскинув руки, падала в снег, получался отпечаток — ее портрет. Бочар Бембе плохо вычистил чан на шесть тысяч литров, и половина урожая приобрела вкус плесени; вино продали в ресторан в Сан-Серге, потом хозяин потребовал назад деньги, спускался с горы багровый от бешенства, его вдобавок мучил фурункул на затылке, и снег из-под ног летел до первых деревенских домов; пришлось оплатить ему повозку обратно до Сан-Серга, и потратиться, чтобы перегнать и спасти вино, которое в конце концов продали какому-то спекулянту по полфранка за литр. А следующим летом чертополох вырос выше виноградника. Поль не писал уже пять лет, и невозможно было сообщить ему о смерти зятя и матери. Однажды утром, когда Галсвинта кругом, по капле лила кипящую воду на кофейную гущу, молодой почтальон принес длинный конверт; старый почтальон убился накануне, спрыгнув с трамвая, мадам Шахшмидт в сиреневом Reformkleid и тетушки Альфонса, державшие крошечные зонтики чуть под наклоном, видели теперь с высокой стены бежевый трамвай на новой дороге; однажды трамвай понесло под откос, вероятно, тормоза отказали; Джемс Ларош преуспевал; набивал сундуки золотом, но с некоторых пор его одолевали смутные, кощунственные мысли; собственно, с того самого дня, как испанский король приехал играть в теннис; в четыре часа ровно низкий длинный автомобиль остановился у ворот, «Точность — вежливость королей», — проблеял разорившийся старик Бриссо в коротких брюках, за время банкротства он подрос; и спросил еще, организованна ли секретная охрана, но его оттеснили назад. Тут-то Джемсу Ларошу и показалось вдруг, что старый Бриссо похож на старого садовника Бембе, не смевшего переступить порог гостиной; а в один из последних мартовских дней торговка яблоками на рынке напомнила ему кузину Клотильду Шпрехер фон Бернег. Галсвинта дрожащими руками взяла конверт; мой брат, мой друг, чистая без примесей связь, единственный, мое подобие. Поль писал из французской западной Африки, он страдал лихорадкой. Она сообщила о смерти матери; он ответил срочной телеграммой: «Вышлите долю». Пожизненная рента испарилась, у Галсвинты остались акции отелей в горах и русских железных дорог. В портфеле мадам Луи хранились такие же; она отстегивала с левой высокой груди лорнет и перебирала бумаги толстыми белыми пальцами. «Держите, кузина, держите», — говорил Галсвинте про русские закладные Джемс Ларош. «Держите, держите», — вторила деверю мадам Луи, но уже гораздо позже, когда русская революция превратила золото в клочки бумаги. «Держите, держите, так Джемс советует», — повторяла она, и клала на игральный столик красного дерева рядом с пасьянсом «Любовника леди Чаттерлей», впрочем, так и не заставившего покраснеть толстую белую кожу. «Держите, мадам, держите…» — просят санитарки, ставя вам клизму. Поль отправил еще одну срочную телеграмму: «Еду пришлите деньги дорогу». Галсвинта заняла под будущий урожай. Поль по морю, по широкой глади плыл к сестре, возвышаясь над водой на добрых тридцать метров корабля с тремя палубами; он с наслаждением думал, что моторы работают для него, перевозят его с одного полушария на другое, и, следуя излюбленному своему выражению, предавался безделью. Стоило ему заговорить с кем-нибудь, тут же неслышно появлялась Арлетт, куталась в шаль, приглаживала японскую челку и иронично улыбалась. «Ваша жена прямо вылитая Ева Лавальер», — заявил как-то парижский плантатор, живший с негритянкой. Полю очень нравилась работать загорелым англичанином с маленькими усиками и подниматься с дамами-путешественницами на Гибралтар, основная задача заключалась, в том, чтобы тихонько шепнуть в начале прогулки: «Will you wash your hands?»; надо бы съездить к родственникам матери, поохотится с семьей великого герцога; между тем в Вадуце Поля несколько смутил фабрикант протезов, который сообщил в баре по секрету, что он — министр, и осенью охотится с принцем, ценящим ум и таланты. Поль приехал с Арлетт в город с семьюдесятью пятью сантимами в кармане, как раз хватило на билет в бежевом трамвае; спустился от церкви по ухабистой каменистой дороге; было раннее утро; мощеный двор казался розовым, ольховая метла в углу двери вспоминала, как кустилась когда-то, и тоже цвела розой. Галсвинта, заслышав шаги, прильнула к кухонному окну, они увидели блузку из серой бумазеи, такую же, как у булочницы: «Хе! грустные какие! бедные и некрасивые», изящное личико, на котором старость не находила места; она, на мгновение обомлела: «Бог мой! отец воскрес из мертвых!» Секунды не прошло, отец, умерший от белой горячки в алькове за занавеской, превратился в Поля, сопровождавшая его лоретка, неизвестно как, в невестку. «Входите, я сейчас сварю вам кофе». Галсвинта держала мельничку между покрытыми ситцевым голубым фартуком коленями и долго, сама того не замечая, впустую молола зерна дрожащими руками. Мой брат, мой брат здесь. Чистая, без примесей связь, общее детство, дом, одинаковая толщина вен. Поль и Арлетт походили по гостиной, оглядели мебель и направились к окну:

— Ты видишь, не так уж плохо, конечно, не Средиземноморье, но неплохо, честное слово.

Он увлек ее наружу, показал пруд, родник между красных лилий.

— Весь дом ваш?

Арлетт без-роду-без-племени задрала голову к первой террасе, сейчас пустующей, и дому, закрывавшему небо, Эмили Фево на крестинах также снизу смотрела на исполинов-деревенщин, стоявших вдоль стены.

— Жаль, что дом, тот другой, больше не наш; мы бы там поселились вдвоем с Арлетт.

Нижний дом продали новому врачу с женой, наполовину креолкой, необъятных размеров, под ее тяжестью прогибалась восточная галерея, увитая глицинией, живот, как у генерала Галифе, казался отлитым из серебра.

— Но Поль, ты, конечно, будешь жить здесь, ты у себя дома; хозяйство нуждается в мужчине; я каждый год откладывала твою долю; но то град, то заморозки, и ремонт; на деньги матери мы починили амбар и ферму, ты знаешь ее щедрость!

Через переднюю прошли в так называемую старую кухню, где сохранилась и дальше, наверное, сохранится, прекрасная отделка, работа одного из теперь уже забытых предков; Поль, забавляясь, крутил в руках кольца для салфеток и черешневые подставки под бутылки. После полудня гулял с Арлетт по Комбевальеру, по благословенному Сан-Дене, по Саль…

— За Саль плохо ухаживают, надо мне сходить к виноградарю.

— Но Саль больше не наши, Эжен продал их Джемсу Ларошу, там же земля плоская…

— Продали? Ты не должна была; надо, наоборот, покупать; переделать поместье, починить дом, уже он разваливается на части: пойдемте.

Он взял свечу…

— Пойдемте. Вот, кстати давно пора поправить лестницу.

Он показал на старую широкую лестницу, вверху упиравшуюся в балку и спускавшуюся к кухонной кладовой рядом с рукомойником; под ступенями прибили доску, и получился огромный короб с делениям для дров и ольхового хвороста, который сын старого Бембе, никогда не платившего по счетам, приносил из долины Превондаво, розовой от тимьяна, черной от ежевики. Свеча осветила детские глаза Поля и густую русую с рыжиной прядь, падавшую на лоб. Мой брат, самый близкий, без примеси, никакой амальгамы. В коридоре на втором этаже он столкнулся с мадам Шахшмидт, выходившей из спальни с подсвечником; она надела сиреневое Reformkleid на ночную рубашку, выглядывающую теперь из рукавов и из-под подола. Поль сошел вниз, нахмурив брови.

— Чужие нам здесь не нужны; посмотрим, вопрос договора аренды? сроки обозначены? Посмотрим, посмотрим.

Он шагал взад-вперед по гостиной и всякий раз, разворачиваясь, бросал короткие фразы:

— Посмотрим. Сначала вернем Саль, сколько в настоящий момент приносит поместье?

— В прошлом году, примерно пять с половиной тысяч франков, но из-за чана…

— Какого еще чана?

— Того, что бочар Бембе…

— Пять с половиной тысяч франков в год, триста в месяц? Но это до смешного ничтожно! Что же вы натворили? Посмотрим…

Он опять прогуливался по комнате и отрывисто выговаривал какие-то цифры и названия. Посадим маниоку, в Паплане или Пре-де-Клош. Где планы? Принесите планы. Пришлось долго искать в министерском столе, на который, задыхаясь, опирался Эжен в серой душегрейке. Поль наклонил русый чуб над кадастровыми выписками. «Ха! ха! — возмущался он; неслыханно, смотрите, довести до совершенного упадка такое поместье!» Подошел к окну и смеялся добрых пять минут. Старая Анженеза следила за ним восхищенным взглядом… «Вот именно, вот именно», и слизывала старым фиолетовым языком белую пену, выступавшую в уголках губ. Конечно, она именно так всегда и думала, но непричесанной жене пастора, сменившей «мою невесту, мадмуазель де Тьенн объясняла, что просто хочет оставаться в семье incognita; устаревшие методы местных невеж вызывали у нее усмешку; когда она вернулась к себе и рассказала, что на родине мужа к еде на стол подают хлеб, Стефан спросил: «Так, значит, вы что крестьяне, деревенщины?», у них кучера фиакров ругались: «Деревенщина!» Она ни во что не хотела вмешиваться, оставалась в семье incognito и с восторгом смотрела на сына с рыжей, как метелка кукурузы, прядью, зачитывавшегося приключенческими книжками об Африке. Розали Буверо тоже его слушала, прижав к стене бедное лицо. «О! это все не для меня! Я вернусь обратно; широкие просторы, свободная жизнь; но поместье я оставлю, только когда оно станет приносить тридцать тысяч в год». На деньги, высланные на дорогу, Поль оделся с иголочки, а Элизабет подарил саблю, украшенную ракушками. Они заняли супружескую спальню. Арлетт без роду, без племени оставляла тусклые черепаховые гребни на камине, они оборудовали себе туалетный кабинетик в комнате Элизабет, выходившей на рощицу и с утра до вечера заполненной зеленоватым светом. Мать постелила себе и Элизабет в мастерской с розовой плиткой на полу и множеством полок, заставленных старыми аптекарскими пузырьками; одеял не хватало, она укрывалась теплыми кофтами и по утрам быстро ополаскивалась на кухне под краном. Завернутая в шаль Арлетт, без роду и племени, с китайской челкой, приклеенной ко лбу, бродила по дому на высоких каблуках, цепляя деревенские половики. На столике с гнутыми ножками стояли шахматы.

— Кто это здесь играет?

— Эжен и доктор.

— Пригласи доктора вечером… А пока, Арлетт… Знаешь, там, долгими летними вечерами…

Поль сделал неопределенное движение рукой, глаза его увлажнились; партия продолжалась весь день; он едва повернул голову, когда сестра, такая маленькая в черном платье, поджаривала тосты на углях камина, опустившись на колени, спрятав лицо, как Розали. Мой брат, мой брат здесь. Столько раз, когда вокруг дома стояли на якоре обездвиженные зимой корабли, и слышно было, как в конюшне лошадь била копытом, я боялась, не слишком ли ему жарко, укрывает ли его шляпа от солнца. Чужак с широкими коленями, родившийся взрослым, жил рядом со мной, а мой брат, сущий ребенок, мерз, когда летний ветерок медленно обдувал розы. Поль прервал игру, чтобы поужинать холодным жареным мясом, картошкой и взбитыми сливками, вернулся к столику с чашкой в руке и посадил на ковре огромное пятно, в форме Африки, которое ничем уже не вывести. Сестра легла спать под кофты и еще сверху положила старый шерстяной серый жилет. «Ну, ладно! в конце концов, — заявил он, спустя два дня, — поскольку все-таки есть поместье, и все перепуталось, и ты мне должна двадцать тысяч отступных, почему бы и нет? Жалко, конечно, намечалось там одно дельце… Ну, ничего! Вам здесь нужен мужчина; я остаюсь; и думаю, пока все же оставим старуху Шахшмидт». Накануне та спустилась, чтобы заплатить, и локтем открыла дверь; она, как мадам де Гозон, боялась микробов и была влюблена во врача, который умер много лет назад, поскользнувшись на ледяных улицах Кенигсберга. Шахшмидт аккуратно развернула две бумажки по пятьдесят франков, в тайне надеясь обнаружить другие купюры, сложенные вместе с ними и случайно забытые, и решительно заявила, что не рождена для съемных квартир.

— У нас мебель была с витыми колоннами, комнаты по четыре метра высотой.

— Я в Африке дружил с королем…

И Поль рассказал о своем друге короле, на его глинобитном доме висела гигантская жестяная вывеска: «Буа-Куаси, король Уареднии». Мать с восхищением смотрела на него и быстро слизывала старым фиолетовым языком слюну в уголках губ. Он кашлянул, подошел к мадам Шахшмидт, с безразличным видом спрятал две пятидесятифранковые бумажки. «Я не рождена для съемных квартир», — повторила она, вставая. И отправилась в башенку, прежде чем подняться к себе в комнату, которую называли ружейной, но на самом деле там находилась библиотека с изданиями Поупа и Драйдена, неизменно, как в день покупки, рыжими и зелеными. Вечером от мартовского ветра, принесшего пока только самые простые весенние запахи: навоза и фиалок, стало прохладно; старый дом вдруг осел из-за трещин на стенах, навязчивых мыслей. Галсвинта натянула рыжее с отпечатком подковы покрывало для лошадей, которое забрала из пустого чулана с упряжью, оттуда по лестнице можно было попасть в кладовку на чердаке. Она часто пользовалась этим входом, устроив наверху подобие гостиной; «оттуда вид красивый!»; облокачивалась на узкий подоконник решетчатого окна; выложенный розовой плиткой пол хранил тепло всех летних дней, пронесшихся над домом. В проемах между деревьями, над стеной, где раньше качалась в гамаке ветхозаветная мадмуазель, виднелся Коттен. Другие предприниматели тоже взялись придумывать белье. Отец Ленетт на пару с бывшей парикмахершей, настоящей «а-артисткой», решил запустить производство резиновых поясов для похудения под названием Corpofino. Они заработали пятьсот тысяч франков, расширили до необъятных размеров завод около Мора, парикмахерша, настоящая «а-артистка», купила виллу и обустроила ее на свой вкус, потом в одночасье Corpofino перестали пользоваться спросом и лежали кучей в погребах Коттена. Пришлось пустить с молотка мебель и вещи. Corpofino увез на желтой повозке переодевшийся крестьянином человек в голубой рубашке, он подстегнул Серуху и исчез за поворотом, пряча костыль под соломенную постилку. «Клетка для вьюрков, — кричала Ленетт, стоя на табуретке в стиле Людовика XIII. — Два франка! кому клетка? Дивное павлинье перо! один франк! Фотографии? кто возьмет?» Она словно карточную колоду рассыпала перед собой дам, ныне уже покойниц, с аксессуарами, веером, сачком для бабочек, расколотой колонной, уже немодной книгой, открытую страницу придерживал пальчик; все они напоминали Софи Ларош, разводившую крольчат в углу спальни, и Анженеза из простого альбома в деревянной обложке с розочкой; дом наполняли цветы, сухие розы алькова, лепные гирлянды голубых роз, раскрашенных ссыльным итальянцем, Маргаритины розы, вышитые гладью; дом трещал под напором венецианских единорогов, амуров, труб, каменной под мрамор корзинки с фруктами, прислоненной к ситу садовой лейки, и несчастных черешен и орехов, мебельных пленников. Корни жасмина потихоньку расшатывали ступеньки крыльца. Галсвинта поставила деревянный альбом на полку из ели, где стояли белые горшки с черными, сделанными отцом Анженеза надписями. В комнату с плиткой на полу втиснули две маленькие железные кровати ржавого цвета, спинки таких кроватей валяются на песчаном ребристом дне вместе с дырявыми кастрюлями и башмаками и хорошо видны в прозрачной воде. Не было ни шкафа, ни места, чтобы поставить между дверью и кроватью столик; закрыв дверь, Галсвинта придвигала к себе грубую табуретку и клала на нее часы на красной бархатной ленте. Расческу носила в кармане передника, на кухне висело маленькое зеркальце, оставшееся со времен, когда чета Бембе спала в комнате с красной плиткой на полу, и муж перед тем, как убирать навоз из конюшни, брил на кухне бороду. «Да, — сказал Поль, — ты могла бы собирать и консервировать фасоль, Арлетт станет готовить, она готовит, пальчики оближешь». Так же говорила и старая Анженеза: «я все умею; когда я готовлю, все пальчики облизывают». Арлетт зачерпывала масло из большого глиняного горшка и, склоняясь над сковородкой, обвязав поясницу шалью, непричесанная, в туфлях со стоптанными задниками, жарила мясо и взбивала омлеты; потом с сигаретой в уголке губ, прищуря от дыма глаз, играла в шашки; Галсвинта мыла посуду; медная лампа качнулась от дуновения жорана. «Конечно, мы очень рады, что ты здесь с нами, да; пока я жив, для тебя всегда найдется тарелка супа и комната…» Брызнули слезы. «Хорошенькая комнатка с ковриками! Все в зелени! Ей повезло, правда, Арлетт? Посмотри, на юге Франции: полы самых красивых комнат выложены красной плиткой». Отправим Элизабет в пансион, будет приезжать сюда на каникулы; Элизабет не допускала ни одной орфографической ошибки, и учительница с треугольным лицом, плотнее запахивая на впалой груди короткую накидку из черного бархата, настаивала, чтобы девочка ехала учиться в город. После школы малышка шла в сад рвать мартовский виноград; припекало, розовые лепестки маков беззвучно падали на потрескавшуюся землю. «Проклятье, — кричал Поль, выбежав в тапочках на террасу, — град!» Большая желтая туча приближалась прямо к куполу липы. «Проклятье, она идет прямо на нас».

— Эжен запускал ракеты.

— Уф! устаревший метод. Вот пушки, как в Лаво, да; надо установить одну внизу террасы, завтра поеду в город к инженеру; завтра…

Топот лошадей, пущенных в галоп, заглушил его голос. Первые градины отскочили от листьев, не причинив вреда; но скоро одна больно ударила Арлетт по голове; та бегом бросилась к дому, потом разбилось несколько стекол теплицы, июльские сады побелели, как в декабре, но когда солнце появилось вновь, стало ясно, что туча прошла над деревней наискось, уничтожив урожай Сан-Дене и Комбевальер, задев угол Монт-дэ-Фурш и пощадив только Саль, виноградник на плоской земле, доставшийся Ларошам…

«Ты видишь, если бы ты его не продала…» Чтобы заплатить осенью виноградарю, пришлось взять ипотеку под залог дома и под ферму на берегу озера, унаследованную от Буверо. Лето выдалось чудным, сентябрь туманным, лучше и не пожелаешь, но виноградник весь переломало, а в следующий год были заморозки и цветы опали. «Я сохраню виноградники, пока жив… но надо продать ферму, все равно это слишком далеко». Между тем сам пропадал на ферме целыми днями: «немного ситного хлеба, кусочек колбасы в котомке», любил, когда фермер выходил навстречу, гладил собак: «Оставьте одну для меня, я осенью собираюсь на охоту». Охотился; купил вельветовый костюм с накладными длинными карманами для дичи, кстати, у молодого человека с жабьим ртом, прежнего любовника Ленетт, не переставшего менять галстуки с каждым новым поступлением из Лиона и прислонявшего мотоциклет к замкам, обвитым плющом; Мсье Ворт, чьи дочери соизволяли ступать на водуазскую землю только на ипподромах, и подолами саржевых юбок с плетеной тесьмой собирали и волокли за собой навоз, выставил молодого человека за дверь. Джемс Ларош, тщедушный, борода перец с солью, и его жена, быстрым движением ловившая огромную шляпу, показывая под мышкой пятно пота, приезжали на бега в двуколке. Джемс приветствовал де Гозонов, взмахивая хлыстом и обнажая зеленоватые зубы; нос мадам был абсолютно круглым, с какой стороны ни посмотри. «Мне никогда не разрешали класть ногу на ногу, поэтому, слава Богу, у меня нет варикоза», — рассказывала мадам Джемс, закрепляя шпилькой шиньон, пахнувший холодным салом. Понемногу забывалась Женни, или Софи? или Луиза? которая, сидя на табуретке в сказочном домике, вышивала крошечными стежками алфавит, и молодая покойница в белых розах, в то августовское утро озеро катило волны вдоль берега, излучая, как планета, тепло прошедшего дня. Поль, чтобы отвлечься от забот, отправился на охоту, на заре ушел в леса на Юре, встретил там натуралиста, наблюдавшего брачную пляску тетерева, и вздумал разместить научную коллекцию в чулане с упряжью. Ферму продали только за тридцать тысяч франков, заплатили проценты, покрыли ипотеку, но денег на аванс виноградарю не хватило. На второй террасе расцвели нарциссы и тюльпаны, опять слишком поздно для Эжена. Мартовские нарциссы, больше я их не увижу! Восходящее солнце освещало паруса судов из Мейлери, ни одно препятствие, дело рук человеческих, не задержало их свободного плаванья от Жамана до Форт-де-Леклюз; дверь дома, трескавшегося под напором вышитых роз и амуров, роз под черной сеткой в комнате с балконом, муравьев, жасмина, кирказона, выходила в открытое небо; нарциссы и тюльпаны, небесные цветы, ждали взмаха садовых ножниц, чтобы вернуться на потерянную родину. В городе небо разрезано крышами разных геометрических форм; в восемь утра солнце останавливалось на уровне второго этажа высокого дома напротив, как на пирамиде, указывая время обрезания листьев и лоз. Галсвинта сидела на террасе, зажав между коленями ладони, немножко оттягивая поношенную черную шерстяную юбку. Поль в нерешительности двинулся за сестрой, когда та встала и пошла вдоль второй террасы с нарциссами и тюльпанами: «Чем платить за квартиру в городе?» — спустилась по дорожке мимо диковинного колючего деревца, ребятишки его уж точно не забудут: «Э, мадам Шахшмидт хотела бы занять твою комнату под мастерскую, выжигать там по дереву!», стала подниматься по лестнице рядом с инжиром, по которой старый Бембе нес упавшего с высокой стены Альфонса: «И Арлетт, в ее возрасте, хотела бы уже одна хозяйничать». На потрескавшуюся землю американского виноградника{73} уже облетали маленькие лазоревые перышки соек с розовой полоской на шейке. Галсвинта рассеянно сорвала несколько редисок, срезала салатные листья, поднялась в сад, чтобы вымыть их в фонтанчике, шла по земле, как ласточка. Поль не отступал ни на шаг. «Но ты же должна понять; для тебя, конечно, всегда найдется тарелка супа. В хорошенькой квартирке в городе вы обе будете, как сыр в масле. А? честное слово! как сыр в масле. А на летних каникулах, пожалуйста, занимайте себе прекрасную комнату на восточной стороне. Посмотри, на юге Франции, все комнаты выложены плиткой, как ваша. Мы, мы останемся на посту, правда, Арлетт? Аты, Элизабет, за работу, трудись хорошенько, ладно? ну-ка, посмотри на дядю». Она насмешливо взглянула на дядю, все взрослые, все точно, одного роста и одинаково забавные. Мать мыла посуду под старой лестницей рядом с огромным коробом для дров; стакан, в который Поль украдкой наливал вино, потом ставил обратно в шкаф и быстро удалялся, выпал из ее дрожащих рук. Ночь наполнилась бархатным полетом козодоев. Она сказала только, что возьмет садовую лампу, а Поль заверил, что сам, собственноручно, проведет на террасе электричество. Бембе поднялся на стремянку, отвязал лампу, она выскользнула, упала и, чудо Галсвинты, погрузилась, не разбившись, в утрамбованную землю аллеи.

VIII.

На вилле с цветными стеклами по-прежнему качалась лампа-фонарь с абажуром под кованое железо; Элиза пришла к Галсвинте через луг, исполняя танец, которому учит старость: три шага вбок, два обратно; потом старушки вереницей пересекали двор, слева натыкаясь на пустую конюшню, справа задевая натянутую собачью цепь, опять волна влево — кухня с прогнившим полом и волна вправо — гортензии в зеленых ящиках, рядом с которыми Шано показывал завороженным ребятишкам булавки с золотыми головками. Эмиль, воспитанник коммуны, бросил из-за изгороди колючки, которые прицепились к черному шелку на необычно покатой спине. Весь день она помогала Галсвинте паковать в большие корзины одеяла с красными метками забытой покойницы, матери Женни, или Софи, или Луизы, когда-то, дрожа всем телом, спешно менявшей ночное платье на дневное. «Откройте, откройте, ваша дочь больна». Начало переезда простое, вещи раскладываются по категориям; потом, как слова, повторенные много раз подряд, теряют обычный вид. Как упаковать кухонные весы? а стеклянный колпак для часов? «Ах! какой колпак! Подари мне, я из него сделаю аквариум. Ну почему бы и нет, а? разведу форелей в пруду…» Вечером после туманного воркования голубей лягушки дали свой концерт. Оставалось еще достаточно посуды, чтобы устроить прощальное угощение; пригласили Розу Тройтхард из ярмарочных фургонов и Эмили Бембе, речь у нее была правильная, мизинчик отставлен в сторону: «Давай скорей, — то и дело повторяла Элизабет, пока они играли в куклы, — давай скорей, а то крем остынет». Она и так, и эдак намекала на крем, еще слишком горячий, поджидавший их за ужином, пока, наконец, медлительная Эмили не закричала: «Я знаю, это же мороженое!», испортив Элизабет все удовольствие; Роза Тройтхард розовела от радости, Эмили ела, отставив мизинчик в сторону: «Тебе не грустно уезжать из дому?» Через два дня на заре груженая повозка тяжело спускалась по дороге с изгородью по обочинам, ведущей от церкви к воротам дома с ракитником; повозка проехала по двору, оставив вмятины на булыжниках, столько лет миновало, а след не исчез; цепь сторожевого пса висела на железном шнуре, натянутом между ракитником и садом; мадам Шахшмидт взяла под амбаром пару еловых поленьев и унесла их в подоле сиреневого из шелкового шантунга Reformkleid. Если обернуться у ракитника, то дома целиком уже не видно, его закрывают фермерские постройки; можно еще приметить серую дверь сарая, решетчатое окно комнаты с плиткой на полу и справа высокие кроны рощицы, едва тронутые желтизной. С дороги, спускающейся к городу, сквозь деревья, одно, огромное, вековое, уже трудно разглядеть стену дома, особенно, когда сидишь неподвижно, держа стеклянный колпак для часов, закутанный в рыжее с отпечатком подковы покрывало из конюшни. На почте маячил только старый, низенький Бембе с кожаным кошелем. В городской квартире было три комнаты; в столовой-гостиной повесили «Гугенотов, читающих Библию», их в придачу к сахарнице и молочнику Розетты отдал аптекарь Улисс. Когда Галсвинта с Элизабет приехали, мадмуазель Арло, красивая гордячка, сдавшая им квартиру, прощалась с дочерью домовладельца; она с презрением прошла мимо повозки; в этот момент спинка-лира одного из стульев задела низкий свод ворот и сломалась; мать заплакала, Элизабет отвернулась и, схватив поношенное отцовское пальто, побежала по лестнице из искусственного мрамора. Мадмуазели Арло осели здесь после долгих мытарств в Цюрихе, где в подвале шили перчатки и другие изделия из кожи. Королева бедных заняла мансарду, выходившую на север, сложила в угол ивовые сундуки, медную лампу на цепочках, неловко, как ласточка на земле, наклонившуюся на бок, и поставила на подоконник шкафчик для продуктов и горшок со шнитт-луком. Домовладельцы занимали первый этаж с зимним садом; их дочь, хозяйка несметного количества скатертей и наволочек, прогуливалась по единственной аллее, заложив пальцем книгу Великие Посвященные{74}, и сверху казалась сильно укороченной под короной темных кос; отец с осторожностью выбирал место, куда поставить ногу в светло-желтом ботинке, и с равными промежутками времени щипал через шевиотовые темно-синие брюки внутреннюю часть ляжки; после долгих мирных лет, проведенных в конторе, он все отчетливее ощущал непреодолимую тягу к просторам и охоте; его лицо покрылось грубой шерстью, открытый рот напоминал собачий оскал; вечерами 1915‑го года, пока его жена, почти совсем облысевшая, в домашнем платье стонала над падавшими в цене акциями, а дочь, отставив в сторону мизинчик, читала «От Индии до планеты Марс»{75}, он сидел в кресле у окна, уставившись в лиловый прямоугольник ночи, чувствуя и вдыхая запах войны на планете. Королева бедных брала уголь в красном кирпичном сарайчике; рукой с сеточкой фиолетовых вен хваталась за балюстраду, шла, переваливаясь, согнувшись под тяжестью большого черного ведра; отдыхала и ставила ведро на каждом лестничном пролете, ручка привычно с грохотом ударялась об металл. Надо было еще найти портниху, замену мадмуазель Зальцманн, рассеяно перелистывавшей страницы «Кокетки» и слюнявившей палец, вечно ее приходилось снимать с Мадагаскарских ауракарий. На одной из дешевых улиц спокойного восточного пригорода среди трамвайных депо и зонтиков, плавающих, как медузы, за кустами сирени, в окрашенном розовой штукатуркой, брошенном фермерском доме с полуразрушенной пристройкой в конце деревянной галереи проживала Юлия Корнилия. Много она не просила, «брала недорого», уточнила бы старая Анженеза, со вздохом вспоминая правящего принца, скакавшего на охоту с ее родными братьями, кони, прогибаясь под ними, неслись во весь опор. Юлия, повесив сантиметр на шею, заткнув за пояс ножницы, ждала, пока уберут со стола завтрак, чтобы раскроить ткань. От малейшего дуновения воздуха выкройка из кальки совершала медленное вознесение; трепещущая Элизабет в ожидании глядела на спину и зад Юлии Корнилин. «Остановись, — возопила она про себя, — не распускай руки». Но женщина-дровосек не думала слушать. Увы! она не сумела воспроизвести лиф блузки, как у фигурки с пышными пенящимися волосами из «Моды на каждый день», просто вставила веером пять планок из китового уса и, еще по меньшей мере два часа, обшивала гипюровый воротник непредусмотренным моделью зеленым бархатом. «В точности фасон, который вы выбрали, — твердила она обиженно вечером, раскрасневшись от жары и усталости. — Нарисовать можно, что угодно, бумага все стерпит». Мать, опершись о дверную раму, нежно смотрела на Элизабет, маленькая коричневая шаль крест накрест завязана на груди. Юлия нажала на защелку, быстро свернула и убрала сантиметр в шкатулку из слоновой кости, чтобы не делать лишней дырки, воткнула булавку, придерживающую вуалетку в привычное место спереди шляпы из конского волоса, и повторила: «Бумага все стерпит». Булавку украшала искусно сшитая из белого меха кошачья головка, глазки зверька вдруг блеснули в полумраке, мать принесла керосиновую лампу. Дома больше не было хмурой тетки, безмолвно поедавшей картошку, когда Юлия возвращалась из мастерской в зеленом пальто с вытертой подкладкой и кроличьим воротником, единственном со времен молодости; Юлия молола кофе, как перемалывала и уничтожала мечты маленьких девочек. Элизабет понадобились годы, чтобы понять послание кудесницы с зеленоглазой кошачьей головой и змеей, дышавшей в щель шкатулки из слоновой кости: «Возлюбите врагов своих, — провозглашали они хором, — не потому, что так велит Библия, а потому, что только через них воздастся вам благо». «Дорогая сестра, — писал Поль, — мадам Шахшмидт заняла твою комнату под пирогравюрную мастерскую; вам лучше бы остаться на каникулы в чудесной квартирке в городе. Там у вас так зелено». В первые два летних месяца 1911‑го года не было дождя; копыта лошадей увязали в плавящемся асфальте; прохожие, как Александр и Цезарь, отпечатывали следы на мостах; в садах рослые неподвижные Manneken-Pis{76} в рубашках без рукавов держали поливальные шланги. Несколько раз из-за сильной жары и испарений горизонт заволакивали длинные тучи; всю ночь слышались шаги марширующей толпы; всю ночь зеленоватый свет снизу пронзал листву каштанов; в деревне на их раскидистые кроны падали только мягко светящиеся лунные и звездные градины. «Я выбрала лучшую сторону; в моей мансарде сейчас свежо и прохладно». На доходном доме солнце обозначило время жатвы. «К счастью, у нас есть сад». Он находился неподалеку, лежал, как мертвый на щите, на террасе, возвышающейся над домами; в сад вела маленькая лестница; трава, каменная скамейка, поникшие розы располагались на уровне окон; женщины на разных этажах подолгу беседовали, опершись на балюстрады и рассеянно очищая от волос перекинутые через перила плюшевые коврики. Платье проходящей мимо Королевы бедных пригнуло траву; лягушка, оставшаяся еще с майского потопа, замерла на большом мясистом листе, выкатив испуганные глаза, сердце пульсировало под тонкой кожей. Элизабет сушила на балконе вымытые желтком и ромом волосы и с удовольствием смотрелась в застекленную дверь, где, как на дагерротипе, проявлялся темно-синий кусок неба, темно-зеленая листва, маленькая беленькая девочка, замершая на фоне бордовых островных пейзажей. В саду мать подняла розовый куст; из окон на уровне ног на нее пялились непричесанные женщины с одинаковыми лицами цвета овечьей шерсти; казалось, их было больше, чем обычно; полицейский поднялся по садовой лестнице. Королева бедных положила на колени черный шерстяной чулок, медленно линявший в зеленый, который надвязывала к осени; лягушка спрыгнула с листа, и их обеих одновременно изгнали из рая. Полицейский закрыл ворота на замок; тогда она сделала для розы подпорку из палочки, какую обычно всовывают в новую туфлю. У намеренно распахнутого окна пунцовая Элизабет яростно барабанила по клавишам; зачарованные прохожие останавливались посреди улицы: Что за юное дарование так прекрасно исполняет «Песни без слов» Мендельсона? Как? Звуки доносятся из этого убогого жилища? И принц, горя желанием увидеть ее, взбегал по лестнице из искусственного мрамора. Она потряхивала в такт головой; конечно, бабушка никогда не училась играть на пианино; училась, и всю зиму у кузенов Оливье в Эйзине тихонько нараспев читала стихи Жюста{77}, перекручивая на спицах черный чулок:

Ах! Прекрасное время, счастливое время,

Ночью коров мы пасли.

Сердце обрывалось, когда она посматривала на старого низенького Бембе с кожаным кошелем, в последний раз теперь уж, наверное, вместе спускаемся к почте; она держала на коленях стеклянный колпак для часов и едва смогла обернуться, чтобы увидеть высокую стену, с которой упал Альфонс, и дом с тремя палубами, поднявший якорь и под летним вечерним жораном поплывший в открытые шлюзы. Внизу в долине около Грас, издалека похожей на огромный резервуар с темно-зеленым газом, Гозоны построили шале, оснащенный голубым фаянсом, откуда теперь постоянно доносился шум спускаемой воды; у них было трое слуг, французские господа с бородками перец с солью мылись в небольших ванночках, мадам де Гозон, нос совершенно круглый, с какого боку ни посмотри, открывала двери локтем и просовывала два пальца между ухом и трубкой телефона, недавно привинченного к дощечке в вестибюле. Энтремон находился едва ли в полукилометре от Грас; Джемс Ларош составил план посещения Гозонов; позвал Бембе, окапывавшего сад, выкатил из сарая двуколку; гигантская Животина, пущенная рысью, доставила их к шале в несколько секунд; мадам Ларош, одной рукой придерживая шляпу и показывая под мышкой пятно от пота, другой хваталась за поручень. Вообще-то Джемс, конечно, за исключением визитов к Гозонам, иногда ходил пешком; вечером он отправлялся за сигаретами, на порогах, наслаждаясь первым мартовским теплом, стояли торговцы, мрачный продавец обуви всегда отмечал, кто в городе во что обут. «Мсье Дюкло! Мсье Антуан!» — еле слышно произносил Джемс, создавая и тут же, пройдя мимо, обращая в прах особи человеческие. Вдруг ни с того, ни с сего его опять посетила кощунственная мысль: «У меня пять слуг, почему не десять? Мсье де Гозон навещает меня, я в свою очередь — его, между прочим, в двуколке, но приедет ли ко мне с визитом испанский король?» Чтобы посмотреть на Джемса, страдавшая флюсом, продавщица газет отодвинула в сторону «Моду на каждый день» и «Кокетку», заказанные мадмуазель Зальцман, только что получившей с Мадагаскара новости от племянника; синдик, голова огромная, как гора, шел впереди, мотая в воздухе пухлой рукой, потом сунул ее в карман, потом снова вынул — что с ней делать? — спиной чувствуя антрацитный взгляд Джемса. Давид, сын доктора, с такой высокой шапкой взбитых волос, что его лицо, как у дам XVIII века, оказалось посередине туловища, носил странные штанишки, широкие брючины, туго схваченные внизу на икрах, раздувались шарами; когда-нибудь он оторвется от земли, поднимется в воздух и исчезнет, пролетев над крышами Кюртиль-Майэ. Мсье Ларош пожал плечами; иногда Джемс работал в саду, пропалывал грядки — чтобы ни делали, земля все равно утаивала в своих недрах луковицы — Бембе почтительно подавал хозяину маленькую синюю сапку; Джемс надевал старые черные банкирские брюки, закалывал их внизу велосипедной прищепкой, как в ту пору, когда он ездил на только вошедшем в моду велосипеде к виноградникам. Он встретил брата Луи в костюме наездника, отгородившегося от мира кожаными штанами с тройной подкладкой и шагавшего, как моряк, вразвалочку, чтобы не наступить в коровьи лепешки, усеявшие бренную землю. Удачный год, богатый урожай винограда… Внезапный озноб заставил Джемса вернуться домой, примулы тоже дрожали на еще желтом газоне Энтремона; метла у двери конюшни, еще вчера цветшая розой, снова вернулась к тусклому зимнему серому цвету. Джемс растянулся на широкой короткой кровати Ларошей, где его жене не хватало места, и она спала, свернувшись, как охотничья собака; она украдкой поднимала полные белые руки, никогда, кроме 1896 года на курорте в Гюрнигеле, не знавшие солнца, и сушила потные подмышки. Лежащего Джемса трудно было назвать крупным; его безупречно ухоженные ступни, чистые, белые, как у теленка, топорщили одеяло на краю кровати Ларошей. Мастер педикюра всегда вздыхал, старательно обрабатывая его вросший ноготь. «Ах! вообще-то, я никогда не носил слишком узкие ботинки», — говорил Джемс, уставив взгляд угрюмых антрацитных глаз на аспидистру, подвязанную розовой ленточкой. Но мастер педикюра не сделал ожидаемого комплимента и аккуратно вырезал в ногте треугольник, чтобы вытащить вросший кончик из мяса; так делают негры, он узнал об этом от дяди-миссионера, которому удалось вылечить королеву перед самой кончиной, до того, как ее положили в могилу и поспешно побросали туда необъятные капоры фасона 1900‑х годов. Джемс поставил ногу на пол и небрежно заметил, что испанская краса, буйный Гвадалквивир{78}, мог бы протечь под его ступней. И добавил с вымученной улыбкой: «Забавно». Мастер педикюра лишь провел пальцем за пристегивающимся воротничком, душившим его при наклоне. Он родился на границе кантона, там, где поднимаются, а потом спускаются к Вале ледяные горные ступени, очень рано потерял родителей, стал воспитанником деревенской коммуны, все гоняли его туда-сюда, чистил поля от камней, собирал картошку и получал от Эжена пинки, если медленно выгребал навоз из конюшни; между тем регент, большие пальцы просунуты в проймы жилета, с горечью замечал, что у малыша Эмиля больше способностей к учебе, чем у его собственного сына, упрямо называвшего себя Потале, а не Поль Шарле. Эмиль читал, прячась у матушки Бембе на лугу, где цвела таволга и текли мутные ручейки. Сколько раз по вечерам, когда шел дождь и освещенные витрины отражались в мокром асфальте, он встречал, сам того не подозревая, Галсвинту с тяжелой, полной блестящих груш, высовывающихся между петель, сеткой в руке. Время не нашло места, чтобы оставить след на маленьком личике, не изменившемся со дня прогулки на Доль в открытой повозке с отцом Гиацинтом Луазоном, спускаясь с горы, он по привычке задирал рясу, которую уже давно не носил, и с его невестой, американкой с золотыми коронками, поставленными дантистом в цилиндре и флажком со звездами в петлице; отец американки рыбачил в лодке на ледяном озере Мичиган, улыбаясь фотографу во всю золотую челюсть. На этот раз мсье Джемс Ларош разболелся всерьез; мадам Бонмотте знала наверняка; без ее ведома деревенские куры яйца не несли. По вечерам Бонмотте устраивались у окон, облокачиваясь на длинные красные иезуитские подушки, целые горы таких подушек, приготовленных для продажи в санитарные части, лежали возле мешков с вышитой стебельчатым швом мадам Дюкло-матерью меткой «вата», в которых хранилось содержимое ее распоротых штанов; Бонмотте втроем, если считать Жака, голос тонкий, монотонный, голова крупная; присаживались к оконам; будь Жак сыном пастора, его проповеди пользовались бы успехом: сын пастора, крупная голова, кривые ноги точно открыл бы секрет синтетического золота. Доктор, отец Давида, вытер рот, проглотил еще один лекерли{79}, подарок цюрихской красавицы с кривым ртом, и ушел гордый и довольный, несмотря на предстоящий визит в Энтремон. Гостиной с черно-белой плиткой на полу и окнами, выходившими на подстриженные тисовые деревья сада, пользовались по преимуществу летом, здесь еще блуждала тень очаровательного Бонштетен и морской запах его путешествий по маршруту Энея, здесь принимали де, как подчеркивал Джемс, Гозонов, приехавших в английской двуколке отдать визит. Из гостиной в библиотеку Шарль-Виктор вела лестница; годами копившаяся пыль пахла розами, как в доме Галсвинты, где и розы алькова, окутанные черным тюлем, и гирлянды гипсовых роз, окрашенных в голубой рукой Мозетти из долины Пьемнота, расточали аромат сухих цветов. Мадам Джемс, урожденная Годанс де Зеевис:

Подруги нежные — грусть и воспоминанье,

Задумавшись, глаза одна прикроет,

Другая, улыбнувшись, с лица вуаль откинет…

вошла в спальню, взмахивая полными белыми руками, украдкой проветривая подмышки. Ее муж прикрыл антрацитные глаза, густая растительность покрывала лоснившееся от жара лицо, он скреб грудь, скатывая черные жирные комочки грязи, потом выковыривал их из-под ногтей и бросал на прикроватный коврик с роскошной розой — пленницей бутылочно-зеленого мокета, вытканного в Париже, откуда Лароши выписывали и белье, и ковры, и одежду. Клотильда стояла у кровати, сложив распухшие с возрастом пальцы; она не могла снять обручальное кольцо, пришлось разрезать его у ювелира, похожего на моржа, лицо его дочери все было в прыщах; она смотрелась в чайники и смеялась над своим деформированным носом. «О! я вовсе не такая», — думала она; прыщи на лице исчезали, растворяясь в чудесной глубине полированного серебра. Джемс приподнял и устало уронил бороду-лишайник. Он почти не разговаривал, сказал пару слов явившемуся за распоряжениями старому Бембе, замершему на пороге, как цапля, слуга опять напомнил (кощунство) старого Бриссо в коротких брюках, того, что обанкротившись и одряхлев, вырос, он еще интересовался, организована ли секретная охрана, и утверждал, что точность — вежливость королей; управляющий стекольной фабрики грубо оттеснил нищего старика Бриссо и встал в первый ряд. «Король не приедет ко мне, — думал Джемс, — де Гозон — да, а король — нет. У меня пять слуг, почему не десять? А старая торговка яблоками похожа на кузину Клотильду…» Фиолетово-белый доктор остановил машину во дворе, где раньше рос большой ясень, старый Бембе его срубил, потому что крона рисовала на доме зеленое пятно в форме Африки. Мадам Ларош, стоя у постели тщедушного мужа, проветривала подмышки: Как он чувствовал себя сегодня утром? Джемс отвечал односложно; она медленно вышла из спальни, покачивая головой, машинально прикасаясь к предметам, попадавшимся на пути, пачке сигарет «Империя» с коронами в каждом углу, шезлонгу, обитому голубой тканью, частью ее приданого, Господину Берже в Париже в дорогом издании на настоящей льняной бумаге-лафума. «Отныне, — сказал Джемс, — я буду покупать только красивые дорогие книги; к чему собственно все эти брошюрки по три с половиной франка?» Мадам Луи, левая грудь заметно выше правой, лорнет приколот брошью к гипюровому корсажу, поджидая Клотильду в гостиной, смотрела в окно на подстриженные тисы и водопад, разлившийся в марте, внизу у подножья крошечных скал. «Моя бедняжка», — воскликнула она, подставив щеку, но Клотильда тоже повернулась щекой, и они потерлись друг об друга, как козочки; также поступала и мадам де Гозон, которая открывала дверь локтем, не брала чашки за ручку и не целовалась, а бодалась. «Как он? ведь никогда и не болел; ну, наверное, обыкновенная простуда, поправится…» Между тем фиолетово-белый доктор, осматривая Джемса, переворачивал его, как кошка лапой, с боку на бок; борода, не прекращавшая расти, уткнулась в перьевую подушку с вышитыми инициалами Годанс де Зеевис. Неожиданно в саду, где пионы, переплетя стебли, стелились по земле, повеяло теплом. Джемс в лихорадке метался по широкой короткой кровати, где его жене не хватало места, и она спала, свернувшись, как охотничья собака, «гнездо Ларошей», — говорил он. Maдам Бонмотте, показывая друзьям новую квартиру на улице Плен, мимоходом сняла хлыстик, висевший за дверью погреба, и, легонько дотрагиваясь до мебели, перечисляла: «Комод… кровать…» Над кроватью, украшенной фалдами розового сатина, висела кружка для клизмы. Она не добавляла пока: «гнездо Кюне», но уже присмотрела для своей дочери Сесилии, немного вялой, но с красивыми полными губами, Бернара Лароша, только что оставившего жену доктора, у городка вырвался глубокий вздох облегчения, породивший воздушную струю, достигшую Китая и омывшую обнаженную грудь китайца в мокрой от пота голубой рубахе. Возможно, после смерти Джемса у нее появилось бы больше шансов, ведь поместьем некому управлять кроме двух дам, которых видели когда-то на улице, булочница все повторяла потом, вспоминая: «Ах! какие грустные, бедные и некрасивые!», в высокой машине, похожей на открытый экипаж, спины прямые, крупные треугольные головы покачивались, как у карнавальных фигур. Джемс не хотел умирать; непрестанно растущая борода металась поверх одеяла; невидимый подбородок покрывался потом. Люди, воскресшие при его появлении, восхищавшиеся его машиной и преданные вечному забвению, как только он проезжал мимо, стояли вдоль улицы в дверях в запахе кожи, тканей и донника и обменивались новостями; они видели, как врач покидал Энтремон; но точно ведь никогда неизвестно, отчего человек умирает. Между тем мадам Луи рассеянно прикидывала, какое платье надо перекрасить, синее, еще весной заказанное у мадмуазель Зальцман? сколько в те дни хлопот и беспокойства выдалось из-за Бернара и жены доктора; она поскребла бровь, и на семейный альбом, органные трубы на позолоченной подставке, отныне хранивший одних мертвецов, если, конечно, причислить к ним и молодого Джемса Лароша с каштановой бородкой, мелким дождиком посыпалась перхоть. Джемс с трудом отличал Дюкло от продавца обуви, подражал королю Испании, его походке и желтым шляпам, а что касается бороды, которой суждено остаться в памяти сограждан, здесь немного утешало одно: целуя руку королеве в сумраке вагона, он увидел бороду военного атташе, лежащую между широченными орденскими лентами на голубой груди. Королева сердито смотрела на него в лорнет, болтавшийся на цепочки из ляпис-лазури. Теперь Джемс стал похож на Фево, торговца шишками; на него надели овечий жилет, щеки поросли серой грубой шерстью, которой до этого момента воли не давали; «Пойду, взгляну, — говорил Фево, — сколько шишек осталось, было два мешка, хороших, сухих». В большом доме, слишком просторном для умирающего тщедушного человечка, по очереди закрывались комнаты, комната для игр, где неподвижно стоял Троянский конь с жесткой гривой, сильно покрасневшими ноздрями, тонкие нервные ноги прибиты к доске, и шкаф, куда пятилетний Джемс, светленькие кудряшки, английская вышивка, входил в полный рост; теперь жена Бернара, дочь толстого торговца лесом, хранит там банки с вареньем. Рядом с комнатой для игр располагались поразительного размера залы, декорации необыкновенной юности Джемса; гостиную украшали троны королев, нежно рассматривающих его в лорнеты, болтавшиеся на цепочках из ляпис-лазури; Джемс медленно шел через погружающиеся в полумрак комнаты, и двери тихонько закрывались за его спиной; вот погреб величиной с подземный город, бесчисленные слепые, закупоренные донышками бутылок окошечки, кладовая для провизии, на шкафах груды мыла, голубые керамические горшки с топленым маслом — он стонет, скребет потную грудь и бросает на коврик около кровати черные комочки; гребни, вазы, медные кастрюли, приборы для салатов, тазики, несметная коллекция неодушевленных предметов исчезает за закрывающимися навсегда дверями. Последняя комната выходит в глухой коридор, в переднюю, туда поставили потускневший садовый столик с уже почти стершейся разметкой для игры в триктрак; да, сюда никогда не заглянет ни испанский король, ни королева, помахивающая лорнетом на цепочке из ляпис-лазури; на столике — крашеная пепельница из Шильонского замка; дверь уже далеко, за сотни лье, в тумане. Последние почести отдавались на выезде из города, шестьсот шестьдесят пять человек, с удовлетворением отметил Бернар, на кладбище народу убавилось. Ребятишки висли на стене, и Софи стерегла навоз для своего огородика.

— Как вас, наверное, поразила эта смерть, какое горе, — соболезновали старику Вальтеру Анженеза.

— Нет! ничего подобного. С чего собственно? Я вижу только положительный момент в его кончине.

Прощальная речь стоила синдику немыслимых усилий; сто раз он переспрашивал слепую мать, не подумают ли Бонмотте, что начало слишком пылкое. Сто раз терпеливо она откладывала вязанье в старинную с вплетенными черными бархатными ромбами корзину в форме супницы и устремляла на сына прекрасные, но уже невидящие глаза: «нет, мой мальчик, я тебя уверяю, можешь не волноваться». На завтра он быстро вычеркнул все пассажи, имевшие отношение к королевам. Арнест, почувствовав под ногами спокойную кладбищенскую почву, вновь обрел уверенность; он оставался у могилы дольше всех, прикрывая рот старым порыжевшим цилиндром; садовник привез в тачке землю; впервые с осени его оттопыренные уши просвечивались и розовели на солнце: наступала весна. После церемонии Поль два часа приходил в себя в кафе Мозетти: «Возмутительно, — написал он сестре, — Шахшмидт не заплатила в этом месяце». Мадам Шахшмидт, не переставая вздыхать, сравнивала роскошный дом в Карлсруе и высоченную родительскую мебель со светлой деревянной обшивкой и гипсовой отделкой старого дома, где однажды Мари-Луиза, укладывая пышную грудь в декольте блузки, удивилась, заметив в глубине зеленоватого зеркала мужа, покоившегося где-то на Мон-Блане. Шахшмидт вспоминала кенигсбергского врача и кормила юношей то макаронами и шпинатом, а то и заливным из гусиной печенки, купленной вечером в городе. Гельмут, Курт и Вальтер, еще наполовину погруженные в детство, принимали как должное и макароны, и заливное. Но как-то из Померании к сыну приехал Маркус Фрейхер фон Бонен, явился во второй половине дня, пахнувший кожей, густые рыжие усы, шевелившиеся на вдохе и выдохе, еле помещались под носом. Ему подали, то есть угостили, как он написал вечером жене, которая как раз ставила Schlüsselkorb на ночной столик в спальне, то есть дали обильную еду: серинскую форель, заливное из гусиной печенки, кур; в саду неспешный летний ветерок нежно касался роз. На следующий день было ризотто, заправленное остатками курицы, еще через день и уже постоянно мадам Шахшмидт, исчерпав фантазию, готовила только макароны с летним шпинатом. Она, как всегда в сиреневом чесучовом Reformkleid, по пятам ходила за Фрейхером, описывала родительскую мебель с витыми колонами, и уверяла, что не рождена для съемных квартир. Он уехал, забрав юного Курта фон Бонена, вскоре за ними последовал и Гельмут Рейм. Мадам Шахшмидт приносила теперь лишь авансы в счет будущих платежей. Началась война; бакалейщики выдохнули винные пары, и цены взлетели, Русский земельный кредит лопнул и у мадам Луи, и у Королевы бедных. Если бы на лето уехать к брату, которому она каждую неделю посылала большие, прикрытые белой тряпицей корзины с артишоками, бананами, коробочками гусиной печенки, не заглядываться на витрины кулинарии и кондитерской, есть только овощи и иногда жаркое из конины, то можно было бы выпутаться из передряг; но городские всегда немножко голодны. Элизабет играла «Песни без слов» Мендельсона и распахивала окно, где цвели вербена и герань, ее листики нужны, чтобы остановить кровь, когда порежешься, открывая банку дешевых консервов. После ослепительного 1911‑го года на солнце появились пятна. «Часто, ах, как часто, думаю я о тебе, и мне бы очень хотелось порадовать тебя новостями; но вот счета. Ты видишь, во сколько обошлось возродить Сан-Дене, и еще года три хорошего урожая не жди. Но мне рассказали о новом методе ухода за виноградником, посмотрим. Верь мне, любящий тебя брат». Пару раз она добиралась до пригорода, шла неуверенно, как ласточка по земле, осторожно складывала зонтик, зацепившийся за куст сирени. Дом с тремя палубами, подняв якорь, плыл против жорана; вдруг вспомнился, сердце разрывается, темный склон, ведущий через врата из слоновой кости и врата из рога{80} наверх к кухне!

«Я думаю, — написала она, — нам не стоит приезжать летом, да и мадам Шахмидт уже разместила своих офицеров…»

«Вы там, как сыр в масле, в вашей чудесной квартирке. В городе зелено. Мне бы хотелось выкроить время и навестить тебя, но здесь дел по горло…»

Крыша из листового железа напротив ее мансарды раскалилась; солнце на пирамиде указывало жатву; казалось невозможно простудиться в такую жару; нет, сказал доктор с лошадиной головой, пока недовольная Элизабет мешала подгоревшую манную кашу, нет причин для волнения: больную мучили ужасные головные боли. «Мне, оказывается, повезло, ведь раньше такого никогда не случалось». Как-то днем в два часа она спросила, почему не было завтрака; вроде она все помнила, рассказывала и о Каролине с желудком морской свинки, и о Викторе с женой, любительницей почитать, протерла до дыр ковер под канапе и все читала, читала, и об усатой тетке Матильде, которая «уладив дело», вернулась из города вдовой. Бывший миссионер со второго этажа за десертом узнал от служанки о болезни мадам, вытер красный мясистый рот, прятавшийся глубоко в бороде, и поднялся к соседке; когда-то мать, держа его у груди, вышивала у окошка, потом тихонько отодвигала штору и, думая, что никто не видит ее круглую голову, с жадным интересом провожала глазами прохожих на улицах маленького городка. Магазинчик скобяных товаров процветал, и у нее оставалось свободное время для Диаконий{81}; она с энтузиазмом распахивала двери бедняцких коморок, рылась в убогих буфетах и приказывала немедленно сменить умирающему деду грязные дырявые простыни. Сын унаследовал ее неуемное любопытство, которое смог удовлетворить, лишь поселившись в Африке среди хижин без дверей. Выйдя в отставку после двадцати пяти лет плодотворной службы в министерстве, он вместе с сыном-молчуном снял квартиру в старом тихом доме; до сегодняшнего дня ему удалось разглядеть только сундук в крошечном коридоре Галсвинты, да и то мельком, по пути в мансарду с плетеным ивовым столом и креслом; как горько сожалел он о времени, когда шесть мускулистых негров несли его на похороны королевы Мапопе, а повар и слуга, прокладывая путь через заросли, бежали впереди, чтобы успеть приготовить еду. Второй миссионер уже стоял возле могилы старой королевы и с грустью наблюдал, как сбросили в яму сидевший на стуле огромный труп и капоры фасона 1900‑х годов и как из джунглей вышла торжественная процессия из шести мускулистых негров с ковырявшем бороду и щипавшем мясистые красные губы коллегой-миссионером на плечах. «Нет, — сказала Королева бедных, — нет, спасибо, никаких миссионеров; у меня есть и молитвы, и тексты Святого Писания». Каждый год на Рождество, по таинственному высшему замыслу это был день ее рождения, она получала маленькую книжечку в серой картонной обложке, подарок подруги, с которой сблизилась за год, проведенный в пансионе Кенигсфельда, и которая, выйдя замуж за деревенского пастора, с радостью ухаживала за парализованным ребенком-калекой. Еще Королева бедных добавила: «я не дикарка» и засмеялась. Элизабет передала ответ миссионеру, тот не двинулся с места, горестно улыбнулся, как однажды у кровати вождя, умиравшего от рака, и просившего поцеловать его амулет. Чуть ли не силой выставили миссионера вон, в первый раз Элизабет дотронулась до мужского рукава, у них сильные руки дровосеков. По лестнице медленно, рассматривая дым и пламень искусственного мрамора, поднимался мужчина, рыжая с проседью прядь падала на лоб; узнал стоящую перед дверью ивовую жардиньерку, хромавшую с недавних пор. «Где она? — крикнул он с порога. — Это ты, Элизабет? Где она? где она? куда вы ее дели?» Бросился в зеленую бархатную гостиную с гугенотами в белых воротничках, читающими Библию; ставни окна с геранью и вербеной наполовину прикрыли. «Да где же она?» Он открыл дверь соседней комнаты, комнаты Элизабет: перед маленькой кроватью ровно посередине лежал белый вафельный коврик. «Как? здесь? в углу? в мансарде? вы тут нашли ей место?» Возле ивовых сундуков неловко наклонилась на бок желтая медная лампа на цепочках; масло, стоявшее в белой эмалевой миске на раскрытом окне, пожелтело и растаяло от жара толевой крыши напротив.

— Ах! это ты, Поль? Мой брат! вы закончили обрывать листья на виноградниках? погода выдалась хорошая.

Его охватил страх, листья давно уже оборвали, и на высоком доме тенями и светом вырисовывалась жатва. — Луиза! — закричал он. — Какая убогая комната! Почему ты непременно хотела жить в городе?

— Там, с другой стороны… на окне… Моя герань, моя душистая вербена… А виноград?

— Год прекрасный, ты вернешься.

— Ах! не думаю, что мне уж очень хотелось бы вернуться.

Гигантское колесо поднимало ее вверх на гребень и сбрасывало в пропасть.

— Не уходи, Луиза.

— Я не ухожу, — сказала она тихо, словно извиняясь, стараясь не напускать на себя важного вида умирающих, а ведь сама уже одной ногой ступила на мостик.

Поль держал бедные с выступающими венами руки, больше она ему не ответит: «Ты помнишь наши домики под тополем в саду?» Мой брат! Мой брат! мое подобие! одно детство и домик из мха!

Она умерла, ее смерть, подобно цветку бальзамина, рассыпала вокруг дивные семена.

Медленно падающий Альфонс, Женни — или Софи, вышивавшая на маленьких пяльцах зеленую елку и цветок, молодая покойница в белых розах пролетали в разные времена года в небе над человеческими головами и сейчас удалялись со скоростью звезд вместе с ней. Элиза, никогда она не знала, что ответить, но положила пятьсот франков в сберкассу на имя Элизабет и подарила Маргарите дюжину серебряных ножей, а бабка Анженеза принесла тогда сито с дырочками-оспинами, которое так и оставили тетке Гельмута, давно уже умершей для всех — каждый человек умирает несколько раз, а не один, как регистрирует гражданская служба — Элиза, которую предупредили слишком поздно, поднималась по лестнице из искусственного мрамора, ослепнув от слез; венок прислонили к ивовой жардиньерке, хромавшей с недавних пор, не пройти теперь пешком сорок километров до деревенского дома. Туда отвезли Королеву бедных. «Нет, ну, правда, — повторял Поль, — я не понимаю, почему она непременно захотела уехать в город. Посмотрите, какая у нее тут хорошенькая комната. Да, действительно, мадам Шахшмидт устроила здесь мастерскую и выжигает. Здравствуйте, мадам Шахшмидт, извините нас. Да, плитка на полу, ну и что, так на юге Франции все лучшие комнаты с плиткой». В это время Королева бедных, бальзамин, летела над виноградниками; матовые виноградины под лучами солнца становились прозрачными. По всей деревне, и здесь, и там, из открытых сосудов поднимались ввысь волшебные ароматы счастливого детства; воздух был полон еще нераскрывшимися цветами.

С. 235.

Литературно-художественное издание Катрин Колом

Замки детства

Перевод с французкого ИЛ. Мельниковой

Ответственный редактор — А. В. Маркин Корректор — Л. П. Маркина Компьютерная верстка — А. В. Кораблин Оформление — С. В. Дронова

В оформлении обложки использована иллюстрация из первого издания книги

Подписано в печать 15.11.2010. Формат 70x100 Бумага офсетная. Печать офсетная.

Услов. печ. л. 9,42. Уч. — изд. л. 7,25.

Тираж 1500 экз. (1‑й завод 1000 экз.)

ООО «Мировая культура»

123557, Москва, ул.Климашкина, 12 http: //www.mirkult.ru E-mail: info@mirkult.ru

Отпечатано в ООО «Типография Парадиз»

143090, Московская обл., г. Краснознаменск, ул.Парковая, д.2а

Комментарии

1

свинцовое озеро — в кантоне Во, где разворачивается действие романа, из-за того, что в пасмурную погоду его вода кажется темно-серой, так называют Леман (Женевское озеро).

2

Джемс — модное имя в романдских кантонах в конце XIX-начале XX века. В современной Швейцарии детям его больше не дают.

3

Бурбаки́ — так называли французскую армию в Швейцарии. Во время осады Страсбурга (Франко-прусская война 1870–1887 гг.) швейцарской делегации от «Международного Комитета Красного Креста» удалось убедить командование войсками Пруссии вывести из осажденного города стариков, женщин и детей. Спустя несколько месяцев, в феврале 1871 г., французской армии, которой командовал генерал Шарль-Дени Бурбаки (1816–1896) разрешили пересечь границу Швейцарии при условии полной сдачи оружия. Французские солдаты оставались на территории Швейцарии до окончания войны.

4

…решили подать веножскую форель… — Венож (франц. La Venoge) — река, протекающая между городами Морж и Сан-Сюльпис и впадающая в озеро Леман.

5

…сбор винограда, георгины-далии на шляпах… — Ежегодно с 1902 г. в последние выходные сентября в Невшателе проходит праздник сбора винограда, на горных склонах под Невшателем его выращивают более десяти веков. Участники праздника наряжаются в национальные костюмы, мужчины прикалывают к шляпам георгины. Кульминацией торжества является большой парад в воскресенье во второй половине дня: по улицам города движутся бесчисленные карнавальные ладьи, украшенные цветами.

6

…переворачивал драгоценную старинную нионскую корзину … чтобы проверить наличие на донышке голубой рыбки-перш. — На первых изделиях фарфоровой фабрики в Нионе ставили клеймо в виде голубой рыбки. Альфонс проверяет его наличие, чтобы убедиться в подлинности и ценности вазы.

7

доктор Ру — знаменитый врач Цезарь Ру, практиковавший в Швейцарии в кантоне Во в конце XIX — начале XX веков.

8

…ваш Праздник винограда в подметки не годится кавалькаде в Крезо… — город в восточной части Франции; Эмили Фево намекает, что «французское» всегда шикарнее «швейцарского».

9

…сразу вспоминались «Pavillons-Noirs»… — излюбленный прием Катрин Колом, игра слов: pavilion в переводе с французского раковина, ухо, пиратский флаг. Под «Pavillons-Noirs» могут подразумеваться и бритые наголо, с оттопыренными ушами солдаты-наемники китайской армии, которых набирали в «Черные корпуса» в Тонкине и Китае в XIX веке.

10

Фердинанд де Лессепс (1805–1894) — французский дипломат, инженер, автор проекта и руководитель строительства Суэцкого канала; в XIX в. был одной из самых популярных и влиятельных личностей во Франции.

11

Астиаг Мидийский (584–550 до н. э.) — последний царь Мидийской державы, низложен Киром Великим. Маги предсказали Астиагу смерть от руки внука. Мидийский царь вызвал к себе из Персии свою беременную дочь Мандану и через некоторое время, когда у нее родился сын, попытался погубить его.

12

сере — швейцарский сыр, по вкусу напоминающий известный греческий сыр фета.

13

Подруги нежные — грусть и воспоминанье… — строфы из стихотворения «В память о…» Иоганна фон Гауденц Салис-Зеевиса (1762–1834) — швей; царского немецкоязычного поэта, выходца старого аристократического рода.

14

…в сентябрьском тумане парили морские коньки… — т. е. облачка, по форме напоминавшие морских коньков.

15

Мутардье — от фр. moutarde — горчица.

16

Карпаччо Витторе (ок. 1455 или 1456 — ок. 1526) — итальянский живописец Раннего Возрождения, представитель венецианской школы.

17

Куйонекс — от фр. couille, couillon — мужское яичко; звучит неблагородно и даже вульгарно.

18

ля Риппа, Дютертр, Ляпьер — перечисленные Джемсом фамилии имеют корни, по значению связанные с землей: Rippaz от глагола ripper — рыхлить; Dutertre от tertre — холмик, пригорок; Lapierre от la pierre — камень). Фамилия самого Джемса — Ларош (Laroche) — от фр. la roche — скала, в разговоре с Вальтером он намекает на свое благородное происхождение.

19

Фарнезе — знаменитый итальянский княжеский род, происходивший из римской области. Предков Фарнезе можно проследить до XIII века.

20

…«mon Dieu», лучше сказать «mon Mathieu»… — старая Анженеза считает, что нельзя произносить имя Бога «всуе» и заменяет mon Dieu — мой Бог (фр.) на созвучное mon Mathieu — мой Матфей (фр.).

21

партия Маргариты — партия из оперы «Фауст» Шарля Гуно.

22

…Элиза с братом часто инсценировали афоризмы Леклерка… — постановка «афоризмов», или «пьес-пословиц», где герои говорят пословицами, являлась любимым развлечением французской аристократии в XVIII в.; Теодор Леклерк (1777–1851) в этом жанре создал около 80 произведений.

23

Боссюэ, Жак Бенинь (1627–1704) — знаменитый французский проповедник и богослов.

24

Доль (фр. Dole) — вторая по высоте гора швейцарской Юры.

25

…когда дул жу, или ветер с озера, или северный бриз, или биза…. — местные ветры, имеющие локальное распространение, связанное с географическими особенностями соответствующего региона.

26

Дан-де-Жаман (фр. Dent-de-Jaman) — гора, возвышающаяся над швейцарской ривьерой — городами Монтре, Глионом и Ко.

27

Урбан Оливье (1810–1888) — писатель-регионалист, младший брат поэта Жюста Оливье, тоже упомянутого в романе (см. примеч. к с. 216). Самые известные произведения: «Сирота», «Дочь лесника», «Розетта, или сельский танец», которые автор называл не романами, а сельскими новеллами.

28

Мария-Луиза — Мария-Луиза Австрийская (1791–1847), вторая жена Наполеона I.

29

…вздрагивающем от немецкой канонады… доме. — Осада французского города Мец во время Франко-прусской войны продолжалась с 19 августа по 27 октября (70 дней) 1870 г. Прорвать немецкую оборону французам не удалось (сильная немецкая артиллерия подавила их сопротивление). Пруссия нанесла Франции сокрушительный удар. В плен сдалось огромное войско (почти 200 тыс. французских солдат), что стало беспрецедентным случаем в истории.

30

Дан-дю-Миди (франц. Dents-du-Midi) — горный массив с пятью заснеженными вершинами, расположенный южнее Валь д'Илиез.

31

Hat es schon gelautet? Sind die Ufer weit? — Уже звонили? Далеко ли берег? (нем.)

32

Виктория — легкий открытый двухместный экипаж с большими задними колесами.

33

Кир Великий (559–530 до н. э.) — персидский царь, создавший огромную империю в Западной Азии, оставил глубокий след в древневосточной и античной литературе как мудрый и справедливый правитель.

34

…хранились марки. — В романдской Швейцарии погашенные марки с конвертов, пришедших из Африки от родственников-миссионеров, имели особую ценность. Марки аккуратно вырезали, хранили в шкатулках, обменивали и продавали по довольно высокой цене.

35

словарь Литтре — Поль Литтре (1801–1881) — составитель лучшего из французских словарей.

36

…бородки, точно такой же, как у его несчастного кайзера… — имеется в виду кайзер Фридрих III (1831–1888), правивший всего 3 месяца и мучительно умерший от рака гортани.

37

Риги (фр. Rigi) — гора в центральной Швейцарии, относится к Альпам. Риги расположена между Цугским и Фирвальдштетским озерами, на границе кантонов Люцерн и Швиц.

38

…кузен Соловей с женой мадам Каролин Тестю. — аллюзия на сонеты Петрарки и сказку Оскара Уайльда «Соловей и роза». Каролин Тестю — название сорта роз.

39

кузина Женни де ля Лиматт — Лиматт (нем. Limmat) — река в Швейцарии, правый приток Аары. Лиммат вытекает из Цюрихского озера и течет через кантоны Цюрих и Ааргау. Сразу после истока, Лиммат протекает через исторический центр города Цюрих.

40

Гроссмюнстер; статуя Карла Великого — Гроссмюнстер, кафедральный собор (конец VIII — начало IX века), в Цюрихе на восточном берегу реки Лиммат. Статуя Карла Великого (XV век) первоначально украшала южную башню собора. В наши дни на башне стоит ее точная копия.

41

«Альманах хромого вестника» (фр. «Almanack du Messager boiteux») — существует в романдской Швейцарии уже 300 лет, с XVII века. Сначала Альманах печатался в Базеле, в наши дни ежегодно издается в Веве в сентябре тиражом в 80000 тыс. экземпляров. С 1708 г. на его обложке нарисован лоточник с деревянной ногой и крыльями бога Меркурия, приносящий хорошие новости. Содержание Альманаха составляет календарь религиозных праздников, астрономические наблюдения, метеорологические и астрологические прогнозы, максимы, анекдоты, поучительные рассказы, а восемь страниц обязательно посвящены гастрономии.

42

…виноградники изменили цвет в конце столетия. — В конце XIX века виноградники романдской Швейцарии поразила тля-филлоксера, под действием опрыскивателей против этого насекомого, они изменили цвет.

43

«История Швейцарии» М. Гоба — имеется в виду Шарль Альбер Гоба (1843–1914) — швейцарский политический деятель, Нобелевский лауреат 1902 года, активный борец за мир. Перу Гоба принадлежит труд «Бернская республика и Франция в религиозных войнах» (1891) и популярная книга «Народная история Швейцарии» (1900).

44

Anges pures! Anges radieux! — Ангелы чистые! Ангелы лучезарные! (фр.) — слова из оперы Шарля Гуно «Фауст».

45

Credo du Paysan — популярная и в наши дни в Швейцарии «Песня о вере земледельца», написанная в 1890 г. композитором Г. Гублийе на слова С. и Ф. Борелей.

46

Моррас из «Аксьон франсез» — Моррас Шарль (1868–1952) — французский писатель националист. Моррас и Баррес стали в 1899 г. соучредителями движения «Аксьон франсез» и одноименной газеты. Они выступали за Францию только для французов, причем для лояльных, коренных французов-католиков. Моррас также проповедовал благодетельность наследственной монархии.

47

жоран — холодный северный или северо-западный ветер в романдской Швейцарии, который к вечеру дует с вершин Юры.

48

…Гете в огромной соломенной шляпе сидел у садового домика… — двухэтажный садовый домик поэта в парке на реке Ильм в Веймаре.

49

Uber alien Gipfen / Ist Ruh — Горные вершины / Спят во тьме ночной (нем.). Строки из стихотворения Гёте «Ночная песня странника» (1780).

50

Princesse Louise — Принцесса Луиза (фр.) — название дирижабля в честь принцессы Прусской, единственной дочери кайзера Вильгельма II Виктории-Луизы (1866–1929).

51

Reformkleid — буквально: «реформаторское платье» — женское платье свободного кроя без корсета (нем.).

52

Маруф с караваном — персонаж «Сказки о Маруфе-башмачнике» из «Тысяча и одной ночи», который врал, что обладает караванами и сокровищами.

53

Jetzt sind wir kommen an den See / Nun ist uns wohl und nicht mehr weh. — К озеру пришли мы на бережок / Теперь нам хорошо, а не плохо, дружок (нем.).

54

Альфред Джингль — герой романа Чарльза Диккенса (1812–1870) «Посмертные записки пиквикского клуба» (1836–1837).

55

нийон — прессованный ореховый жмых, остававшийся после выжимки масла.

56

Мейлери — область на французском южном берегу озера Леман.

57

…наряженная как на праздник барселоннет… — национальный праздничный костюм одного из округов во Франции в регионе Прованс-Альпы — Лазурный берег.

58

«Береговой курьер» (фр. Courrier de La Cote) — ежедневная газета в романдской Швейцарии.

59

Шильонский замок (фр. Château de Chilton) — расположен на берегу Женевского озера в 3 км. от города Монтре. Замок принадлежал графам и герцогам Савойским и представляет собой комплекс из 25 зданий, построенных в разное время.

60

Wohnstube — жилая комната (нем.).

61

Moregenstund hat Gold im Mund — кто рано встает, тому Бог дает (нем.).

62

Schlüsselkorb — короб для ключей (нем.).

63

bunte Schüssel — разноцветное, расписное блюдо (нем.).

64

…безжалостный человек, ледяное сердце, ты стал причиной моего первого страданья… — неточная цитата из цикла стихотворений немецкого поэта Альберта Шамиссо (1781–1838) «Любовь и жизнь женщины» (1830).

65

Primula Veris — Примула весенняя (лат.) — лекарственное растение, ее цветки в народной медицине рекомендуют как средство против астмы, головной боли, нервной ослабленности и при бессоннице.

66

…с чужого луга травки пощипал… — неточный перевод цитаты из басни Лафонтена «Звери, заболевшие чумой» («Мор зверей»). На русский язык эту басню переводили А. Сумароков, Д. Хвостов, И. Крылов и др. У Крылова место лафонтеновского безропотного Осла, на которого звери списали все грехи, занимает Вол.

67

Поль Бурже (1852–1935) — французский критик и романист, достигший громкой известности своими психологическими романами: «Ложь» (1888), «Ученик» (1889) и «Сердце женщины» (1890).

68

School of Scandals — комедия нравов «Школа злословия», написанная английским писателем Р. Б. Шериданом (1751–1816) в 1777 году.

69

Amicus Anglus Helvetico Amico — Друг Англии — друг Швейцарии (лат.).

70

rayon — солнечный луч, сота (фр.).

71

pro Mann — каждому, на человека (нем.).

72

бурла-папей — по названию водуазского диалекта Bourla-Papey от фр. Brûle-papiers — крестьяне кантона Во, поднявшие вооруженное восстание в 1802 году, разорявшие архивы замков Ля Сарра, Ля Кот и Гро-де-Во и жегшие документы о феодальной собственности. Этот мятеж описан в романе Ш. — Ф. Рамю «Война бумагам» (1942).

73

американский виноградник — сорта винограда из Америки, завезенные в Европу после появления филлоксеры.

74

«Великие Посвященные» (1889) — самая известная работа Эдуарда Шюре (1841–1929), французского философа, поэта, писателя и издателя эзотерической литературы.

75

«От Индии до планеты Марс» (1900) — труд Теодора Флурнуа (1854–1920), основоположника экспериментальной психологии в Швейцарии. В книге рассматривался случай пациентки Элен Смит, которая утверждала, что жила на Марсе и подробно описывала свое инопланетное прошлое.

76

Manneken-Pis — писающий мальчик (голланд.).

77

Оливье Даниэль Жюст (1807–1860) — поэт, автор «Истории кантона Во», брат Урбана Оливье (см. примеч. к с. 67).

78

Гвадалквивир (исп. Guadalquivir) — вторая по протяжённости река в Испании, мелководная, но бурная и с порогами.

79

лекерли — вид пряников, которые делают только в Базеле.

80

…врата из слоновой кости и врата из рога… — Гомер «Одиссея», Виргилий «Энеида», VI книга.

81

диакония — духовная и материальная помощь христиан нуждающимся.

Content

Катрин Колом
Замки детства

Катрин Колом Замки детства

I.

II.

III.

IV.

V.

VI.

VII.

VIII.

Комментарии