Виржини Депант

Кинг-Конг-Теория

Перевод: Евгений Шторн

Редактор: Ваня Соловей

Выпускающий редактор: Александра Шадрина

Дизайн обложки: Юлия Попова

Верстка и корректура: Юлия Кожемякина

Главный редактор: Александра Шадрина

Издатели:

Александра Шадрина

Светлана Лукьянова

© Editions Grasset & Fasquelle, 2006

© No Kidding Press, 2019

© J. F. Paga – Grasset, фотография Виржини Депант

* * *

Посвящается Карен Бах, Раффаэле Андерсон и Корали Чинь Тхи

Плохие лейтенантки[1]

Я пишу от уродок и для уродок, для старух, пиздолизок, фригидных, недоебанных, неебабельных, психованных, истеричек, для всех, кто не котируется на рынке хороших телок. Хочу сразу внести ясность: я не собираюсь ни ныть, ни каяться. Я бы не променяла свое место ни на чье другое, потому что, на мой вкус, быть Виржини Депант интереснее всех прочих занятий на свете.

Круто, что есть женщины, которым нравится соблазнять, которые умеют соблазнять и выходить замуж. Те, кто источает запах секса, и те, кто пахнет коржиками, что едят их детишки на полдник. Круто, что есть среди них и нежные, и расцветшие в полном блеске своей женственности, и юные красавицы, и сияющие кокетки. Я искренне рада за всех, кому удобно жить так, как они живут. Нет, я нисколько не иронизирую. Просто я не принадлежу к этому типу женщин. Конечно, я бы не стала писать всего этого, если бы была красивой, настолько красивой, чтобы менять отношение всех мужчин, которых я встречаю на своем пути. Я говорю как пролетарка женственности – так я говорила вчера и так же продолжаю сегодня. Когда я сидела на пособии по безработице, мне не было стыдно быть исключенной – меня это просто бесило. То же самое я чувствую как женщина: мне не стыдно не быть красоткой. Но меня приводит в ярость то, что как женщине, которая мало интересует мужчин, мне постоянно дают понять, что меня просто не должно быть. Мы были всегда. И пусть мужчины пишут свои романы не про нас, а про тех, с кем они хотят переспать. Мы были всегда, и мы всегда молчали. Даже сегодня, когда женщины публикуют много романов, в них редко встретишь героинь с невыигрышной или неприметной внешностью, неспособных любить мужчин и влюблять в себя. Наоборот, современные героини любят мужчин, с легкостью знакомятся, занимаются с ними любовью уже во второй главе, кончают через четыре строчки, и все они без ума от секса. Лузерша на поле женственности – этот образ мне не просто симпатичен – он для меня ключевой. Как и образ социального, экономического или политического лузера. Я предпочитаю тех, кто не справляется, по той простой причине, что я и сама не очень-то справляюсь. И еще потому что, в общем и целом, это в нашем лагере чаще встречаются юмор и смекалка. Если нечем выебываться, становишься более креативной. Как женщина я скорее Кинг-Конг, чем Кейт Мосс. Я из тех, на ком не женятся, с кем не заводят детей, мое место как женщины – место той, кто всегда неуместна: слишком агрессивная, слишком шумная, неприлично жирная, брутальная, волосатая, всегда слишком мужеподобная, как мне говорят. Но ведь именно благодаря моим мужественным чертам я – не просто один социально незащищенный элемент среди многих. Это своей мужеподобности я обязана всем, что есть дорогого в моей жизни, всем, что помогло мне выжить. Так что я пишу именно в этом качестве – женщины, неспособной привлечь мужское внимание, удовлетворять мужское желание и довольствоваться жизнью в тени. Отсюда я пишу – с места женщины не соблазнительной, но амбициозной, женщины, которую привлекают деньги, заработанные своим трудом, которую привлекает власть, возможность принуждать и отказывать, которую привлекает город, а не домашний уют, собственный опыт, а не рассказы о том, как бывает в жизни. Если мужик не возбуждает во мне никаких фантазий, мне срать, встает у него на меня или нет. Мне никогда не казалось очевидным, что соблазнительным девушкам так уж повезло в жизни. Я всегда чувствовала себя некрасивой, я привыкла к этому, тем более что это помогло мне избежать дерьмовой жизни с муженьком, который не выпускал бы меня за порог. Я довольна собой, такой, какая есть, – не столько желанной, сколько желающей. Итак, с этого места я пишу – с места женщин, на которых нет спроса, чокнутых, бритоголовых, тех, кто не умеет одеваться, кто боится, что от них воняет, что у них гнилые зубы, тех, кто не умеет себя вести, кому мужчины не делают подарков, которые легли бы под любого, кто бы их захотел, шалав, шлюшек, тех, у которых вечно сухая пизда, у которых пузо висит, тех, кому хотелось бы быть мужчинами, кто считает себя мужчинами, кто мечтает стать порнозвездами, тех, которым плевать на парней, но которые засматриваются на своих подружек, толстожопых, тех, чье тело покрыто густыми черными волосами и кто не пойдет на эпиляцию, брутальных теток, шумных, разрушающих все на своем пути, тех, кто не пользуется косметикой, и тех, у кого помада слишком яркая, тех, кто слишком плохо сложены, чтобы наряжаться в секси-шмотки, и их разрывает на части от желания и зависти, тех, кто хочет ходить по улице в мужском костюме и с бородой, тех, кто хочет все показывать, и закомплексованных скромниц, тех, кто не умеет говорить «нет», кого сажают под замок, чтобы усмирить, тех, кто внушает страх, кто внушает жалость, кто вообще ничего не внушает, у кого обвислая кожа, морщинистое лицо, кто мечтает о лифтинге, о липосакции, о новой форме носа, но у них не хватает денег, тех, которые уже ни на что не похожи, кто рассчитывает только на себя, кто не умеет утешать и заботиться, кому плевать на своих детей, кто любит бухать до потери сознания, кто не может держать себя в руках; а еще, продолжая в том же духе, я пишу для мужчин, которые не хотят быть защитниками, и для тех, которые и хотели бы, да не знают как, для тех, кто любит хныкать, кто лишен амбиций, кто не умеет конкурировать и быть агрессивным, у кого в штанах с гулькин нос, для боязливых, застенчивых, ранимых, для тех, кому хотелось бы вести хозяйство, а не ходить на работу, для чересчур деликатных, лысых, для тех, кто слишком беден, чтобы нравиться, кто мечтает, чтобы его отымели, кто не хочет, чтобы на него рассчитывали, кому страшно оставаться одному по вечерам.

Потому что идеал белой женщины, соблазнительной, но не шлюхи, удачно вышедшей замуж, но не растворившейся в своем муже, работающей, но не слишком успешно, дабы не задавить своего благоверного, худенькой, но не помешанной на диетах, над которой не властно время, но чье лицо при этом не изуродовано пластической хирургией, познавшей радость материнства, но не погрязшей в подгузниках и домашних заданиях, прекрасной хозяйки, но не традиционной горничной, образованной, но меньше своего мужа, – эту счастливую белую женщину, которую нам вечно суют в нос и на которую, хоть убейся, но надо непременно походить, помимо того, что она, эта женщина, бесконечно заморачивается из-за какой-то херни, – так или иначе, я ее никогда и нигде не встречала. Я вообще подозреваю, что ее не существует.

Я тебя имею в жопу, или ты меня?

«Если бы женщина существовала только в литературе, созданной мужчинами, ее, наверно, приняли бы за страшно важную персону, многогранную личность: возвышенную и низкую, блестящую и жалкую, бесконечно прекрасную и крайне уродливую, во всех отношениях ровню мужчине и даже более значительную, чем он, как считают некоторые. Но это в литературе. А в жизни, констатирует профессор Тревельян, женщину запирали, били и таскали за волосы».

Вирджиния Вулф «Своя комната»[2]

В последнее время во Франции на нас постоянно наезжают за семидесятые. Дескать, мы пошли по неправильному пути, и что же мы натворили с этой сексуальной революцией, до того докатились, что бабу не отличишь от мужика, из-за нашей дурости перевелись теперь настоящие мужчины, какими были наши отцы и деды, они-то умели и на войне умирать, и дом свой держать в разумной строгости. И закон всегда был на их стороне. На нас наезжают за то, что мужчины обосрались. Как будто это наша вина. Это, конечно, поразительно и вообще-то нисколько не ново, когда господин жалуется на то, что раб недостаточно сговорчив… Но женщинам ли на самом деле адресованы претензии белого мужчины, или же он пытается сообщить, что удивлен тем оборотом, который принимают его дела во всем мире? Во всяком случае, это просто немыслимо, как на нас наезжают, призывают к порядку и контролируют. То мы строим из себя жертв, то мы не так ебемся, то мы развратные сучки, то слишком романтичные и ранимые. Как ни крути, ничего-то мы не поняли: то много порно, то много чувства… Определенно, сексуальная революция оказалась метанием бисера перед суками. Чтобы мы ни делали, всегда найдется кто-то, кто скажет, что все это полный отстой. Что раньше было лучше. Да ну?

Я родилась в 69-м. Ходила в смешанную школу. Уже в подготовительном классе я поняла, что интеллектуальными способностями мальчики ничем не отличаются от девочек. Я носила короткие юбки, и никого в моей семье не заботило, что подумают об этом соседи. Я без лишних заморочек начала принимать противозачаточные таблетки в четырнадцать лет. Я начала трахаться, как только мне выпал шанс, это было очень кайфово, и теперь, двадцать лет спустя, могу сказать по этому поводу только одно: это было слишком круто для меня. Я ушла из дома в семнадцать лет, мне можно было жить одной, и ни у кого это не вызывало возражений. Я всегда знала, что буду работать, что не стану терпеть рядом с собой какого-нибудь мужика только потому, что он платит за квартиру. Я открыла счет в банке на свое имя, не осознавая, что принадлежу к первому поколению женщин, которым позволено делать это без согласия отца или мужа. Я поздно начала мастурбировать, хотя и знала, что это такое, из книг, которые говорили предельно ясно: если я себя трогаю, это не делает меня асоциальным чудовищем, и вообще это мое личное дело, что я делаю со своей пиздой. В моей постели побывала не одна сотня парней, но я не залетела, и на всякий пожарный я была в курсе, где можно сделать аборт, ни у кого не спрашивая разрешения и не рискуя своей шкурой. Я стала шлюхой, я ходила по городу на высоких каблуках и с глубоким вырезом и ни перед кем не отчитывалась, я обналичивала и тратила до последнего гроша все, что зарабатывала. Я путешествовала автостопом, меня изнасиловали, я продолжила стопить. Я написала свой первый роман, подписала его своим девичьим именем[3] и охренела от шквала упреков, обрушившегося на меня за то, что я позволила себе перейти все мыслимые и немыслимые границы. Женщины моего поколения – первые из тех, кому позволено жить без секса и при этом не в монастыре. Принудительный брак стал чем-то шокирующим. Супружеский долг перестал быть самоочевидным. Многие годы я находилась за тысячи километров от феминизма – не из-за отсутствия самосознания или солидарности, а потому что долгое время факт принадлежности к моему полу, по сути, никак особенно мне не мешал. Я хотела вести мужскую жизнь и вела ее. На самом деле феминистская революция все-таки произошла. Пора бы уже перестать втирать, что раньше мы жили лучше. Горизонты раздвинулись, мгновенно оказались освоены новые территории, и нам уже кажется, что мы владели ими всегда.

Не спорю, нынешняя Франция – это все еще не вожделенная Аркадия. Мы здесь не счастливы: ни женщины, ни мужчины. К уважению гендерных традиций это не имеет никакого отношения. Мы могли бы и дальше сидеть в передниках на кухне и рожать как заведенные – это все равно никак не предотвратило бы крах трудовых отношений, либерализма, христианства и экологического равновесия.

Женщины вокруг меня зарабатывают меньше мужчин, занимают более низкие должности и не видят проблемы в том, что их недооценивают, когда они пытаются что-либо предпринять. Есть какая-то служаночья гордость в том, чтобы идти вперед стреноженными и делать вид, будто это полезно, приятно или сексуально. Подобострастное удовольствие служить другим ступенькой. Мы боимся своей власти. За нами постоянно следят: мужчины, которые продолжают вмешиваться в наши дела и указывать, что для нас хорошо, а что плохо, но еще пристальнее – другие женщины, через семью, женские журналы, текущий дискурс. Свою силу нужно преуменьшать, ведь ее в женщинах никогда не ценят: «компетентная» все еще означает «мужественная».

Джоан Ривьер, психоаналитикесса начала ХХ века, пишет в 1927 году книгу «Женственность как маскарад». Она анализирует случай «промежуточной» женщины, то есть гетеросексуальной, но маскулинной, страдающей от того, что всякий раз, когда она высказывается на публике, ее охватывает дикий ужас, парализующий все ее способности и выражающийся в обсессивной и унизительной потребности привлекать внимание мужчин.

«В результате тщательного анализа было выявлено, что ее кокетство и томный взгляд ‹…› можно объяснить следующим образом: это бессознательная попытка развеять беспокойство, возникающее из-за страха мести со стороны фигуры Отца за проявление с ее стороны интеллектуальной доблести. Публичное проявление интеллектуальных способностей, а значит выражение успеха, – это своего рода демонстрация фаллоса Отца, которым она овладела в результате кастрации последнего. Такая демонстрация вызывала в ней дикий страх перед местью Отца. Очевидно, что готовность отдаться Отцу – это попытка защититься от его мести».

Этот анализ дает ключ к пониманию шквала сексапильности в современной поп-культуре. Гуляем ли мы по городу, смотрим ли MTV или развлекательную передачу на первом канале, листаем ли женский журнал – повсюду этот поразительно блядский лук, чрезмерный, но в то же время очень уместный и такой популярный у молодых девушек. Это, в сущности, извинение, способ успокоить мужчин: «Смотри, какая я хорошая, несмотря на мою независимость, образование и ум, я все так же хочу только одного – нравиться тебе», – словно кричат девчонки в стрингах. У меня есть возможность жить по-другому, но я решаю переживать отчуждение, используя самые эффективные стратегии обольщения.

На первый взгляд тот энтузиазм, с которым юные девушки перенимают черты женщин-«объектов», может показаться удивительным. Они калечат свои тела, выставляют их напоказ и в то же время возвышают «порядочную женщину», то есть далекую от радостного секса. Но это мнимое противоречие. Женщины успокаивают мужчин: «Не бойтесь нас». Ради этого стоит носить неудобную одежду, обувь, которая мешает ходить, менять себе форму носа и увеличивать грудь, морить себя голодом. Еще ни одно общество не требовало такой преданности эстетическому диктату, таких модификаций тела, делающих его более женственным. Но в то же время ни одно общество еще не предоставляло женщинам такой физической и интеллектуальной свободы. Подчеркнутая женственность служит своего рода оправданием за лишение мужчин их прерогативы. Успокаивая их, успокаивать себя: «Давайте будем свободными, но не слишком. Мы хотим только поиграть, мы не претендуем на ту власть, которую связывают с фаллосом, мы не хотим никого пугать». Женщины инстинктивно принижают себя, скрывая то, чего только что добились. Они занимают позицию соблазнительниц и возвращаются к своей роли, но переигрывают, так как в глубине души понимают, что это лишь симулякр. Доступ к традиционно мужской власти сопряжен со страхом наказания. История доказывает, что из клетки нельзя вырваться без жестоких санкций.

Мы срослись не столько с идеей о нашей собственной неполноценности – какими бы жестокими ни были орудия контроля, повседневная история показала нам, что мужчины по природе ни в чем не превосходят и ничем особенно не отличаются от женщин. Проблема в том, что в нас до мозга костей въелась идея о том, что наша независимость – это зло. И эту же мысль с остервенением повторяют СМИ: сколько статей было написано за последние двадцать лет о женщинах, пугающих мужчин, о тех, кто за свои амбиции и странности поплатились одиночеством? Как будто быть вдовой, брошенной, остаться одной во время войны или подвергнуться домашнему насилию – современное изобретение. Нам всегда нужно было обходиться без посторонней помощи. Утверждать, что до семидесятых мужчины и женщины ладили лучше – это ложь и искажение истории. Мы просто реже пересекались, вот и все.

Аналогичным образом и материнство стало неотъемлемой частью женского опыта, которая теперь ценится выше всех других: давать жизнь – это прекрасно. Едва ли когда-то раньше пропаганда материнства была такой назойливой. Современный систематический метод двойного принуждения – чистой воды издевательство: «Рожайте, это прекрасно, только это позволит вам стать в полной мере женщинами, раскрыться и реализоваться», но рожайте в обществе, летящем под откос, где работа по найму – условие выживания, но не гарантирована никому, особенно женщинам. Рожайте в городах, где не найти постоянного жилья, где школа отказывается от своих обязательств, где детям агрессивно промывают мозги реклама, телевидение, интернет, продавцы газировки и прочие. Без детей нет женского счастья, но воспитывать их в достойных условиях практически невозможно. Женщины непременно должны чувствовать, что потерпели поражение. За что бы они ни взялись, надо показать, что у них ничего не вышло. Верного подхода не существует: что бы мы ни выбрали, мы обязательно ошиблись, и на нас возлагают ответственность за провал, когда на самом деле это ответственность коллективная. Оружие против нашего гендера особое, но метод применим и к мужчинам. Хороший потребитель – неуверенный в себе потребитель.

Удивительно и мерзко осознавать, что феминистская революция семидесятых не привела к реорганизации ухода за детьми и управления домашним хозяйством. Эти виды труда так и остались добровольными, а значит женскими. Мы остались в том же сословии ремесленниц. Ни политически, ни экономически мы не вторглись в общественное пространство, не захватили его. Мы не создали таких яслей и таких мест присмотра за детьми, как нам нужно, мы не создали индустриализированных систем домашнего хозяйства, которые бы нас эмансипировали. Мы не инвестировали в этот экономически выгодный сектор ни ради собственной прибыли, ни на благо нашего сообщества. Почему ни одна не додумалась изобрести аналог ИКЕА для ухода за детьми, аналог «Макинтоша» для домашнего труда? Коллективная сфера осталась мужской территорией. Нам не хватает уверенности в собственном праве инвестировать в политическое – и это просто мелочь, если вспомнить физический и моральный террор, которому мы подвергаемся. Будто другие будут решать за нас наши проблемы, будто наши частные заботы не так важны. Мы неправы. Очевидно, что при соприкосновении с властью женщины становятся такими же коррумпированными и отвратительными, как и мужчины, и все же нельзя отрицать, что существуют и специфически женские вопросы. Наш уход с политического поля показывает нашу собственную нерешительность по отношению к эмансипации. В политике, чтобы бороться и побеждать, нужно быть готовой пожертвовать своей женственностью, ведь нужно уметь драться, торжествовать, показывать свою силу. Никакой мягкости, приятного обхождения, услужливости – надо разрешить себе подчинять другого, причем публично. Обходиться без его согласия, применять силу в лоб, не жеманясь и не расшаркиваясь, потому что редкий соперник захочет поздравить вас с тем, что вы его победили.

Материнство стало самой восхваляемой стороной существования женщины. Кроме того, на Западе это еще и та сфера, где власть женщины особенно сильно возросла. Тот тотальный материнский контроль, который с давних пор касался лишь дочерей, теперь распространился и на сыновей. Мама знает, что лучше для ее ребенка, повторяют нам на все лады, ей будто бы от природы присуща эта поразительная сила. Общественное устройство в точности повторяет эту семейную модель: мы живем под все более пристальным надзором государства, которое лучше нас знает, что нам есть, пить, курить, употреблять, что нам можно смотреть, читать, понимать, куда мы должны ездить, на что тратить деньги, как развлекаться. Когда Саркози призывает полицию дежурить в школе, а Сеголен Руаяль настаивает на военном патрулировании улиц в неблагополучных кварталах, они приучают детей не к маскулинному образу закона, а к продолжению абсолютной власти матери. Только она умеет наказывать, контролировать детей и держать их в состоянии продленного младенчества. Государство, берущее себе роль всемогущей матери, – это фашиствующее государство. При диктатуре гражданин снова превращается в младенца: спеленутого, накормленного, его держит в колыбели некая вездесущая сила, которая все знает, все может, имеет все права на него, и все это для его же блага. Индивид лишается автономии, способности совершать ошибки или подвергать себя опасности. Вот к чему тяготеет наше общество – возможно, из-за того, что наши лучшие времена уже далеко позади, мы возвращаемся к стадии коллективного общественного устройства, которое инфантилизирует индивида. По традиции мужские ценности – это ценности экспериментирования, рисков, разрыва с домом. Когда со всех сторон мужественность женщин презирают, сдерживают, объявляют вредной, мужчинам не стоит радоваться или думать, что они в безопасности. Их автономия тоже поставлена под сомнение. В либеральном обществе всеобщего надзора мужчина – заурядный потребитель, и давать ему намного больше власти, чем женщинам, нежелательно.

Коллективное тело функционирует так же, как индивидуальное: если система невротизирована, она самопроизвольно запускает механизмы саморазрушения. Когда коллективное бессознательное посредством таких инструментов власти, как СМИ или индустрия развлечений, придает сверхценность материнству – это делается не из любви к женскому и не из общей благожелательности. Добродетельная мать – это подготовка коллективного тела к регрессии в фашизм. Власть, дарованная больным государством, неизбежно подозрительна.

Мужчины стали жаловаться, что, дескать, феминистская эмансипация лишает их мужественности. Они ностальгируют по временам, когда их сила коренилась в угнетении женщин. Но они забыли о том, что это их прежнее политическое преимущество всегда имело свою цену: тело женщины принадлежало мужчине лишь взамен на то, что тело мужчины принадлежало производству в мирное время и государству – в военное. Женское тело конфискуется одновременно с мужским. Не выигрывает в этом деле никто, кроме горстки власть имущих.

Самым известным солдатом войны в Ираке стала женщина. Сегодня государства отправляют на фронт своих бедняков. В вооруженных конфликтах принимают участие как мужчины, так и женщины. Разделение теперь все чаще происходит по линии социального класса.

Мужчины резко осуждают социальную или расовую несправедливость, но проявляют чудеса толерантности в вопросах мачизма. Многие пытаются объяснить, что феминистская борьба вторична, что это буржуйское развлечение, в котором нет ничего существенного или актуального. Надо быть идиотом или конченым подонком, чтобы осуждать одни формы угнетения и поэтизировать другие.

Подобным же образом и женщинам стоило бы задуматься о преимуществах приобщения мужчин к активному отцовству, вместо того чтобы пользоваться властью, которую им предоставляют политически через подстегивание материнского инстинкта. Взгляд отца на ребенка несет в себе потенциальную революцию. Отцы могут научить дочерей, что у них есть свое собственное существование вне рынка соблазнения, что они способны на физическую силу, предприимчивость и независимость суждений, что им не нужно бояться неминуемого наказания. Отцы могут показать сыновьям, что мачистская традиция – это ловушка, жестокое подавление эмоций в интересах армии и государства. Потому что традиционная мужественность так же калечит, как и приговор к женственности. Что, собственно, требуется, чтобы быть мужчиной, настоящим мужчиной? Подавлять эмоции. Заглушать в себе чувствительность. Стыдиться своей хрупкости, своей уязвимости. Порвать с детством жестоко и безвозвратно – инфантильные мужчины не котируются. Переживать из-за размера своего члена. Уметь довести женщину до оргазма, даже если она не умеет или не хочет объяснять, что ей нравится. Не выказывать слабости. Заткнуть свою чувственность. Одеваться в блеклые цвета, носить всегда одни и те же грубые ботинки, не делать причесок, не касаться украшений и ни в коем случае не пользоваться косметикой. Всегда делать первый шаг. Не иметь никакого сексуального образования, чтобы улучшить свой оргазм. Не уметь просить о помощи. Быть храбрым, даже когда совершенно не хочется. Уважать силу, какова бы ни была ее природа. Проявлять агрессивность. Иметь ограниченный доступ к отцовству. Быть богатым и успешным, чтобы покупать себе самых красивых женщин. Бояться своей гомосексуальности, потому что проникновение в настоящего мужика недопустимо. В детстве не играть с куклами, довольствоваться уродскими пластмассовыми машинками и пистолетами. Не слишком заботиться о своем теле. Подчиняться жестокости других мужчин и не жаловаться. Уметь дать сдачи, даже если уродился неженкой. Отказаться от своей женственности, как женщины отказываются от своей мужественности – не по требованию ситуации и не по собственной склонности, но по приказу коллективного тела. Чтобы все оставалось как есть: женщины рожают детей для войны, а мужчины идут погибать, защищая интересы кучки ублюдочных близоруких кретинов.

Мы хорошо знаем, к чему мы откатимся, если не решимся на эту таинственную гендерную революцию. Это всесильное государство, которое инфантилизирует нас, вмешивается во все наши решения, якобы для нашего же блага, держит нас в детских подгузниках, в невежестве, в страхе наказания и исключения. Покровительственное отношение, ранее распространявшееся только на женщин, и применение стыда как передового оружия, позволяющего держать их в изоляции, пассивности, бездействии, теперь может распространиться на всех. Понимать механизм внушения нам чувства неполноценности, понимать, как нас вынуждают быть самим лучшими его стражами, – значит понимать механизм контроля над всеми. Капитализм – это религия равенства, она подчиняет нас всех и заставляет каждого почувствовать себя в западне – в той западне, откуда женщины никогда и не выбирались.

Такую развратную женщину невозможно изнасиловать

«В Соединенных Штатах и других капиталистических странах законы, касающиеся изнасилования, были изначально разработаны для защиты мужчин высших классов, дочери и жены которых могли подвергнуться насилию. Возможное насилие над женщинами рабочего класса обычно мало волновало суды; в результате удивительно малое число белых мужчин преследовались в судебном порядке за сексуальное насилие в отношении этих женщин».[4]

Анджела Дэвис «Женщины, раса и класс», 1983[5]

Июль 86-го года, мне семнадцать лет. Мы – две девчонки в мини-юбках, на мне полосатые колготки и низкие красные «конверсы». Мы возвращаемся из Лондона, где просрали все бабки на диски, краску для волос, всевозможные аксессуары с шипами и гвоздями, и теперь у нас нет ни гроша на обратную дорогу. Автостопом мы добираемся до Дувра, целый день угрохан, клянчим деньги на билет на паром прямо у кассы, наконец мы в Кале, уже глубокая ночь. На пароме ищем еще кого-нибудь с тачкой, чтобы нас подбросили дальше. Двое итальянских красавчиков, курящих траву, довозят нас до Парижа и высаживают посреди ночи на заправке, где-то на кольцевой дороге. Мы ждем, когда встанет солнце, а с ним и дальнобойщики, чтобы найти прямую попутку до Нанси. На улице почти тепло, мы болтаемся от стоянки к магазину.

Останавливается тачка, в ней трое, белые, типичные пацаны с района тех времен: пиво, травка, песни Рено[6]. Мы не хотим садиться к ним, потому что их больше. Они из кожи вон лезут, чтобы нам понравиться, шутят, уговаривают. Им удается нас убедить, что глупо ждать на западном выезде из Парижа и лучше они нас отвезут на восточную сторону, откуда легче поймать тачку до Нанси. И мы садимся в машину. Из нас двоих я больше повидала, я рисковее, и это было мое решение. Как только захлопнулись двери, мы поняли, что сделали глупость. Но те пару метров, пока еще было не поздно, вместо того, чтобы завопить «Остановите, мы выходим», каждая из нас, сидя в своем углу, убеждала себя, что хватит разводить паранойю и видеть в каждом встречном насильника. Мы с ними болтаем уже больше часа, они выглядят как обычные дрочеры, смешные, совершенно неагрессивные. Эта близость навсегда останется в памяти: близость мужских тел в замкнутом пространстве, откуда невозможно выбраться, где мы заперты с ними, непохожие на них. Мы всегда непохожи, с нашими женскими телами. Мы никогда не в безопасности, никогда не равны им. Мы принадлежим к полу страха, унижения, мы – чужой пол. На этом исключении наших тел и строятся маскулинности, их пресловутая мужская солидарность. В основе этого пакта – наша неполноценность. Их мужской смех, смех сильных, тех, кого больше.

Пока это происходит, они делают вид, что толком не знают, что именно происходит. Ведь мы обе в мини-юбках, у одной зеленые волосы, у другой оранжевые – значит, мы «ебемся как кролики», а значит, происходящее изнасилование – не совсем изнасилование. Думаю, так происходит в большинстве случаев. Думаю, ни один из тех троих с того дня не считает себя насильником. Это было что-то совсем другое. Втроем, с ружьем, против двух девчонок, которых они оттрахали до крови, – это не изнасилование. Доказательство простое: если бы мы правда не хотели, чтобы нас насиловали, мы бы предпочли умереть или сами сумели бы их убить. Так или иначе агрессорам удается себя уверить: тем, с кем это происходит, не так уж и не нравилось, если они остались живы. Это единственное известное мне объяснение такого парадокса: с момента выхода книжки «Трахни меня»[7] ко мне косяком потянулись женщины: «Меня изнасиловали, в таком-то возрасте, при таких-то обстоятельствах». Везде одни и те же истории, меня это уже начало бесить, первое время я даже сомневалась, не врут ли они. Еще со времен Библии, с истории Иосифа в Египте, в нашей культуре принято сомневаться в словах женщины, обвиняющей мужчину в изнасиловании. И вот до меня дошло: это происходит постоянно. Вот объединяющий акт, связывающий все классы, все социальные и возрастные группы, вне зависимости от внешних данных и свойств характера. Тогда почему мы никогда не слышим противоположную сторону: «Я изнасиловал такую-то, в такой-то день, при таких-то обстоятельствах»? Потому что мужчины продолжают делать то же, что веками учились делать женщины: не называют вещи своими именами, приукрашивают, выкручиваются, лишь бы не использовать то самое слово для названия того, что они сделали. Ну, «немного надавили»; ну, «слегка сглупили»; ну, «она была в жопу пьяная» или вообще нимфоманка, она просто притворялась, что ей не хочется, – но ведь дала же, значит, в глубине души ей только этого и надо было. Если ее пришлось избить, угрожать, если, чтобы ее заставить, пришлось взяться за дело целой компанией, если она рыдала до, во время и после – это ничего не меняет. В большинстве случаев насильники договариваются с совестью: не было никакого изнасилования – только шлюха, которая не признается, что она шлюха и надо было просто суметь ее уломать. Кроме разве что тех, для кого это становится непосильной ношей. Но они молчат, и мы ничего о них не знаем.

На самом деле в тюрьме выявляют только тяжелых психопатов, серийных насильников, которые режут женские половые органы осколками от бутылок, или педофилов, которые нападают на маленьких девочек. Потому что мужчины осуждают изнасилования. То, что делают они сами, – это всегда что-то другое.

Часто говорят, что порно вызывает рост числа изнасилований. Ханжество и абсурд. Как будто сексуальная агрессия – недавнее изобретение, как будто ее нужно внедрять в умы через фильмы. А вот тот факт, что французские самцы не нюхали пороха со времен войны в Алжире в шестидесятые, несомненно, повлиял на рост числа «гражданских» изнасилований. Военная жизнь регулярно давала возможность практиковать групповое изнасилование «за правое дело». Это прежде всего военная стратегия, которая способствует вирилизации той группы, которая ее применяет, ослабляя и гибридизируя группу противника, и так испокон веков, с тех пор, как существуют войны. Хватит внушать нам, что сексуальное насилие над женщинами – это недавнее явление или признак какой-то конкретной группы.

Поначалу мы старались об этом не говорить. Три года спустя, на склонах Круа-Русс[8] девчонку, которую я очень люблю, насилует у нее дома, на кухонном столе, какой-то тип, который преследовал ее еще на улице. В день, когда я узнаю об этом, я работаю в музыкальном магазинчике «Аттак Сонор» в старом Лионе. Стоит чудесная погода, летнее солнце заливает узкие улочки старого города, тесаные камни, отполированные временем, из белых стали желтыми и золотыми. Набережные Соны, мосты, фасады домов. Меня всегда поражало, как все это красиво, но в тот день особенно. Изнасилование не потревожило никакого спокойствия, оно уже было вплетено в жизнь города. Я закрыла магазин и просто пошла. Моя ярость была больше, чем когда это случилось со мной напрямую. Через ее историю я поняла, что это как болезнь, которую раз подцепишь и уже не отделаешься. Зараза. До тех пор я уверяла себя, что справилась, что у меня достаточно толстая кожа и есть дела поинтереснее, чем позволить трем придуркам сломать мне жизнь. И только сейчас, наблюдая, до какой степени я приравниваю ее изнасилование к событию, после которого ничто уже не будет как раньше, я разрешила себе услышать рикошетом то, что ощущала по отношению к нам. Рана, оставшаяся после войны, которая должна разыгрываться в молчании и темноте.

Когда это случилось с ней, мне было двадцать лет и я не очень-то любила, чтобы мне говорили о феминизме. Маловато панк-рока, многовато прекраснодушия. Но после нападения на нее я одумалась и записалась на двухдневный семинар для оказывающих поддержку, организованный горячей линией «Стоп изнасилование». Там объясняли, как говорить с пострадавшими после нападения, и давали правовую информацию. Не успели они начать, как я стала ворчать про себя: нахрена вообще кому-то советовать подавать заявление? Зачем идти к ментам, кроме как чтобы добиться выплаты по какой-нибудь страховке, мне было непонятно. Я инстинктивно чувствовала, что приходить в участок и объявлять себя жертвой изнасилования – значит подвергать себя повторной опасности. Ментовской закон – мужской закон. Потом одна из ведущих стала объяснять: «Чаще всего, когда женщина рассказывает об изнасиловании, она сначала называет его как-нибудь по-другому». Я внутренне продолжаю фыркать: «Что за пурга!» Это кажется совершенно невероятным. С какого хрена им не говорить это слово? И вообще, кто такая эта баба, чтобы говорить за всех? Может, она считает, что мы все одинаковые? И вдруг я сама себя торможу в своем порыве: а я-то что делала все это время? В те редкие моменты – в большинстве случаев по пьянке, – когда я решала об этом заговорить, произносила ли я это слово? Никогда. В те редкие моменты, когда я пыталась рассказать об этом, я избегала слова «изнасилование»: «напали», «зажали», «попала», «дерьмовый случай», что угодно… Дело в том, что, пока агрессия не названа по имени, она лишена конкретики, может смешаться с другими видами агрессии: если тебя обчистили, или менты загребли и продержали в обезьяннике, или избили. Эта стратегическая близорукость по-своему полезна. Ведь стоит только назвать свое изнасилование изнасилованием, как приходит в действие весь сложный механизм контроля над женщинами: ты что, хочешь, чтобы все знали, что с тобой случилось? Чтобы все видели в тебе женщину, с которой это произошло? Да и как ты вообще могла выжить, если ты не патентованная шлюха? Женщина, которая дорожит своим достоинством, предпочла бы смерть. То, что я выжила, свидетельствует против меня. Перспектива быть убитой ужасала меня больше, чем быть травмированной от движений бедер трех уебанов, – и сам этот факт казался мне чудовищным, ведь раньше я о таком нигде не слышала. К счастью, как практикующая панкушка, я могла спокойно обойтись без женской чести. Ведь после изнасилования нужно быть травмированной, есть явные признаки, которыми ты должна быть отмечена: боязнь мужчин, темноты, самостоятельности, отвращение перед сексом и прочие прелести. Тебе повторяют на все лады: это серьезно, это преступление, а если твои близкие мужчины узнают, они с ума сойдут от боли и ярости (ведь изнасилование – это, кроме всего прочего, частная разборка, в которой один мужик заявляет остальным: я трахаю ваших женщин направо и налево). Но самым разумным советом – по целому ряду причин – остается: оставь это при себе. Вот и задохнись между двух этих требований. Сдохни, шлюха, как говорится[9].

Так что слово остается непроизнесенным. Слишком много оно скрывает. И в лагере жертв, и в лагере насильников его обходят стороной. Это пересечение молчаний.

В первые годы после изнасилования – неприятный сюрприз: книги мне не помогают. Такого со мной еще не случалось. В 1984-м, например, когда меня на пару месяцев посадили в психушку, я, как только вышла, сразу стала читать. «Домик чокнутых детей», «Над кукушкиным гнездом», «Когда мне было пять, я убил себя»[10], статьи о психиатрии, о психиатрических больницах, о надзоре, о подростках. Книги были со мной, они поддерживали, делали пережитое мной возможным, тем, что можно проговорить, чем можно поделиться. Тюрьма, болезнь, абьюз, наркотики, расставания, депортации – у каждой травмы есть своя литература. Но эта ключевая, фундаментальная травма, первое определение женственности, «что силой взломана да не найдет защиты» – эта травма не вошла в литературу. Ни одна женщина, пройдя через изнасилование, не прибегла к словам, чтобы сделать из него сюжет романа. Ничего: ни руководства к действию, ни собеседника. Это не прошло в область символического. Удивительно, что женщины ничего не говорят об этом девочкам, не передают ни крупицы знания, ни инструкции по выживанию, ни одного простого, практического совета. Ничего.

Наконец в 1990 году я еду в Париж на концерт Limbomaniacs, скоростной поезд, я читаю «Спин»[11]. Натыкаюсь на занимательную и поначалу смешную статью некой Камиллы Палья, где она описывает свои впечатления от футболистов на поле – завораживающих животных, сексуальных и полных агрессии. Начинает она с описания того, как приятно созерцать эту воинственную ярость, это шоу пота и мускулистых ляжек в действии. Мало-помалу она приходит к теме изнасилования. Не помню точно, как это было написано. Но суть была такая: «Это неизбежный риск, который женщины должны учитывать и принимать, если хотят выходить из дома и свободно передвигаться. Если с тобой это случилось, встань, отряхнись и иди дальше. А боишься – сиди дома с мамой и занимайся своим маникюром». Сначала меня это возмутило. Защитный приступ тошноты. Несколько минут спустя – невероятное внутреннее спокойствие. Я была потрясена. С Лионского вокзала, когда уже стемнело, я звоню Каролине, все той же подруге, прежде чем отправиться в зал на улице Орденер. Я звоню ей, в огромном возбуждении, рассказываю ей об этой итало-американке, говорю, что она должна прочитать это и сказать мне, что думает. Каролину статья поразила, как и меня.

С тех пор – ни прежних запретов, ни секретов. Впервые мы смогли взглянуть на изнасилование по-другому. До сих пор это была запретная тема, настолько опасная, что мы не позволяли себе говорить о ней ничего, кроме «какой ужас» и «бедные девочки».

В первый раз кто-то возвышал способность оправиться от изнасилования, а не самодовольно улечься в цветник разнообразных травм. Свергал изнасилование с пьедестала, лишал его власти, значимости. Это нисколько не преуменьшало то, что произошло, не стирало ничего из того, чему мы научились той ночью.

Камилла Палья – несомненно, самая противоречивая фигура среди американских феминисток. Она предлагала понимать изнасилование как риск, неотъемлемый в нашем положении как женщин. Неслыханная свобода – перестать драматизировать. Да, мы вышли из дома, в пространство, которое нам не предназначалось. Да, мы выжили вместо того, чтобы сдохнуть. Да, мы были в мини-юбках, ночью, одни, без сопровождающего мужика, да, мы были идиотками, слабыми, неспособными набить им морду, – мы были слабыми, потому что именно такими девочек учат быть при нападении. Да, это с нами было, но теперь впервые мы понимали, что мы сделали: мы вышли на улицу, потому что дома у папы с мамой было скучно. Мы пошли на риск и заплатили сполна, и вместо того, чтобы стыдиться, что мы выжили, мы могли решить подняться и постараться оправиться от этого, насколько возможно. Палья позволяла нам представить себя воительницами – не теми, кто отвечает за то, на что сами же и напрашивались, но обычными жертвами того, что нужно быть готовой выдержать, если ты женщина и отваживаешься выйти за порог. Она была первой, кто вытащила изнасилование из абсолютного кошмара, из неназываемого, из того, что ни в коем случае не должно произойти. Она превращала его в политическое обстоятельство, нечто, с чем приходится справляться. Палья все изменила: она предлагала не отрицать и не сдаваться, а жить с этим.

Лето 2005 года, Филадельфия, я беру интервью у Камиллы Пальи для документального фильма. Я восторженно киваю, слушая, что она говорит: «В шестидесятые в университетских кампусах девушек запирали в общежитиях в десять вечера, а парни делали что хотели. Мы спросили: “А почему такая несправедливость?” Нам ответили: “Потому что мир полон опасностей, вас могут изнасиловать”. Мы на это ответили: “Так дайте нам право пойти на риск, что нас могут изнасиловать”».

Некоторые, услышав мою историю, реагировали вопросом: «А после этого ты еще ездила автостопом?» Потому что я говорила, что ничего не сказала родителям из страха, что они меня запрут дома на три засова, для моего же блага. Естественно, я продолжала стопить. Меньше наряжалась, перестала быть такой приветливой, но продолжала. Пока другие панки не подкинули мне идею ездить поездами, нарываясь на штрафы, я не знала другого способа попасть в четверг на концерт в Тулузе, а в субботу – в Лилле. А в то время попасть на эти концерты было важнее всего на свете. Любой риск был оправдан. Ничто не могло быть хуже, чем сидеть у себя в комнате, вдали от жизни, когда снаружи столько всего происходило. Так что я продолжала ездить по городам, где никого не знала, торчала на вокзалах до закрытия, чтобы остаться там переночевать, или ночевала в подъездах домов, дожидаясь утреннего поезда. Продолжала вести себя так, как будто я не девчонка. И хотя меня больше ни разу не изнасиловали, я рисковала этим еще сотни раз – просто потому, что много шаталась по улицам. То, что я пережила в то время, в том возрасте, было незаменимо, гораздо круче, чем сидеть паинькой в школе или дома, разглядывая журнальчики. Это были лучшие годы моей жизни, самые богатые, самые грохочущие, а все дерьмо, которое шло к ним в довесок, я нашла силы пережить.

Но я старательно избегала рассказывать свою историю, потому что заранее знала вердикт: «Ага, раз ты продолжила стопить, раз это тебя не угомонило, значит, тебе понравилось». Ведь при изнасиловании всегда надо доказывать, что ты была против. Виновность будто подчинена непроговоренной силе морального притяжения, которая всегда тянет ее к той, которую отымели, а не к тому, кто вставил.

Когда фильм «Трахни меня» сняли с проката[12], многие женщины – мужчины молчали в тряпочку – посчитали необходимым публично заявить: «Какой ужас, нельзя же думать, что решить проблему изнасилования может ответное насилие!» Да что вы говорите? В новостях никогда не показывают девушек, которые бы при попытке изнасилования одни или бандами откусывали члены, которые бы разыскивали насильников, чтобы их прикончить или отпиздить. Пока что такое бывает только в фильмах, снятых мужчинами. Таких, например, как «Последний дом слева» Уэса Крэйвена, «Мисс сорок пятый калибр» Феррары, «День женщины» Мейра Зарки. Все три фильма начинаются с более или менее отвратительных (совершенно омерзительных, если откровенно) сцен изнасилования. А дальше все они в деталях показывают предельно кровавую месть женщин своим насильникам. Когда мужчины показывают женщин, они редко стремятся понять их опыт и чувства как женщин. Скорее это способ инсценировать их мужскую чувствительность в теле женщины. Той же логике подчинена и порнография, я еще буду об этом говорить. Получается, все три фильма показывают, как отреагировали бы мужчины, если бы оказались на месте изнасилованных женщин. Кровавой баней, беспощадным насилием. Ясно, что они хотят этим сказать: как же так выходит, что вы не защищаетесь решительнее? И в самом деле, удивительно, что мы так не реагируем. Не защищаться женщин учит древняя, неумолимая политическая схема. Как обычно, двойная петля: знайте, что нет ничего ужаснее изнасилования, но не смейте защищаться и мстить. Вы должны страдать, и ничего другого вы делать не можете. Дамоклов меч промеж ног.

Но некоторые женщины чувствуют потребность еще больше настаивать: насилие – не выход. А ведь в тот день, когда мужчины начнут бояться, что их драгоценные хуи искромсают канцелярским ножом, они внезапно смогут лучше контролировать свои «мужские» импульсы и понимать слово «нет». Лучше бы я смогла в ту проклятую ночь выйти за пределы того, что внушили моему полу, и перерезала бы им всем глотки, одному за другим. Лучше так, чем быть той, кто не смеет защититься, потому что она женщина, потому что насилие – это не ее территория и потому что физическая неприкосновенность мужчины важнее, чем женщины.

В ту ночь, когда меня изнасиловали, в кармане моей красно-белой бейсбольной куртки лежал складной ножик со стопором, с черной блестящей рукоятью, с безупречной механикой, с тонким, но длинным лезвием, заточенным, начищенным до блеска. Ножик, который я в те смутные времена довольно легко выхватывала из кармана. Я успела к нему привязаться, на свой лад научилась им пользоваться. Той ночью он остался лежать у меня в кармане, а я думала одно: только бы они его не нашли, только бы им не пришло в голову с ним поиграть. Даже мысли не мелькнуло самой им воспользоваться. С того самого момента, как я поняла, что с нами происходит, я была уверена, что они сильнее. Такова сила внушения. Не сомневаюсь, если бы они пытались у нас украсть куртки, я бы отреагировала совсем иначе. Не то чтобы я была особенно смелой – скорее просто охотно делала неразумные вещи. Но в тот момент я вдруг почувствовала себя женщиной, до отвращения женщиной, как никогда до и никогда после. Необходимость защитить собственную шкуру не давала мне права ранить мужчину. Думаю, я бы отреагировала так же, даже если бы насильник был один. Это идея изнасилования делала из меня женщину, существо, уязвимое по своей сути. Девочек с детства приучают никогда не причинять вреда мужчинам, а женщин призывают к порядку каждый раз, когда они преступают это правило. Никому не хочется знать предел собственной трусости. Никому не хочется прочувствовать его своим нутром. Нет, меня бесит не то, что я не посмела убить хоть одного из них. Меня бесит общество, которое не научило меня, как ударить ножом ублюдка, который силой раздвигает мне ноги, зато внушило, что это преступление, от которого я не должна оправиться. А больше всего меня бесит то, что, оказавшись перед тремя мужиками с ружьем, в темном лесу, откуда не убежишь, я до сих пор чувствую себя виноватой, что мне не хватило смелости попытаться защитить нас моим перочинным ножичком.

В конце один из них все-таки находит мой ножик, показывает его остальным, искренне удивленный, что я его не достала. «Значит, ей нравилось». Мужчины совершенно искренне понятия не имеют, насколько непреодолим механизм кастрации женщин, как тщательно он организован, чтобы гарантировать им абсолютный триумф и свести на нет все риски, когда они на нас нападают. Они наивно полагают, что их преимущество – в превосходящей силе. Им не западло выходить с ружьем против перочинного ножика. Они считают, самодовольные придурки, что это равный бой. Вот почему их душа остается спокойной.

Удивительно, что в 2006 году, когда компьютер, телефон, фотоаппарат, ежедневник и аудиоплеер помещаются в один карман, не придумано ничего, что можно было бы вставлять в пизду, когда идешь на улицу, чтобы превратить в фарш хуй первого же идиота, который попытается его туда засунуть. По всей видимости, доступ к женским половым органам нельзя закрывать. Женщина – это то, что должно быть открыто и боязливо. А без этого как определить мужественность?

Единственная допустимая позиция после изнасилования – обернуть насилие против себя. Например, набрать двадцать килограммов. Уйти с рынка сексуальности, потому что ты теперь порченая, самой вычесть себя из сексуального желания. Во Франции не убивают изнасилованных женщин, но от них ожидают, что им достанет такта признать себя испорченным, запачканным товаром. Обезображенные и шлюхи не годятся в невесты.

Ведь изнасилование производит идеальных шлюх. Единожды взломанные, они сохраняют порой едва заметный отпечаток, который нравится мужчинам, нечто отчаянное и соблазнительное. Изнасилование часто действует как инициация, оно режет по живому и создает распахнутую женщину, которой никогда уже до конца не закрыться. Я уверена, что есть что-то вроде запаха, самцы его чуют и возбуждаются от него еще больше.

Изнасилование упорно пытаются представить как нечто необычайное, маргинальное, находящееся вне сексуальности, предотвратимое. Будто оно касается малой доли людей, насильников и жертв, будто оно – исключительное событие, которое ничего не говорит об остальных. На самом деле оно находится, наоборот, в центре, в самом сердце, в основе нашей сексуальности. Это центральный ритуал жертвоприношения, повсеместно присутствующий в искусстве, с древнейших времен изображаемый в литературе, скульптуре, живописи, – константа на протяжении веков. Изображения мужчин, насилующих женщин, можно увидеть и в парижских парках, и в музеях. В «Метаморфозах» Овидия боги только и думают, как поймать несогласную девушку и силой заполучить то, чего они хотят. Богам это раз плюнуть. А если этим несчастным случится забеременеть, их ждет месть благоверных богинь. Азы положения женщин. Мы всегда виноваты в том, что другие с нами сделали. На нас возлагают ответственность за желание, которое мы вызываем. Изнасилование – это четкая политическая программа, основа капитализма, прямая и простейшая модель применения власти. Изнасилование назначает сильнейшего и организует правила игры так, чтобы он мог использовать свою власть без ограничений. Воровать, отбирать, вымогать, безоговорочно навязывать свою волю, упиваться своей жестокостью, когда противоположная сторона лишена возможности оказывать сопротивление. Наслаждение от уничтожения другой, ее слова, ее воли, ее неприкосновенности. Изнасилование – это гражданская война, политическое устройство, в котором один пол заявляет другому: я беру себе все права на тебя, я заставляю тебя чувствовать себя неполноценной, виновной, униженной.

Изнасилование принадлежит только мужчинам. Не война, не охота, не грубое желание, не насилие вообще и не варварство, а именно изнасилование – то, чем женщины до сих пор не смогли овладеть. Загадка мужественности должна строиться на идее якобы природной опасности, преступности, неуправляемости. Именно поэтому ее нужно жестко контролировать законом, обуздывать коллективным надзором. Под личиной контроля за женской сексуальностью скрывается основная политическая задача – формировать мужской характер как нечто асоциальное, импульсивное, жестокое. И изнасилование служит прежде всего для того, чтобы сообщать: желание мужчины сильнее его самого, он над собой не властен. Еще часто говорят: «Благодаря шлюхам, у нас меньше изнасилований», – как будто мужчины не могут сдерживаться и периодически им нужно где-то получать разрядку. Это сконструированное политическое убеждение, а не естественный – импульсивный – факт, в который нас хотят заставить поверить. Если бы тестостерон делал из них животных с неукротимыми порывами, то они убивали бы так же легко, как насилуют. Но это далеко не так. Разговоры о мужественности пронизаны мракобесием. Изнасилование – осуждаемое действие, о котором запрещается говорить, – несет в себе целую систему фундаментальных представлений о мужественности.

Есть эта фантазия об изнасиловании. Эта сексуальная фантазия. Если я на самом деле хочу говорить о «моем» изнасиловании, нужно сказать и об этом. Эта фантазия есть у меня с самого детства. Наверное, это след тех обрывочных знаний о религии, которые я получила косвенно из книжек, телевизора, от других детей в школе, от соседей. Связанные, сожженные заживо святые и мученицы были первыми образами, возбудившими во мне эротические переживания. Мысль о том, что меня связывают, заставляют, принуждают, вызывает в маленькой девочке, которой я тогда была, болезненный трепет. И с тех пор эти фантазии остаются со мной. Я уверена, есть очень много женщин, которые предпочитают не мастурбировать, притворяясь, что это их не интересует, а на самом деле просто не хотят знать, что же на самом деле их возбуждает. Все мы, конечно, разные, но я не одна такая. Эти фантазии о том, что тебя насилуют, берут силой, с большей или меньшей жестокостью, фантазии, которые я гнала от себя с тех самых пор, как начала мастурбировать, возникают не на пустом месте. Это точный и полный смысла культурный механизм, который так формирует сексуальность женщин, чтобы они получали удовольствие от собственного бессилия, то есть от превосходства другого – потому что лучше удовольствие вопреки своей воле, чем как у шлюх, которые любят секс. Иудеохристианская мораль внушает нам, что лучше быть изнасилованной, чем шлюхой. У женщин есть предрасположенность к мазохизму, и корни ее не в наших гормонах и не в первобытных временах, а в конкретной культурной системе. И эта предрасположенность несет тревожные последствия для нашей способности пользоваться своей независимостью. Сладострастная и волнующая, она в то же время становится для нас препятствием: влечение к тому, что разрушает, отдаляет нас от власти.

В конкретном случае изнасилования она поднимает проблему чувства вины: мои фантазии делают меня соучастницей – если не виновницей – моего изнасилования. Чтобы не разбираться с этими сложностями, о такого рода фантазиях просто не говорят. Особенно те, кого насиловали. Скорее всего, нас много – тех, кто пережили изнасилование и кто испытывали прежде подобные фантазии. Однако эта тема окружена гробовым молчанием, ведь то, о чем нельзя сказать, беспрепятственно уничтожает нас изнутри.

Когда один из парней разворачивается со словами: «Шуточки кончились», – и дает мне первую затрещину, меня парализует ужас не перед пенетрацией, а перед близкой смертью. Что они нас потом убьют, чтобы мы не могли ничего рассказать. Чтобы не заявили в полицию, не дали показаний. В общем-то, на их месте я бы так и сделала. Страх смерти я помню совершенно отчетливо. Ощущение пустоты, вечности, и тебя больше нет, от тебя ничего не осталось. Это ближе к травме войны, чем к травме изнасилования, как о ней пишут в книгах. Именно возможность смерти, близость смерти, подчинение бесчеловечной ненависти другого навсегда впечатывает эту ночь в мою память. Изнасилование для меня отличает прежде всего его навязчивая неотступность. Я все время к нему возвращаюсь. Вот уже двадцать лет, всякий раз, как мне кажется, что я с этим покончила, я возвращаюсь к нему. И говорю о нем разные, противоречивые вещи. Романами, рассказами, песнями, фильмами. Все время воображаю, что смогу однажды с ним покончить. Ликвидировать событие, выпотрошить, исчерпать.

Это невозможно. Оно – основа. Основа писательницы Виржини Депант, основа женщины Виржини Депант, что не совсем одно и то же. Изнасилование одновременно уродует и создает меня.

В постели с врагом

«Парадигма “женские услуги – мужская компенсация” отражает принцип неравного социального обмена; я называю такой обмен “проституционным”, чтобы нагляднее показать конкретную материальную основу гетеросексуальных соглашений. Будь то публично освященная церемония заключения брака или подпольные торги в секс-индустрии, гетеросексуальные отношения формируются, с социальной и психологической точек зрения, постулатом права мужчины на женский труд. Даже те, кто осуждает дискриминацию и насилие над женщинами со стороны мужчин, редко ставят под сомнение прерогативы мужчины в сексуальной, бытовой и репродуктивной сферах».

Гейл Фитерсон «Призма проституции», 1996

Ни в коем случае нельзя просить деньги за то, что должно оставаться бесплатным. Это решение не принадлежит взрослой женщине – свои правила навязывает коллектив. Проститутки – уникальная группа пролетариата по той степени, до какой она смущает буржуазию. Доходит до того, что некоторые женщины, которые в жизни ни в чем не нуждались, убеждены, как в очевидности, в том, что это нельзя узаконить. Никого не волнуют ни другие виды работы, которыми занимаются необеспеченные женщины, ни убогие зарплаты, за которые они продают свое время. Такова участь женщин, родившихся в бедности, к этому общество запросто привыкает. Ни одно законодательство не запрещает сорокалетним ночевать на улице. Стать бездомной, работать за три копейки – все это приемлемые формы унижения. А вот продажа секса заботит абсолютно всех, и «порядочным» женщинам тут сразу есть что сказать. За последние десять лет я не раз имела удовольствие проводить вечера в роскошных гостиных в окружении дам, которых всю жизнь содержали мужья – по брачному контракту или по выгодным условиям развода, – и которые без тени сомнения доказывали не кому-нибудь, а мне, что проституция по сути своей – зло для женщин. Они интуитивно знают, что эта работа унизительнее всякой другой. Сама по себе. Не при каких-то конкретных условиях, а в принципе. Это утверждается категорично и почти никогда не дополняется оговорками в духе: «если девушки не давали согласия», «если они не получают ни гроша из того, что зарабатывают», «когда им приходится ездить работать на окраины». Для этих дам все шлюхи априори одинаковые: элитные, случайные, уличные, старые, молодые, талантливые, доминатрикс, наркозависимые, многодетные матери. Конвертирование сексуальных услуг в звонкие монеты, пусть даже в хороших условиях, пусть даже добровольно, – это посягательство на достоинство женщины. Доказательство простое: если бы они могли выбирать, они бы этим не занимались. Вот такая риторика… Как будто эпиляторша из «Ив Роше» обмазывает их воском и выдавливает угри из чистого эстетического чувства и по призванию. Большинство людей не стали бы работать, если бы могли, скажете тоже! А в определенных кругах всё талдычат: проблема не в том, чтобы вытащить проституцию с окраин, где проститутки подвергаются всевозможной агрессии (в таких условиях и булочки продавать было бы экстремальным спортом), и не в том, чтобы обеспечить те правовые рамки, которых добиваются секс-работницы, а в том, чтобы запретить проституцию. Поневоле начинает казаться, что добропорядочные дамы, переживающие за судьбы проституток, на самом деле просто боятся конкуренции. И считают ее недобросовестной – слишком уж она адекватная и прямая. Представим, что проститутка ведет свой бизнес в достойных условиях, таких же, как косметологиня или психотерапевтка, что она свободна от того правового давления, которому подвергается сегодня, – да ведь положение замужней женщины сразу же потеряет привлекательность! Ведь если проституционный контракт становится обычным делом, то это обнажает суть брачного контракта – сделки, по которой женщина обязуется выполнять целый перечень тяжелых работ ради комфорта мужчины по немыслимым тарифам. В том числе сексуальные услуги.

Я уже не раз говорила публично, что я занималась проституцией, на нерегулярной основе, в течение примерно двух лет. С тех пор как я начала работать над этой книгой, именно на этой главе я все время спотыкаюсь. Сама такого не ожидала. Это смесь из множества разных недомолвок. Рассказать о моем опыте. Это сложно. Выйти на панель было проще.

В 91-м году идея заняться проституцией пришла мне в голову благодаря минителю[13]. Все современные средства коммуникации в первую очередь служат рынку секс-услуг. Минитель, предтеча интернета, позволил целому поколению девушек эпизодически заниматься проституцией в почти идеальных условиях анонимности, автономии, возможности выбирать клиентов и торговаться. Те, кто стремились платить за секс, и те, кто хотели его продавать, легко могли найти друг друга и договориться о деталях. Гостиницы, принимавшие оплату кредитной картой, окончательно упрощали заключение сделки: номера были чистенькими, недорогими, и на входе вы ни с кем не сталкивались. Первая моя работа на минителе в 89-м была как раз мониторингом сервера: мне платили за то, чтобы я отсоединяла участников, делавших расистские и антисемитские высказывания, а также педофилов и, наконец, проституток. Нельзя было допустить, чтобы этот удобный инструмент попал в руки женщинам, которые хотели свободно распоряжаться своим телом, и мужчинам, которые были готовы платить и предпочитали ясно сообщить о том, чего ищут, не тратя время на убалтывание. Потому что проституция не должна стать обычным делом и происходить в комфортных условиях.

1991 год, первая война в Персидском заливе по телику, ракеты «Скад» бьют по Багдаду, в наушниках не замолкает сингл Aux sombres héros группы Noir Désir, профессора Гриффа вышибли из Public Enemy, Нене Черри носит обтягивающие кальсоны и гигантские спортивные шузы[14]. А я ношу максимальный унисекс, то есть выгляжу почти как мальчишка. Ни косметики, ни сколько-нибудь различимой стрижки, ни украшений, ни туфелек. Атрибуты классической женственности меня не интересуют. Моя голова занята другим.

Я работаю в супермаркете, в отделе срочной проявки фотографий. Мне двадцать два года. В жизни не скажешь, что я могу пойти в секс-бизнес. Вид у меня, прямо скажем, неподходящий. С другой стороны, за два года до этого, когда я работала на минителе, мне попадались «щедрые дяденьки», готовые отстегнуть тысячу франков за один трах. Что-то тут нечисто, думала я, они для того столько предлагают, чтобы затащить бедных девушек к себе, сделать с ними кучу кошмарных вещей и выбросить голыми и в крови в ближайшую сточную канаву. Чтение Эллроя[15], пара фильмов на большом экране – так или иначе доминирующая культура доносит свой тезис: берегитесь, девочки, больше всего вас любят мертвыми. Со временем я все-таки признала, что мужики и правда платят по штуке франков за одно свидание, но сделала вывод, что телки, с которыми такое бывает, – нереальные мега-секс-бомбы.

Я ненавидела свою работу. Меня угнетало то, сколько времени это отнимает, какие жалкие крохи я получаю и как быстро их трачу. Я смотрела на женщин старше себя, которые всю жизнь так вкалывали, получали в пятьдесят чуть больше минималки и терпели, как какой-то сраный менеджер орет на них за то, что они слишком часто ходят поссать. Шли месяцы, и я все отчетливее понимала, что такое жизнь честной труженицы. И не видела, как от этого сбежать. В то время уже надо было радоваться, что у тебя вообще есть работа. Я никогда не была благоразумной – радоваться у меня не особо получалось.

С компьютера, на котором мы печатали счета за фотографии, можно было выйти в минитель, и я частенько подключалась, чтобы поболтать с одним любовником, блондинчиком из Парижа, который подрабатывал на одном сервере «виртуальной шлюхой». У меня уже была привычка общаться по минителю, и я легко завязывала разговоры с кучей народу. Однажды очередной разговор оказался интереснее других, мужчина был убедителен. Я назначила ему свое первое свидание. Я помню его голос, он был возбуждающий и жаркий, и я сказала себе, что хочу посмотреть, как он выглядит. Я была готова отдаться ему бесплатно и совсем потеряла голову. Все же я с ним не встретилась. Подготовилась, почти дошла до назначенного места, но в последний момент все-таки передумала. Слишком страшно. Слишком чуждо. Далеко от моей жизни. Девушкам, которые «делают это», вероятно, было знамение, некое послание из параллельных миров. Нельзя же просто так взять и выйти на панель, должен быть некий ритуал, инициация, о которой я ничего не знала. Но меня манила прибыль, а к этому примешивалось любопытство, необходимость избавиться от сраной работы в супермаркете, и еще мне казалось, что если я пойду посмотреть, как это, я узнаю что-то важное… Несколько дней спустя я снова назначила встречу, с другим мужчиной, на этот раз не особенно сексуальным. Мне нужен был просто клиент, настоящий.

Первый раз выхожу на улицу в мини-юбке и на высоких каблуках. Революция держится на паре аксессуаров. Нечто похожее я с тех пор ощутила еще всего один раз – когда первый раз пришла на телевидение, на «Канал плюс», говорить про «Трахни меня». Ты не изменилась, но во внешнем мире что-то сдвинулось, и от этого всё сразу стало другим. И женщины, и мужчины. Ты даже не уверена, довольна ли ты этими изменениями, успела ли осознать их. Когда американки рассказывают о своем опыте «секс-работы», они любят употреблять термин empowerment – усиление, приобретение власти. Мне сразу ужасно понравилось, какой эффект я стала производить на мужское население, – это была резкая смена привычных правил игры, преувеличенная, граничащая с фарсом. Еще вчера они смотрели сквозь меня, не замечая коротко стриженную девчонку в грязных кроссовках, – и вдруг я превратилась в воплощение порока. Шикарно! Это напоминало Чудо-женщину, которая один раз крутанется в телефонной будке и выходит одетой, как супергероиня, – все это было прикольно. Но еще меня сразу же испугала мощь этого эффекта – она выходила за рамки и моего понимания, и моего контроля. На многих мужчин это действовало почти гипнотически. Заходить в магазины, в метро, переходить улицу, садиться в баре. Повсюду притягивать голодные взгляды, быть невероятно заметной. Я обладала вожделенными сокровищами: промежностью и грудью, – и доступ к моему телу вдруг оказался невероятно важен. И такой эффект это производило далеко не только на озабоченных. Женщина, принимающая вид шлюхи, вызывает почти всеобщий интерес. Я превратилась в гигантскую игрушку. Одно, по крайней мере, было ясно: эта работа мне по силам. Оказывается, чтобы стать роковой женщиной, необязательно быть мега-секс-бомбой или владеть невероятными тайными приемами… достаточно в это просто играть. Играть в женственность. И никто не крикнет: «Да она же обманщица!» – ведь в этой игре я обманывала не больше других. Поначалу этот процесс меня завораживал. Всю жизнь мне было насрать на девчачьи штучки – но теперь шпильки, кружевное белье и костюмы меня увлекали. Помню свое недоумение в первые месяцы, когда я видела свое отражение в витринах. Действительно, эта высокая, длинноногая шалава на каблуках была не совсем я. В одно мгновение исчезала стеснительная, неповоротливая, мужиковатая девчонка. Даже то, что было во мне мужественного, как моя стремительная, уверенная походка, становилось атрибутом гиперженственности, стоило мне переодеться. Первое время мне нравилось быть этой другой девушкой. Не сдвинувшись с места, я оказывалась за тысячи километров, в новом измерении. Надев униформу гиперженственности, я сразу же ощущала такую уверенность, как после дорожки кокса. Потом, как и с кокаином, этим стало трудно управлять.

Но пока я набралась смелости и встретилась с первым клиентом, дома. Хороший дядька, лет шестидесяти, он все время курил черные сигареты и много говорил во время секса. Он казался очень одиноким и был со мной удивительно мил. Не знаю, выгляжу ли я неловкой, или хрупкой, или, наоборот, чересчур внушительной, а может, мне просто повезло, но впоследствии это подтвердилось: клиенты держались со мной довольно приветливо, внимательно и даже нежно. Совсем не так, как в реальной жизни, по правде говоря. Насколько я помню – а я вполне уверена в своей памяти, – трудно было выдерживать не их агрессию, презрение или что-то из их предпочтений, а скорее их одиночество, грусть, бледную кожу, жалкую робость, их обнаженные недостатки и неприкрытые слабости. Их старость, их желание ощутить своим старым телом свежую плоть. Их толстые животы, маленькие писюньки, отвисшие жопы и пожелтевшие зубы. Именно их хрупкость осложняла дело. Ведь с теми, кого можно было презирать или ненавидеть, можно было делать это, оставаясь наглухо закрытой. Срубить побольше бабла, не тратя много времени, и выкинуть из головы. Но в моем скромном опыте мужчины были нагружены человечностью, уязвимостью, тоской. И это оставалось надолго, липло, как угрызения совести.

С другой стороны, чисто физически мне было несложно прикасаться к коже другого, предоставлять свою, раздвигать перед ними ноги, раскрывать свое нутро, все свое тело чужому запаху. Преодолеть телесное отвращение не составляло проблемы. Это была своего рода благотворительность, пусть и тарифицированная. Клиентам было важно, чтобы я притворялась, что мне не противны их пристрастия и не удивляют их физические недостатки, и это было так заметно, что идти в этом им навстречу было в конечном счете благодарным делом.

Передо мной открылся новый мир, где деньги имели совсем другую ценность. Мир женщин, которые играют в эту игру. То, что ты зарабатывала за сорок часов неблагодарной пахоты, здесь предлагалось за неполных два часа. Конечно, к этому надо прибавить время на подготовку, плюс эпиляция, макияж, маникюр, покупка одежды и косметики, белья, латексных штучек. Но все равно это были шикарные условия труда. Мужчины, которые могут себе это позволить, часто любят платить за женщин. Я смогла в этом убедиться. Для одних поход к шлюхе – это жесткий ритуал, они платят наличными и строго оговаривают сценарий. Другие предпочитают, чтобы это приобретало форму связи, они называют это либертинажем, требуют приносить им чеки или говорить, что ты конкретно хочешь в подарок. Такая игра в папочку.

«Подчеркнем, что тех, кто просит деньги в обмен на свои сексуальные услуги, в силу их деятельности именуют “проститутками” или “проститутами” – статус нелегитимный, даже нелегальный, – в то время как тех, кто платит за секс, обычно никак не выделяют из мужского населения в целом», – пишет Гейл Фитерсон в «Призме проституции». Сказать, что ты трахалась за деньги, – это обособить себя, стать предметом всевозможных фантазий. Это никак не безобидно. Другое дело – сказать, что ходишь к шлюхам. Это не делает мужчину не таким, как другие, не маркирует как-то иначе его сексуальность, ни в чем его не предопределяет. Клиенты проституток представляются разнородной группой: по мотивациям и способам поведения, по своим социальным, расовым, возрастным и культурным категориям. А вот женщин, которые делают эту работу, моментально стигматизируют и записывают в одну-единственную категорию – жертв. Во Франции большинство не рискует открыто говорить о своей работе, зная, что это неприемлемо. Они должны молчать. В действие приводится все тот же механизм. От них требуется, чтобы они были запятнаны. Чтобы они скулили, как побитые собаки, что их обидели, заставили, вынудили, в противном случае им мало не покажется. Не страшно, что они в этом не выживут – наоборот, гораздо страшнее, если они скажут, что эта работенка не такая уж ужасающая. И дело не только в том, что любая работа унизительна и тяжела. Но и в том, что многие мужчины ни с кем больше не бывают так любезны, как со шлюхами.

За два года через меня прошло около пятидесяти клиентов. Когда мне была нужна наличность, я заходила в минитель, на один лионский сервер. За десять минут я выписывала множество номеров мужчин, которые искали встречи в тот же день. Чаще всего это были приехавшие в командировку. В Лионе спрос превышал предложение, можно было позволить себе выбирать клиентов, что делало работу приятнее. Из разговоров с теми, кто «приходил» часто, я узнала, что они тоже довольно легко находят то, что ищут. Если клиентов было много и они быстро получали желаемое, значит, и нас было достаточно. Получается, в эпизодических подработках проституцией нет ничего необычного. Исключительно в моем случае только то, что я говорю об этом. Эта работа, которой можно заниматься лишь в строжайшей тайне, на самом деле просто высокооплачиваемая работа для низко- или неквалифицированных женщин.

Уже в Париже, работая в салонах «эротического массажа» или в пип-шоу, в перерывах между клиентами я часто болтала с другими девчонками. Их биографии были очень разными и с точки зрения коллективного сознания совершенно неожиданными для «такой работы». Первый раз в массажный салон я пришла из левой тусовки, где всегда слышала – да и сама верила, – что проститутки – это жертвы системы, которая ими манипулирует и так или иначе загоняет в угол. В реальности все оказалось совсем иначе. Дверь мне открыла сногсшибательная Черная[16] девушка, одна из самых красивых женщин, что я видела не на экране. Таких людей трудно сделать объектами жалости. Потом мы подружились, она была немного моложе меня, гораздо лучше моего интегрирована в общество, имела приличный стаж работы косметологиней, была помолвлена с парнем, которого обожала, у нее было отличное чувство юмора и прекрасный музыкальный вкус. Я видела, что она сильна, трудолюбива, решительна. Она трезво мыслила и прочно стояла на ногах, в отличие от меня и многих других моих подруг. Ничего общего с моими представлениями о профессиональных проститутках. На нее был очень высокий спрос, ежедневно она зарабатывала целое состояние, но деньгами не швырялась, а добросовестно откладывала. В то же время, что и я, в этот салон устроилась миниатюрная брюнетка – она как раз вернулась из Югославии, где полгода работала в гуманитарной миссии. У нее был диплом бизнес-школы, но когда пришло время искать «нормальную работу», она растерялась. Салоны она решила попробовать по случайности. Своему парню говорила, что работает секретаршей в большой конторе. Она не собиралась задерживаться здесь надолго. С ней мы вели долгие разговоры о странности этой работы, которая нас обеих поражала.

Единственным, что мне удалось найти общего у всех встреченных девушек, – помимо, конечно, отсутствия денег, – было то, что они не говорили о том, чем занимаются. Женские секретики. От друзей, от семьи, от бойфрендов или мужей. Думаю, большинство делали точно так же, как и я: поработали несколько раз, некоторое время, а потом занялись чем-то совсем другим.

Люди изображают невероятное удивление, когда говоришь им, что работала на панели, но здесь та же история, что и с изнасилованием: чистое лицемерие. Если бы можно было провести перепись, мы были бы потрясены, узнав, сколько девушек на самом деле уже продавали незнакомцам секс за деньги. И это потрясение было бы лицемерным, потому что в нашей культуре граница между соблазнением и проституцией размыта и в глубине души все это понимают.

Весь первый год я действительно наслаждалась этой работой. Потому что она приносила легкие деньги, но еще и потому, что она позволила мне испытать на практике, не терзаясь никакими вопросами и избегая всяких размышлений о морали, все самое интригующее, волнующее, тревожное и притягательное. И много чего неожиданного, на что я бы вряд ли согласилась в более интимной обстановке, но что было все же интересно попробовать разок. Пока я не бросила, я не могла оценить всего комфорта моей работы. Уже став Виржини Депант, я как-то пошла в секс-клуб. И поняла, насколько проще было бы это сделать в роли шлюхи, сопровождающей клиента. Без заморочек: я здесь, потому что это моя работа, я делаю то, что делать нельзя, и получаю за это деньги. Чистый панк-рок. Без денег все становится сложнее. Зачем я здесь: ради своего продюсера или ради собственного удовольствия? Я делаю то, что делаю, потому что в жопу пьяная или потому что меня это действительно возбуждает? Хватит ли у меня храбрости хотя бы осознать, что я почувствовала на следующее утро? В добровольном и развлекательном режиме моя сексуальность стала казаться ужасно запутанной. Как женщина, я не имею права на сексуальную жизнь вне пары. Эпизодическая проституция с опцией выбирать клиентов и типы сценариев – это для женщины еще и возможность заниматься сексом без сентиментальных соплей, экспериментировать, не притворяясь, что делаешь это просто ради удовольствия, и не ожидая дополнительных социальных бонусов. Когда ты шлюха, ты знаешь, что ты будешь делать и по какой цене, а если заодно кончишь или удовлетворишь свое любопытство – тем лучше. Когда ты женщина, свободная в своем выборе, всем этим гораздо труднее управлять.

Поначалу новая работа нравилась мне еще и тем, что все вокруг стали мне делать комплименты и радоваться тому, как я расцвела. Когда девчонка становится женственной, это вызывает море восторга. Закон жизни. Мало кому приходило в голову поинтересоваться, что это на меня нашло. Я уже говорила, что раньше меня никогда не интересовали «женские штучки», и то, что я их носила, помогло мне понять кое-что важное о мужчинах. Когда ты этого не ждешь, эффект от объектов-фетишей – пояса для чулок, шпилек, пуш-апа или помады – кажется просто неудачным розыгрышем. Мы притворяемся, что не знаем об этом, когда жалеем женщин-объектов, куколок с силиконовой грудью, всех этих анорексичных и перелицованных сучек из телевизора. Но уязвимая сторона тут – мужчины. Их будто не предупредили, что Деда Мороза не бывает: едва завидев красную шубу, они бегут и размахивают списком подарков, которые хотят найти под елкой. С тех пор я люблю слушать, как мужчины разглагольствуют о глупых женщинах, помешанных на власти, деньгах и славе: куда умнее быть помешанным на сетчатых колготках…

Проституция стала для меня одним из ключевых этапов восстановления после изнасилования. Возмещением убытков – банкнота за банкнотой, – того, что у меня забрали силой. Если я могу продавать это одному клиенту за другим – значит, это все еще принадлежит мне. А если я продаю это десять раз подряд – значит, от использования оно не ломается. Этот секс был моей исключительной собственностью, не терял в цене от многократного использования, он мог быть рентабельным. Я снова была в ситуации гиперженственности, но на этот раз я извлекала из нее чистую выгоду.

Сложность была и остается не в том, что я это делала. Приступая к этой главе, я вспоминаю много хорошего. Выброс адреналина, когда звонишь в дверь, еще более мощный выброс – перед началом некоторых сеансов. В плане секса – хотелось бы иметь возможность сказать что-то другое, потому что я уже не горю желанием пополнять категорию треша, но в целом это было очень увлекательно. Быть шлюхой частенько было классно, чужое желание приносило удовлетворение. А еще я впервые позволила себе настоящие походы по магазинам, на свои собственные деньги. У меня были такие суммы наличными, о которых я никогда и не мечтала, и возможность спустить их за один день. Этот опыт показал мне мужчин с ребяческой стороны, хрупкими, уязвимыми, и за счет этого сделал их для меня симпатичнее, проще, милее. И в конечном счете доступнее. Я научилась вызывать даже больше внимания, чем мне было надо. Я и представить не могла, что это уменьшит мою агрессивность к ним, которой, что бы там обо мне ни думали, никогда и не было так уж много. Мужские свойства или поступки меня не злят – злит меня, только когда мне пытаются что-то запретить.

Что на самом деле трудно – говорить об этом. Выражения лиц, которые я потом увижу. Снисходительность, презрение, фамильярность, неуместные выводы.

Когда я приехала в Париж, работать стало сложнее. Гораздо больше девочек, гораздо больше белых, из восточных регионов, очень красивых, а главное – гораздо больше опасных клиентов. Менты уже прочухали фишку с минителем, и это не оставляло места для прежней разборчивости. Я плохо ориентировалась в тех районах, где мне назначали встречи. Я хотела устроиться массажисткой или стриптизершей, чтобы вписаться в структуру, но офигевала от чудовищных процентов, тесных помещений, жуткой атмосферы – конкуренция вынуждала девчонок работать локтями. Кроме того, я уже была не одна, так что началось вранье и вечное ощущение, что я тащу свое дерьмо в дом. Я утратила равновесие.

Бросить трудно. Вернуться к обычной работе, где тебе платят обычную зарплату, относятся обычно – как к наемной работнице. Вставать рано утром и пахать весь день. Как бы то ни было, сколько бы я себя повсюду ни предлагала, работу я найти не могла. Пока, наконец, я не познакомилась с кем-то, кто в свою очередь попросил кого-то устроить меня в «Вирджин»[17], где я проработала несколько месяцев продавщицей. Пахать за минималку уже было роскошью. Рынок труда стал жестче, я – старше, и в моем резюме зияли подозрительные лакуны. Реадаптация не давалась сама собой. Единственная стабильная работа, которую мне удалось найти, было написание обзоров для издателя эротической кинопродукции. Платить за аренду в Париже с этого не получалось. Я подрабатывала няней, это было по крайней мере не скучно, но на жизнь в столице все равно не хватало.

Работу на панели можно было бы сравнить с тяжелыми наркотиками. Сначала все хорошо: чувство обретенной власти (над мужчинами, над деньгами), сильные эмоции, открытие другой себя, свободной от сомнений. Но эта радость обманчива, она оборачивается мучительными побочными эффектами, и ты продолжаешь в надежде снова испытать те самые, первые ощущения – как и с наркотой. А когда пытаешься бросить, возникают похожие осложнения: возвращаешься всего на разок, самый последний, а потом еще один, и при малейшем затруднении ты опять лезешь в минитель, на этот раз «уже точно» в последний раз. Ты уже начинаешь понимать, что постепенно теряешь на этом больше спокойствия, чем выигрываешь, и все равно возвращаешься. То, что раньше наделяло тебя сказочной силой, выходит из-под контроля и становится опасным. Это превращается в саморазрушение, и оно-то и притягивает.

Некоторое время я вот так бросала и начинала снова, пока не стала Виржини Депант. Медийность скандальной писательницы и проституция поразительно похожи друг на друга. Разве что когда говоришь: «Я шлюха», – к тебе тут же бросаются спасители всех мастей, а когда говоришь: «Меня показывают по телику», – все тебе страшно завидуют. Но чувство, что ты не совсем принадлежишь себе, что ты продаешь нечто интимное, выставляешь напоказ что-то очень личное, – это чувство в обоих случаях одинаково.

Я не всегда провожу четкую границу между проституцией и легальным наемным трудом, между проституцией и женским обольщением, между сексом за деньги и сексом за выгоду, между тем, с чем я столкнулась, будучи проституткой, и всем, что было потом. Женщины распоряжаются своим телом примерно одинаково, как только вокруг них появляются мужчины, имеющие власть и деньги. Хоть убейте, я не вижу, чем отличается женственность гламурных журналов от женственности обычных шлюх. И мне кажется, с тех пор я еще встречала много шлюх, хоть они и не называли четко своих расценок. Многим женщинам плевать на секс, но они умеют извлекать из него выгоду. Они спят со старыми, некрасивыми, скучными, нагоняющими тоску своей тупостью, но зато обладающими властью в обществе мужчинами. Они выходят за них замуж, а при разводе сражаются с ними не на жизнь, а на смерть, чтобы отжать побольше бабла. Они считают нормальным находиться на иждивении мужчины, путешествовать за его счет, позволять заботиться о тебе. Даже видят в этом успех. Грустно слышать, как женщины рассуждают о любви, подразумевая экономический контракт. Когда от мужчин за секс ожидают оплаты. По-моему, это одинаково отвратительно и для них, потому что они отказываются от всякой независимости, – шлюха, удовлетворив клиента, по крайней мере может гулять спокойно, – и для этих мужчин, чья сексуальность допускается только при условии, что они могут раскошелиться. Это во мне говорит средний класс: некоторые очевидные вещи я просто не перевариваю, вечно мне не хватает тонкости. И все же, если бы нужно было дать совет какой-нибудь девчонке, я бы сказала: если хочешь извлекать выгоду из своих прелестей, лучше делать все открыто и сохранять свою независимость, чем выходить замуж и давать себя трахать, терпеть притеснения и рожать детей мужику, которого ты бы на дух не переносила, если бы он тебя не возил по курортам.

Мужчинам нравится воображать, что женщины больше всего любят их соблазнять и волновать. Это чисто гомосексуальная проекция: если бы они были женщинами, они кайфовали бы, возбуждая других мужчин. Допустим, доля правды в этом есть: приятно сводить с ума глубоким вырезом и накрашенными губами. А еще можно любить наряжаться Микки Маусом и развлекать детишек – но можно любить и другие вещи. Можно, например, не хотеть работать на Диснея. Соблазнение доступно многим молодым женщинам с того момента, как они соглашаются играть в эту игру, ведь дело именно в том, чтобы успокаивать мужчин, убеждать их в их мужественности путем игры в женственность. Чтобы извлекать из этого личную выгоду, нужны определенные, более редкие качества. Не все мы из высшего класса, не всех нас от младых ногтей натаскивали выкачивать из мужчин денег по максимуму. А кроме того, есть среди нас и такие, что предпочитают деньги, заработанные собственным трудом. Вопреки тому, что думают многие мужчины, не все мы в душе куртизанки. Некоторые, например, предпочитают прямую власть, которая позволяет добиваться чего-то, а не кривить губы в улыбке перед тремя старперами в надежде, что они вас куда-то устроят или что-то доверят. Власть, дающую право быть неприятной, требовательной, резкой. В руках женщины такая власть не более вульгарна, чем в руках мужчины. Считается, что на основании нашего пола мы должны отказаться от этого удовольствия. Не слишком ли многого от нас хотят? В реальной жизни нечасто встретишь Шэрон Стоун. Гораздо больше красоток на кокаине, шикарно одетых и совершенно потерянных. Мужчины обожают ухаживать за красивыми женщинами и хвастаться, если им удалось затащить их в постель. Но больше всего они на самом деле любят смотреть, как женщина терпит неудачу, и изображать сострадание или неприкрыто радоваться. Доказательство тому – их омерзительное ликование, когда они видят постаревшими тех, кого не смогли заполучить или кто заставил их страдать. Есть ли что-нибудь более скорое и предсказуемое, чем увядание некогда красивой женщины? Здесь не нужно даже быть особенно терпеливым, чтобы дождаться своего реванша.

«Неприемлемо не то, что женщина получает материальное вознаграждение за удовлетворение желания мужчины, а то, что она открыто его требует», – пишет Фитерсон.

Сексуальные услуги женщины, как и домашний труд и воспитание детей, должны быть бесплатными. Деньги – это независимость. Секс по тарифу смущает моралистов не тем, что женщина не получает от него удовольствия, а тем, что тем самым она отдаляется от домашнего очага и зарабатывает собственные деньги. Шлюха – это «дитя асфальта», она присваивает себе город. Она работает вне дома и материнства, вне семейной ячейки. Мужчинам не нужно ей врать, да и у нее нет причин врать им, так что она может стать их сообщницей. По традиции женщинам и мужчинам не полагается друг друга понимать, слышать и практиковать взаимную честность. Такая перспектива, похоже, внушает страх.

Французские СМИ, документальные статьи и радиорепортажи всегда сосредотачиваются на самом гнусном виде проституции – на уличной проституции, которая эксплуатирует девушек без документов. Ради ее очевидной зрелищности: немного средневекового произвола на окраинах наших городов – из этого всегда получаются красивые картинки. Кроме того, всегда хорошо разнести пошире истории женщин про то, как они пережили насилие: это напоминает всем остальным, что они легко отделались. К тому же те, кто работают на улице, не могут врать о том, чем они занимаются, в отличие от тех, кто делает это через интернет. СМИ ищут самое гнусное и без труда его находят, ведь именно у этой проституции нет возможности скрыться от посторонних взглядов. Девушки, у которых отняли документы и право на согласие, работающие как на конвейере, постоянно насилуемые, подсаженные на наркоту – одним словом, портреты обреченных. Чем мрачнее картинка, тем сильнее чувствует себя мужчина в сравнении с ними. Чем гнуснее, тем более эмансипированным считает себя французский народ. А потом на основании неприемлемых изображений проституции в чудовищных условиях делают выводы о сексе за деньги в целом. Это как говорить о текстильном производстве и не показывать ничего, кроме детей, нелегально работающих в подвале. Но какая разница, ведь главное – распространить единственную мысль: ни одна женщина не имеет права извлекать выгоду из сексуальных услуг вне брака. Ей не дано достичь такой степени зрелости, чтобы самой принимать решение торговать своей сексуальностью. Она должна предпочитать честный труд. Честный с точки зрения моральных авторитетов. И не унизительный. Ибо всякий секс, совершаемый без любви, унижает женщину.

Этот конкретный образ проститутки, который так любят тиражировать, – образ лишенной прав, автономии, возможности принятия решений – выполняет несколько функций. А именно: показать мужчинам, как низко им придется пасть, если они хотят пойти к шлюхам. Тем самым их тоже возвращают в лоно брака, все в ту же семейную ячейку: все должны сидеть дома. Кроме того, это способ напомнить мужчинам о том, что их сексуальность по определению чудовищна, она создает жертв, разрушает жизни. Ведь мужская сексуальность должна оставаться криминализованной, опасной, антисоциальной и несущей угрозу. Это не объективная истина, а культурная конструкция. Когда шлюхам не дают работать в достойных условиях – это, конечно, наступление именно на женщин, но заодно и способ контролировать мужскую сексуальность. Чтобы потрахаться в любой момент, когда придет в голову, не было слишком легко и приятно. Чтобы их сексуальность оставалась проблемой. И здесь опять двойная петля: в городах все нацелено на возбуждение сексуального желания, но его реализация должна оставаться трудной и вызывать чувство вины.

Политическое решение делать проституток жертвами призвано выполнить еще одну функцию: заклеймить мужское желание, держать его в позоре. Пусть кончает и платит, если хочет, но для этого ему придется столкнуться нос к носу с гнилью, стыдом, нищетой. Договор с проституткой: «Я тебе плачу, ты меня удовлетворяешь», – это основа гетеросексуальных отношений. Притворяться, как делают многие, что эти отношения чужды нашей культуре, – лицемерие. Наоборот, отношения между гетеросексуальным мужчиной-клиентом и шлюхой – это здравый и ясный межполовой контракт. Именно поэтому его и нужно искусственно осложнить.

Когда законы Саркози[18] вышвыривают уличных проституток за пределы города, вынуждая их работать в лесах по ту сторону кольцевых дорог, покоряясь любым капризам ментов и клиентов (символика леса заслуживает отдельного внимания: сексуальность должна быть физически устранена из зоны видимого, осознаваемого, освещенного), это политическое решение не призвано защитить мораль. Дело не только в том, что эта бедная часть населения мозолит глаза респектабельным жителям центра города. Депортируя за пределы города тело женщины – основополагающий инструмент в политической разработке мистики мужественности, – правительство удаляет с глаз грубое желание мужчины. Если раньше шлюхи предпочитали селиться в престижных районах, то это потому, что там были клиенты, которым было удобно заскочить на минетик по дороге домой.

В своей книге Фитерсон цитирует Фрейда: «Нежное и чувственное течения только у очень немногих интеллигентных мужчин в достаточной степени спаяны; мужчина почти всегда чувствует себя стесненным в проявлениях своей половой жизни благодаря чувству уважения к женщине и проявляет свою полную потенцию только тогда, когда имеет дело с низким половым объектом. Такое обстоятельство обусловливается, кроме того, тем, что к его половым стремлениям присоединяются компоненты извращенности, которых он не осмеливается удовлетворить с женщиной, заслуживающей уважения»[19].

Дихотомия «мать – шлюха» прочерчена на теле женщины по линейке, как карта Африки, без малейшего учета местных реалий, в согласовании только с интересами оккупантов. Это результат политической воли, а не «естественного» процесса. Женщины приговорены разрываться между двумя несовместимыми вариантами. А мужчины зажаты в тисках другой дихотомии: то, на что у них встает, должно оставаться проблемой. Главное – ни в коем случае не допустить разрешения этого противоречия. Ведь у мужчин есть такая особенность: они склонны презирать то, чего желают, и самих себя – за физическое проявление этого желания. В глубинном разладе с самими собой у них встает на то, что заставляет их стыдиться. Изгоняя уличную проституцию, предлагающую самое быстрое удовлетворение, социальное тело усложняет реализацию мужского желания.

Мне запала в душу одна фраза – я слышала ее много раз, от разных клиентов и после очень разных сеансов. Тихо, грустно, тоном смирения с неизбежным они говорили: «Это по вине таких, как я, такие девушки, как ты, этим занимаются». Так они пытались вернуть меня на предназначенное мне место пропащей девушки – вероятно, потому, что по мне было не особенно заметно, чтобы я страдала от того, чем занимаюсь. Кроме того, так они выражали болезненную безысходность мужского желания: то, чем мне нравится с тобой заниматься, неизбежно приводит к несчастьям. Один на один с чувством вины. Необходимо стыдиться своего желания, несмотря на то, что есть возможность удовлетворить его безобидным путем, равно приемлемым для обеих сторон. Желание мужчины должно ранить и порочить женщину. И следовательно, должно внушать мужчине чувство вины. Еще раз повторю: это не неизбежная судьба, а политическая конструкция. Мужчины пока что, похоже, не спешат избавляться от этих цепей. Даже наоборот.

Я не пытаюсь утверждать, что этот вид работы безобиден для любой женщины и в любых обстоятельствах. Но, принимая во внимание, что собой представляет сегодня экономическая реальность – холодную и безжалостную войну, – запрещать заниматься проституцией в адекватных правовых рамках – это запрещать конкретно женщинам как классу обогащаться и извлекать прибыль из собственной стигматизации.

Думаю, что мои хорошие воспоминания о тех годах эпизодической работы на панели сформировались отчасти благодаря тому, что я читала американских секс-позитивных феминисток, таких как Норма Джин Альмодовар, Кэрол Куин, Скарлот Харлот, Марго Сент-Джеймс. Тот факт, что ни один из их текстов не переведен на французский, что «Призма проституции» Фитерсон издана смехотворным тиражом – при том, что это важнейшая работа, – что книга Клер Картонне «Мне есть что вам сказать»[20] остается малоизвестной и низводится до статуса личного свидетельства, – все это не случайно. Теоретическая пустыня, на которую Франция себя обрекает, – это стратегия: проституцию надо держать в стыде и мраке, чтобы максимально обезопасить традиционную семейную ячейку.

Я начинаю работать с клиентами в конце 1991 года, а в апреле 92-го пишу «Трахни меня». Не думаю, что это случайность. Между письмом и проституцией есть реальная связь. Освободиться, делать то, чего делать нельзя, выставлять напоказ свою личную жизнь, идти на риск всеобщего осуждения, принять свой статус исключенной из группы. Конкретнее, для женщины – стать женщиной публичной. Отдавать себя на прочтение кому угодно, говорить о том, что должно храниться в тайне, быть предметом обсуждения в газетах… Это очевидное противоречие с традиционно предписываемой нам ролью: женщина есть частная собственность, половинка и тень мужчины. Стать писательницей, легко зарабатывать деньги, вызывать одновременно отвращение и восхищение – публичный позор во всем этом сравним с позором шлюхи. Приносить облегчение, проводить время с теми, кто никому не нужен, разделять интимные моменты с незнакомцами, без осуждения принимать любые желания. В романах встречаешь множество проституток: Пышка, Нана, Софья Семеновна, Маргарита, Фантина…[21] Это популярные фигуры, антиматери в религиозном понимании, это женщины, которые не осуждают, которые понимают и принимают желание мужчины, проклятые и свободные от предрассудков. Когда мужчины воображают себя женщинами, им приятнее быть шлюхами, исключенными и сохранившими свободу маневра, нежели матерями, заботящимися о чистоте своего дома. Реальное положение дел часто прямо противоположно тому, что о нем говорят, – именно поэтому нам так назойливо и агрессивно навязывают это ложное представление. Образ проститутки – отличный пример: когда нас уверяют, что проституция – это «насилие над женщиной», это попытка заставить нас забыть о том, что брак – это насилие над женщиной, да и вообще о вещах, которые нам приходится терпеть в жизни. Те, кого трахают задаром, должны постоянно слышать, что они делают единственно возможный выбор – иначе как их удержать в подчинении? Мужская сексуальность сама по себе не составляет насилия над женщинами, если они согласны и получают хорошую плату. Насилие – это контроль над нами, когда за нас решают, что достойно, а что нет.

Порноведьмы

«Порнография как зеркало, в которое мы можем смотреться. Иногда то, что мы там видим, не очень радует глаз и заставляет ужасно смущаться. И все же это замечательная возможность узнать себя лучше, приблизиться к истине и познать новое.

Отвечать на плохое порно нужно не запретами, а съемками других, хороших порнофильмов!»

Энни Спринкл «Хардкор от души», 2001

Интересно все-таки, что же наделяет порно его кощунственной властью. Стоит только показать, как здоровый хуй долбится в чисто выбритую пизду, и вот уже множество наших современников сжимает булки, чтобы не осенить себя крестным знамением. Некоторые повторяют с пресыщенным видом: «Ничего интересного в этом уже нет», – но достаточно пройти сто метров по городу рядом с порноактрисой, чтобы убедиться в обратном. Или почитать в интернете прозу, направленную против порно. Уверенность тех, кто возмущается при запрете карикатур на религиозную тему: «Позор, это же средневековье какое-то!» – куда-то пропадает, когда дело касается клиторов и мошонок. Невероятные парадоксы порно.

О порно гуляет такое множество категоричных утверждений, что они в принципе непроверяемы. Порно делают ответственным за все подряд: групповые изнасилования, межполовое насилие, изнасилования в Руанде и в Боснии. Его даже сравнивают с газовыми камерами… Ясно одно: снимать секс на пленку – не безобидная вещь. Статей и книг на эту тему написано немерено. Серьезных исследований не так много: мало кому приходит в голову изучить реакции мужчин, потребляющих порно. Конечно, лучше догадываться о том, что происходит у них в голове, чем спросить их об этом прямо.

Дэвид Лофтус в своей книге «Смотреть на секс: как мужчины на самом деле реагируют на порнографию» приводит результаты опроса ровно ста мужчин из разных социальных групп об их реакции на порно. Все они говорят, что открыли для себя порнографию до установленного законом возраста. Ни один из выборки не сказал, что увиденное его ужаснуло. Наоборот, первое знакомство с порнографией они описывают как приятное воспоминание, так или иначе повлиявшее на становление их мужественности, либо веселое, либо волнующее. Исключение составляют двое, оба гомосексуалы: они рассказывают, что для них это сразу же было непросто, поскольку они смутно начинали осознавать, что их привлекают мужчины, но еще не формулировали этого для себя. Столкновение с порнографией заставило обоих четко определить тип своего желания.

Я считаю, что этот эксперимент дает своеобразный ключ к пониманию того яростного, нарочито фанатичного, граничащего с паникой отвержения, предметом которого становится порнография. Напуганные активисты неистово призывают к цензуре и запрету, как будто речь идет о жизни и смерти. Это отношение объективно удивительно: разве крупный план поставленной раком женщины угрожает государственной безопасности? Количество и запальчивость антипорнографических сайтов больше, чем, например, сайтов против войны в Ираке. Удивительная мощь по отношению к кинематографическому жанру.

Проблема с порно прежде всего в том, что оно бьет в мертвую зону разума. Оно обращается напрямую к центру фантазии, минуя речь и анализ. Сначала у тебя встает или течет, и только потом ты можешь задуматься почему. Рефлексы самоцензуры дают сбой. Порнографическая картинка не оставляет нам выбора: вот что тебя заводит, вот на что ты отзываешься. Она показывает, где у нас кнопка включения. В этом ее главная сила, ее почти мистическое измерение. Вот почему вопят и потрясают ручонками антипорноактивисты. Они не хотят допустить, чтобы с ними прямо говорили об их желании, чтобы их вынуждали узнать о себе то, что они решили замалчивать и игнорировать.

Порно представляет настоящую проблему: оно высвобождает подавленное желание и предлагает ему удовлетворение, не оставляя времени на сублимацию. Таким образом, у него есть функция: оно снимает напряжение, возникающее в нашей культуре между чрезмерной сексуальной манией (в городах знаки, отсылающие к сексу, буквально бомбардируют наш мозг) и преувеличенным отвержением сексуальной реальности (мы не живем в режиме непрерывной вселенской оргии, и область допустимого и возможного, прямо скажем, ограничена). Порно берет на себя функцию психологической разрядки и выравнивает перепад давлений. Но то, что возбуждает, с социальной точки зрения часто заставляет краснеть. Мало кто готов или готова признаваться при свете дня, от чего он или она получает мегаоргазмы, когда никто не видит. Мы даже не всегда хотим посвящать в это своих сексуальных партнеров. От чего я теку – это закрытая информация. Потому что тот образ меня, который она создает, несовместим с моей повседневной социальной идентичностью.

Наши сексуальные фантазии говорят о нас косвенно, подобно сновидениям. Они ничего не сообщают о том, какого развития событий мы хотим в действительности.

Очевидно, что у многих гетеросексуальных мужчин встает при мысли, что их имеет в жопу другой мужчина или что их унижает и трахает женщина, так же как и многие женщины возбуждаются, воображая, что их насилуют, в одиночку или толпой, или что их трахает другая женщина. Кроме того, порно может напрягать еще и тем, что выявляет нашу невозбудимость, в то время как мы воображаем себя ненасытными секс-машинами. То, что нас возбуждает или не возбуждает, приходит из неконтролируемых, темных зон и редко совпадает с тем, какими нам бы хотелось быть. В этом и заключается весь интерес этого киножанра для тех, кому нравится расслабляться и отключать сознание, и вся его опасность для тех, кого пугает невозможность все контролировать.

От порно слишком часто требуют, чтобы оно отражало реальность. Как будто это уже не кино. Например, актрис упрекают в том, что они симулируют удовольствие. Но ведь они для этого туда пришли, им за это платят, они учились делать именно это. Никто не требует от Бритни Спирс, чтобы ей хотелось танцевать всякий раз, когда она выходит на сцену. Она для этого туда и вышла, другие заплатили, чтобы посмотреть, каждый делает свое дело, и никто не ворчит на выходе: «Мне кажется, она притворялась». Порно должно говорить правду. Этого не ожидают от всего остального кино – ведь оно, по своей сути, техника создания иллюзий.

Мы хотим от фильмов для взрослых именно того, чего в них и боимся, – правды о наших желаниях. Понятия не имею, почему людей так сильно возбуждает, когда они видят, как другие трахаются, говоря друг другу непристойности. Факт в том, что это работает. Механически. Порнография без обиняков показывает нам нашу собственную изнанку: сексуальное желание – это механика, и привести ее в движение не составляет труда. Но ведь мое либидо устроено сложно, то, что оно говорит обо мне, мне может не нравиться и не совпадать с тем, кем мне хочется быть. И все же я могу выбрать знать это, а не отворачиваться и утверждать о себе противоположное, лишь бы только сохранить утешительный социальный имидж.

Противники порно жалуются на его скудость, делая вид, будто порно бывает только одно. Они любят повторять, что этому сектору недостает изобретательности. Чушь собачья. На самом деле он делится на целый ряд различных поджанров: тридцатипятимиллиметровки семидесятых годов – это совсем не то же самое, что любительские фильмы, которые начали снимать, когда появилось видео, а они, в свою очередь, сильно отличаются от виньеток, которые снимают на мобильные телефоны и веб-камеры, и от разнообразных сетевых live-шоу. Порношик, альт-порно, постпорно, гэнг бэнг, гонзо, садомазо, фетиш, бондаж, уро-скато, тематическое порно: зрелые женщины, большая грудь, красивые ноги, красивые попы, фильмы с трансами, гей-порно, лесбийское порно – у каждого порножанра свои технические особенности, своя история, своя эстетика. Точно так же в немецком порно есть свои навязчивые идеи, которые отличают его от японского, итальянского или американского. В каждой части света есть своя порнографическая специфика.

На самом деле историю порно пишет, изобретает и определяет цензура. Каждый новый запрет накладывает отпечаток на порнофильмы, превращая их в увлекательный эксперимент по обходу ограничений.

Со всеми искажениями и более или менее отталкивающими контрэффектами – во Франции вопрос, что возможно и что невозможно показывать, решает кабельное телевидение. Нельзя, например, показывать сцены насилия и подчинения. Делать порно в отсутствие ограничений сравнимо с фигурным катанием без коньков. Помогай вам бог… Кроме того, запрещено использование предметов: фаллоимитаторов и страпонов. Под запретом лесбийское порно, под запретом любое проникновение в мужчину… Предлог – защита достоинства женщин.

До конца неясно, какой ущерб достоинству женщин от страпона. Нам достаточно известно о выносливости женщин, чтобы понимать: если они участвуют в садомазохистском кино, это не значит, что они жаждут порки, когда приходят в офис, или кляпа во рту, когда моют посуду. В то же время, чтобы увидеть женщин в унизительном положении, достаточно просто включить телевизор. Запреты есть запреты, и они имеют свои политические оправдания (садомазохизм должен оставаться элитным спортом, простой народ не в силах понять его тонкости и может только навредить себе). И неважно, что «достоинство» женщины служит отговоркой каждый раз, когда надо ограничить свободу выражения сексуальности…

Условия работы актрис, идиотские контракты, которые им приходится подписывать, тот факт, что они лишены возможности контролировать свои изображения после ухода из профессии и не получают отчислений за их использование, – эта сторона их достоинства цензоров не интересует. Власти нисколько не волнует, что нет никакого специализированного сервисного центра, куда актрисы могли бы прийти за информацией по разнообразным специфическим вопросам, связанным с их сферой деятельности. Есть достоинство, которое их беспокоит, и есть другое достоинство, на которое всем наплевать. Но порнография производится из человеческой плоти – плоти актрис. И в конечном счете моральная проблема с порнографией всего одна – то, как агрессивно с ними обращаются.

Речь идет здесь о женщинах, которые приходят в эту профессию в возрасте от восемнадцати до двадцати лет. То есть в тот особый период жизни, когда выражение «долгосрочные последствия» имеет не больше смысла, чем древнегреческий. Мужчинам зрелого возраста не кажется стыдным соблазнять вчерашних детей, они считают нормальным дрочить, уставившись на задницы едва созревших девчонок. Это их взрослые проблемы, это касается лично их, и они должны нести за это ответственность. Например, относиться с особым вниманием и доброжелательностью к молоденьким девушкам, которые соглашаются удовлетворять их аппетиты. Но нет, они злятся, что эти девчонки осмелились делать именно то, на что им так нравится смотреть. Вся мужская галантность и последовательность сводится к позиции: «Умоляю, дай мне то, чего я хочу, а я потом плюну тебе в рожу».

Когда девушка приходит сниматься в порно, она с первых же дней усваивает одну истину, которую ей постоянно повторяют, чтобы она не строила иллюзий: назад дороги нет. Бесспорно, больше всего женщин любят, когда они в опасности. Общество клеймит их и следит, чтобы они платили высокую цену за то, что сошли с пути истинного, да еще осмелились сделать это публично.

Я увидела это собственными глазами, когда снимала «Трахни меня» вместе с Корали Чинь Тхи[22]. Что ее пластика завораживает мужчин, надолго остается волнующим воспоминанием – почему нет. Но ожесточение, с которым ей отказывали в способности на что бы то ни было еще, просто ошарашивало. В том, что она стала сорежиссеркой фильма, видели исключительно мой каприз. Доводы не имели значения – дело решалось в тридцать секунд: невозможно. Нельзя же быть в прошлом скандальной персоной, а потом проявлять изобретательность, интеллект, творческие способности. Мужчины не хотели, чтобы объект их фантазий покидал рамки, в которые они ее заключили, женщины чувствовали себя под угрозой от одного только ее присутствия, встревоженные эффектом, который ее статус производил на мужчин. И те и другие были согласны между собой в одном основополагающем пункте: надо заткнуть ей рот, прервать ее, не давать ей говорить. Доходило до того, что в интервью, даже когда ее ответы печатали, их приписывали мне. И я говорю не о единичных случаях, а о систематических реакциях. Они хотели, чтобы она исчезла из публичного пространства. Во имя защиты мужского либидо объект желания должен оставаться на своем месте – оторванным от жизни и, самое главное, немым.

Точно так же, как политикам важно заключить визуальное изображение секса в четко очерченное гетто, однозначно отделенное от остальной индустрии, удерживая фильмы для взрослых в роли люмпен-пролетариата в мире кино, им важно и удерживать порноактрис в осуждении, стыде и стигматизации. Дело не в том, что они неспособны или не хотят заниматься ничем другим, – но нужно все устроить так, чтобы у них не было такой возможности.

Женщины, которые прикасаются к сексу за деньги, которые, сохраняя собственную автономию, извлекают конкретную выгоду из своего положения самок, должны быть публично наказаны. Они преступили черту, они не стали играть роль ни хорошей матери, ни хорошей жены, ни порядочной женщины – а от этой роли вообще нельзя освободиться радикальнее, чем снимаясь в порно. Следовательно, их удел – быть социально исключенными.

Это классовая борьба. Господствующие классы обращаются к тем, кто пытается из нее выйти, взять штурмом социальный лифт и привести его в движение. Это политическое заявление одного класса другому. У женщины нет другого способа подняться по социальной лестнице, кроме замужества, и пусть она об этом не забывает. Для мужчин эквивалент порно – это бокс. Они должны проявлять агрессию и рисковать разрушением своего тела на потеху богатым. Однако боксеры, даже черные, все-таки мужчины. У них есть этот крошечный запас социальной мобильности. У женщин – нет.

Когда Валери Жискар д’Эстен[23] запретил в семидесятые годы показывать порно на большом экране, его побудили к этому не народные протесты – никто не выходил на улицы с криками «мы больше не можем» – и не рост преступлений на сексуальной почве. Он сделал это потому, что порнофильмы были слишком успешны: залы были битком набиты, народ узнал, что такое удовольствие. Президент защитил французский народ от его желания пойти в кино и полюбоваться красивыми задницами. С тех пор порнография обречена на убийственную экономическую цензуру. Больше не будет возможности реализовывать амбициозные кинопроекты, снимать секс так, как снимают войну, романтическую любовь или гангстерские разборки. Границы гетто очерчены, в политических оправданиях нет нужды. Это защищает только одну мораль – ту, которая гласит, что только у господствующих классов есть право испытать на себе игровую сексуальность. А народ пусть сидит смирно: похоть, конечно, только помешает ему прилежно трудиться.

Элиты беспокоит не порнография сама по себе, а ее демократизация. Когда «Нувель Обсерватер» в 2000 году, в связи с запретом «Трахни меня», выходит с заголовком «Порнография: право сказать “нет”», речь идет не о том, чтобы запретить интеллектуалам читать тексты де Сада или закрыть газетные рубрики частных объявлений для щедрых и похотливых читателей. Никого даже не удивляет, что этих заклятых врагов порнографии можно встретить в компании молодых шлюх или в свингерском клубе. «Нувель Обсерватер» требует права сказать «нет» свободному доступу к тому, что должно принадлежать только привилегированному меньшинству. Порнография – это инсценированный, церемониальный секс. Но в итоге какой-то пока неясной нам концептуальной уловки выходит так: что хорошо для немногих избранных – назовем это либертинаж, – для масс очень опасно, так что надо их любой ценой от этого оградить.

В антипорнографическом дискурсе быстро теряешься: кто же тут все-таки жертва? Женщины, теряющие достоинство с того момента, когда кто-то увидел, как они сосут член? Или мужчины – слабаки, неспособные совладать со своим желанием смотреть на секс, неспособные понять, что это всего лишь изображение?

Удивительна идея, что вся порнография вращается вокруг фаллоса. На самом деле мы видим женские тела. Причем часто – идеализированные. Может ли что-то будоражить сильнее, чем порноактриса? Это вам уже не «банни-герл», не соседская девчонка, к которой не страшно подойти. Порнозвезда – это женщина, свободная от любых условностей, это роковая женщина, та, что приковывает все взгляды и неизбежно вызывает беды, будь то желание или отторжение. Почему же тогда люди так любят жалеть этих женщин, наделенных всеми атрибутами секс-бомбы?

Табата Кэш, Корали Чинь Тхи, Карен Ланком, Раффаэла Андерсон, Нина Робертс – при общении с ними больше всего меня поразило не то, что мужчины относятся к ним как к полным ничтожествам или владеют ситуацией. Наоборот, это они повергали мужчин в небывалый трепет. И если, как они громко заявляют, для женщины нет ничего прекраснее, чем очаровывать мужчин, тогда зачем так настаивать на жалости к порноактрисам? Почему социальное тело так упорно пытается сделать из них жертв, когда у них в руках все инструменты соблазнения? Какое табу здесь нарушено, чем вызвана столь лихорадочная мобилизация?

После просмотра сотни порнофильмов ответ мне кажется простым: у порноактрисы в фильмах мужская сексуальность. Точнее, она ведет себя как гей в бэкруме[24]. По сценарию она хочет секса всегда, все равно с кем, во все дырки, и каждый раз кончает. Как мужчина, если бы у него было женское тело.

В гетеросексуальных фильмах для взрослых именно женское тело всегда показывают, представляют в лучшем свете, именно оно должно производить эффект. От порноактера не требуют такого же исполнительского уровня – от него нужно, только чтобы у него стоял, чтобы он поелозил и показал сперму. Всю работу делает женщина. Зритель идентифицирует себя в первую очередь с ней, а не с мужским персонажем. Как и в любом другом фильме, где мы невольно идентифицируем себя с тем персонажем, которому уделено больше места в кадре. Кроме того, порно дает мужчинам возможность вообразить, что бы они сделали на месте женщин, как сладострастно удовлетворяли бы других мужчин в роли шикарных шлюшек, жадно сосущих члены. Часто говорят о фрустрации от реальности по сравнению с порнографической постановкой – реальности, где мужчины вынуждены трахаться с женщинами, которые и правда обычно на них непохожи. В связи с этим интересно отметить, что те «реальные» женщины, которые соединяют в себе максимум признаков женственности, которые повторяют по десять раз за один разговор, как они чувствуют себя «настоящими женщинами», которые участвуют в сексуальности, совместимой с сексуальностью мужчин, часто оказываются наиболее мужественными. Фрустрация от реальности – это траур, который мужчинам приходится носить, если они хотят войти в гетеросексуальный мир. Скорбь по возможности трахать мужчин с внешними признаками женщин.

Хотя порно любят осуждать за то, что оно заставляет людей чувствовать неловкость в связи с сексом, на самом деле оно снимает тревогу. Поэтому-то на него так злобно и нападают. Сексуальность должна пугать. Когда мы смотрим порно, мы знаем, что «это» произойдет, и у нас нет ни малейшего беспокойства по этому вопросу, в отличие от реальной жизни. Трахаться с незнакомцем или с незнакомкой – это всегда немного страшно, если, конечно, не набухаться в говно. Без страха, собственно, было бы не так интересно. В порно мы знаем, что у мужчин встает, а женщины кончают. Невозможно жить в обществе спектакля, наполненном изображениями соблазнения, флирта, секса, и не понимать, что порно – это островок безопасности. Ты не участвуешь в происходящем, можешь наблюдать со стороны и совершенно спокойно научиться это делать. Здесь женщины довольны качеством оказанной услуги, у мужчин стоит до небес, они брызжут спермой, все друг друга понимают и в кои-то веки все складывается хорошо.

Почему порнография целиком и полностью принадлежит мужчинам? Почему за тридцать лет существования порно как индустрии вся экономическая выгода достается им? Ответ неизменен во всех областях: для женщин власть и деньги обесцениваются. Получать и использовать их можно только с мужской кооптацией: добейся того, чтобы тебя выбрали в жены, и будешь пользоваться преимуществами твоего партнера.

Мужчины сами придумывают порно, ставят, смотрят его, извлекают из него выгоду. Тому же искажению подвержено и желание женщины: оно тоже должно пройти через призму мужского взгляда. Сейчас мы постепенно привыкаем к идее женского удовольствия. Еще недавно это было нечто немыслимое, запретное, и лишь в семидесятые годы словосочетание «женский оргазм» входит в повседневную речь. Мгновенно это оборачивается против женщин двойным ударом. Во-первых, теперь нам дают понять, что не кончить – значит потерпеть провал. Фригидность почти стала знаком бессилия. Однако женская аноргазмия несравнима с мужской импотенцией: фригидная женщина не бесплодна. И не отрезана от своей чувственности. Но вместо того чтобы быть возможностью, оргазм превращается в требование. Обязательно всегда чувствовать себя в чем-то неспособной… А во-вторых, мужчины немедленно сделали женский оргазм своей собственностью: женщина должна кончать только с их участием. Женская мастурбация продолжает оставаться чем-то презираемым, вторичным. Оргазм, которого мы должны достигать, даруется самцом. Мужчина должен «знать, как взяться за дело». Как в «Спящей красавице»: он взбирается на нее, и она без ума от счастья.

Женщины слышат это послание и, как всегда, стараются никак не обидеть ранимый пол. Вот почему даже сегодня можно услышать от совсем юных девочек, что они ждут, чтобы мужчина доставил им оргазм. В результате всем неловко: мальчики и правда ломают голову, как за это взяться, а девочки недовольны, что мальчики не знают ни их анатомию, ни их фантазии лучше них самих.

Что же до женской мастурбации, достаточно просто заговорить об этом в своем окружении: «одной мне неинтересно», «я это делаю, только когда у меня долго нет мужика», «мне больше нравится, когда обо мне заботится кто-то другой», «я этим не занимаюсь, не люблю». Не знаю, на что они тратят свое свободное время, но как бы то ни было, если они и правда не мастурбируют, то, безусловно, не рискуют ощутить, что порнофильмы имеют к ним какое-то отношение. Тут ведь нет никакого спектра возможных назначений. Порнофильмы делаются, чтобы дрочить.

Да, меня не касается, что девушки делают со своим клитором, когда остаются одни, но это равнодушие к мастурбации все же слегка беспокоит: в какой момент женщины могут встретиться со своими фантазиями, если они не трогают себя? Что они знают о том, что их по-настоящему возбуждает? И если этого не знать, что вообще ты тогда знаешь о себе? Что за контакт устанавливает женщина с самой собой, если ее собственная сексуальность систематически аннексируется другим?

Мы хотим быть приличными женщинами. Если фантазия кажется нам тревожной, грязной или достойной презрения, мы ее подавляем. Примерные девочки, домашние ангелы, добрые матери, мы созданы для комфорта другого, а не для познания собственных глубин. Мы отформатированы так, чтобы избегать контакта со своей животной стороной. Прежде всего – угождать, прежде всего – думать о чужом удовлетворении. А все, что нам для этого приходится заглушать в себе, пусть пропадет пропадом. Наши сексуальности опасны для нас, признать их чревато получением какого-то опыта, а любой сексуальный опыт для женщины ведет к ее исключению из группы.

Женское желание обходили молчанием вплоть до пятидесятых годов. Тогда женщины впервые массово собираются и заявляют: «Мы тоже хотим, нас тоже раздирают животные страсти, наши клиторы как хуи, они требуют удовлетворения», – и поводом для этого стали первые рок-концерты. «Битлз» вынуждены перестать выступать на сцене: женщины в зале орут от каждой ноты, перекрикивая музыку. И сразу же презрение. Истерия фанаток. Никто не хочет слышать то, ради чего они туда съехались: они сгорают от желания. Это важнейшее явление игнорируют. Мужчины не хотят ни слова слышать об этом. Желание – это их и только их вотчина. Удивительно, что девушку, вопящую от страсти при звуке гитары Джона Леннона, презирают, а когда какой-нибудь старый пердун присвистывает при виде девчонки в короткой юбке, это нам кажется игривым и молодцеватым. Есть вожделение, которое считается признаком здоровья, общество соглашается с ним, выказывает ему благожелательность и понимание, видит в нем повод для комплиментов. А есть вожделение по сути своей гротескное, чудовищное, вызывающее смех и отвращение.

Народное объяснение психологии нимфоманок – общеизвестный пример шельмования: считается, что они множат сексуальные контакты от досады на то, что не ощущают сексуального удовлетворения. Тем самым распространяется представление, будто иметь множество сексуальных побед – это непременно признак женской фрустрации. Но на самом деле эта теория лучше подошла бы мужчинам, фрустрированным скудостью своей чувственности и оргазмов. Это мужчины переоценивают и идеализируют женское тело и, будучи неспособны получить от него ожидаемое удовлетворение, принимаются коллекционировать победы в надежде однажды пережить нечто из разряда истинного оргазма. В очередной раз то, что по сути верно для мужчины, выворачивается наизнанку, чтобы стигматизировать женскую сексуальность.

Когда Пэрис Хилтон переходит грань, встает раком перед камерой и пользуется тем, что документ опубликован, чтобы завоевать всемирную известность[25], понимаешь кое-что важное: она принадлежит в первую очередь к своему социальному классу, а уж потом к своему полу. Поэтому в студии телепередачи «Нюль пар айёр», где она оказалась перед Жамелем Деббузом[26], разыгралась интересная сцена. Молодой комик сразу же пытается припечатать ее, вернуть ее на место падшей женщины: «Ха, я тебя знаю, я тебя видел в интернете». Он говорит от имени своего пола и рассчитывает на свое изначальное превосходство, чтобы поставить ее в неловкое положение. Вот только Пэрис Хилтон – не какая-нибудь заштатная порноактриска, не просто женщина, чью пизду видели все, – она прежде всего наследница сети отелей «Хилтон». Ей даже в голову не придет, что мужчина ниже ее статусом может представлять для нее малейшую угрозу. Она и бровью не ведет, она едва на него смотрит. Ноль растерянности. Дело здесь не в особенностях ее характера. Просто она всем нам ясно дала понять, что может себе позволить трахаться на глазах у всех. Она принадлежит к той касте, которая исторически имеет право на скандал, на несоблюдение правил, которые применяются к простому народу. Она не просто женщина, подчиняющаяся взгляду мужчины, она – представительница господствующего класса, над которой не властно суждение нижестоящего.

Так становится понятно, что единственный способ подорвать жертвенную ритуальность порно – это привлечь в него девушек из высшего класса. Когда взрывается цензура, навязанная власть имущими, то взрывается и моральный порядок, основанный на всеобщей эксплуатации. Семья, воинственная мужественность, целомудрие – все традиционные ценности направлены на то, чтобы навязать каждому полу его роль. Мужчинам – быть бесплатным пушечным мясом для государства, женщинам – рабынями для мужчин. В конечном счете все мы закабалены, наши сексуальности конфискованы, проконтролированы, нормализованы. Всегда есть класс, заинтересованный в том, чтобы все оставалось как есть, и скрывающий свои истинные мотивы.

King Kong Girl

«В современном обществе мужчина считается представителем позитивного и нейтрального, в нем видят одновременно самца и представителя рода человеческого, женщина же представляет собой только негативное, она не более чем самка. Поэтому всякий раз, когда она ведет себя как представитель человеческого рода, о ней говорят, что она хочет уподобиться самцу. Ее занятия спортом, политикой, наукой, ее влечение к другим женщинам воспринимаются как “протест против засилья мужчин”; общество не желает видеть, что она стремится к завоеванию определенных ценностей, и поэтому расценивает ее субъективное поведение как выбор, противоречащий ее природе. В основе такого восприятия лежит глубокое заблуждение: считается, что женский представитель человеческого рода по природе своей может быть лишь женственной женщиной; для того чтобы стать идеальной женщиной, недостаточно быть ни гетеросексуальной, ни даже матерью; “настоящая женщина” – это искусственный продукт, фабрикуемый цивилизацией, как когда-то фабриковались кастраты; так называемые “женские инстинкты” кокетства и покорности внушаются ей обществом точно так же, как мужчине внушается гордость его половым членом. Но даже мужчина не всегда принимает свое мужское предназначение; у женщины же есть веские основания еще сильнее восставать против предназначенного ей жизненного пути».

Симона де Бовуар «Второй пол»[27]

Действие версии «Кинг-Конга», снятой Питером Джексоном в 2005 году, начинается на заре прошлого века. Параллельно со строительством индустриальной, современной Америки общество прощается со старыми развлечениями – театром бурлеска, труппой-товариществом – и готовится к современным формам развлечения и контроля: кинематографу и порнографии.

Амбициозный и лживый кинорежиссер берет с собой на корабль блондинку. Она – единственная женщина на борту. Корабль направляется к острову Черепа. Этого острова нет на картах, потому что оттуда еще никто не возвращался. Первобытные племена, доисторические существа, девочки со спутанными черными волосами и жуткие беззубые старухи воют под проливным дождем.

Блондинку похищают, чтобы принести в жертву Кинг-Конгу. Прежде чем отдать ее огромной обезьяне, ее связывают, а какая-то старуха надевает на нее ожерелье. Других жертв с таким же ожерельем чудовище глотало в мгновение ока, будто канапе на шпажке. У этого Кинг-Конга нет ни члена, ни яиц, ни груди. Ни одна сцена не позволяет приписать ему гендер. Не самец и не самка. Он просто мохнатый и черный. Это травоядное и склонное к созерцанию существо наделено чувством юмора и знает, когда показать свою силу. В фильме нет ни одной эротической сцены между Конгом и блондинкой. Красавица и чудовище приручают друг друга, чувственно нежны друг с другом – но без сексуального подтекста.

Остров населяют существа неопределенного пола: чудовищные гусеницы с липкими, проникающими щупальцами, но влажные и розовые, как половые губы, личинки, похожие на головки членов, которые раскрываются и становятся зубастыми вагинами, откусывающими головы членам экипажа… Другие обращаются к более определенной гендерной иконографии, но принадлежат, однако же, к области полиморфной сексуальности: мохнатые пауки и серые, одинаковые бронтозавры, напоминающие орду неуклюжих сперматозоидов…

Кинг-Конг служит здесь метафорой сексуальности из эпохи до гендерных различий, введенных политической волей около конца XIX века. Кинг-Конг находится за рамками мужского и женского. Между человеком и животным, взрослым и ребенком, добром и злом, первобытностью и цивилизацией, белым и черным. Это гибрид, предшествующий принудительной бинарности. Остров из этого фильма – это возможность полиморфной и сверхмощной формы сексуальности. Кинематограф же стремится ее захватить, выставить напоказ, извратить, а затем уничтожить.

Когда за женщиной приходит мужчина, ее охватывает нерешительность. Он хочет спасти ее, увезти обратно в город, в гипернормированную гетеросексуальность. Красавица знает, что рядом с Кинг-Конгом она в безопасности. Но еще она знает, что ей придется сойти с его огромной, надежной ладони, отправиться в мир мужчин и справляться там в одиночку. Она решает уйти с тем, кто пришел за ней, кто хочет избавить ее от безопасности и вернуть в город, где ей будут угрожать со всех сторон. Замедленная съемка, крупный план на глаза блондинки: она понимает, что ее просто использовали. Она была всего лишь приманкой для захвата животного. Животной. Она была нужна только для того, чтобы предать свою союзницу, защитницу. То, с чем ее многое связывало. Ее выбор в пользу гетеросексуальности и городской жизни – это решение предать то лохматое и сильное у нее внутри, что хохочет, колотя себя в грудь. То, что царит на этом острове. Что-то должно быть принесено в жертву.

Кинг-Конг посажена на цепь и выставлена на всеобщее обозрение в центре Нью-Йорка. Она должна пугать толпу, но цепи должны быть достаточно прочными, чтобы массы были, в свою очередь, усмирены, как в порнографии. Мы хотим приблизиться, прикоснуться к животному, содрогаться, но не хотим сопутствующего ущерба. А ущерб будет, потому что чудовище сбегает от того, кто его показывает, как в спектакле. Проблема сегодня не в возвращении к сексу и насилию, а, наоборот, в невозможности вернуть те идеи, которые были использованы в спектакле: насилие и секс не приручаются репрезентацией.

В городе Кинг-Конг крушит все на своем пути. Цивилизация, строительство которой мы видели в начале фильма, очень быстро разрушается. Сила, которую люди не захотели ни приручить, ни уважать, ни оставить в покое, слишком велика для города, который она на ходу превращает в лепешку. Совершенно спокойно. Чудовище ищет свою красавицу. Ради сцены, в которой нет эротики, скорее – что-то детское: я возьму тебя в ладонь, и мы будем вместе скользить и кружиться, как в вальсе. И ты будешь смеяться, словно ребенок на волшебной карусели. Здесь нет эротического соблазнения. Но есть очевидная чувственная связь, игра, где сила не устанавливает господства. Кинг-Конг, или предгендерный хаос.

Дальше вмешиваются мужчины в униформе, политическое, государство: они хотят убить чудовище. Оно карабкается по небоскребам, отбивается от самолетов, как от назойливых мух. Сразить Кинг-Конга им позволяет численность. Блондинка остается одна, она пойдет замуж за героя.

Режиссер таращится на тело животного, которое фотографируют, как трофей. «Его убили не самолеты. Чудовище убила красавица».

Его слова – ложь. Красавица не виновата в смерти чудовища. Она отказалась участвовать в спектакле, она помчалась навстречу чудовищу, когда узнала, что оно освобождается, резвилась в его ладони, на катке в парке, она последовала за ним на вершины небоскребов и смотрела, как его убивали. И только потом она пошла за своим красавцем. Красавица не смогла помешать мужчинам ни захватить чудовище, ни убить его. Она переходит под покровительство того, кто больше ее хочет, кто сильнее, лучше приспособлен. Она отрезана от своей первозданной силы. Таков наш современный мир.

Когда я приехала в Париж в 1993 году, от женственности у меня была всего пара аксессуаров, нужных для работы. Как только я бросила встречаться с клиентами, я снова напялила спортивную куртку, джинсы, ботинки на плоской подошве и почти не пользовалась косметикой. Панк-рок – это упражнение по подрыву устоявшихся порядков, особенно гендерных. Хотя бы за счет того, что ты физически отдаляешься от классических критериев красоты. Когда в пятнадцать лет меня отправили в психушку, врач спросил, зачем я себя так уродую. Мой красный хаер, черные губы, белые кружевные колготки и огромные берцы представлялись мне верхом шика, и я вообще не поняла его дурацкого вопроса. Но он настаивал: может, я боюсь быть некрасивой? А ведь у меня красивые глаза. Я просто не понимала, о чем он говорит. Он что, себя считает сексуальным в этом сраном костюмчике и с тремя волосинками на черепе? Быть панкушкой – неизбежно значит переизобретать женственность: ты шатаешься по улице, аскаешь бабло у прохожих, блюешь пивом, нюхаешь клей до потери сознания, попадаешь в ментовку, слемишься, бесконечно бухаешь, лабаешь на гитаре, бреешься налысо, каждую ночь приходишь домой на рогах, бесишься на концертах, орешь в машине из открытых окон гипермаскулинные песни, фанатеешь от футбола, ходишь на демонстрации в балаклаве и лезешь в драки… И никто не ебет тебе мозг. Многие парни даже будут считать это классным, с ними можно корешиться, и они не будут учить тебя жить. В этом вся суть панка – делать все наперекор. В полиции то же самое, что в психушке: задержание, сердобольный инспектор, я же красивая девочка, зачем же я всем этим занимаюсь. Эту песенку я услышу еще не раз. Хотя я никому ни на что не жалуюсь. На кой хрен мне пытаться быть красивой, если у меня нет к этому особых способностей, а стратегии, которыми я это компенсирую, превосходят все мои ожидания? С пацанами я была пылкой, они благосклонно отвечали мне тем же. В Лионе я делаю себе суперкороткую стрижку, в булочных и киосках мне говорят «месье», и мне от этого ни горячо ни холодно. Изредка делают замечания: «Хватит уже сигу держать, как мужик», – но в основном в андеграундном мире, на территории для избранных, вдали от мейнстрима абсолютно никто меня не трогает. Наверное, по мне заметно, что мне и так отлично. Это панк-рок, это моя территория. Но так будет не всегда.

В 93-м году выходит моя книжка «Трахни меня». Первый отзыв появился в «Полар»[28]. Писал мужик. Три страницы. Попытка поставить меня на место. Автора не устраивает не то, что книга вышла, по его критериям, плохой. О книге он на самом деле вообще не говорит. Его проблема в том, что я, девчонка, делаю таких девчонок героинями романа. И не задавая никаких вопросов, – по его мнению, как мужчина он имеет право указывать, что мне позволено правилами благопристойности, как он ее понимает, – этот незнакомец принимается публично внушать мне: так делать нельзя. Насрать на книгу. Все дело в том, что я женщина. Плевать кто я и откуда, что мне подходит, кто будет читать мои книги, плевать на культуру панк-рока. Папочка придет с ножничками в руке, он все поправит, он отрежет мой ментальный хуй, потому что таких девочек, как я, нельзя оставлять без присмотра. Если говорить словами Ренуара: «Фильмы должны снимать милые женщины и про милые штучки». Это мне, по крайней мере, пригодится для заголовка[29]. В первый момент это было настолько нелепо, что вызывало у меня смех. И только потом я сменила тон, когда поняла, что меня атакуют со всех сторон, потому что их волнует только одно: я телка, телка, телка. Моя пизда у меня на лбу. К тому моменту я еще не так много сталкивалась с миром взрослых, особенно нормальных взрослых, и потому поначалу удивлялась, как их много – умеющих определять, что можно, а что нет девушке в большом городе.

Когда становишься публичной женщиной, на тебя со всех сторон набрасываются по-особенному. Но жаловаться на это нельзя – это неприлично. Чтобы это выдержать, нужно уметь смотреть на вещи со стороны, нужно хорошее чувство юмора и стальные яйца. Бесконечные споры, имею ли я право говорить то, что говорю. Женщина. Мой пол. Моя внешность. Статья за статьей, хотя в основном в очень милом тоне. Нет, об авторах-мужчинах говорят иначе. Ни у кого не возникло потребности написать, что Уэльбек[30] был красив. Если бы он был женщиной и нашлось бы столько же мужчин, которые бы любили его книги, о нем бы писали, что он красивый. Или некрасивый. Но мы уж точно знали бы их мнение по этому вопросу. И в девяти статьях из десяти они бы разбирали его случай и подробно объясняли бы причины его несчастливой сексуальной жизни. Ему бы сообщили, что он сам во всем виноват, что он все делал неправильно, что ему не на кого пенять. Еще посмеялись бы над ним походя: «Ты себя в зеркале-то видел?» С ним обошлись бы невероятно жестоко, будь он женщиной и пиши о любви и сексе с мужчинами то, что он пишет о любви и сексе с женщинами. При равном даровании обращение с ним было бы совсем другим. Когда мужчина не любит женщин, это называется жизненной позицией. Когда женщина не любит мужчин, это называется патологией. Вы можете себе представить не очень привлекательную женщину, сетующую на то, что мужчины неспособны дать ей нормальный оргазм? Сразу пошли бы разговоры о ее внешности, о ее семейной жизни, причем в самых мерзких деталях, о ее комплексах и проблемах. Неслучайно все или почти все порядочные женщины с определенного возраста стараются поменьше отсвечивать. И не надо нам втирать, что это из-за характера или по природе, что мы не любим провоцировать, что наше дело – дом и дети. Посмотрите, с чем мы сталкиваемся, стоит нам только начать хоть что-то говорить. Самому отмороженному рэперу достается меньше, чем женщине. Хотя известно, что белые думают о черных. Нет ничего хуже, чем быть женщиной, которую судят мужчины. Запрещенных ударов нет, особенно ниже пояса. Даже если ты не иностранка, тебе все время будут подписывать субтитры, ведь ты не знаешь, о чем говоришь. Куда уж тебе до доминантных самцов, которые привыкли веками писать книги о нашей женственности и ее последствиях.

Так я с изумлением обнаружила, что любой придурок с хуем наперевес считает себя вправе говорить от имени всех мужчин, мужественности, племени воинов, господ, хозяев, а следовательно, и учить меня, что такое женственность. Плевать, что сам он полтора метра ростом, поперек себя шире и в жизни своей не проявил никакой мужественности, никогда, ни в чем. Он мужчина. А я – другого пола. И единственная, кого тут озадачивают систематические напоминания о том, что я самка. Меня сравнивают только с другими женщинами. С Мари Даррьёсек, Амели Нотомб, Лоретт Нобекур[31] – какая разница с кем, ведь мы все примерно одного возраста. И главное – одного пола. Как женщина, я получаю двойную порцию насмешливой снисходительности. Добавкой – притеснения, призывы к порядку. С кем я дружу. С кем встречаюсь. На что трачу деньги. Где живу. Все под надзором. Телка.

Потом был фильм. Запрет. Настоящая цензура, конечно, не прописана в законах. Тебе просто дают совет. И стараются, чтобы ты его усвоила. Нельзя позволить трем порноактрисам и бывшей шлюхе снимать фильм об изнасиловании. Пусть он низкобюджетный, пусть это жанровое кино, пусть оно даже снято в режиме пародии. Это важно. Можно подумать, это угроза государственной безопасности. Нельзя снимать кино про групповое изнасилование, где жертвы не хнычут, утирая сопли о плечо мужчин, которые потом пойдут за них мстить. Только не это. СМИ почти единогласно поддерживают: это их пресловутое право сказать нет. Нас с тремя моими соратницами по фильму всегда изображают так, будто нас в этой затее интересовало исключительно бабло. Еще бы. Не нужно же смотреть фильм, чтобы знать, что тебе о нем думать. Если девушки посмели коснуться темы секса, значит, они хотят украсть бабло у честных мужчин. Шалавы. Иначе мы бы, конечно, сняли фильм с лужайками, на которых резвятся щеночки, и с женщинами, которые стремятся соблазнить мужчин. Хотя нет: мы бы вообще ничего не стали бы снимать, а сидели бы на попе ровно. Определенно, шалавы. Тело Карен[32] на первой полосе. Понятно. Шалавы. Продавать газеты с фоткой ее живота можно всем, она же сама захотела его показать. Шалавы. А министр культуры, женщина, из левых, но не таких, из утонченных левых, заявляет, что художник должен чувствовать свою ответственность за то, что показывает. Это не мужчины должны чувствовать свою ответственность, когда собираются втроем, чтобы изнасиловать девушку. Это не мужчины должны чувствовать свою ответственность, когда идут к шлюхам, но не голосуют за законы, которые дали бы им спокойно работать. И это не общество должно чувствовать свою ответственность, когда в кино женщин постоянно показывают жертвами жесточайшего насилия. Только мы должны чувствовать свою ответственность. За все, что с нами случается, за то, что мы отказываемся после этого сдохнуть, а решаем жить с этим. За то, что посмели открыть рот. Мы хорошо знаем эту заезженную пластинку: во всем, что случается, мы сами виноваты. В журнале «Эль» какая-то дура в рецензии на книгу об изнасиловании, не имеющую никакого отношения к моей, подчеркивает ее достоинство и считает своим долгом противопоставить ее моему «писку». Я недостаточно молчалива для жертвы. И это заслуживает упоминания в женском журнале, ведь надо посоветовать читательницам: изнасилование – это, конечно, грустно, но дамы, давайте все-таки без писка. А то выходит как-то недостойно. Иди ты на хуй. В журнале «Пари Матч» тот же метод: чтобы сообщить дочери Монтана, что лучше бы ей было помолчать[33], другая дура подчеркивает чувство стиля Мэрилин Монро: уж она-то умела быть хорошей жертвой. Читай: нежной, сексуальной, молчаливой. Она умела заткнуть свою пасть, когда ее ставили раком и пускали по кругу. Женские советы, между нами девочками. Лучшее из лучшего. Прикройте ваши раны, девочки, не то палачу может стать неприятно. Будьте достойными жертвами. Умейте молчать. Право слова у вас всегда конфискуют. Известно ведь, что оно опасно. Чей же покой оно нарушает?

Какую выгоду мы извлекаем из нашего положения, что заставляет нас так активно пособничать? Зачем матери поощряют мальчиков быть шумными, а девочек учат вести себя тихо? Почему, если сын отличился, мы его хвалим, а если выделилась дочка, мы ее стыдим? Зачем учим девочек покорности, кокетству и притворству, а мальчикам внушаем, что нужно быть требовательными, что мир принадлежит им, что их дело – принимать решения и делать выбор? Чем так хорош для женщин установленный порядок вещей, что мы готовы жить в нем так тихо и сносить побои со всех сторон?

Дело в том, что лучшее положение заняли те из нас, кто заключил союз с самыми сильными. Это они лучше всех умеют молчать, когда им врут, терпеть, когда над ними глумятся, льстить мужскому эго. Вести переговоры с мужским господством лучше всех умеют, конечно, те, кому достались комфортные позиции, ведь именно мужчины, наделенные властью, все еще решают, подпустить ли к этой власти женщин. Самые кокетливые, самые очаровательные, самые любезные с мужчинами. Те женщины, чьи голоса слышны, – это те, кто умеет ладить с мужчинами. Предпочтительны такие, которые считают феминизм второстепенным делом, вопросом роскоши. Которые не будут этим докучать. И по возможности самые презентабельные женщины, ведь нашим первейшим качеством остается способность радовать глаз. Женщины у власти – это союзницы мужчин, те из нас, кто лучше всего умеет гнуть спину и улыбаться, снося угнетение. Притворяться, что им даже не больно. А остальные – скандальные, некрасивые, упрямые – задушены, отстранены, уничтожены. Нон грата для овощного салата.

Я обожаю Жозе Дайан[34]. Когда ее показывают по телику, я аж мурлыкаю от удовольствия. Потому что все, кроме нее, даже писательницы, журналистки, спортсменки, певицы, руководительницы больших компаний, продюсерши – все эти респектабельные дамы чувствуют себя обязанными носить легкий вырез, серьги, укладку – подтверждения женственности, знаки покорности.

Синдром заложника, ассоциирующего себя со своим тюремщиком, хорошо нам знаком. Поэтому в конечном счете мы и следим друг за дружкой, судим себя с позиций тех, кто запирает нас на три засова.

Когда мне было около тридцати, я бросила пить и ходила к психоаналитикам, целителям, магам. Между собой у них было мало общего. Кроме того, что эти мужчины мне повторяли: «Вы должны примириться со своей женственностью». Я, не задумываясь, отвечала им: «Да, у меня нет детей, но…» – и каждый раз они меня перебивали, говоря, что речь не о материнстве. Речь о женственности. Но что вы под этим понимаете? Внятного ответа я так и не получила. Моя женственность… я вообще-то не спорщица, особенно когда мне что-то повторяют много раз, убежденно и с очевидной доброжелательностью. Поэтому я искренне пыталась понять. Чего же мне недостает. Мне казалось, что я говорю все как есть, не пытаюсь что-то из себя изображать, просто стараюсь быть собой, ничего не утаивая. Что же это такое – женственность? Я ходила к этим терапевтам, находясь в благоприятных условиях, и была мягкой и спокойной. И вообще я не всегда монстр. Я скорее застенчива и замкнута, а с тех пор, как не пью, меня и шумной в целом не назовешь. Бывает, конечно, что срываюсь и меня несет. И это не очень женственно, признаю, но, как ни странно, зачастую эффективно. Но в данном случае они говорили не о вспыльчивости или агрессивности, а именно о «женственности». Не уточняя. Я голову сломала. Может, надо быть не такой внушительной, более досягаемой, приветливой? Ну, если так, то это будет непросто, даже если захотеть. В конце концов, быть женщиной, которая сняла «Трахни меня», – та еще хохма. Иногда я просто чувствую себя Брюсом Ли. Он рассказывал в интервью, что мужики все время подходят к нему, хлопают по плечу, пытаются спровоцировать на драку. Хотят всему району показать, что у них хватило силы помахаться с самим Брюсом Ли. А в моем случае это ничтожества с маленькими членами чувствуют себя обязанными на меня тявкать, чтобы показать своим корешам, как они не побоялись поставить меня на место. Я не буду подробно описывать, как это происходит, когда такие мужчины понимают, что женщины, которых они бы не прочь зажать, все как одна хотят трахаться со мной. Они становятся невероятно агрессивными. Но что я-то могу поделать, если у них сексапильности как у ржавого Р-5[35]? Похоже, они уверены, что, если бы не я, у них бы хуй стал длиннее. Незачем долго их обсуждать. Как ни крути, будь это я или другая, с этой точки зрения картина одинакова: что-то всегда не так. Что бы ты ни сделала, для местного придурка это всегда слишком и он обязан вмешаться и попытаться тебя приструнить.

Чем больше мужику недостает мужественных качеств, тем бдительнее он следит за женщинами. И наоборот, чем увереннее в себе мужчина, тем легче он воспринимает разнообразие в поведении женщин, включая их мужественность. Поэтому строже и категоричнее всего женщин призывают к порядку в обеспеченных кругах: там, где мужественность мужчин совсем не самоочевидна, от женщин требуют играть в сверхпокорность.

Когда они в изумлении снова и снова крутят по телевизору записи «веселых избиений», где парень избивает девочку ниже себя на две головы и легче килограммов на пятнадцать, а его кореш снимает это на камеру, чтобы потом повыебываться перед другими пацанами, – нам это показывают как будто для того, чтобы заявить: «Эти мусульмане, сыновья многоженцев, вообще не уважают женщин, сколько можно это терпеть!» Только вот вы сами в каждой третьей книжке, написанной белым мужчиной, делаете то же самое. Рассказываете, как вы пользуетесь своим господствующим положением, чтобы издеваться над девчонками, выбирая из самых слабых, рассказываете, как обманываете их, трахаете, унижаете, чтобы вызвать восхищение у ваших друзей. Легкая победа. Было бы настолько интереснее, если бы тот же парень с видео разбил рожу чуваку головы на четыре выше себя; было бы настолько веселее, если бы вы нападали на самых свирепых из стаи или на самых суровых женщин. Но ваша цель не в этом. Легкая победа – сила слабака. Посмотрите, что творят с женщинами в каждом третьем современном белом фильме. Триумф трусости. Мужчинам нужно самоутвердиться. В этом все дело.

По итогам многолетнего тщательного и добросовестного исследования я наконец установила: женственность – это ебаная гадость. Искусство подобострастия. Можно называть это обольщением, делать из него что-то гламурное. Но только в очень немногих случаях это тянет на высококлассный спорт. В массе же – просто привычка к подчиненному поведению. Входить в комнату, смотреть, есть ли там мужчины, хотеть им понравиться. Громко не говорить. Категорично не выражаться. Не сидеть, широко расставив ноги, хоть так и удобнее. Не говорить авторитарным тоном. Не говорить о деньгах. Не хотеть власти. Не стремиться занять высокую должность. Не искать престижа. Не смеяться слишком громко. Самой не быть слишком остроумной. Нравиться мужчинам – сложное искусство, оно требует отказаться от всего, что связано с властью. Между тем у мужчин – по крайней мере моего возраста и старше – просто нет тела. Ни возраста, ни телосложения. Любой придурок с красной от алкоголя рожей, лысый, пузатый, не умеющий одеваться, может позволить себе рассуждать о внешности девушек, причем в неприятном тоне, если они кажутся ему недостаточно элегантными, или отпускать омерзительные замечания, если он недоволен тем, что не может им присунуть. Это преимущества его пола. Самый жалкий недотрах мужчины пытаются продать нам под видом чего-то симпатичного и импульсивного. Но куда им до Буковски – в большинстве случаев это дешевая гопота. Это как если бы я решила, что раз у меня есть вагина, значит, я Грета Гарбо. Чувствовать себя неполноценной – вот что женственно. Быть безличной. Хорошо слушать. Не слишком блистать интеллектом. Но быть достаточно образованной, чтобы въезжать в разглагольствования очередного хлыща. Болтать ни о чем – вот что женственно. Все, что не оставляет следа. То, что связано с домом, что каждый день повторяется, что остается безымянным. Никаких великих речей, великих книг, великих творений. Мелочи. Милые. Женственные. Зато бухать – мужественно. Тусить с корешами – мужественно. Паясничать – мужественно. Зарабатывать гору бабла – мужественно. Водить огромный автомобиль – мужественно. Вести себя как попало – мужественно. Курить траву и хихикать – мужественно. Любить соперничество – мужественно. Быть агрессивным – мужественно. Хотеть трахаться много с кем – мужественно. На угрозы отвечать жестокостью – мужественно. Не тратить время на приведение себя в порядок по утрам – мужественно. Носить практичную одежду – мужественно. Все самое прикольное – мужественно, все, что помогает выжить, – мужественно, все, что помогает добиваться успеха, – мужественно. За последние сорок лет это не так уж сильно изменилось. Единственное ощутимое нововведение – теперь мы можем их содержать. Потому что работать ради куска хлеба – это слишком сковывает мужчин, ведь они художники, мыслители, натуры сложные и невероятно хрупкие. Минимальная зарплата – это для женщин. И кроме того, надо, конечно, понимать, что от жизни на иждивении мужчина может стать жестоким и грубым. Вы же не думаете, что для тех, кто происходит из рода великих охотников, это так просто – не быть тем, кто приносит в дом пропитание. Мужчины – это круто, мы все время заняты тем, что стараемся их понять. Потому что у великого отчаяния тоже есть пол, а то, чем занимаемся мы, называется нытьем.

Я не говорю, что быть женщиной – само по себе мучительное ограничение. У многих это отлично получается. Унизительны только обязательства. Понятно, что быть великой соблазнительницей – это шикарно, если говорить о местных божествах. Фигуристкой – тоже круто. Тем не менее никто не требует, чтобы мы все были фигуристками. Или вот наездницей – в этом тоже есть свое очарование. Но нам не приводят оседланную лошадь, едва только мы успели родиться.

Репортаж на кабельном новостном канале – документальный фильм про девушек из пригорода. А именно про их тревожную тенденцию утрачивать женственность. Мы видим трех девчонок с открытыми, приятными лицами, которые ругаются как извозчики, а одна из них ловит кого-то на лестнице в надежде всыпать ему по первое число. Депрессивные районы, потерянная молодежь, дети, которые знают, что у них шансов в жизни не больше, чем у их родителей, то есть ни шиша. Гнетущие для людей моего возраста картины Франции, ставшей страной четвертого мира. Крайняя бедность, соседствующая с самой бесстыдной роскошью. Но комментаторов беспокоит – причем на полном серьезе, – что эти девочки никогда не носят юбок. И плохо говорят. Это их удивляет, и они в этом искренни. Похоже, они считают, что девочки рождаются среди каких-то виртуальных роз и что они должны вырасти мирными и нежными существами. Даже если они погружены во враждебную среду, где нужно уметь драться, если хочешь выжить. Женщины должны заниматься милыми штучками, поливать цветочки и тихонько напевать. Это и правда все, что их волнует в этом фильме. Понятно, что эти девчонки не имеют ничего общего с теми, кто живет в богатых кварталах, снимается для обложек глянцевых журналов и учится в престижных вузах. Журналист, написавший этот закадровый текст, верит, что для женщин естественно быть такими, как в его окружении. Что у этой женственности нет ни расы, ни класса, что она не сконструирована политически. Он верит, что если дать женщинам быть теми, кем они должны быть, то они естественным и весьма поэтическим образом превращаются в тех, кто работает и ужинает вокруг него, – в белых, буржуазных и приличных.

Я начала укрощать не только свою глубинную природу во всем, что было в ней необычного, жесткого, агрессивного, сильного. Я научилась отвергать свой социальный класс.

Это не было сознательным решением. Скорее расчетом на выживание в обществе. Ограничивать себя в движениях, приучаться к плавным жестам. Говорить медленнее. Отдавать предпочтение тем чертам и манерам, которые не пугают. Стать блондинкой. Исправить зубы. Завести отношения с мужчиной старше, богаче, известнее себя. Хотеть ребенка. Делать как они. После скандала с фильмом. Немножко слиться с обстановкой. Мне нужно было время, чтобы посмотреть, как это будет. Бросить пить. Чтобы сохранить внешность, но не в меньшей степени – чтобы избежать алкогольного растормаживания. И маскулинного поведения, которое с этим связано: не трахаться с кем попало, не хватать людей за плечи, не шуметь, не ржать как лошадь. Я стала вести себя соответственно моей категории, как ее понимали в моем новом окружении. Носить розовое и блестящие браслеты. Я правда старалась как могла, чтобы стать не такой заметной… Это не было нейтральным изменением. Это было осознанное самоослабление.

К счастью, в мире есть Кортни Лав. В частности. И панк-рок в целом. Тяга к конфликту. В тени моих теперь светлых волос я восстанавливаю свое ментальное здоровье. Живущий во мне монстр не сдается. Мой кавалер меня бросает, детей у меня нет. От этого в день, когда мне исполняется тридцать пять, мне хочется сдохнуть. Я толком не понимала, хочу ли я еще показать всему миру, что я такая же женщина, как все. Мне так много твердили: «Значит, вы ненавидите мужчин», – что мне захотелось доказать обратное. Какая нелепость. Пытаться доказать, что я милая женщина. Которая даже может родить. Как и советовали газеты. Но у всех нас та жизнь, которая должна быть, а мне все это не очень-то подходит. Я не нежная я не милая я не добропорядочная. У меня бывают гормональные всплески, которые вызывают вспышки агрессии. Если бы я не была из панк-рока, мне было бы стыдно за то, что я такая. Что я так сделана, что не могу настолько соответствовать. Но я из панк-рока, и я горжусь тем, что у меня это не получается.

Салют, девчонки

«Убийство Гения Домашнего Очага составляло для женщины неотъемлемую часть занятий литературой».

Вирджиния Вулф «Женские профессии»[36]

В интернете мне случайно попалось одно письмо Антонена Арто[37]. Письмо разрыва или по меньшей мере отдаления, адресованное женщине, которую, по его словам, он не может любить. Я прекрасно понимаю, что, если вдаваться в детали, он наверняка был в сложной ситуации. Но на выходе получается вот что: «Мне нужна женщина, которая бы принадлежала только мне, которая ждала бы меня дома в любое время. Я измучен одиночеством. Я не могу больше возвращаться по вечерам в свою одинокую комнату, где у меня под рукой нет никаких жизненных удобств. Мне необходим дом, сию минуту, и женщина, которая бы непрерывно заботилась обо мне, вплоть до самых незначительных мелочей. Ты творческая женщина, у тебя своя жизнь, и ты не можешь мне этого дать. Все, что я тебе говорю, – жестокий эгоизм, но это так. Мне даже не очень нужно, чтобы эта женщина была красива, я не жду от нее излишнего ума и особенно не хочу, чтобы она слишком много думала. Довольно ее абсолютной привязанности ко мне».

С самого детства, со времен «Грендайзера» и «Кэнди-Кэнди»[38], которые шли по телевизору сразу после школы, я обожаю все менять местами, из чистого любопытства.

«Мне нужен мужчина, который бы принадлежал только мне, который ждал бы меня дома в любое время». Это звучит совершенно иначе. Мужчина создан не для того, чтобы сидеть дома и быть чьей-то собственностью. Даже если бы у меня была потребность или желание иметь мужчину, который принадлежал бы только мне, все вокруг мне подсказывает, что надо поумерить пыл и, наоборот, самой без остатка кому-то принадлежать. Это совершенно другая история. Кругом нет никого, кто был бы политически предназначен жертвовать своей жизнью ради того, чтобы облегчать мою. Эти отношения полезности не обоюдны. Точно так же я никогда не смогла бы написать с таким эгоистическим прямодушием: «Мне необходим дом, сию минуту, и мужчина, который бы непрерывно заботился обо мне, вплоть до самых незначительных мелочей». Если я когда-нибудь встречу такого мужчину, это будет значить, что я в состоянии платить ему зарплату. «Мне даже не очень нужно, чтобы этот мужчина был милашкой, я не жду от него излишнего ума и особенно не хочу, чтобы он слишком много думал. Довольно его абсолютной привязанности ко мне».

Моя власть никогда не будет опираться на подчинение другой половины человечества. Я не живу в условиях, где каждое второе человеческое существо на этом свете должно мне повиноваться, заботиться о моем доме, растить моих детей, нравиться мне, развлекать меня, уверять меня в силе моих умственных способностей, устраивать мне отдых после тяжелой битвы, следить, чтобы я хорошо питалась… и это хорошо.

В женской литературе примеров наглости или враждебности по отношению к мужчинам исчезающе мало. Они цензурированы. Я принадлежу к тому полу, которому нельзя даже испытывать недовольство происходящим. Колетт, Дюрас, Бовуар, Юрсенар, Саган – целая галерея писательниц, которые, все как одна, стараются демонстрировать лояльность, заверять мужчин в своей благонадежности, просить прощения за то, что осмелились писать, бесконечно повторяя, как они их любят, уважают, обожают и ни в коем случае не хотят – что бы они ни писали – слишком раскачивать лодку. Все мы прекрасно знаем: если этого не делать, свора с тобой непременно расправится.

В 1948 году Антонен Арто умирает. Жене, Батай, Бретон[39] – мужчины взрывают границы того, о чем можно говорить. Виолетт Ледюк пишет книгу, которая станет известна как «Тереза и Изабель»[40]. Мастерский текст. Бовуар, прочтя его, сразу же пишет: «Опубликовать это невозможно. Это история лесбийской сексуальности, по прямоте не уступающая Жене».

Виолетт Ледюк смягчает текст, но Кено[41] все равно сразу его отвергает: «Это невозможно открыто публиковать». «Галлимар» издаст его только в 1966 году.

Я принадлежу к тому полу, который должен молчать, который заставляют молчать. И который должен принимать это вежливо, опять же выказывая лояльность. Иначе тебя сотрут, сделают невидимой. Мужчины лучше знают, что именно нам можно говорить о себе. А женщины, если хотят выжить, должны научиться понимать этот порядок. И не надо мне говорить, что все уже давно изменилось. Для меня – точно нет. Как писательница я выдержала вдвое больше, чем любой мужчина.

Симона де Бовуар начинает «Письма Кастору» с первого адресованного ей письма Сартра[42]: «Не будете ли Вы так любезны отдать нынче утром мое белье (нижний ящик шкафа) прачке? Ключ оставляю на двери. Нежно люблю Вас, любовь моя. Какое миленькое личико было у Вас вчера, когда Вы сказали: “Ах, Вы на меня смотрели, Вы на меня смотрели!” – и когда я вспоминаю это, мое сердце заходится от нежности. До свидания, дружочек». Перевернем все это: и белье, и миленькое личико. Так понятнее, к какому полу мы принадлежим: к тому, чей удел – заниматься чужим грязным бельем и иметь миленькое личико.

Политическая ситуация организована так, чтобы замедлять, сдерживать меня как писательницу – не как индивида, а именно как женщину. Я не реагирую на это достойно, философски или прагматически. Поскольку мне это навязано, я живу с этим. Моя реакция – ярость. Без чувства юмора. Даже если я опускаю голову и слышу все, чего не хочу слышать, и молчу в ответ, потому что у меня нет другого выхода. Я не собираюсь просить прощения за то, что мне навязывают, или делать вид, что мне это по душе.

Анджела Дэвис говорит о черной американской рабыне: «В тяжелом труде она постигла, что ее силы как женщины равны силам мужчины».

Слабый пол – это всегда было смешно. Вы можете сколько угодно питать высокомерие к черным женщинам, с тревожной эффективностью трясущим задницами в клипах 50 Cent, жалеть их, считать, что они дают себя унижать и использовать, – они дочери рабынь, они вкалывали, как мужики, и их пороли, как мужиков. Анджела Дэвис: «Женщин не только пороли и калечили – их еще и насиловали». Брюхатили против их воли и бросали растить детей в одиночку. И они выжили. То, через что прошли женщины, – это не только история мужчин, которую они выдержали наравне с мужчинами, но еще и их собственное, специфическое угнетение. Запредельное по уровню насилия. Отсюда следует простое предложение: идите вы все на хуй с вашим высокомерием в наш адрес, с вашей мнимой силой, которую вам гарантирует общество, с вашей фальшивой точечной протекцией, с вашими манипуляциями и играми в жертв, которым не под силу вынести женскую эмансипацию. Что на самом деле тяжело – это быть женщиной и терпеть всю вашу херню. Выгоды, которые вы извлекаете из нашего угнетения, – это в конечном счете ловушка. Когда вы защищаете свои мужские привилегии, вы как слуги в шикарных дворцах, воображающие себя владельцами поместья… марионетки с самомнением, вот и все.

Когда капиталистический мир рушится и больше не может поддержать мужчин, когда нет ни работы, ни достойных условий труда, а есть только абсурдные и жестокие экономические ограничения, административный беспредел, унизительная бюрократия и уверенность, что тебя обводят вокруг пальца всякий раз, как ты что-то покупаешь, – ответственность за все это опять же возлагается на женщин. Это наше освобождение делает их несчастными. Ошибка не в текущей политической системе, а в женской эмансипации.

Хотеть быть мужчиной? Я выше этого. Мне плевать на член. Плевать на бороду и тестостерон – храбрости и агрессивности мне не занимать. Но, конечно, я хочу всего, как мужчина в мире мужчин, я хочу бросать вызов закону. Открыто. Без уловок, без извинений. Я хочу брать больше, чем то, что мне изначально обещали. Я не хочу, чтобы мне затыкали рот. Не хочу, чтобы объясняли, что мне можно. И не хочу, чтобы меня резали, чтобы увеличить мне грудь. Я не хочу тело стройной девочки, когда мне уже почти сорок. Не хочу уходить от конфликтов из страха выдать свою силу и потерять женственность.

Освобождают заложницу, и на радио она заявляет: «Я наконец-то смогла сходить на эпиляцию, надушиться, я вернула себе свою женственность». По крайней мере именно этот отрывок они решили включить в передачу. Она не хочет выйти в город, увидеться с друзьями, почитать газеты. Она мечтает об эпиляции? Это ее неотъемлемое право. Но не требуйте от меня считать это нормальным.

Моник Виттиг: «Сегодня мы опять в ловушке, в знакомом тупике: как-замечательно-быть-женщиной».

Мужчины любят это повторять. Как и их подельницы, всегда готовые защищать интересы хозяина. Особенно любят нам это говорить о нас мужчины зрелого возраста. И недоговаривают логическое окончание этой фразы: «Как замечательно быть женщиной» – молодой, стройной, способной нравиться мужчинам. Иначе в этом нет ничего замечательного. Просто вдвое меньше возможностей распоряжаться собой.

Мужчинам нравится обсуждать женщин. Это позволяет им не обсуждать друг друга. Как объяснить, что за тридцать лет ни один мужчина не написал ни одного новаторского текста о мужественности? Они так красноречивы и компетентны, когда рассуждают о женщинах, – так почему же они молчат о себе? А дело в том, что мы знаем: чем больше они разглагольствуют, тем меньше говорят. О самом важном, о том, что у них на самом деле на уме. Может, они ждут, чтобы мы о них заговорили? Хотят ли они послушать, например, как выглядят со стороны их групповые изнасилования? Похоже, что им нравится смотреть друг на друга во время секса, рассматривать хуи друг у друга, быть вместе в момент стояка, похоже, им хочется отыметь друг друга. Как будто они просто боятся признаться, что больше всего им хочется трахаться друг с другом. Мужчинам нравятся мужчины. Они не устают нам повторять, как им нравятся женщины, но мы-то знаем, что это только слова. Мужчины нравятся друг другу. Они ебут друг друга через женщин, многие сразу же думают о кореше, как только входят в пизду. Они смотрят на себя в кино, дают друг другу лучшие роли, считают себя сильными, хвастаются, изумляются собственной силе, красоте и смелости. Они пишут друг для друга, хвалят и поддерживают друг друга. И они правы. Но когда слышишь их бесконечные жалобы, что женщины мало трахаются, не любят секс так, как надо, никогда ничего не понимают, поневоле задумываешься: чего же они ждут, почему не трахаются друг с другом? Ну же, вперед! Если благодаря этому вы будете больше улыбаться, значит, это то, что вам нужно. Но среди вещей, которые им уже прочно вбили в голову, есть страх быть педиком и требование любить женщин. Поэтому они ходят по струнке. Фыркают, но подчиняются. И вымещая свою ярость от того, что приходится подчиняться, мимоходом залепляют оплеуху какой-нибудь девчонке.

Феминистская революция состоялась. Нужные слова прозвучали, вопреки благопристойности, вопреки враждебности. И эта волна только растет. Но никакие вопросы, связанные с мужественностью, она до сих пор не затронула. Хрупкие мальчики в ужасе молчат. Хватит. Этот якобы сильный пол непрерывно приходится защищать, успокаивать, холить и жалеть. Оберегать от правды. А правда в том, что женщины – такие же твари, как мужчины, а мужчины – такие же шлюхи и такие же матери, как женщины, все одинаково и вперемешку. Некоторые мужчины созданы для того, чтобы возиться на грядках, заниматься домом и гулять с детишками в парке, а некоторые женщины – чтобы проламывать череп мамонту, шуметь и строить засады. У каждого своя территория. Вечная женственность – колоссальная насмешка. Кажется, будто у мужчин вся жизнь зависит от поддержания этой лжи… роковая женщина, банни-герл, медсестра, лолита, шлюха, добрая матушка или кастраторша. Все это просто кино. Расстановка декораций и утверждение костюмов. И в чем они себя этим убеждают? Непонятно, почему они так боятся, что эти собранные из кусочков архетипы развалятся: шлюхи – самые обыкновенные люди, матерям изначально не присуща ни доброта, ни смелость, ни способность беззаветно любить, как и отцам: все зависит от конкретного человека, от ситуации, от момента.

Избавьтесь от мачизма, это разводилово, которое может успокоить только полных дураков. Признайте, что вас уже достало подчиняться правилам распределения качеств по полу. Вся эта система принудительного маскарада. Какой независимости мужчины так боятся, что продолжают молчать, не предлагая ничего нового? Почему они ничего не придумают, не выскажут ничего критического, никакого нового взгляда на свое положение?

Когда же наступит мужская эмансипация?

Пришло их время, ваше время добиться независимости. «Да, но когда мы ведем себя мягко, женщины выбирают грубых», – хнычут вчерашние любимчики. Неправда. Некоторые женщины любят силу, не боятся ее в других. Но сила – не грубость. Это два совершенно разных понятия.

ЛЕММИ КАНТОНА БРЕЙЯ ПЭМ ГРИЕР ХЭНК БУКОВСКИ КАМИЛЛА ПАЛЬЯ ДЕ НИРО ТОНИ МОНТАНА ДЖОУИ СТАРР АНДЖЕЛА ДЭВИС ЭТТА ДЖЕЙМС ТИНА ТЕРНЕР МОХАММЕД АЛИ КРИСТИАНА РОШФОР ГЕНРИ РОЛЛИНЗ АМЕЛИ МОРЕСМО МАДОННА КОРТНИ ЛИДИЯ ЛАНЧ ЛУИЗА МИШЕЛЬ МАРГЕРИТ ДЮРАС КЛИНТ ЖАН ЖЕНЕ… Решает настрой, смелость, непокорность. Есть тип силы, не мужской и не женской, – она впечатляет, обескураживает, заражает уверенностью. Способность говорить нет, настаивать на своем, идти напролом. И мне плевать, носит ли герой юбку и большие сиськи или у него хуй до колена и сигара во рту.

Конечно, трудно быть женщиной. Страхи, запреты, вынужденное молчание, призывы к опостылевшему порядку, ярмарка дурацких, бесплодных ограничений. Вечно чужие, обреченные выполнять самую грязную работу, поставлять сырье и молчать в тряпочку… Но по сравнению с тем, что значит быть мужчиной, это сущие пустяки… Ведь в конечном счете мы все же не так запуганы, не так беспомощны, не так скованы. Выносливость, храбрость, сопротивление – все это выпало именно нашему полу. Хотя как бы то ни было, мы это не выбирали.

Истинная отвага – шагнуть навстречу новому. Возможному. Лучшему. Провал рабочего движения? Провал семьи? Хорошие новости. Которые автоматически снова ставят мужественность под вопрос. И это еще одна хорошая новость. Хватит уже с нас этой хуйни.

Феминизм – это революция, а не перераспределение маркетинговых задач и не смутная реклама минета или свинга, он даже не сводится к вопросу увеличения женских зарплат. Феминизм – это коллективное приключение: для женщин, мужчин и для всех остальных. Революция, которая уже идет полным ходом. Новая картина мира, новый выбор. Не надо противопоставлять мелкие женские выгоды мелким приобретениям мужчин – надо просто взорвать все это к чертовой матери.

На этом салют, девчонки, и счастливого пути…

Список литературы

1. Almodovar, Norma J. Cop to Call Girl: Why I Left the LAPD to Make an Honest Living as a Beverly Hills Prostitute. – New York: Simon & Schuster, 1993.

2. Anderson, Raffaёla. Hard. – Paris: Grasset, 2001.

3. Artaud, Antonin. Le Pèse-nerfs, 1925, réed. – Paris: Gallimard-Poésie, 1988.

4. Beauvoir, Simone de. Le Deuxième Sexe. – Paris: Gallimard, 1949.

5. Butler, Judith. Gender Trouble. Feminism and the Subversion of Identity. – New York: Routledge, 1990; trad. fr. Trouble dans le genre. – Paris: La Découverte, 2005.

6. Califia, Pat. Public Sex: The Culture of Radical Sex. – Cleis Press, 1994.

7. Cartonnet, Claire. J’ai des choses à vous dire: Une prostituée témoigne. – Paris: Robert Laffont, 2003.

8. Feminism and Pornography / ed. by Drucilla Cornell. – Oxford: Oxford University Press, 2000.

9. Davis, Angela Y. Women, Race and Class. – New York: Vintage Books, 1981.

10. Halimi, Gisèle. La cause des femmes. – Paris: Grasset, 1973.

11. HPG. Autobiographie d’un hardeur. – Paris: Hachette Littératures, 2002.

12. Harlot, Scarlot. Unrepentant Whore: The Collected Works of Scarlot Harlot. – San Francisco: Last Gasp, 2004.

13. Le Doeuf, Michèle. L’Étude et le Rouet. – Paris: Seuil, 1989.

14. Special Issue Sex Work in the United States // Gauntlet. – № 7. – 1997.

15. Harraway, Donna. Simians, Cyborgs and Women. The reinvention of nature. – London; New York: Routledge, 1991.

16. De Lauretis, Teresa. Technologies of Gender: Essays on Theory, Film and Fiction. – Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1984.

17. De Lauretis, Teresa. The Practice of Love. Lesbian Sexuality and Perverse Desire. – Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 1994.

18. Leblanc, Lauraine. Pretty in Punk. Girls’ Gender Resistance in Boys’ Culture. – New Brunswick: Rutgers University Press, 2001.

19. Lebrun, Annie. Lâchez tout. – Paris: La Sagittaire, 1977.

20. Leduc, Violette. Thérèse et Isabelle. – Paris: Gallimard, 1955.

21. Loftus, David. Watching Sex: How Men Really Respond to Pornography. – New York: Thunder’s Mouth Press, 2002.

22. Lunch, Lydia. Paradoxia. A Predator’s Diary. – London: Creation Press, 1997; trad. fr. Paradoxia. Journal d’une predatrice. – Paris: Le Serpent à Plumes, 1999.

23. Paglia, Camille. Vamps and Tramps. – New York: Vintage, 1992.

24. Perrot, Michelle. Les femmes ou les silences de l’Histoire. – Paris: Flammarion, 2001.

25. A Vindication of the Rights of Whores / ed. by Gail Pheterson. – Seattle: Seal Press, 1989.

26. Pheterson, Gail. Le prisme de la prostitution. – Paris: L’Harmattan, 2001.

27. Orbach, Susie. Fat Is a Feminist Issue. – Berkley publishing group, 1978.

28. Preciado, Beatriz. Manifeste contra-sexuel. – Paris: Balland, 2000.

29. Preciado, Beatriz. Giantesses, Houses, Cities: Notes for a Political Topography of Gender and Race // Artecontexto, Gender and Territory – Autumn, 2005.

30. Queen, Carol. Real, Live, Nude Girl: Chronicles of Sex-Positive Culture. – San Francisco: Cleis Press, 1997.

31. Raha, Maria. Cinderella’s Big Score, Women of the Punk and Indie Undeground. – Emerville: Seal Press, 2005.

32. Rich, Ruby. Chick Flicks: Theories and Memories of the Feminists Film Movements. – Durham: Duke University Press, 1998.

33. Riviere, Joan. Womanliness as Masquerade. – 1922; trad. fr. La féminité en tant que mascarade. Féminité Mascarade. – Paris: Seuil, 1994.

34. Roberts, Nina. J’assume. – Paris: Scali, 2005.

35. Rubin, Gayle. “Sexual Traffic”, Interview with Judith Butler // Feminism meets Queer Theory. – Indianapolis: Indiana University Press, 1997.

36. Sáez, Javier. Théorie queer et psychanalyse. – Paris: EPEL, 2005.

37. Sartre, Jean-Paul. Lettres au Castor. – Gallimard, 1983.

38. Sprinkle, Annie. Hardcore from the Heart, the Pleasures, Profits and Politics of Sex in Performance. – London: Continuum, 2001.

39. De Saint-Point, Valentine. Manifeste de la femme futuriste. – Paris: Séguier, 1996.

40. Solanas, Valerie. Scum Manifiesto. – London: Phoenix Press, 1991.

41. Tea, Michelle. Rent Girl. – San Francisco: Alternative Comics; Last Gasp, 2004.

42. Vigarello, George. Histoire du viol du XVI au XX siècle. – Paris: Seuil, 1998.

43. Von Frantz, Marie-Louise. La femme dans les contes de fées. – Paris: La Fontaine de Pierre, 1979.

44. William, Linda. Hard Core. Power, Pleasure and the Frenzy of the Visible. – Berkeley: University of California Press, 1989.

45. Wittig, Monique. The Straight Mind. – 1982. La Pensée Straight. – Paris: Balland, 2001.

46. Wollstonecraft, Marie. A Vindication of the Rights of Woman. – 1792; trad. fr. Défense des droits de la femme. – Paris: Éditions Payot, 1976.

47. Woolf, Virginia. A Room of One’s Own. – 1929; trad. fr. Une chambre à soi. – Paris: Édition 10/18, 2001.

Сноски

1

Отсылка к фильму Абеля Феррары Bad Lieutenant (1992), который в российском прокате носит название «Плохой полицейский». – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примечания редактора.

2

На русском языке цитируется по изданию: Вулф В. Своя комната // Эти загадочные англичанки… Элизабет Гаскелл. Вирджиния Вулф. Мюриэл Спарк. Фэй Уэлдон / пер. с англ. Н. Бушманова. – М., 1992. – С. 163–222.

3

Депант пишет именно о личном имени (prénom), а не о фамилии. Это уточнение можно толковать двояко: с одной стороны, именно по имени (а не по гендерно-нейтральной фамилии) ее роман опознавался как написанный женщиной; с другой – имя Виржини в прямом смысле девичье, так как восходит к латинскому virgo – «дева, девственница».

4

На русском языке цитируется по изданию: Дэвис А. Расизм и миф о черном насильнике / пер. с англ. О. Рябкова // Антология гендерной теории / сост. и комментарии Е. Гаповой, А. Усмановой. – Минск: Пропилеи, 2000. – С. 191.

5

Цитата из песни Antisocial группы Trust. – Примечание авторки.

6

Рено (Renaud) – сверхпопулярный французский певец и композитор.

7

«Трахни меня» (Baise-moi) – дебютный роман Виржини Депант, вышедший в 1994 году. В центре его сюжета две героини, которые после пережитого насилия, в том числе изнасилования, отправляются в путешествие по Франции, совершая кровавые убийства.

8

Круа-Русс – район в Лионе и холм с тем же названием.

9

«Сдохни, шлюха» (Crève salope) – дебютная песня Рено. Она вышла в 1968 году и выражает протест подростка против власти родителей, учителей и государства – облекая этот протест, однако, в мизогинную форму. Упоминание песни Рено здесь отсылает к описанию насильников в начале главы.

10

«Домик чокнутых детей» (Le Pavillon des enfants fous, 1978) – роман французской писательницы Валери Валер, написанный на основе ее опыта в психиатрической клинике. «Когда мне было пять, я убил себя» (When I Was Five I Killed Myself, 1981) – роман американо-французского писателя и психолога Говарда Бьютена.

11

Limbomaniacs – американская рок-метал-группа. «Спин» (Spin) – американский музыкальный журнал, выходивший с 1985 до 2012 года.

12

Экранизация романа «Трахни меня», снятая Виржини Депант совместно с Корали Чинь Тхи, вышла в прокат в 2000 году с многочисленными скандалами, в которых фильму приписывали «порнографический характер» и «призывы к насилию». Через два дня после премьеры прокатное удостоверение было отозвано.

13

Минитель (minitel) – онлайн-сервис, популярный во Франции со второй половины 1980-х годов. Считается одним из самых успешных предшественников интернета.

14

«Нуар Дезир» (Noir Désir) – французская рок-группа. Их песня Aux sombres héros de l'amer («Мрачным героям горечи») вышла в 1989 году. Профессор Грифф – рэпер, известный своими политическими текстами, продюсер хип-хоп-группы Public Enemy также до 1989 года. Нене Черри – шведская джазовая и хип-хоп-исполнительница.

15

Джеймс Эллрой – американский писатель, автор детективов-бестселлеров.

16

Слово «Черная» или «Черный» с заглавной буквы (Black) – политическое самоназвание людей с африканскими корнями. Оно представляет альтернативу и противостоит расистским обозначениям, придуманным белыми людьми.

17

«Вирджин мегастор» – международная сеть супермаркетов по продаже компакт-дисков и DVD, виниловых пластинок, книг, игр и пр.

18

«Законы Саркози» – пакет законов о внутренней безопасности, принятых в 2002–2003 годах по инициативе Николя Саркози. Среди прочего они ужесточили уголовное преследование за предложение секс-услуг.

19

На русском языке цитируется по изданию: Фрейд З. Очерки по психологии сексуальности. – М.; Пг.: Гос. изд-во, 1923. (Серия: «Психологическая и психоаналитическая библиотека»; Вып. VIII). Переиздание: Фрейд З. Очерки по психологии сексуальности. – Минск: БелСЭ, 1990. – С. 140.

20

Книга Клер Картонне, секс-работницы с семнадцати лет, «Мне есть что вам сказать» (J'ai des choses à vous dire) вышла в 2003 году с подзаголовком «Свидетельство проститутки». Сама Картонне была заметной фигурой в протестах против «законов Саркози».

21

Героини, соответственно, новеллы Ги де Мопассана «Пышка», романов Эмиля Золя «Нана», Достоевского «Преступление и наказание» (Соня Мармеладова), «Дама с камелиями» Александра Дюма (Маргарита Готье), «Отверженные» Виктора Гюго.

22

Сорежиссерка «Трахни меня» Корали Чинь Тхи ранее была порнозвездой.

23

Президент Франции в 1974–1981 годах.

24

Бэкрум, также даркрум, в гей-культуре – отдельное помещение для секса в баре или ночном клубе.

25

Пэрис Хилтон, правнучка основателя сети отелей «Хилтон», оказалась в центре медийной сенсации в 2003 году после утечки домашнего порно с ее участием.

26

«Нюль пар айёр» (Nulle Part Ailleurs, «Нигде больше») – французская развлекательная телепередача. Жамель Деббуз – комик, актер, ведущий рубрики в «Нюль пар айёр».

27

На русском языке цитируется по изданию: Бовуар, Симона де. Второй пол / пер. с франц. А. Сабашниковой (т. 1), И. Малаховой и Е. Орловой (т. 2); общ. ред. и вступительная статья С. Айвазовой. – М.: Прогресс, 1997. – С. 450.

28

«Полар» (Polar) – французский журнал о детективных романах.

29

Роман Депант «Милые штучки» (Les jolies choses) увидел свет в 1998 году. Жан Ренуар – кинорежиссер и сценарист, сын художника Огюста Ренуара.

30

Мишель Уэльбек – один из самых успешных современных французских писателей, лауреат Гонкуровской премии.

31

Романы Мари Даррьёсек обнаруживают влияние Кафки и античной литературы. Амели Нотомб известна полуавтобиографическими романами, действие которых происходит в Японии. В прозе Лоретт Нобекур центральное место занимает тело и телесность: ее первые книги посвящены экземе, опыту аборта, переживанию приближающейся смерти.

32

Карен Бах, также известная как Карен Ланком, – актриса, в том числе порно-, исполнительница одной из двух главных ролей в фильме «Трахни меня».

33

Катрин Аллегре, падчерица известного певца и актера Ива Монтана, в 2004 году выпустила мемуары, где рассказала, что с пятилетнего возраста подвергалась сексуальному насилию с его стороны.

34

Жозе Дайан – сценаристка и режиссерка, известная экранизациями «Графа Монте-Кристо», «Отверженных» и «Опасных связей».

35

Марка автомобиля «Рено», выпускавшаяся с 1972 по 1996 год.

36

Цитируется по: Вулф В. Женские профессии / пер. с англ. И. Бернштейн // Избранное; вступ. статья Е. Гениевой – М.: Художественная литература, 1989. – С. 547.

37

Антонен Арто – писатель, актер, режиссер и теоретик театра.

38

Японские анимационные сериалы, которые во Франции транслировались по телевидению с 1978 года.

39

Жан Жене – писатель, автор романов о маргинализированных героях, гомосексуальности и садомазохизме. Жорж Батай – писатель и философ, занимавшийся темами эротизма и трансгрессии. Андре Бретон – писатель и поэт, лидер сюрреализма, исследовавший бессознательное и выступавший за независимое революционное искусство.

40

Виолетт Ледюк – писательница, авторка, в частности, романа – любовного посвящения Симоне де Бовуар («Голодающая»). «Тереза и Изабель», история любви двух школьниц, изначально написанная как первая часть романа «Разрушение» (Ravages), в 1955 году была цензурирована издателем и исключена из публикации. Позже она вышла как самостоятельная книга.

41

Раймон Кено – писатель-сюрреалист, работавший редактором в издательстве «Галлимар».

42

Кастор (с франц. «бобер» – по ассоциации фамилии де Бовуар с англ. beaver, «бобер») – прозвище Симоны де Бовуар. «Письма Кастору и некоторым другим» (Lettres au Castor et à quelques autres) – сборник писем Сартра, изданный де Бовуар после его смерти.

Content

Виржини Депант
Кинг-Конг-Теория

Плохие лейтенантки

Я тебя имею в жопу, или ты меня?

Такую развратную женщину невозможно изнасиловать

В постели с врагом

Порноведьмы

King Kong Girl

Салют, девчонки

Список литературы

Сноски